Как я покончил с журналистикой

Меня часто спрашивают, в чем секрет моего ошеломительного успеха. Да, у каждого выдающего журналиста есть свой секрет. Конечно: чувство юмора, дар слова, мгновенный отклик, своевременность, злободневность — всё это важно, даже необходимо. Но не достаточно. Хороший слог есть, положим, у многих, а звезд на небе мало, всем не хватит. Если профессионал начнет рассказывать вам о слагаемых успеха, не верьте: он утаит самое главное. Ведь прежде, чем пригласить постороннего в свою мастерскую, настоящий мастер тщательно наводит порядок — чтобы лишнего в глаза не бросалось. Однако теперь, на заре жизни (а с журналистикой я завязал давно, в 2014-м), я могу открыть вам свой настоящий секрет, свою, если позволите, маленькую хитрость, которая и помогла мне выбиться из нищеты и вознестись на самую вершину мира.

Эту маленькую хитрость я узнал от своего приятеля, ныне забытого журналиста Леонида Просекаева. Это было давно, я только начинал восходить на литературный Олимп. Впрочем, раз уж мы говорим по душам, я скорее напоминал гиену, что бродит у подножия Олимпа и поглядывает на вершину. Я мечтал писать статьи — умные, злободневные, стремился оттачивать свое мастерство и зарабатывать на жизнь честным трудом на поприще журналистики. Вы знаете, мир журналистики жесток, и ко мне он был жесток вдвойне — я не имел ни связей, ни умения, и в запасе у меня было лишь бесконечное упорство и самонадеянность.

Журналы и газеты не спешили принять меня с распростертыми объятиями. Откровенно говоря, мне отказывали один журнал за другим. Крупные, уважаемые издания уклончиво отвечали, что штат их полон и состав его не менялся уже долгие годы. Тогда я сбил спесь и обратился к журналам помельче. Те уже были не так вежливы: они говорили о нехватке «актуальности» и «профессионализма» в моих статьях и советовали набраться опыту, после чего обязательно меня примут. Переступив через гордость, я начал рассылать статьи вонючим клопы от журналистики. Но те уже совсем беззастенчиво отсылали меня искать счастье на другом поприще.

Наступили черные дни. Отчаявшись хоть как-то пробиться в журналистику, я решил испытать последнюю возможность. Я знал, что существует журнал «Некрополь» — журнал настолько захудалый, что работать там означало поставить крест на своей репутации и превратиться в посмешище. Я знал, что меня ждет бесчестье, но я бы скорее сгинул, чем нарушил данную себе клятву.

Разыскав их электронный адрес и убедившись, что они печатают даже полных идиотов, я сел писать настоящую статью — такую, которую не могли не взять. Целый месяц я трудился, не подымая головы. Я совершенствовал слог, я острил, я крушил и созидал, я развенчивал авторитеты и созидал новые. Всякую мысль я подкреплял мнением знатоков, всякую цитату я проверял трижды. Я сверил статью со всеми мыслимыми и немыслимыми правилами русского языка и, наконец, отправил в «Некрополь».

Мне ответили три недели спустя.
«Дорогой Павел!
Ваша статья нам очень понравилась, но, к сожалению, это еще недостаточно
серьезный уровень для нашего журнала. Мы не имеем формальных требований к опыту работы, но попробуйте годик-другой поработать в других местах, например, «Химкинском Вестнике» — они работают с новичками. Желаем успехов.
Ваш Некрополь».

Месяц назад «Химкинский Вестник» ответил мне то же самое, свалив меня «Некрополю». Это было полное и окончательное поражение. Я достиг дна и даже здесь никому не пригодился.

И тут-то, дождливым осенним днем, я вспомнил о Просекаеве. Просекаев был моим ровесником и зарабатывал журналистикой с третьего курса института. В описываемый промежуток моей жизни — когда я стремительно падал на дно — он, кажется, был на взлете: сотрудничал с десятком серьезных изданий и был вхож в любые редакции. Везде его знали, любили и ценили, а его месячный гонорар превышал три моих официантских зарплаты даже с учетом чаевых от пожилых дам, которым мне приходилось давать свой номер телефона.

