Пятна ночи

Я никогда раньше не имел дела со шлюхами. Не сказать, что бы я совсем ничего о них не знал — что-то я знал, о чем-то догадывался, что-то домысливал. Опять же, шлюхи мелькали иногда в болтовне моих приятелей, но там были безлики и служили скорее некой пикантной деталью. Бывало, я встречал их и в жизни: они стояли у дороги, зимой дрожа от холода в коротких юбках, а летом изнывая под палящим солнцем. Но сам я, повторюсь, никогда со шлюхами дела не имел. Человек молодой и не вкусивший жизни, я представлял, что шлюхи, как и в кино, бывают двух видов: ухоженная красотка из «эскорт-агентства» или же наоборот — дитя вонючих притонов, грязное, немытое чучело, которое за медяк раздвинет ноги хоть перед папой Римским.

Но однажды я всё таки столкнулся с настоящей, живой шлюхой. Едва ли этот случай войдёт в золотые страницы моей биографии, но стоит о нём рассказать хотя бы потому, что после этой встречи образ шлюхи перестал быть таинственным и исполненным грязной романтики. Но обо всём по порядку.

Была, кажется, пятница, первое сентября. Я поехал в университет. Мы с приятелями отсидели первую пару, марая тетрадки и делясь впечатлениями от летних каникул. Все сошлись во мнении, что лето выдалось скучным и чересчур жарким. Очень скоро, к концу второй лекции, наши головы перегрелись, и мы очутились в буфете. К трём часам пополудни нас уже собралось человек шесть. Когда шестеро ленивых молодых людей собираются вместе, то неизбежно они либо расходятся по домам, либо решаются выпить. И мы выпили. Пошли в общежитие. Помню, курили в открытое окно, бегали к соседям, помню, как я на кого-то обиделся и ушёл на лестничную клетку. К концу дня все разругались, и мы с Погудиным поехали домой.

В метро были несвязные разговоры, сплетни и пьяная юношеская философия, но в целом вели себя прилично. На станции «Полежаевская» Погудин сошёл, и я провалился в сон.

Проснулся я от того, что какой-то усатый мужчина тормошил меня за плечо. Вагон уже опустел, а по станции разбредались последние пассажиры. Я промычал слова благодарности и выскочил на перрон. Часы показывали половину второго ночи. Весёлое подпитие, в котором я засыпал, сейчас превратилось в совершенное отупение. После тяжёлого сна голова была чугунной, все чувства мои онемели. Мне не сразу удалось понять, что последний троллейбус ушёл полчаса назад. Денег было ровно на билет. Я постоял минутку и побрёл к выходу.

На эскалаторе меня окликнули:
— Может, мы подвинемся? Хоть на сантиметрик? — голос была хамским. Я пропустил девушку. Леопардовое пальто, шпильки. Проходя мимо, она прошипела: — Встал, как баран.

Её ноги, обтянутые чулками в сеточку, замелькали вверх по ступенькам. Я был
пьяным, сонным, а потому спокойным. Я равнодушно смотрел вслед и слушал, как цоканье каблуков эхом разносится по вестибюлю.

Когда я вышел из метро, её уже и след простыл. Первоклассная шлюха, подумал я. Никогда раньше не встречал такой полноты образа. Впрочем, тогда ещё я не знал, что она и вправду шлюха. Это я узнаю позже, а пока я присел на ступеньку и закурил. Было тепло и тихо. Под рекламным щитом спал бомж, завернувшись в грязные тряпки, а под головой у него лежало велосипедное колесо. Я растоптал окурок и пошёл в сторону шоссе, надеясь поймать попутку.

В ста метрах от метро желтела автобусная остановка, где ещё полчаса назад стоял последний троллейбус. Вокруг скопились бомбилы. Кто-то спал на переднем сиденье своей «девятки», кто-то молча стоял, облокотившись на дверцу. Проходя мимо одной из машин, я услышал:
— Такси, такси, недорого.
Из темноты салона выглядывал кавказец. Я сказал:
— Тридцать рублей, до Химок.
Он засмеялся и ничего не ответил. Я пошёл дальше, а он крикнул вдогонку:
— За пятьсот поедем.

