Человек искусства

Как-то раз в апреле в обычной московской квартире в обычной московской семье за ужином Степан Иванович спросил у сына:
— Ну что?
А сын его Володя ответил:
— Ничего.
— Ну, значит решили, — сказал Степан Иванович.
У Володи внутри скрутило от неприязни, и весь оставшийся ужин он не смотрел на отца.
Дело в том, что через месяц Володя заканчивал школу и надо было куда-то поступить. У отца сестра служила замдеканом в институте стали и сплавов, и казалось совершенно очевидным приспособить сынишку под ее теплое крыло. Но Володя не любил сталь, не любил  ее сплавов, и не любил сестру отца. Ему не нравилось, как родители распоряжаются его судьбой, обсуждают его поступление и учебу как дело решенное.
— Пап, — Володя отложил вилку, — я не хочу в станкин.
— Ничего, — сказал Степан Иванович с набитым ртом. — Сперва получи диплом, а потом уже хоти, не хоти сколько влезет.
Володя вскочил, убежал в свою комнату и бросился на кровать. «Подлецы! — кипел Володя. — Как низко, как омерзительно, когда родители пользуются своей нечестной властью, делают из меня какой-то проект, попрекают куском хлеба!»
Он вдруг обозлился.
«Ну, ничего. Если он думает, что этот вшивый станкин — предел мечтаний, я покажу ему, о чем люди мечтают и чего хотят!»
— Пора применить свои таланты! — воскликнул он и испуганно оглянулся.
Что таланты есть, Володя не сомневался. Он умел петь, играть на гитаре, рисовать, и даже сочинил пьесу, которую школьный учитель вежливо отказался ставить. Володя верил, даже знал, что рожден быть человеком искусства. Это казалось очевидным. «В станкине пусть учится бездарь. Я буду творить!»
Прошла неделя сомнений и раздумий. И вот Володя, набравшись храбрости, заходит в кухню. Все отужинали, мама в душе, Степан Иванович со своими неизменными усами и домашними тапками смотрит телевизор.
— Отец, я решил, кем хочу стать. — Володя сел напротив папы.
— И кем? — спросил Степан Иванович, не отвлекаясь от телевизора.
— Писателем.
Отец сделал погроме.
— Ну, что скажешь? — спросил Володя.
— Какой же из тебя писатель? — отец облокотился на стол и жалостливо посмотрел на Володю, как будто тот заявил, что хочет стать цаплей. — Ты же писать не умеешь.
— Писать-то я умею, — Володя натянуто засмеялся.
— Писать вон и мать твоя умеет. А толку?
Повисло молчание. Степан Иванович вздохнул.
— Напиши что-нибудь. А я посмотрю. Вот и станет понятно, будет из тебя прок или нет.
— Что написать? — спросил Володя безразлично.
Степан Иванович хохотнул.
— Ты, брат, писатель от бога, я погляжу. Может, лучше в станкин? — и он подмигнул сынишке.
— Коли у нас диктатура, буду писать, что скажут.
Степан Иванович тяжело вздохнул и задумался.
— Помнишь, на выходных гуляли в лесу, и ты рассуждал, как не любишь лето и как любишь осень? Вот про лес и напиши.
Володя очень любил осень и считал ее самым красивым временем года. На следующее утро он оделся потеплее (длинный белый шарф, как у поэта, длинное пальто, как у писателя), сунул в карман записную книжку и вышел из дома. Лес, а вернее, лесок, был недалеко от дома. Слава богу, теперь там не было собачников и не жарили шашлыки. О романтике осеннего леса и думать нечего, когда мимо шныряют пьяные полуголые люди с шампурами и на каждой полянке, словно статуи, замерли испражняющиеся собаки.  Теперь же было по-другому. Было сухо и пусто. Володя медленно шагал по мягкому покрову из опавшей листвы, засунув руки в карманы, и вглядывался в кроны деревьев. Побродив так полчасика, он присел на поваленное дерево, достал записную книжку и задумался.
Очень красиво, думал он. С чего бы начать? Ручка не писала. Он почиркал на листе. Так. С чего начать?