Тогда я, задушив остатки гордости, решил обратиться к нему за помощью. Отыскав его адрес, я без приглашения пришел и прямо на пороге заявил:
— Просекаев, выручай. Ты либо поможешь, либо я всем расскажу, что ты либерал.
— Тихо, тихо, — Просекаев впустил меня, выглянул за дверь и скорее запер за мной. — Что случилось?
— Мне отказали все.
 — Кто все?
— Все.
— Женится надумал? Знаю одну: толстовата, на мой вкус, но ты, я помню... Сейчас,
телефончик где-то был...
— Даже «Некрополь».
— Ах, ты об этом... — От облегчения он даже рассмеялся, но сразу взял себя в руки. — Даже «Некрополь»? Странно. Они печатают же круглых идиотов.
— Я написал прекрасную статью. Лучшую свою статью. Я не знаю, что мне делать. — Статья при себе?
— В почте есть.
Я открыл статью и встал позади него, кусая ногти и ожидая приговора. Во время
чтения он непрестанно качал головой и цокал языком. «Безнадежен» — носилось в комнате. Наконец Просекаев дочитал. Он повернулся на стуле и прерывисто выпустил воздух сквозь сжатые губы.
— Ну, понятно... Разумеется, они ее не взяли... — сказал он задумчиво.
Я сел на стул и закрыл лицо руками.
— Я боялся этого, — глухо сказал я, — всё это мое самомнение... Всё время казалось,
что вот, написал нечто выдающееся! А на деле дрянь. Прости. Я пойду.
Я поднялся, но Просекаев раздраженно перебил меня:
— Да погоди ты! — Он даже отмахнулся, будто я мешал ему думать. — Дело не в
статье. Статья-то хорошая. Даже очень. Но кто же так пишет? Кто ж так пишет? Вот, пожалуйста. — Он повернулся к компьютеру и стал читать: — Ты говоришь: «Сегодня, когда доступ к информации стал мгновенным, меняется не только скорость подачи информации, не только манера подачи, но и само содержание, сама информация». Ну кто ж так пишет?
— Коряво вышло, согласен, но суть-то...
— При чем тут «коряво»? При чем тут суть? Так писать нельзя. Запрещено, понимаешь? Надо так... дай подумать... В постиндустриальном социуме само понятие нарратива абсурдируется, трансформируясь... хм... трансформируясь в кластер коротких месседжей. Хотя бы так.
Я нахмурился:
— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. Да и зачем бы мне...
Но он перебил:
— Или вот еще, следующее предложение: «Любая информация имеет заказчика, от
этого не уйти». Детский сад же! Мне стало очень обидно.
— Знаешь, может и детский сад, но это мои мысли, которые я думаю и до которых дошел самостоятельно. Мне эти мысли, может быть, ценны, и я не намерен...
— Да кому какое дело, что ты думаешь? Это журналистика, мамочка. Здесь другие законы. «Любая статья ангажирована в силу чисто хтонических причин», понимаешь? — Он продолжил читать текст: — Вот этот кусок можно вообще выкинуть... Здесь не «светское государство», а «постсекулятивная эпоха»...
Я нахмурился:
— Но это же бред! Я старался выражаться яснее, искал синонимы, даже словарь купил. А ты мне предлагаешь горячку пороть...
Просекаев положил мне руку на плечо.
— Иди домой и перепиши. А словарь свой выбрось.
Он начал выпроваживать меня. У дверей он спросил:
— «Некрополь» еще печатает статьи Пароходова?
— Печатает.
— Читал?
— Читал. Нонсенс, — сказал я и удивился этому вдруг подвернувшемуся слову. — Именно, нонсенс! Нонсенс нонсенсу рознь, как ты понимаешь, и кусок хлеба с
маслом господин Пароходов имеет. Почитай-ка его для начала, а затем садись своё переписывать. Потом доложишь, что получилось.

Неделя прошла в страшных муках. Борясь со отвращением, я читал Пароходова и прочел, кажется, всё, что было. Рассудок мой помутился, а в глазах плясали бесконечные «амбивалентности», «пролонгации» и «постподернизмы». Но настоящее испытание было впереди. Исправляя статью, я чувствовал, что предаю себя и самый русский язык, заменяя «власть» на «истеблишмент», «воодушевление» на «мотивированность» и «предприятия» на «стартапы». Это было извращение над словом и смыслом, но я спустя некоторое я стал получать злорадное удовольствие. Я уродовал собственную статью и приговаривал: «Не умеешь по-хорошему — будем по-плохому». Это было самобичевание — я наказывал себя за немощность. На десятый день, приготовившись к тому, что меня подымут на смех, я отправил статью.

Ответ пришел через два часа. Я зажмурился и открыл письмо.
«Дорогой Павел!
Вышлите ваши реквизиты для получения гонорара. Надеемся на дальнейшее
продуктивное сотрудничество. С уважением,
Ваш Некрополь».