Шоссе было далеко. Улица Планерная бежала вперёд вереницей жёлтых фонарей.
Справа в темноте прятались уродливые девятиэтажки, а слева, по ту сторону дороги, тянулся однообразный зелёный забор. Пригород не поддавался обаянию ночи, оставаясь скучным и унылым. Я начал бормотать «Левой! Правой! Левой! Правой!», чтобы хоть как-то развлечься.

 Вдруг возле следующей автобусной остановки я увидел ту самую леопардовую девицу. Она сидела прямо на земле, бормоча что-то себе под нос. Я присёл на корточки рядом с ней:
— Всё в порядке?
Она подняла лицо, и я невольно отшатнулся: тушь потекла и размазалась, на щеке были царапины, а правая скула набухла и имела жёлто-лиловый оттенок. На голове у неё, похоже, недоставало изрядного клока волос. Короче, выглядела она неважно.
— Похоже, что у меня всё в порядке?
Меня обдало волной крепкого перегара, который я почему-то не почувствовал в метро. Тут я заметил, что она вся была в грязи, колготки порвались в нескольких местах. Сумочка валялась неподалёку.
— Когда тебя бьют ногами, это нормально? Из сумки вытаскивают кошелёк и сотовый — нормально? – она сорвалась на рыдания.
Я растерялся. Сложно утешать человека, который пять минут назад тебе хамил. Я помолчал, а потом спросил:
— Как вас зовут?
— Тебе какое дело? Симона меня зовут.
Боже мой, она ещё и Симона.
— Не «тебе», а «вам», Симона.
Она в изумлении посмотрела на меня.
— Я тебя лет на 20 старше, мальчик! Давай я буду называть тебя, как захочу!
Я поднялся и отошёл. Симона некоторое время бешено таращилась на меня, а потом
начала ругаться:
— Они с****или мобильник! *** с ним, с кошельком. У меня в мобильнике вся
жизнь была, понимаешь? – в её голосе было отчаяние. – Все номера клиентов, вся жизнь! Да что ты понимаешь, блять!
Она попыталась встать, но после нескольких неудачных попыток рявкнула:
— Помоги подняться!
Я помог, и она заковыляла к дороге. Один каблук был сломан. Шатаясь из стороны в
сторону, Симона принялась голосовать. Машины проезжали мимо, а вернее объезжали Симону, которую иногда заносило чуть не на середину полосы. Водители пялились на её рваные чулки, едва не сворачивая шеи, но никто не остановился. Некоторое время я наблюдал за Симоной, а потом тоже подошёл к дороге.
— Ты, может, сумку-то заберёшь?
Я обернулся: сумочка лежала на старом месте, пыльная и с оторванной лямкой. Я поднял её, держа за оторванный ремешок, и вернулся.
— Блять, ты как сумку-то держишь?
Я пожал плечами и бросил сумку на асфальт.
— Дурак совсем? Придурок.
Симона нагнулась за сумкой, но её повело куда-то к остановке. Я даже не обернулся и продолжал голосовать. Где-то сзади раздался глухой звук падения. Я услышал, как меня проклинают. Я оглянулся: Симона, кряхтя, пыталась сесть на бордюр. Когда она уселась, видок у неё был что надо: пьяная шлюха в рваных чулках-сеточках сидит у дороги. Я спросил:
— Куда вам ехать?
— Не твоё дело.
— Скажите, куда вам ехать. Мы так машину не поймаем.
Её лицо вдруг приняло подозрительный вид:
— А ты куда намылился, дружок?
Я продолжил голосовать, как из темноты вдруг вынырнул милицейский бобик. Я
опустил руку, но машина всё равно затормозила у обочины, и вразвалочку вышел патрульный.
— Сержант Голубев. Машинку ловим?
— Ловим.
— Документики предъявите.
Я оглянулся на Симону. Она, похоже, задремала. Спорить было бесполезно. Я протянул менту паспорт. Тот полистал его и кивнул на Симону:
— А с ней что?
— Устала.
— Я вижу, что устала. Даже пахнет от неё усталостью. Пьяная?
Я пожал плечами.
 — Документы есть?
— Есть, но не знаю, где. В сумке, наверно. Это моя сестра, — зачем-то ляпнул я. Мент покосился на Симону. Я добавил:
