Последний человек на Земле

Память – моё проклятье, мой рок, мой крест, который я вынужден нести всю свою жизнь. Она мучает меня и грызёт разум, словно подземный червь, вскрывает корку подсознания, высвобождая наружу события, казалось, давно уже забытые. Но память воскрешает их, как древних фениксов после пятисотлетней спячки, и они обжигают всё, что от меня осталось. Я медленно становлюсь выжженным пепелищем, словно та земля, на которой я сижу.
А вокруг ни души. Слышен только вой суховеев и шорох песка под ногами. Раньше здесь был большой город, полный людей. Я помню те времена. Тогда благодатный огненный щит богов ещё светил над моей головой, а кристально-чистые плодородные реки омывали мои ноги. Это было давно, просто невыносимо давно; несколько тысячелетий назад, может, даже раньше. Городские башни вспарывали своими шпилями небеса, и отчаянный смельчак мог влезть туда, чтобы коснуться рукой голубой бесконечности. Люди считали, что так могут достать до богов и стать равными им. Такая перспектива всегда прельщала поколения смертных. И, не вытерпев человеческой наглости, боги разгневались на людей и разрушили город. Я видел это. Я помню.
После на этом месте возводили множество селений, больших и маленьких. Здесь были города, менявшие свои границы. Здесь всегда кипела жизнь, а я наблюдал за ней. Я мог бы быть хорошим летописцем, дали бы мне бумагу, горящую лучину и свободную тёплую келью.
Хотите, я расскажу вам свою историю? Она хоть как-то скрасит моё одиночество. Но из-за неё придётся ворошить воспоминания. Они, как гадюки, больно кусаются, стоит к ним прикоснуться. Но я перетерплю. Ради вас.
Когда-то давным-давно…
Я всегда так начинаю свои рассказы. Довольно простой приём, но самый интересный. Он уводит слушателя в древность, в сказку; он такой же завораживающий, как шелест пожелтевших страниц старых книг или песен с пластинок граммофонов прошлого века. Он помогает перенестись в историю и пережить то, что пережил когда-то я.
Я родился в одной из самых богатых семей города и рос счастливым мальчиком. Будучи единственным ребёнком, мать постоянно баловала меня, словно принца. Я ходил в богатых шелках и ел только лучшую, самую вкусную пищу. На кораблях из далёких стран мне привозили игрушки, и я радостно забавлялся ими, в то время как дети в трущобах молили о стакане воды и корочке хлеба.
Стоит мне вспомнить о своей горячо любимой матушке, как слёзы наворачиваются на глаза. Когда я был мальчиком, то не осознавал, насколько дорог мне этот человек, и – печально, очень печально – я понял это только сейчас, прошагав тысячи дорог, стерев подошвы тысячи пар ботинок. Я не знал, что только она была человеком, который понимал меня, и принимала меня таким жестоким самовлюблённым эгоистом. Я  уверен, матушка приняла бы меня и спустя десятки лет скитаний; она впустила бы меня в дом, если бы я стал чудовищем, зверем, монстром, дьяволом, если бы у меня руки были по локоть в чужой крови. Мама всегда любила меня, как никто никогда больше не полюбит, и слепо надеялась, что когда-нибудь я поменяюсь в лучшую сторону. Но такого не случилось.
Отец говорил, что я родился в вороньем гнезде, и эти отвратительные птицы кормили меня плотью и кровью, взращивая, как себе подобного: ужасного падальщика, который своим существованием загрязняет окружающий мир. Он считал, что я недостоин всех почестей, предоставляемых мне, и пытался рассказать матери, насколько страшное существо она породила на свет. А мама закрывала на всё глаза, качала головой и не верила отцу. Она просто не могла отречься от своего ребёнка.
Я вспоминаю, как она была прекрасна.
Гордая орлица, воспитавшая гадкого вороньего выкормыша, вырывающего перья из её крыльев. А она всё равно слишком любит. Ей-то и крыльев своих не жалко; она готова жертвовать всем ради своего птенца, даже самой собой, как пеликан, кормящий своих отпрысков собственной кровью.
Она сделает что угодно ради её дитя. Её орлёнка.
