Клоун

   — Хулиганье! Шпана! — кричал клоун. Его картонный нос покосился на резинке, уходящей под дурацкую красную шляпу. Он велел нам немедленно убираться вон, удивлялся беспечности наших родителей и все это не совсем обычными словами, на какие способен только по-настоящему культурный человек. Слово хулиган было, конечно, в местном обиходе, но чтобы хулиганье — это неслыханно, а шпана, как класс, была вообще неизвестна.

       Клоун воспринял нас всерьез, потрясал руками, поворачивался к каждому в отдельности и в каждом замечал исключительные недостатки, отчего мы просто не могли не проникнуться к себе уважением. Подельников у меня было двое — Ссусь и еще один пацан такого роста, каких не принято замечать перед собой, а тем более помнить по имени; мы подглядывали сквозь щелку входной двери представление-монолог, хотя никакого действия видно не было — только деревяшки кресел поперек зала да тявканье собачонки сквозь скрип двери. У артиста лопнуло терпение и он спустился со сцены, раздвинув тем самым воспитательные рамки представления за пределы зрительного зала.
 
       В те времена все хорошо знали историю про клоуна и его собаку — как говорили — ученую, которая умела снимать ошейник в отсутствие хозяина, съедать приготовленную колбасу и снова залезать в ошейник. Слава о них бежала далеко впереди по всем деревням и весям и по нескольку раз в неделю перебегала дорогу, переодевшись конкурирующими клоунами. И вот эта живая в шляпе и с собакой легенда стояла в полутора шагах и обещала нам и всем другим несчастным безбилетным незавидное, жалкое будущее, лишенное света и правды, что мы выслушали с плохо скрываемой благодарностью и вышли из колхозного клуба плечом к плечу, будучи на самом деле с Ссусем заклятыми врагами с тех самых пор прошлого лета, как он сдул на речке мой ЗиЛ-овский баллон, проковыряв забитый яичным мылом вентиль. Щепкой проковырял, козлина.