Путешествие в Париж, часть 2

Среди разноязычной толпы  американцев, японцев, русских, немцев, французов сиротливо стояли Марина с Лешей.
- Наконец вы приехали, а мы вам уже записку написали…
Правда,  на ближайшем столбе колыхался трогательный клочок бумаги  с посланием.

Из-за отравления Наташиным табачным дымом  мне жутко тошнило, и сразу вспомнилась фраза: "Увидеть Париж и умереть". Чтобы не допустить сего, я опустилась  на ближайшую скамейку и в лучших традициях советских туристов съела кусочек копченой колбасы. Стало легче.  И все-таки это Париж!!!!

По одну сторону  от башни простиралась площадь с аккуратными зелеными газонами. Там  где в непринужденных позах сидели, лежали  и даже что-то употребляли люди,  как на знаменитой картине "Завтрак на траве". Площадь  завершалась богато орнаментированным зданием.  По другую  сторону виднелся мост через Сену с  красивыми позолоченными статуями коней. Ночная Сена, в которой тонули мириады огней, была великолепной.. К сожалению, мой фотоаппарат-мыльница не вытягивал ночных съемок, и поэтому запечатлеть всю эту красоту не удалось: на снимке была только я с огромными глазами.

Вскоре приехали Оля с Витьком, и нужно было решать вопрос о ночлеге. Несмотря на позднее время, мы позвонили в организацию. Неудивительно, что президент нас отправила подальше  и  пожелала удачи в дальнейших поисках пристанища.  Другие члены правления поступили также.
- Разложим спальники и будем спать на улице, прямо на этой травке, - оптимистически заметил кто-то.
- Да, а полиция, что мы ей скажем?  И вообще, как-то холодно..
- Что же мы будем делать? И вообще, что мы сюда приперлись, если ночевать негде.

Раздавались и предложения идти гулять по ночному городу, но вообще среди нас царила  растерянность. Тут я начала настаивать на том, чтобы найти железнодорожный вокзал и там оставить свои вещи, а потом отправиться на ночную экскурсию по городу. Я даже поговорила с местным полицейским, но он предупредил, что камеры хранения на вокзале закрыты после недавнего взрыва  бомбы.
К тому же  внезапно начался дождь. Улицы мгновенно опустели, и около Эйфелевой башни остались только мы, сжавшиеся под маленьким козырьком укрытия, и пара самоуверенных новых русских, высокомерно осматривавшая бомжей из Украины.  Изумрудная  сочная травка уже не выглядела привлекательной для ночлега. Все растерянно созерцали полуночный парижский дождь.

Я же тем временем достала розовый зонтик (один из первых американских товаров на Украине, мой неизменный спутник во многих поездках) и, несмотря  на поздний час,  решительно направилась на поиски  вокзала, чтобы найти камеру хранения. О тонкую ткань зонтика громко постукивали частые капли дождя. Тяжелые от влаги  лапы деревьев шатром  свешивались на песочными дорожками. Тут я заметила, что ко мне приближается  какой-то  молодой человек африканского вида.
- Можно ли к вам под зонтик, пожалуйста, я свой забыл дома?
- Ну, ладно.
 
Он с довольной улыбкой разглядывал меня.
- А куда вы  идете? - молодой человек оказался редким полиглотом. Он говорил на неповторимой смеси французского, немецкого, английского языков и своего родного африканского наречья. Из его многословной и в высшей степени интернациональной речи я понимала от силы десять процентов, а сама, пытаясь донести какой -то смысл до него, по нескольку  раз громко и медленно проговаривала немецкие слова.
- Я ...вообще ищу вокзал.
- Вокзал, он здесь рядом находится, но вообще он уже закрыт.
- Ну и что, а я все равно пойду.
- Но я же тебе говорю, что он закрыт,  ненормальная, - экспрессивно размахивая руками, восклицал мой спутник, но продолжал идти рядом.  Имя у него оказалось специфическое  - Шериф, хотя , может, он просто себя так ласково называл. Во всяком случае он постоянно бил себя в грудь и повторял: Шериф. Шериф  -тот не подведет.
- А я пойду, и  вообще, это мои проблемы.
- А я сейчас иду домой, я живу здесь недалеко, почти возле самой Эйфелевой башни. Я сам из Туниса, и здесь работаю в посольстве. Если хочешь, пойдем ко мне в гости.
- Нет, я не могу.

