Зинаида

Вы когда-нибудь испытывали боль? Если ваш ответ «нет», то читать этот рассказ, пожалуй, не имеет смысла. Если же «да», то скажу вам, что в этом мире нет обезболивающих. Всё, что есть, – это не от боли, а лишь от её жалкого подобия, которое мы зачастую ошибочно принимаем за Боль. Но это не Она. Мир бросил Её непобедимой. И миру всё равно, ведь Она, казалось бы, так редко встречается... Но я за пределами этого мира.
Речь пойдёт об Аде. Нет, это не то, о чём вы подумали, хотя и в ваших мыслях тоже есть доля правды. Но пока это только имя. Вряд ли вы когда-либо встретите человека душевнее. Она умна, добра, жертвенна, скромна и чувствительна, проницательна, терпелива до края абсурда, а главное – до сих пор жива.
Множество знаков и вещих снов предшествовало происшедшему накануне. Среди них: ужин в любимом кафе, где ровно половина огромного зала впервые была занята поминками целой семьи, ночные видения с давно ушедшими из жизни родными, которые по неизвестным причинам не были ею довольны и перед которыми у Ады постоянно спадал с плеч белый халат, олицетворявший хлипкое укрытие тем чувствам, которые ей так не хотелось показывать, создавая неприятное ощущение беспомощности и неловкого момента. Но все эти знаки были проигнорированы.
По нелепой случайности, преследовавшему её всю жизнь невезению или закономерности череды несчастий, выстлавших нескончаемый переход куда-то миллионом чёрных полосок, в результате обычной спешки и отсутствия настолько необходимой хоть иногда памяти о самой себе, Ада третий раз спустя долгое время получает травму глаза, за которой из-за её поразительной безжалостности к себе и бессмысленного чувства долга перед всеми в любой ситуации неизбежно следуют кератит, поражение всех глазных оболочек, помутнение, страшный отёк и невозможная резь, полная потеря зрения. Но главное – боль. Нет смысла пытаться описывать всю глубину человеческого страдания и весь ужас его проявлений. В некоторые моменты я думала, что это конец. Скажите, неужели и раковых больных так бессовестно ставят в такую безвыходность, вынуждая терпеть нестерпимые муки без хоть сколь-нибудь действенного обезболивания?.. – этому вопросу я не вижу ответа.
В один из дней Аде стало настолько легче, что она даже смогла выйти из дома и купить себе и мне очень красивые осенние туфли, о которых давно мечтала и которыми хотела порадовать. Но к ночи снова началось непредвиденное. Стоило ей только положить голову на подушку, как начались такие безумные рези, что спустя два часа безуспешных попыток ослабить их, Ада взвыла самым душераздирающим воем, сидя полумёртвой и рыдающей в темноте на своей кровати. «Почему это происходит ночью… За что это происходит ночью, ведь даже днём при свете всё было ничего, ну почему это происходит ночью… – бессонно умоляла, рыдая, она об ответе, – Почему… Я что, должна вообще не спать?! Так я не буду, потому что это невыносимо, невыносимо, я просто больше НЕ могу… Я больше не могу…» От её дрожащих, с таким диким трудом сказанных слов и тяжёлых вздохов сердце сжималось в кулак, не понимая, что ему предчувствовать и что дальше с собой делать. Ни её слёзы, ни боль было не остановить. Становилось страшно. Она готова была умереть, ей не нужно было уже ничего: ни красоты, ни любви, ни семьи, ни мечты, ничего – лишь бы только прошла эта на части рвущая боль. Ни одна обезболивающая таблетка не оказывала никакого влияния, и тогда Ада выкрикнула: «Да что же это за таблетки такие?! По скольку их надо пить, чтоб они начали действовать?! Клянусь, я сейчас выпью все, если так надо, лишь бы прошла эта адская боль! Клянусь, это обычный мел, они грабят деньги на чужом горе, убийцы!.. Я просто больше не могу…» – и опрокинула весь пузырёк в беспамятстве себе в рот. В темноте я не разглядела количества принятых ею таблеток, приняв не всерьёз её клятву. Однако, боль и теперь была живее всех живых. Прошло двадцать минут. «Читай инструкцию!» – кричала Ада в отчаянии, почувствовав, что ей поплохело. «Так… передозировка… – судорожно вчитывалась я, – внутренние кровотечения, нарушение сознания, угнетение дыхания…» Но не успела я дочитать, как Аду охватила паника. Она начала задыхаться. Она пыталась сделать вдох, но заблокированная лошадиной дозой проклятого обезболивающего нервная система наотрез отказывалась позволить его осуществить. Как это было жестоко… Теперь она скомандовала мне вызвать скорую, а ведь так долго была против. Видно, теперь уже точно был повод потревожить людей. В кромешной тьме Ада бросилась ко крану с водой, со скоростью света набирая один за одним стаканы и глотая порядка двадцати подряд, точно вот-вот умрёт (а это на самом деле так и было), вызывая рвоту, хоть и в большинстве своём было уже поздно: вещества уже впитались в кровь и равнодушно текли по бедному организму. Но она продолжала, как умалишённая, этот ритуал, чем и спасла себе жизнь в тот фатальный момент. Дыхание возобновилось. Я ещё не осознавала, какой величины победа это была. Я вообще ничего не осознавала. Приехала скорая. В итоге вместо решения исходной проблемы с глазом врачи сочли первостепенным жизнеугрожающее – отравление, и увезли Аду на главное и единственное отделение Токсикологии города – в НИИ Скорой помощи имени Джанелидзе, где первую половину субботы она провела в реанимации.
