Женщина. Вид сзади

Утро было чудесным, и я ощущал некоторую тревогу. Меня уже давно мучит бессонница. За время отпуска я надеялся отоспаться как следует, восстановить режим сна, однако сбил его еще сильнее: ложился под утро, вставал глубоко за полдень. Свой отпуск, целую неделю, я провел дома, и всю неделю лил дождь и небо за окном было грязным. Мне жалко тех, чье настроение целиком определяет погода. Солнышко — они веселы, дождичек — грустят. Это люди зависимые. Нет, мое настроение не зависит ни от чего: я всегда мрачен и подавлен; по шкале от нуля до десяти я настроен где-то на четверке; и погода способна лишь колебать этот рычажок вверх или вниз. Погожий денек способен притупить обычное мое внутреннее онемение, и мой барометр подымается до пятерки или даже шестерки; тогда мне непривычно весело. Непогода же низвергает его до единицы; она подчеркивает мое уныние, усиливает до тревожного беспокойства, и когда всю неделю дождь, и за окном будто грязной лапой мазнули, мне очень неспокойно. Меня что-то гнетет, тянет внутри за жилку, тоскливо и медленно.

Впрочем, погода вкупе с бессонницей уже способны расшатать мою непоколебимую меланхолию. Так было и сегодня утром. Первый рабочий день, я почти не спал, может, часа два или три. Бессонница всегда доводит меня до исступления, и сейчас все чувства мои неимоверно обострились. Меня немножечко лихорадило: я заикался, когда звонил начальнику и извинялся за предстоящее опоздание, говорил возбужденно и даже весело; движения мои были несколько дергаными. Однако малейшая неподвижность клонила меня в сон — когда я сел выпить чашку кофе, в голове моей застекленело, стало ватно. Это, знаете, как выбегать на мороз голышом: нужно очень быстро двигаться, иначе заледенеешь.

И бог ты мой, надо же так случиться, что именно в это утро наконец показалось солнце! Это, знаете, уже правило: после бессонной ночи еду на работу, солнце режет воспаленные глаза, мир вокруг скрежещет, звуки визжат. И теперь ласковое утреннее солнышко, которое дарит другим ликование и надежду (и конечно, хорошее настроение) накрепко связано у меня с бессонной ночью, с утренней моей лихорадкой; оно повергает меня в отчаяние. Может, это воспоминание о бессонных летних ночах, когда я был школьником и студентом, изнывал от безделия, тоски и одиночества, и метался ночью по  раскаленной постели, и не хотел, чтобы приходило утро, обрывало ночь, заканчивало очередной напрасно прожитый день и ставило безжалостную точку. В общем, было что-то страшно неправильное в том, как я ненавидел солнце.

Скоро я влился в толпу, бредущую к автобусной остановке. Спины, спины, нескончаемые спины, сколько не беги вперед. Скорей бы уже втиснуться в автобус и прижаться головой к стеклу. Но здесь вдруг я увидел кое-что необычное.

Среди этих спин я разглядел девушку. Меня влекло к ней. Наверно, все дело было в волосах. Они были не длинными и не короткими, а слегка не доставали до плеч. В них сверкало и блестело солнце, они были гладкими, темно-русыми, и упруго скакали в такт ее шагам. Она была на каблуках, и каждый ее цокающий шаг завораживал ритмичностью. Ну, и едва бы я заметил ее, не будь она в ярком желтом плаще, который переливался на солнце и был немножко ниже талии. Ножки ее были обтянуты джинсами и были, кажется, стройными и даже длинными. Правой рукой она поддерживала сумку у плеча, а левую прижала локтем к телу и несла длинный зонт.
 
Конечно, мне хотелось увидеть ее лицо. Но я медлил. Так приятно было полюбоваться ее прекрасным размеренным движением. Солнце, утро, ласковый ветерок — всё это теперь было правильно, и я исполнился горячей благодарности к этой девушке, которая пожертвовала своим утренним досугом, чтобы доставить мне удовольствие.

Мой отец, наблюдая за неизменным моим несчастьем, любил припоминать один случай. То было много лет назад. В его жизни, как говорят, наступила черная полоса: предательство друзей, последовавшее за ним стремительное разорение, затем долги, ссоры с женой. Он чувствовал страшную безысходность, самая жизнь, а не ее проявления, начинала быть проблемой. И вот он сидит в машине после какой-то встречи, где неудачно попытался раздобыть денег. Он раздавлен. Погода под стать: тяжеловесные, угрюмые тучи, свистит ветер, брызжет противный дождь. Тут он увидел красивую девушку. Она шла по улице и улыбалась. Он смотрел на нее и смотрел, задумавшись о своих делах, и вдруг сквозь тучи вырвался луч солнца и упал прямо на эту девушку. И вдруг отцу стало очень легко. Отчаяние покинуло его. Скоро у него все наладилось.

Я всегда скучал, когда он рассказывал эту историю, ведь рассказывал он ее в подпитии, и значит, рассказывал часто. Однако сейчас я, кажется, его понял. Она шла впереди, волосы ее прыгали, каблуки стучали, она была красивой и весенней.