— К ней в метро пристали двое.
— А вы что не помогли?
— Я дома был. Она звонит, двух слов связать не может. Я понял только, что надо её
забрать.
— Понятно, – протянул мент, разглядывая рваные чулки Симоны. – Она
совершеннолетняя?
«Нет, проснётся и в школу побежит» — вертелось на языке, но я сдержался.
— Ей 30.
— Прописана там же, где вы?
— Да.
Мент ещё разок посмотрел на Симону.
— Ну ладно... Удачной дороги.
— До свидания.
Примерно через полчаса мне удалось уговорить очередного бомбилу ехать бесплатно. Это была старенькая «Нексия» с водителем-узбеком. Я объяснил, что с девушкой беда. Он выглянул из салона:
— А что с ней?
— Избили.
Он пригляделся.
— Шлюха?
— Похожа.
— Ладно, садитесь. Куда ехать?
Я тронул Симону за плечо:
— Куда ехать?
Она встрепенулась. Её взгляд с трудом сосредоточился на машине. Она промычала:
— Кто это? Чурка? Нахуй его.
Мне захотелось влепить ей пощёчину. Водитель молчал. Симона сама едва ли
напоминала русскую: чёрные волосы, большой горбатый нос. Я понизил голос:
— Симона, этот «чурка» нас бесплатно везёт. Вставайте.
Я посадил безвольную тушу на заднее сиденье и сел вперёд. Узбек спросил:
— Она не наблюёт?
Я обернулся:
— Симона, вас не тошнит?
Её лицо презрительно искривилось:
— За себя побеспокойся.
— Если наблюёт – высадим, — сказал я, и машина тронулась.
Через пять минут показался столб с надписью «Химки». Когда мы миновали улицу
Строителей, водитель сказал:
— Спроси её, куда ехать дальше.
— Симона, ещё раз: куда нам ехать? Сосредоточьтесь.
Она смотрела в окно.
— Симона!
Не глядя на меня, она ответила:
— Панфилова.
Спустя пару минут машина остановилась на улице Панфилова. Повисло молчание. Я
обернулся:
— Приехали.
Симона недоверчиво глядела с заднего сиденья. Похоже, всё это время она ждала, что её изнасилуют или снова ограбят. Я ждал, пока она выйдет, чтобы попросить водителя на обратном пути проехать через мой квартал. Убедившись, что свободна без обязательств, Симона выползла и машины и буркнула:
— Спасибо.
Никто ей не ответил. Когда машина тронулась, я наблюдал, как Симона по зигзагу перешла дорогу и скрылась между домами.
— Тебе куда?
— На Молодежную.
— Давай до Строителей довезу.
— Хорошо.
Мы доехали до улицы Строителей, и я попрощался с таксистом за руку. Он поехал в сторону метро, а я сел на скамейку возле остановки. Хорошо, что у меня были сигареты. Я подкурил и задумался.

***

Последний троллейбус — это не просто троллейбус, который просто ушел последним.
Если ты успел, если последний троллейбус ещё ждёт возле метро, ты перестаешь бежать, сбавляешь шаг. Ты в безопасности. С задранным носом проходишь мимо всех этих торгашей, пьяниц и бомжей, гордо садишься в свой последний троллейбус, где тепло и светло, где можно спастись от ночи. Толстая тётя-контролёр выгоняет пьяных самозванцев, у которых нет денег на билет. Ведь она тоже знает, что последний троллейбус — не для всех. Это закрытый клуб тех, кто успел домой.
Когда хвост последнего троллейбуса исчезает за углом, я всегда останавливаюсь, чтобы отдышаться. Я стою, уперевшись руками в колени, и понимаю, что теперь я сам за себя. Всё, что у меня есть — зажатые в кулачке деньги на билет.
Но троллейбус ушел, он предал меня и оставил наедине с ночью. Наедине с ночью, со всеми ее бомжами, наркоманами и проститутками, и теперь мне некуда спрятаться. И я больше не чувствую презрения. Оно растворяется во тьме, и ему на смену приходит смирение. Теперь я такая же декорация ночного метро, как бомж, наркоман или проститутка. Я — опоздавший.