Я винила себя, что нашла ей у себя эти таблетки по её слёзной просьбе как угодно прекратить боль, что дала всю банку, а не достала сама максимум две. Но я ничего не видела – ведь свет был для неё непереносим, и даже не предполагала, что она говорит правду, находясь на таком опасном краю… Это уже было не вернуть, как и многое в моей судьбе собственной, пожалуй, не менее страшное. Вечером её перевели в палату. Об обитателях этой больницы вы можете догадаться сами. Ада не хотела меня расстраивать по телефону, слабым и почти плачущим голосом сказав лишь, что ей сделали обезболивающий укол, и она хочет уснуть. Я доверчиво приняла на веру, что всё идёт на поправку, однако всё равно не находила покоя, пытаясь представить хоть что-нибудь, что сейчас окружает и переполняет её.
В воскресенье мы уже все вместе смогли попасть к Аде: я и люди, не менее дорожащие ей. Ещё по дороге к ней я узнала, что её выписывают, и мы обрадовались, что не придётся её отпрашивать, чтоб наконец показаться глазному врачу: ведь её терзают жуткие боли, и это основной их источник, а окулистов там нет. Раздался второй звонок, помимо вести о выписке Ада произнесла: «Купите по пути сигареты и зажигалку, здесь пациенты очень просят». Мы с пониманием отнеслись к их просьбе и тут же зашли в первый попавшийся магазин. Приехали.
Первым делом в этом без преувеличения странном заведении нас удивило то, что проход был открыт для всех, и рядом никого не было. Как позже оказалось, это потому, что дальше просто тюрьма, и вход только в одну сторону. Я давно хотела в туалет и решила зайти в первый, что попался мне на пути в отделение. При первом шаге за его пределы на меня со злостью из ниоткуда набросилась зверем тётка-уборщица, оглушив как обухом по голове: «Куда это вы идёте?», и повторила это зловеще раз пять громким устрашающим тоном, как будто для неё беззвучно звучание моего голоса. Я выбежала из туалета, и позднее мы поняли, что в этом месте для всего персонала давно беззвучно звучание голосов. Все люди, как животные, были в клетках, хотя за ними палаты выглядели вполне обычно. То были сплошь наркоманы и прочие токсикоманы, мы попали в самый настоящий рассадник, обретя возможность познакомиться с ним «изнутри». Добрались и до Адиной палаты. По её лицу в тёмных очках было ясно, что впечатлений достаточно, но совсем не тех, каких мы бы для неё желали. Первым делом она передала сигареты своей соседке в дальнем углу, весёлой женщине в фингалах, которая тут же стала целовать ей руку, радостно благодаря. Руку необходимо было прокипятить, но было не до этого. (К слову, все эти женщины-наркоманки работали в пищеблоках, так как туда проще всего было устроиться и не попасться, а эта женщина вообще была посудомойкой в павловском ресторане Подворье, где как-то раз после прогулки ели борщ мы с Адой). В палату обещал зайти врач на беседу с родственниками, все гости ожидали этого. Но прошло полчаса, и никто не заходил, после чего мы обнаружили, что напрочь заперты снаружи, а крик Ады: «Выпустите выписных пожалуйста» сквозь железные прутья решёток упорно не слышал никто. Весёлая женщина пошутила: «Ад, может не стоит так сильно орать, вдруг не выпустят?..», и в её шутке была своя правда, ведь диагноз здесь сочиняли сами и запросто увозили в дурдомы как по щелчку. Ещё вчера к ним прибыла девушка, сдуру признавшаяся, что наглоталась таблеток, как только её бросил муж, что она не может без него жить, и тут же оказалась в психушке. Так что здесь следовало быть осторожнее, и в словах в том числе… Ада подошла к стене, где не так просто было обнаружить дверь, настойчиво стуча в неё ногами (там просто так принято), но всё равно здесь никто никогда не отзывался. Её терзала глазная боль, а эти суки не воспринимают никого как людей в этой больнице.