И дела мои пошли в гору. Поначалу я еще старался пропихнуть в печать нечто, написанное русским языком, но потом и вовсе отказался от этих юношеских, как я их теперь называл, замашек — они лишь мешали работе. В полгода я сделался незаменимыми автором «Некрополя»: без моих умных, полных глубокого смысла статей не обходился ни один номер. Бывало, я даже капризничал и жаловался на творческий ступор, и тогда редактору приходилось извиняться перед типографией и менять сроки печати мне в угоду. А мне работалось все легче: я плодоносил статьями, и мощные, животрепещущие тексты вылетали из-под моего пера один за другим. Для упрощения работы я начал записывать все сложные и необычные слова, что мне встречались, на листочек, который прикрепил над компьютером. Если мысль моя заходила в тупик, я просто брал первое попавшееся слова и развивал его в целое предложение или даже абзац. Работа спорилась. Год спустя за меня сражались самые уважаемые издатели и журналы.

В конце концов я заматерел до такой степени, что вообще перестал сочинять. Если мне нужны были деньги, я просто переписывал чужие статьи. Когда мне пытались возражать, я давил авторитетом, а если меня и ловили за руку (что случалось редко и всегда по моей неосмотрительности), я ссылался на «актуальность повестки». Если я и садился сочинять, то лишь от скуки, и тогда статьи мои вызывали неизменный восторг. Меня обожали, передо мной преклонялись. Я был великодушен с союзниками и беспощаден с врагами. Ах, а какое же наслаждение мне доставляло издеваться над теми, кто в свое время мне отказал!... Они лебезили, приходили на поклон, а я же для вида колебался, а затем обрушивал на них всю злопамятность, на какую был способен.

Дела мои шли настолько хорошо, что через пару лет я женился, еще через год купил загородную усадьбу, а потом и завел целый двор прислуги. Во всей Москве теперь не сыскать такого великолепного кабинета, как у меня. Дубовый стол, резная мебель, персидские ковры и антикварное оружие. Да, я почувствовал вкус к жизни. И кто бы знал, что всё мое могущество умещается в листочке со словами, который, впрочем, теперь разросся в пухлую тетрадь и заперт на ключ в ящике стола. Моя истинная работа заключалась теперь лишь в поиске диковинных слов, и не осталось ни одного словаря и ни одного языка, который бы я не перетряхнул в поисках вдохновения. Хотя в конечном счете и здесь я взял всё, что мог, поэтому многие слова мне приходилось изобретать самому. Я обогатил русский язык такими словами, как «парафизическая репатриация» и «пререлятивистская детерминированность».

И даже став полубогом, я всё равно помнил старика Просекаева. После моего вторжения в журналистику он очень скоро стал непримечателен, сер, а затем и вовсе ничтожен. Вскоре он потерял работу. Мне было очень жаль его, но что я мог поделать? Милосердие — удел слабых. Журналы лопались один за другим, и выживали лишь те, что питались живительной силой моего таланта. Журналистика терпела кризис и небывалый подъем одновременно. Со мной могли соперничать лишь пара-тройка журналистов, удивительно одаренных и трудолюбивых, как я сейчас понимаю, но и они выглядели лишь бледной тенью моего величия. Я был трудолюбив, я был находчив, я был тщеславен и честолюбив, а когда такому человеку попадает в руки секретное оружие, та самая маленькая хитрость, он неизбежно достигает всевластия. А Просекаеву же я от случая к случаю посылал бутылку лучшего коньяка. Не знаю, может именно поэтому он так быстро спился. Но я всегда держал в уме, кому я обязан своим успехом, кому обязан той роскошью, что теперь меня окружала.

Но довольно с меня хвастовства, любая история имеет конец. Всё когда-то надоедает, и мне надоела журналистика. И хотя мне было по-отечески жаль оставлять моих никудышных собратьев на произвол судьбы, пора было двигаться дальше. Достигнув наивысшего успеха, снискав всевозможные лавры, вписав свое имя навеки в историю журналистики, я понял, что пора поставить точку. Я решил написать последнюю статью, magnum opus, и начать жизнь с чистого листа. Я должен быть сотворить статью, которая являла бы собой абсолютное мастерство журналистики. Статью, после которой ни мне, ни другим добавить было бы нечего. Я задумал убить журналистику абсолютным шедевром. Я решил подарить эту статью «Некрополю». Alma-mater, журнал, который выпестовал меня и открыл дверь в большую журналистику — иногда так приятно быть великодушным. Два года я размышлял, что же должна представлять собой эта статья. Ведь она должна состоять из чистого, беспримесного гения, должна быть совершенна.