Итак, я рос, как розовый куст, нацелив на окружающих острые, колючие шипы. Люди шептались, что я бессердечный; они видели, как я кидался камнями в бездомных на улицах. Они знали, что по ночам, вместе с друзьями я сбегал и обворовывал соседние дома. Они слышали, как я клял богов, пренебрегая молитвами и жертвоприношениями. Люди держались подальше от меня, и, бывало, прятали детей, когда я проходил мимо. Раньше мне льстило это. Я чувствовал в их глазах неосознанный страх и осознавал, что имею власть над ними.
О, если бы я только знал, чем мне это потом обернется.
Годы шли быстротечно, и вскоре кончилось и детство, и отрочество, знаменуя пору моей беспутной юности.
Когда мне было двадцать, я заключил узы брака с дочерью какой-то важной семейки. Сделал я это, правда далеко не из-за нежных чувств к девушке, мало того - это был почти математический расчет и жажда наживится за счет приданого невесты и финансового благосостояния ее богатого отца.
Красивая была девушка. Похожая на Инанну, сошедшую с барельефа. На моем месте многие мужчины бы припали к ее ногам и поклонялись, как языческой богине. Но, к сожалению, тогда я был слишком глуп и самолюбив, чтобы ценить то, что имел. А она меня так люто ненавидела. Даже не верилось, что столь прелестное существо способно на такое отвратительное чувство. Помню, после свадьбы она сказала короткую фразу, после чего три недели со мной не разговаривала. Ее слова были таковы:
- Ты – страшный человек.
О как же она была права! Я действительно страшен. Ужасен. Эгоистичен и жесток. Моя душа испачкана грехами, и ее уже никогда не отмыть. Каким бы богом я не молился - Яхве, Аллаху, Одину, Перуну, Шиве – меня уже не спасти. Слишком поздно я одумался.
Как только я вспоминаю о моей Инанне сердце затмевает глухая тоска. Нет, не могу сказать, что я страстно любил её, наоборот - мои чувства к ней были скорее меланхолически – притупленными, тщательно скрываемыми от нее и меня самого. Был светлый огонек в моей темной душе; тлеющий, слабый, затухающий - но был. И горел он, когда Инанна была рядом.
Если я тотчас предстану пред ликом очередного бога на Страшном Суде, то она будет там, в роли свидетеля и обвинителя. Но не судьи. Никак не судьи.
Дни летели одинаково, однообразно и в какой-то мере даже скучно. Я так считал. И мне хотелось чего-то большего. Я погряз в насилии и разврате, стараясь обогатить жизнь чём-то интересным. Вокруг меня и жены клубками змей сметались слухи, которых пускали люди. Они рассказывали моей Инанне о том, насколько ужасен её муж, и она с каждым днём ненавидела меня всё больше и больше. Будь её воля, она бы действительно спустилась в Преисподнюю, к злобной Эрешкигаль, только бы уйти от меня. Никогда не видеть чудовище, каким я становился.
Мне кажется, я слишком много отвлекаюсь. Стоит рассказать вам самое главное.
Тогда моя Инанна была беременна нашим первенцем, а я вёл разгульную жизнь, изредка вспоминая о существовании мой жены и ребёнка в её чреве. Однажды, в жаркий летний день я прогуливался по узким улицам города. Рядом с одним из богатых домов сидел нищий: грязный, в свисающих лохмотьях, с сухими, сморщенными руками и надтреснутым, сиплым голосом. Он вытянул вперёд ладонь и попросил что-то вроде милостыни. Я только смеялся, долго-долго, а нищий вцепился руками в полы костюма и умолял хоть об одной крошке хлеба. Меня это очень быстро разозлило. Я оттолкнул его к стене дома, поднял с земли камень и бросил изо всех сил в нищего. И тогда он встал, выпрямил спину, оказавшись примерно одного роста со мной, и посмотрел мне в глаза.
- Ты отвратительный человек, - проговорил он шепотом, - люди говорили мне о тебе. Думаешь, боги ничего не слышат? Мы слышим. Мы справедливые, и должны наказать тебя. Мы проклинаем тебя бессмертием. Ты будешь нести эту ношу вечно, до конца веков, если потребуется. И только когда ты покаешься в содеянном, бремя спадёт, и ты найдешь покой.