Я жадно всматривалась в ночной облик Парижа, города, от которого все  ожидают чуда. Он был прекрасен в неярком свете фонарей. Свет зажигал искры на капельках дождя, рассыпавшихся на блестящих листьях раскидистых деревьев и больших булыжниках тротуара.  Одинокие кафе, знаменитые пристанища мятежных сердец и пресыщенных аристократов, светлячками вглядывались в пустую мостовую.  Мы тем временем продвигались дальше  -   то есть я, потеряв всю гуманность, пыталась оторваться от своего спутника, а он вприпрыжку скакал по лужам вслед за мной, уже не обращая внимание на дождь и отсутствие зонтика. При этом  диалог продолжался.
- Тебе, наверное, негде ночевать? Пойдем ко мне на квартиру, поедим спагетти. Не бойся, но проблема, шериф не подведет.

"Но проблема" оказалась его любимым выражением, которым он завершал теперь каждую фразу.
- Я не могу, понимаешь, я не одна, еще пятеро друзей ждут меня у Эйфелевой башни, пятеро, ты понимаешь?
- Ну и что, я могу всех взять к себе.

Я смотрела на него, как на сумасшедшего. Тем не менее он явно полагал, что если кто-то здесь и ненормальный, то это  я.
 - Вокзал закрыт, крейзи, куда ты идешь?

Он постоянно размахивал руками, бил себя в грудь и предлагал идти к себе домой. В конце концов я решила, что до вожделенного вокзала он меня все равно не доведет (а время  между тем неумолимо бежало), и поэтому бросилась к единственному замеченному прохожему, вяло выползающему из подземного перехода. Его французский со старательным английским акцентом я не понимала.   Тогда к нему подбежал мой  благородный,  никак  не оставляющий меня одну спутник, и стал что-то бурно обсуждать на французском (вернее, на своем неповторимом наречии) . Выяснилось, на вокзал нужно ехать на метро. Мы  зашли в подземную  станцию, и тунисец побежал к кассе  справляться о дороге.

Но тут перспектива ехать непонятно куда, в чужом огромном городе, среди ночи, не имея на руках французских франков, показалась мне пугающей, и потому я резко развернулась и пошла опять на выход.
- Ты куда, крейзи? - Шериф красноречиво крутил пальцем у виска, - но проблема, крейзи, на вокзал нужно ехать на метро.
- А я уже не хочу  на вокзал. Я иду назад.
- Как, вокзал, на метро, куда назад ???
- Я не хочу на вокзал, я не хочу в метро, и вообще, мне нужно возвращаться к Эйфелевой башне, там мои друзья и вещи.

Я буквально пыталась убежать от своего непонятного знакомого. Его абсолютно непонятный поток слов выводил меня из себя, и временами я начинала подозревать в нем маньяка. Но он мужественно гнался за мной по улицам. При этом он не уставал приглашать меня заодно со всеми  друзьями  к себе на квартиру. Так мы бегали какое-то время,   и постепенно ко мне стал возвращаться здравый смысл. Я поняла, что без этого тунисца найти путь назад  к башне будет довольно  тяжело. Более того, растрогала его непонятная преданность и готовность терпеть все причуды случайно встреченной на улице девушки, которая постоянно на тебя злится и пытается убежать. А может, он действительно возьмет нас к себе?
Поэтому я смягчила свое отношение и попросила вернуться назад на площадь и поговорить с нашими.

 Замерзшие украинцы встретили нас бурными восклицаниями:
- Привет, мы уже стали за тебя переживать. А это что за негр??
- Да, я тут недавно познакомилась. Вы представляете, если он не врет и если я все правильно поняла, то он приглашает нас всех к себе домой на ночлег.

Лицо у Шерифа сияло блистательной улыбкой альтруиста, и он радостно оглядывал окружающих.
 -Да нет, мы не пойдем, может там какой-то негритянский притон, или засада. Идти непонятно к кому...
- Вы что, ненормальные, что, по-вашему,  лучше ночевать на улице?

Леша, единственный из группы знавший французский язык, вызвался провести переговоры.
 - Правда, ребята, он зовет нас всех к себе, в квартиру неподалеку отсюда.
Марина и Наташа идти упорно не хотели. Но легкие на подъем Оля с Витьком поддержали мою инициативу и красноречивые призывы доверять доброму тунисцу.
- Не хотите, мы сами пойдем, а вы тут оставайтесь. Это же не опасно, нас так много..