И вот однажды поздней ночью меня осенило. Повинуясь какому-то шестому чувству, слепо влекомый своим озарением, я вытащил тетрадь с необычными словами, выписал каждое слово на отдельную бумажку, бросил их в большую коробку, перемешал и начал писать. Я не осознавал, что делаю, руки мои в тот миг были руками самой музы: левая рука тянула случайные слова из коробки, а правая записывала их на бумагу, соединяя предлогами и частицами. Я провел в этом беспамятстве два дня и три ночи, и наконец мой труд был окончен. Я вложил статью в письмо, отправил «Некрополю» и свалился без чувств.

На другой день я пришел в себя. Я с удивлением осмотрелся и вдруг начал припоминать, как в тумане, события прошлых дней. Сидя на полу в кабинете, я прислушивался к себе и пытался понять, что же я чувствую, что испытываю теперь, когда я, похоже, подарил миру совершенство. Было утро. Из высокого окна в кабинет лилось яркое солнце. В кабинете было тихо, и лишь внизу болтала по телефону жена и гремела посудой кухарка. Я никак не мог поймать произошедшую во мне перемену. Я поднялся и стал собирать листки с текстом. Они были разбросаны по всему кабинету: на столе, под столом, на диване и подоконнике. Когда я собрал всё, я обомлел: статья содержала 486 страниц, то есть примерно 243000 слов. И положил кипу на стол, а сам сел на диван и провел так два часа, неподвижный и ошеломленный. Внутри была странная опустошенность, и в этой пустоте лишь появлялись слабые проблески осознания проделанной работы.

На третий день пришел ответ от «Некрополя». Меня это несколько удивило, ведь прочитать 486 страниц сложно и за неделю, не то что за три дня. И в то мгновение, что я сел за стол и приготовился открыть письмо, я вдруг понял. Понял, что мне безразлична судьба моей статьи. Я почувствовал себя сродни божеству, что подарило людям солнце. Ведь как и солнце на небе, моя абсолютная статья станет простой данностью, которую нельзя осуждать или хвалить, любить или ненавидеть. Я понял, что сказал последнее слово. Пару минут я сидел неподвижно, привыкая к этому новому чувству, новой для себя роли. Затем я очнулся, опомнился, тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение и начал читать.

«Глубокоуважаемый и достопочтенный Павел Андреевич!
Сердечно благодарим Вас за Ваши старания, за Ваш труд и Ваше, несомненно, феноменальное Творение...»
Я усмехнулся.
«... К сожалению, мы не можем принять Вашу статью к печати».
Они что? Я вскочил с кресла, не в силах отвести глаз от экрана.
«... К сожалению, мы не можем принять Вашу статью к печати».
Они не могут принять статью к печати?! Я сделал им подарок, за который все
газеты мира сцепились бы, как оголодавшие псы, а они имеют наглость мне отказывать?! «... К сожалению, мы не можем принять Вашу статью к печати».
Меня начал душить гнев. Не помня себя, я выскочил из кабинета и побежал в
столовую. На лестнице я столкнулся с домработницей: добродушная девушка хотела пожелать мне доброго утра, но я ударил ее наотмашь и сбежал вниз. Трясущимися руками я налил себе стакан виски, выпил залпом и налил снова. Я стоял, оперевшись на дубовый стол и пил, пил без конца, а в промежутке между стаканами я, задыхаясь от гнева, бормотал проклятия в адрес «Некрополя». Я отказывался верить, что им хватило дерзости мне отказать.

Спустя час я вернулся. Полностью трезвый, несмотря на двенадцать стаканов виски, но заметно успокоившийся. Ладно уж, думал я, они всего лишь люди. Всего лишь глупые, ничтожные люди. Они просто не способны понять, не способны оценить. Может быть через сотню лет до них дойдет, какой подарок я им сделал. А пока... Глубоко вздохнув, я сел дочитать письмо.

«... К сожалению, мы не можем принять Вашу статью к печати. Как Вы уже, вероятно, догадались, всему виной досадное ограничение на размер самого журнала (300 страниц). Для Вас мы бы с радостью отказались от рекламы (100 страниц), но и тогда наш скромный журнал не вместит Ваш труд. Поэтому мы просим у Вас дозволения издать Ваш труд отдельной книгой, а Вам, если Вы окажете нам такую честь, предлагаем место главного
редактора (предыдущий редактор сразу же согласился освободить кресло, прочитав лишь первую страницу). Затаив дыхание и полные надежд,
Ждем Вашего ответа.
С глубочайшим искренним почтением, Нижайше,
Журнал Некрополь».

Я отказал. С журналистикой покончено. Теперь я пишу прозу.