Я успел только глазом моргнуть, как нищий исчез.
Конечно, я не поверил его словам. Мало что может наговорить обезумевший старик на улице. Но что-то в моей душе поменялось, щёлкнуло, изменило ход. Увы, тогда я не понимал эти метаморфозы, и на мою жизнь это никак не влияло. До определённого момента.
Мой ребёнок родился мёртвым.  Инанна билась в истерике и плакала днями напролёт, а моё тёмное сердце в миг, возненавидело её. Не донесла, не удержала, не смогла – тогда мне было абсолютно всё равно, какие оправдания можно придумать. Мою душу заполонила вязкая, чёрная ненависть, заглушающая всё оставшиеся чувства.
После этого события я ушёл. Просто бросил отчаявшуюся жену и несчастную мать в одиночестве, собрал скромные пожитки и исчез, будто меня никогда и не было.
Бесконечное количество дорог я протоптал до мозолей на ногах,  множество неизвестных человеку путей прошёл в поисках деревень и городов. Вокруг меня менялся мир; вздымались горы, появлялись равнины, иссушались моря и океаны, вода точила камень, оставляя в их зияющие пещеры.
 Люди продолжали побаиваться меня, и я чувствовал очень странную гордость. Прожив на свете уже так много лет, я ощущал себя гораздо выше этих наивных смертных созданий. О, глупец! Я хотел подняться вверх, к богам и воссиять на небе утренней звездой, но пал ещё ниже, чем обычный человек.
На мою долю выпала великая честь – поговорить с мудрейшими из живущих когда-либо людей. Я виделся с Вергилием, Аристотелем, Платоном. Они учили меня своим мудростям, но я их не слушал. Гордость не позволяла соглашаться с тем, что они мне говорили. И я всем пытался противоречить им, мешать добро со злом и переворачивать общепринятые истины. Я мог спорить с ними часами, доказывая свою правоту, и даже мудрецы отступали перед моим упорством. Но рано или поздно наставал момент, когда я готов был признать ошибку, а человек уходил из жизни. И невысказанные извинения жгли мой язык, как яд тысячи змей.
Тогда я начал осознавать, кем я был и кем я становлюсь.
Я видел, как рушатся величайшие империи мира. Я наблюдал, как в дыму и копоти задыхался Рим, раздираемый на части варварами. Они крушили величественные здания, сжигали библиотеки с важнейшими книгами – ломали вековые знания своими грубыми ладонями. Османская империя погубила великолепную Византию, а впоследствии исчезла сама. Я могу бесконечно перечислять бесчисленные примеры того, как разрушались могучие страны, как камня на камне от них не оставалось, только пыль и пепел. А я помню всё. И не забываю.
Люди неумолимо менялись с каждым днём; их сердца затвердевали и покрывались тонкой корочкой льда. Все последующие поколения рождались уже с почерневшими, сгнившими сердцами. Так страшно было смотреть на младенцев, в глазах которых светится жестокость. Но сначала мне это нравилось.
Я был самозваным пророком – Моисеем, Илией, Мухаммедом, - называйте, как хотите, всё равно смысл один и тот же. Люди слушали меня, чуть ли не обожествляя. Они видели, что я совсем не менялся и само неумолимое время обходит меня стороной, и боялись, считая сыном бога. Но я не замаливал их грехи. Я чувствовал себя чуть ли не всесильным. Демиургом, заново лепящим человека из сырой глины, кукловодом, дергающим за ниточки своих марионеток.
 Конечно же, мир менялся не благодаря мне. Так должно было быть в любом случае, ибо все подвержено метаморфозам. И я не являлся исключением. Во мне образовалась зияющая дыра, которую я никак не мог заполнить ни развлечением, ни алкоголем, ни женщинами. Словно для этого нужно было нечто совсем другое. Нечто возвышенное и глубокое, что ощущаешь не телом.
Интересно, что времена моих терзаний позвали темными веками. Просто совпадение, не думаю.