В конце концов сопротивление в рядах было сломлено, и дружной толпой мы направились за шерифом, который счастливо вышагивал впереди. Теперь он был отдан на растерзание франкоговорящему Леше.

В квартиру вела узкая грязная лестница. Мы почти уткнулись носом в странную маленькую дверь рядом с квартирой. Оказалось, это был туалет. Но он был  только прелюдией к созерцанию  всей неповторимой квартиры тунисского посланника.
Перед  глазами предстала маленькая  комнатка размером около 9 кв. метров, которая единолично вмещала в себя все внутреннее наполнение "квартиры". Не было ни кухни, ни  туалета (он же был на площадке), ни балкона. Облезлые стены представали в своем неприглядном первозданном виде, без намека на обои или плитку,  и из них торчала электропроводка. В узкой кабинке душа возвышалась большая  гора немытых тарелок, ложек, вилок и мусора.  На голой стене качалось треснутое грязное зеркало, и в довершение всего плитка криво стояла на...унитазе.

Никакой негритянской засады не наблюдалось. Голодные "руссо туристо" облегченно вздохнули и тут же начали доставать из безразмерных рюкзаков пищевые запасы: консервы, колбасы, сыры, щедро одаривая  гостеприимного хозяина. Витек достал  коньяк. Мы торжественно приподняли чашки  с коньяком:
 - За тебя, за твое здоровье, шериф!
- Спасибо. Сегодня особый, торжественный день, и нужно выпить за Маму Африку.

Мама Африка помнит и  любит меня, и я не должен забывать ее, -  жестом, полным трагизма, он смахнул с лица  скупую мужскую слезу. На наших физиономиях застыла маска напряженного сопереживания.

- Мама Африка, за маму Африку !!!

 После трапезы всем стало хорошо.  Оля, Витек, я и наш новый провожатый решили погулять по ночному Парижу.  До Эйфелевой башни мы добрались очень быстро. Продолжал накрапывать мелкий дождик, и город был совсем пустынным. У основания башни, на песочной площадке, куда не попадали  капли назойливого дождика, мы весело хлестали  коньяк из горла и произносили какие-то глупые тосты. Всех охватила сумасшедшая радость от остроты пережитых ощущений, от романтики всех этих приключений и ощущения невероятной вседозволенности  - можно было пить, бегать, кричать, одновременно мысленно сопоставляя свой облик с возвышавшимся над нами сооружением и чувствуя себя частью прекрасной старой Европы, гостеприимно встретившей нас. Меня не покидало ощущение, что все это происходит не со мной, и я только со стороны наблюдаю свою  смеющуюся субстанцию.

Пройдя по мосту Александра I мимо изогнутых  золоченых коней, мы  подошли к  зданию пастельного цвета, которое оказалось какой-то школой. Невдалеке располагался  красивый фонтан и  была разбита клумба с роскошными ярко-бордовыми розами. Я решила сорвать парижскую розу на память, пленившись ее изысканными очертаниями и сочным дурманящим запахом (и  действительно, я ее хранила очень долго) . Шериф слишком активно последовал моему примеру - безжалостно сорвал около десятка роз, при этом  самозабвенно приговаривая:
- Это для мамы Африки,  это все для мамы Африки....

Спали мы все на одном диване, все время ворочаясь и расталкивая соседей. Но хуже всего пришлось хозяину, который  в силу  редкой доброты  устроился на полу.  Ночью ноги Витька то и дело ударяли его по голове. Шериф жаловался, чертыхался, всхлипывал сквозь сон, но через какое-то время все повторялось снова. Честно говоря, он наверное уже жалел, что взял  эту ораву к себе.

К тому же утром мы преподнесли ему новые сюрпризы.  Шериф куда-то отлучился, а мы, как муравьи, беспорядочно перемещались по комнате. Кто-то  решил нагреть воду  для  кофе и поставил полную кастрюлю на плиту, криво возвышавшуюся  на унитазе.  Тут кто-то неосторожно двинулся, и "плитка" перевернулась вместе со стоявшей на ней кастрюлей, упала, и вода из кастрюли вылилась на магнитофон. После этого магнитофон перестал работать.. а показавшийся из-под плитки унитаз грустно смотрел на нас своим единственным большим глазом.