«Осенний лес —  это очень красиво» написал Володя. «В осеннем лесу чувствуешь, вопреки сложившемуся мнению общественности, что жизнь не умирает, а зарождается с новой силой». Хорошо. Вопреки — это хорошо. «Когда ты видишь спиралеобразное кружение листьев…». Каких листьев? Володя оглянулся. Над ним стояло дерево. Что это за дерево, подумал Володя. Клен, что ли? Или ясень? Как там было: я спросил у ясеня… Нет, не то. Пусть будет клён. Володя зачеркнул последнее предложение и написал: «Наблюдение спиралеобразных кружений листьев клена позволяет мне забыться. Я иду по осеннему лесу, и нет вокруг никого, кроме моих старых, верных друзей: красно-желтого…» Кого? Володя с прищуром глянул вдаль. Осины? Липы? Дубы? Нет, дубы большие, крепкие. Такие, что под ними и Толстому не стыдно было присесть. Впрочем, дубы тоже бывают разные… Володя написал: «…старых, верных друзей: красно-желтых деревьев и голых кустов». Да, пусть будут просто деревья. Тут Володя испытал писательский азарт. Он наклонился над блокнотом и писал добрых полчаса без остановки.
Когда он закончил, руки совсем окоченели и стали нежно-бордового цвета. Володя чувствовал, что на славу потрудился. Он, довольный, сунул записную книжку в карман и отправился домой. Там он подставил руки под струю горячей воды, и они начали неистово чесаться. Пока вскипал чайник, Володя начесывал руки и предвкушал, как будет читать написанное. Он заварил чаю с лимоном и сахаром, взял бублик и ушел в комнату.
Надо перепечатать на компьютер, думал Володя, и распечатать на принтере. Так отцу не стыдно будет показать. Он открыл записную книжку. Вот что там было написано:
«Осенний лес — это очень красиво. В осеннем лесу жизнь, вопреки сложившемуся ошибочному мнению общественности, не умирает, а зарождается с новой силой. Что касается меня, так наблюдение спиралеобразных кружений листьев клена позволяет мне забыться и ощутить себя словно в сказке. И вот я с лукошком, словно Красная Шапочка, но только мужчина, иду по осеннему лесу, и повсеместно встречаю своих старых, верных друзей: деревья и кусты. Кусты голые, и деревья тоже. Но деревья не все: есть и красные, и желтые, есть и красно-желтые и вообще разные. Вот стоит клен: он еще не опал, и стоит самый красивый, ярко-желтый. Вот другое дерево: оно с красными листьями. А вот деревце молодое, совсем голенькое, как голенькая девушка, что стоит в лесу и стесняется меня. А я подхожу к ней, ласково протягиваю ручку и говорю: не бойся, пойдем со мной. И тут налетает порыв ветра, и деревце как-будто кланяется мне и отвечает: «Пойдем… Забери меня… Мне тут холодно…». Но я не могу забрать его. Есть две противоборствующие стихии: город и природа. И я, ставленник города, прихожу сюда лишь забыться, хоть на минутку уйти от городской суеты, где каждый день вынужден бороться за свое существование, за место под солнцем. Этот город бешеного ритма, он никогда не спит. А здесь, в осеннем лесу, я нахожу будто бы упокоение. Как у Пушкина была няня Арина Родионовна, так и у меня есть моя древняя няня — осенний лес».
Володя вошел в кухню и сел за стол.
— Отец…
— Да?
— Я передумал быть писателем.
Отец с радостным изумлением глянул на него.
— Я понял, что хочу быть художником.
Степан Иванович давно уж не хохотал так долго, так сладко, подвывая и вытирая слезы. Володя с оскорбленным видом ждал, когда тот закончит. Наконец, Степан Иванович сказал:
— Ох, уморил… Ладно, твоя взяла. Был я намедни в поликлинике — жуткое место! Иди туда и нарисуй женщину, сидящую в очереди. Нарисуй так, чтобы я увидел, как она волнуется, как боится диагноза. Так, чтобы меня пробрало.
Володя кивнул и ушел в свою комнату.
На следующее утро он решил пойти в поликлинику. Он сунул блокнот в карман и взял острый карандаш. Потом долго смотрел на шарф и ушел без него. На первом этаже поликлиники столпились старухи. Володя прошел мимо них на второй этаж. Там, в пустом коридоре на лавке около стены сидела женщина. Вот оно, подумал Володя. Он присел рядом с ней. Баба была толстая. У нее была жухлые высветленные волосы, двойной подбородок, и на коленях она держала крокодиловую сумочку. Володя достал блокнот и украдкой посмотрел на бабу. «Волнуется она? Или нет? Сидит как истукан…» — думал Володя. Он попытался представить, что у нее что-то страшное. Рак шейки матки. Да, пусть будет он. Ему показалось, что в ее жирном лице, в этих складках на шее чувствуется какая-то скорбь. Он принялся зарисовывать, повернув блокнот к себе. Женщина покосилась на него. Володя сделал вид, что смотрит вдаль невидящим взором, и снова взялся рисовать. Женщина  поерзала и отвернулась.
Тут одна из дверей распахнулась. Вышла врач с короткой стрижкой и в очках.