Средневековье смогли показать мне не прикрытое человеческое существо; жестокое, беспощадное, ужасное. Отвратительное. Грязь вперемешку с кровью текла по жилам улиц, оседала на коже людей, грязь въелась в дома и дворцы, грязь пачкала руки, грязь пряталась под разноцветными тряпками и алебастровой кожей богатых господ. Не осталось в мире чистоты, только ее иллюзия. Тогда я чувствовал отвращение к чумазым крестьянам и не знал, что бледные аристократки еще более черны.
 Темные века для меня навсегда останутся странным временем, наверное, из-за того, что именно тогда я начинал переосмысливать свою жизнь. Я вспоминал слова великих античных мудрецов и пытался довести их до людей, но те не слышали-плевали и тыкали в меня посеребренными крестами и называли демоном. Вот неразумные, они сами закрывались от истины, заполняли свои мозги религиозной чушью. А о другом думать просто не хотели и если кто-то другой пытался открыть им глаза-кому-то другому сильно не повезло.
 Несчастные.
 Когда-то ваши демоны были богами.
Да, божество тоже умирали на моих глазах. Я видел, как они бились в агонии, задыхаясь в дыму от их сгоревших идолов. Люди черствели, и боги покидали наш мир, даже они, великие и непоколебимые, так не могли.
 В конце концов, тяжело жить, когда все клянутся твоим именем, но не верят.
 В Средневековье моя душа пережила тяжелые потрясения. Я видел блеск и нищету, красоту и упадок. Так странно было смотреть на веселые балы господ, когда за стенами их замков зверствовала чума. Иногда мне хотелось заразиться, отмучаться и уйти на покой. Но птицам смерти не суждено было прийти за мной. Их красные глаза с равнодушием смотрели на мои мучения. Я смотрел, как гниют вокруг меня и медленно сгнивал сам. Да я менялся - я не осознавал это сам, но это было так. Мои розовые очки разбились стеклами внутрь, и я не мог смотреть на жизнь по-прежнему.
 Последующие события пронеслись передо мной, как сумасшедший вихрь. Наверное, сейчас я и не смогу точно вспомнить, что и как там было. Несомненно, человечество возвысилось и пролетело эти века подобно отчаянной птице, которой суждено упасть. Не думаю, что тогда люди знали о своей, относительно скорой кончине; тогда они были опьянены своими победами и завоеваниями, не зная, что их конец близится. Я- то знаю, что она делает с человеком. Мне не хотелось возвращать окрыленных с небес на землю. Интересно, что они чувствуют, глядя на содеянное их потомками? Горечь разочарования или что-то еще?
Хотя, я могу назвать эти столетия моим любимым временем в истории человечества.  Люди пытались отряхнуться от оков старого и старались найти что-то свое. Они расширяли узкие границы Средневекового мира, заполняя пустые пробелы на картах мира. Да, они прислушивались к советам античных мудрецов, но при этом доверяли только самим себе. Это было время первооткрывателей, завоеваний и освобождений, время, когда мир более-менее приобретал известные позднему человеку очертания, время, когда человечество действительно крепко стало на ноги. Честно говоря, я был рад наблюдать, что люди так сильно поднялись после страшного упадка в средневековье, и было даже как-то грустно думать о том, что скоро – да, совсем скоро, - они погибнут. Конечно, я привык к тому, что люди вокруг меня смертны, но все же.
Мир снимал старую оболочку, как змея надоевшую кожу, но проходило это не просто так. Старую шкуру снимали кровью – кровью невинных людей. Войны и революции в то время не были редкостью. Их вели благородные люди, а дрались бедняки. Я заметил, что аристократам не нравится красный цвет. Может, потому, что он напоминает им о крови, которую они проливают?
Я видел много войн, чувствовал запах крови и железа, витавший повсюду. На моих глазах исчезали целые города, я держал на руках ещё теплые трупы детей и отчаянно желал умереть, но ни одно холодное лезвие и ни одна свинцовая пуля не касались моего тела. Я мучительно долго жил, наблюдая за смертью других.