Но мне всё больше и больше нужно видеть, какова она. Всё это моя несдержанность, нетерпеливость. Во мне нет чувства меры, всегда надо дойти до конца и всё испортить.  Сейчас это прекрасная незнакомка, загадочная, влекущая, сладостная. Зачем же мне знать всё, знать все грязные подробности, зачем рисковать этим легким и таким тонким запахом женщины? Это же похоть подгоняет меня вперед, наливает мои мышцы силой, чтоб я бежал, настиг, удостоверился, что она хороша, и…

Я не способен ценить тонкое удовольствие. Люди, как я, не любят фильмы с открытой концовкой — нам подавай жирную точку, а лучше восклицательный знак! Чтоб мы заключительные десять минут сидели с открытым ртом, а когда поползут по экрану титры, качнули бы головой и надули губы в уважительной мине. «Ну и ну! Мощно!», говорим мы, открывая новую бутылочку пива.

Помню, я однажды был в очереди на заправку. И вдруг с пассажирского сидения одной из машин вышла девушка — такая, которую принято разглядывать и оборачиваться ей вслед. Всегда в таких случаях мне любопытно наблюдать не за девушкой, а за окружающими. Мужик никогда не упустит возможности вывернуть шею наизнанку, лишь бы разглядеть всё до последней подробности. Мне на глаза попался заправщик, который держал бензиновый шланг около чьего-то бензобака. Он лишь мельком взглянул на нее и отвернулся. Меня почти разочаровала такая скромность, как вдруг он закрепил шланг, обошел бензоколонку и облокотился на нее с другой стороны. Он склонил голову на бок, оставил ножку. Лицо его просветлело, сделалось осмысленным и блаженным, будто под нос ему сунули лукошко свежей земляники. Он любовался вволю, до самого конца, пока она не скрылась в магазине. И лишь когда опустился занавес, он посерел и снова сделался скучным, неприметным автозаправщиком.

Всё от нетерпеливости моей, всё от какой-то жадности и непрестанного вожделения. Винодел приходит в магазин и долго выбирает вино. Он разбирается в местностях и урожайных годах, ходит неторопливо меж пыльных рядов и выискивает ту самую; найдя, недоверчиво вертит бутылку в руках, высматривает осадок. Наконец, он берет в руки штопор, декантер, и здесь появляюсь я как ночной кошмар сомелье; я, который выхватывает бутылку, отбивает горлышко об стену и льет нежнейший напиток в смеющуюся глотку, заедает луковицей, крякает от удовольствия, вытирает губы и закуривает; во рту уж смешалось всё в такое терпкое зловоние, что же не разберешь уж, что пью я и зачем, и бегу в ларек за добавкой с приятелями и догоняюсь какой-то мутной сивухой.

Зачем мне знать ее лицо? Что я буду с ним делать? Ведь это же только усугубит беспокойство. Если я решу обогнать ее, все мысли вылетят вон, я буду как хищник, что мчится наперерез жертве. Вся толпа, все эти спины сразу разгадают мое намерение, отчасти презренное. Ведь за этими спинами скрываются лица, которые будут кривиться злорадно, когда я стыдливо буду трусить мимо них за моей незнакомкой. Да и как же заглянуть ей в лицо? Ведь невозможно рассмотреть ее тайком ото всех. Если бежать мимо нее и легко повернуть голову, покоситься, то я увижу лишь профиль, но этого мало. Это лишь часть картины, ведь встречается, что профиль некрасив, но анфас хорош, бывает и наоборот. Мне нужно полнокровное впечатление. Можно, конечно, и совсем бессовестно обогнать ее и обернуться. Но она всё поймет. Что я буду с этим делать?

Хорошо, если она окажется уродиной. На сердце у меня отляжет; однако мне будет совестно перед ней. Она же подумает, что она красива, раз мужчины заглядываются на нее по дороге к автобусу. Она будет счастлива, что я оглянулся на нее, на уродину, и мне придется сбежать. А если она старая?.. Но ладно старая, ладно страшная — а если красавица? Ведь это же и есть самое гнетущее чувство, которое не дает покоя весь день. Мы зайдем с ней в один автобус, и ее лицо будет жечь меня всю дорогу. Я буду ерзать в метро, на работе я буду беспокоен. Ведь нельзя же упускать красоту, нельзя же вот так увидеть красивую женщину, облизать губы и пойти дальше! Ведь надо же будет что-то сделать, а что ж я могу? Неужели смогу я заговорить с ней в автобусе, да и если смогу, то о чем? Я же буду просто исподтишка пялиться на нее, докучать ей своим затаенным, и оттого куда более пугающим вниманием. А потом мы выйдем на конечной, и я снова пойду за ней, и что скажу я ей? Возьму телефон? Гряну во внезапной тишине: «Девушка! Дайте-ка телефончик!», и улица замрет, все обернутся на нее в ожидании.

Любая разумная женщина либо откажет, либо даст неверный номер; а если наберется храбрости, попросит телефон сама, чтоб приставала не смог сразу же, на месте, позвонить и проверить. Ну и даст она, положим, мне номер. О чем мы будем говорить? Ведь лучшие отношения — те, что срослись сами собою, когда судьба столкнула двоих, а они вдруг понравились друг другу. Они не ищут тем для разговора; совсем напротив, общие интересы, взаимное притяжение свело их, сделало их счастливыми. Нет, это конечно всё вздор, и лучше б ей не быть красивой.

Но я всё-таки ускоряюсь.

Лучше всего забежать далеко вперед и стать лицом к толпе. Я начинаю обгонять ее. Ближе, ближе! Сердце колотится, каблуки её стучат всё сильнее, оглушают меня, походка моя напружинивается. Я начинаю улыбаться от собственной глупости, но мне уже всё равно. Желтый плащик слепит меня, я обхожу ее слева, и вдруг! не сдерживаюсь и заглядываю ей в лицо.

О боги! зачем! зачем! зачем!