— Так, — сказала она, взглянув на бабу у стены, — про вас я помню. Вы к кому? — она посмотрела на Володю поверх очков.
— Я.. — он спрятал блокнот в карман. — Ни к кому.
— Как ни к кому? А что вы тут сидите?
— Я… хе-хе… Уже выздоровел. Пойду, пожалуй.
Володя, красный как рак, глупо улыбнулся и пошел к лестнице.
— Может вам выписать чего? — крикнула вдогонку врачица.
Выйдя из поликлиники, Володя сел на ближайшую скамейку и спешно принялся рисовать. «Волнение… Так… Ужас, страх, паника… Сейчас бы ее напугаем… напугаем жиробасину…» — бормотал Володя, чиркая в записной книжке.
Десять минут спустя он выдохнул и убрал книжку в карман. Захотелось курить. Он чувствовал странную рассеянность, и когда мужик, у которого он стрельнул сигаретку, недоверчиво спросил: «А тебе не рано?», Володя ответил: «Нет, что вы, у меня сын ваших лет», взял сигарету и пошел прочь. Мужик с недоумением смотрел ему вслед.
Володя пошел в сквер подымить сигареткой. На него напала некая поэтическая грусть. Он прикоснулся к чужому страданию, бездушно зарисовал его. «Такая у нас профессия…» — горько думал Володя. Доставать блокнот почему-то не хотелось. Он затушил окурок и продолжал сидеть на лавке, шмыгая носом. Ладно, пора.
На него смотрела жирная-прежирная баба, похожая на жабу. У нее были страшно выпучены глаза, а по лбу сползали громадные капли пота. Володя хотел изобразить, как она нервничает и грызет ногти, но вышло, как будто баба запихнула в рот половину руки и сосет ее. Волосы были похожи на парик Аллы Пугачевой. Володя убрал блокнот и отправился домой.
Отца на кухне не было. Он прошел в гостиную, где мать читала «Караван историй».
— Мам, где папа?
— В душе, Володь.
— Давно? — уныло спросил Володя.
— Нет, минут пять. Что-то срочное?
— Да нет.
Когда отец, в халате и с мокрой головой, вошел в кухню, Володя сидел за столом, подперев голову ладонью. Другой рукой он уже минут пятнадцать макал пакетик чая в чашку.
— Ну? Как успехи? — бодро спросил отец.
— Нормально.
— Показывай.
— Пока нечего.
— Не тяни, сынок. — он включил телевизор и уставился, вытирая голову полотенцем.
— Тут такое дело, пап… Я, пожалуй, стану музыкантом.
Сергей Степанович как-то крадучись сел напротив сына и тоже стал наблюдать за чайным пакетиком.
— Сынок может, ну ее, эту музыку? Лучше сразу балериной. Или губернатором.
— Я разносторонний человек, отец.
— Да, — покачал головой отец, — теперь я вижу.
Он вздохнул.
— Ладно, бог троицу любит…  —  он задумался. — Сочини песню, чтобы я почувствовал, будто еду в кабриолете по американской прерии, свистит ветер, светит солнце, я свободен, счастлив, и у меня нет жены.
Целую неделю из Володиной комнаты раздавались завывания и странные гитарные аккорды. Он исхудал, побледнел и стал часто харкать в раковину. На восьмой день, когда отец с мамой сидели в гостиной и разбирали счета за квартиру, вошел Володя.
— Я сочинил песню.
Родители подняли головы и уставились на Володю.
— Сейчас гитару принесу.
Он принес гитару, сел напротив них в кресло и прокашлялся. Прозвучал первый аккорд — тоскливый, а за ним куцый блюзовый проигрыш. И Володя запел:

Мой старый дед
Мне завещал
Кабриолет,
И сам концы отдал.

И я не силах
Отказать.
Ведь раз он сдох —
Так надо брать.

Родители как замерли со счетами в руках, так и сидели. Володя всё пел. Он пел про пыль дорог, про палящее солнце. К концу песни двигатель кабриолета заглох, и главный герой лег на спину посреди пустыни, а над ним кружились стервятники.
Когда он кончил петь, повисла тишина. Мама сказала:
— Знаешь, мне понравилось. Чем-то напомнило «Битлз». Только я не понимаю, зачем ты так грубо с дедушкой. Сдох… Можно было бы просто: умер.
— Тогда вся рифма пропадет, мама. Да и потом, это блюз, — сказал Володя, откинувшись в кресле и положив гитару на колени.
Отец горько, прерывисто вздохнул.
— Всё ясно, сын. Всё ясно.
Через два месяца Володя ушёл в армию.