 Отгремели войны и революции, мир сбросил с себя прежнюю оболочку и шел навстречу будущему, навстречу своего неизбежного заката. Людям хотелось нового - они это получили. Улицы заполнили высокие небоскребы вместо каменных домишек. Человечество двигалось вперед, выдумывал механических машин. Они гнались за идеалом, и не замечали, что машины становились человечнее, а с людьми происходило ровно обратное. Сердца покрывались ржавчиной откуда-то изнутри.
Люди медленно убивали себя же, по венам тек яд телепрограмм и лживых новостей. Вокруг них был мир, огромный и неизведанный, полный открытий – а они закрылись в каморке с зомбоящиком. У Них были возможности и все средства для их исполнения. Люди отвергали всё это. Глупцы.
Бывало, я смотрел в небо, закрытое дымными облаками и пытался отыскать там бога. Я кричал, звал его, и люди глядели на меня, будто на безумного. А я глядел в хмурые небеса, глядел, а бога не видел. Может, он покинул нас давным-давно? А может, его никогда и не было вовсе? Очередная придуманная людьми иллюзия?
Я не знаю.
Я уже ничего не могу утверждать.
Человечество с каждым годом двигалось все ближе к своему закату, а люди не видели этого. Их мир был собран из ограниченных рядов зданий-коробок: первая коробка – дом. Они передвигались по коробке-машине в унылую коробку-работу. А в конце над ними захлопывалась последняя коробка-гроб. Люди сами ставили себя в рамки, попадали в сети, словно косяк рыб, ведомый стадным чувством. В конце концов, можно быть слепым и имея глаза.
Я наблюдал за их гибелью из тени, даже не пытаясь докричаться. Нет смысла. И не услышали бы. Люди сами ограничивали себя – сами и поплатились.
Нет, это случилось быстро – сначала это было, как патология, спрятано глубоко внутри. Оно развивалось медленно, и первичные признаки не были видны. Затем болезнь развивалась стремительно, и остановить её было невозможно – земля покрывалась язвами, будто от воздействия чумы. Заражение прогрессировало, и ничто не могло остановить его. А под конец мир задохнулся, переставая получать воздух в свои прогнившие легкие, захлебнулся в собственной крови. Люди исчерпали себя, и сами столкнули себя в могилу.
Я отчаялся, и, кажется, совсем обезумел. Я вспоминал, как видел мир, когда тот был ещё в колыбели – а теперь вижу его завернутым в саван. Я вспоминал, как был на похоронах друзей и любимых женщин, и глотку грызло отчаяние, когда я смотрел на воронов, клюющих трупы.
Я – выкормыш. Вороний выкормыш, выдирающий перья из груди, чтобы казаться белее.
Я накладывал на себя руки. Мои запястья изранены бритвами, на шее следы от петли, а во рту до сих пор вкус таблеток. Но я живу. Живу!
Я звал Смерть, срывая голос и цепляясь за полы его плаща. Я умолял забрать меня. У жнеца голос тихий и бархатный, спокойно-убаюкивающий, но мне услышать его колыбельную, не было суждено.
Мне кажется, что мое сердце остановилось еще давным-давно. А сейчас я…я…что я такое?
Я прокручиваю воспоминания, как заевшую пластинку на граммофоне. Я осознаю, что моя жизнь ужасна, убога и несчастна. Но бесконечна.
Вы еще слушаете? О, это так мило. Не знаю, есть вы или нет, или являетесь одним из тихих голосов в моем обезумевшем сознании – неважно. Я каюсь, слышите? Каюсь! Будьте справедливым судьей, если мое сердце когда-нибудь взвесят.
Я вспоминаю слова старого бога и иду на то самое место, где его встретил. Меня ведет угасающая надежда. Я не разбираю дорогу и машинально что-то шепчу. И вот, я уже там.
- Милостивый боже! Я виноват! Я грязный грешник, чью черную душу никогда не отмыть, но прими мое покаяние! Я хочу покоя! Прошу!
Ответом воет тишина. Я оглядываясь. Никого вокруг.
Я кричу от отчаяния.
Боги мертвы. Все до единого мертвы.
Я остался один. Совершенно один.