Но Шериф не обиделся и решил  устроить нам экскурсию по городу. Париж он знал ненамного лучше, чем мы, и потому  не мог отличить Монмартр от Монпарнаса.  В центр современного искусства Помпиду (фасад которого обрамлен змеевидной металлической трубой) он  привел нас покупать фотопленки. Мы долго недоумевали, почему в "магазин" такая большая очередь, зачем тщательно проверяют содержимое сумок, а в самом "магазине"  на стенах развешены фотографии, посвященные истории кино. Долго мы блуждали по всем этажам в поисках пленки, но так ее и не нашли. О действительном предназначении этого здания я узнала только на Украине. Перед этим центром тусовалась разношерстная публика, блиставшая разноцветными красками волос и вычурными нарядами. Как и на Андреевском спуске в Киеве, там было немало художников, уличных музыкантов и других представителей богемы.

Несмотря на плохие познания Шерифа  и некоторые его  мелкие странности (так, например, при посещении  туалета он всегда заходил в женскую половину, а выходил из мужской; как ему это удавалось и вообще  какому специфическому половому извращению соответствовало его поведение, до сих пор остается загадкой), мы тем не менее галопом  пробежали по основным туристическим тропам Парижа. Сфотографировались у Триумфальной арки Наполеона, которая венчает широкие бульвары Елисееевских полей, и посмотрели на знакомый с детства, но впервые появившийся именно во Франции вечный огонь;  побывали на территории Лувра, который поражал идеально точной, симметричной планировкой,  строгой гармонией белоснежных скульптур античных  богов,  царственно возвышавшихся на фоне голубого неба и яркой цветочной клумбы, и знаменитых кругов фонтанов с дружелюбно расставленными вокруг скамейками. Среди внезапно усилившегося дождя мы фотографировались на площади Конкорд со строгим  обелиском, символом  Согласия.

Елисейские поля были на самом деле просто широким бульваром, который обрамляли тенистые деревья, немного напоминающим по стилю Крещатик,  но  этот бульвар поражал своей идеальной чистотой и великолепием витрин. Спасаясь от дождя, мы забрели в  подъезд какого-то театра. Богатством своего убранства и  сиянием зеркал он был как  дворец. В целом же архитектура Парижа выдержана в помпезном, царственном стиле, и она поражает величием и изысканностью  своих желтовато-белых зданий (как оказалось, основным строительным материалом был известняк, что и объясняет неповторимый колорит Парижа). Даже парижские крыши не характерного для  Западной Европы красного цвета, а серовато-коричневого, что  великолепно передал  кубист Брак в своей известной картине.

 Париж по своему  духу  напоминает  аристократическую Вену. Но в Париже есть и  неповторимая изюминка - ощущение простора, ветра, легкого дыхания, какой-то вдохновенной легкости в планировке этого удивительного города, и поэтому он не давит на  тебя своими зданиями, а, наоборот, дарит неповторимое ощущение свободы.  Из этого настроения "выпадает"  набережная Сены, пересеченная многочисленными ажурными мостами. Там массивные, немного мрачные  желтые здания  достоверно передают настроение  прошлых веков, дух абсолютной власти.

Устав, мы  повалились на изумрудный газон  напротив какого-то  роскошного дворца и долго валялись. В Париже поражает  в первую очередь этот контраст между строгостью зданий и планировки и ощущением свободы делать что тебе ни заблагорассудится. Например, в Киеве можно ходить с бутылкой пива по улице, что не увидишь на Западе, но никто не лежит на газонах. Разница культурных традиций.

Где-то под вечер наш  провожатый пошел на встречу с другом, а мы тем временем разделились на две группы: я, Оля и Витек решили прогуляться на Монмартр, а остальные отправились на прогулку по Сене на катере.

Монмартр оказался совсем не таким, как я его рисовала в  воображении. Я думала, что там нельзя будет шагу ступить от обилия нищенствующих художников, плодящих  будущие шедевры, и  разнородных неформальных личностей. На самом деле мы плелись по узеньким, кривым и  безлюдным улицам, где вместо  гениальных художников ходили почему-то одни арабы. Как я узнала впоследствии, Монмартр теперь практически потерял свой статус артистического и творческого центра Парижа, и его своеобразие сохранилось только в этих маленьких нетипичных для столицы улицах. Правда, один раз мы действительно увидели необычную девушку, одетую в полностью черную мешковатую одежду,  наверное, начинающую художницу. 

Люди толпились только у белоснежной, очень элегантной церкви Сант- Секре (церковь святого Сердца). Она  возвышалась над Монмартром  подобно прекрасной чайке, приостановившейся на мгновение. Церковь поражала  легкостью,  хрупкостью, своими белыми куполами  напоминая памятники арабской архитектуры.

 Я  присела на ступени  широкой, тоже белоснежной лестницы, ведущей к церкви, а Оля с Витей пошли наверх. После возвращения моих спутников я попросила их сфотографировать меня на фоне  панорамы Парижа, в которой воплотилось величие  и размах этого города. Не успела я занять стратегическую позицию, как находящийся  неподалеку араб средних лет с радостью   узрел мое появление.

 Тут же он захотел войти в мою фотографическую историю.
- Здравствуй, красавица, можно с тобой сфотографироваться?
- Конечно, пока бесплатно.
 Он ласково обнял меня. На лицах Оли и Вити появились ехидные ухмылочки.

- Девушка, у тебя такие красивые глаза. У тебя есть бумага ?
Я протянула ему откуда-то выдранный клочок. После нескольких  быстрых пассов  руки с бумаги  вопрошающе смотрел огромный глаз с изогнутой бровью.
- Это твои глаза, смотри, они очень красивые. Давай, я тебя нарисую, я художник, работаю здесь.
- А это бесплатно?
- Конечно, для такой девушки как ты..
- Ничего, ничего. Правда, у меня плохо получается, потому что это уголь. Если бы ты пришла ко мне в мастерскую, у меня там есть хорошие краски и  другие материалы. Может, ты сможешь прийти ко мне?
 - Нет, понимаете, я не могу, мы только на один день, завтра уезжаем.
 - Как жаль, как плохо, - сокрушался художник.
Портрет напоминал действительность очень и очень отдаленно (я бы лучше нарисовала), но тем не менее - сувенир из Парижа.

Когда мы возвратились домой, в гостях у Шерифа был его друг, тоже араб (что неудивительно, они всегда держатся вместе, а интегрироваться в европейское общество часто упорно не желают), но гораздо более европеизированный, поскольку он сам родился уже во Франции. Он держался довольно надменно и не без гордости рассказывал о своей  учебе в университете и работе на Эйфелевой башне. Он заметил, что практически не чувствует разницы между собой и коренными жителями Франции.

Шериф предложил распить купленную для него бутылку вина вместе. Изголодавшись, мы   радостно предвкушали  трапезу, над которой колдовал  Шериф на своей плите-унитазе. Наконец он принес кастрюлю.

В кастрюле плавали спагетти, щедро политые каким-то соусом. Мы радостно накинулись  на еду...Вдруг физиономии у всех жестоко перекосило.
- Воды, дайте воды...,- все дружно выплевывали спагетти обратно на тарелки, морщились и, за неимением воды, тушили пожар во рту  красным вином.  Оказалось, Шериф  вместо двух чайных ложек острого мексиканского соуса плюхнул в кастрюлю целую баночку (!). Но есть хотелось страшно, поэтому мы съедали одну ложку этих спагетти и сразу же  запивали ее чашкой вина, отдуваясь и кривясь. Я долго и мучительно пыталась выуживать макаронины  из кастрюли, отряхивая их, чтобы избавиться от термоядерного соуса. Но, несмотря на титанические усилия, еда осталась практически нетронутой, а мы голодными. 

Утром состоялся интересный диалог с вернувшейся ночью троицей. Оказалось, они тоже пришли очень голодными и радостно  набросились на кастрюлю со спагетти. Съели они столько же, сколько мы. Испытав незабываемые ощущения,  решили, что мы гнусно подшутили, и потому долго ругали нас нехорошими словами.

Так и пролетело наше незабываемое пребывание в Париже. Мы долго благодарили своего неожиданного благодетеля, а он чуть ли не со слезами на глазах провожал нас и  звал опять  к себе в гости. Не хотелось прощаться с Парижем, с этим необыкновенным городом, который закружил  нас в своей счастливой карусели. И, стоя под проливным дождем на пригородном автобане,  который простирался около  "рабочей", запруженной кораблями Сены, мы грустно оглядывались назад и решили обязательно вернуться сюда еще раз.