Рядом с Адой лежала полностью избитая и невменяемая женщина, на время уснувшая от укола психотропного успокоительного и пьющая только очистительные жидкости для стёкол. Она лежала без постельного белья, ворочаясь и укрывая своё синюшное тело и лицо драным шерстяным покрывалом. Позже Ада рассказывала, что от боли ночью её отвлекали только их увлечённые разговоры, что они зовут наркотики «мясо», все страшно зависимы от сигарет… К примеру, весёлая женщина пыталась просунуться сквозь решётку окна, заметив там мужика, и орала: «Э, мужик, мужик, сигареты!», на что он: «Нужны сигареты, так подойди», а она ему: «Как к тебе я подойду, мужик, я в тюрьме здесь сижу!» и всё в таком роде. Так что она была немыслимо счастлива нашим гостинцам. Также Ада потом рассказывала, что там люди все вообще очень хорошие. Но у них нет порога ответственности, вообще никакого: ни за детей, ни за себя... А через одну койку от Ады лежала старая бабушка, к которой вместе с нами пришёл её дед. Они тоже недоумевали, почему отсюда нет выхода, когда её тоже выписывают, и задавали нам совершенно неадекватные вопросы, из чего мы также могли сделать свои выводы. Прежде эта самая бабушка, Зинаида, как называл её её верный супруг, бегала за мед. сестрой с одной обляпанной ею печенинкой, страстно желая, чтобы та приняла её. И каждой встречной и вновь прибывшей рассказывала свою историю попадания в это чудесное место. А вот и эта история: её муж, ужасный ревнивец, постоянно пытался уличить её в измене (бабушке 80 лет) и под конец окончательно вынес ей мозг. Ему казалось, что она постоянно водит к себе мужчин. И вот в конце концов она позвонила в полицию и потребовала в сердцах: «Пришлите собак, чтобы нашли мужчин в моём доме!» А они на том конце вместо этого отправили другую делегацию… Бабушка расстроилась и выпила 10 таблеток Феназепама. Видимо, не впервой, так как она часто рассказывала, что у неё бывают видения: лист летит, то голубой, то зелёный, и подпрыгивает так от земли красиво… Тогда я вновь убедилась, что ревность губительна… А муж по-прежнему галантно называл её Зинаидой, как истинный кавалер, по-джентльменски уговаривая и успокаивая свою любовь негромко: «Зинаида, ну сядь, что ты носишься, сейчас к нам придут». Ну и, в общем, все эти девочки, выслушавшие историю её жизни, говорят: «Баб Зин, ты нам расскажи ещё-то про свою жизнь», а потом баба Зина помолчала и говорит: «Девочки, вот придёт мой муж, вы ему-то не говорите, что я про него рассказывала», и все такие: «Ты чё, баб Зин, как можем мы говорить-то», а одна такая потом и говорит: «Ё моё, баб Зин, так я ж сейчас тя шантажировать начну, мне ж сигареты нужны! Ну-ка звякни, пусть сигарет принесут, хаха!» Ада добавила: «Это она сначала шутки ради, но такие могут… Ты знаешь, это они на этой территории тихие, а там это уркаганы на улице, они и убить могут из-за денег. Это вот такие женщины. Привезли вот эту девчонку, она вся босая, колготки разорваны настолько, что пальцы торчат из дыр, ноги чёрные как у чёрного слона, они ходили там без тапок, а пол в туалете весь зассанный, и они прям вот по этим лужам вот в этих вот… ногах. К нам заходят, только когда вовсю стучать начинаешь, или когда очередную привезут, тогда…» Только потом мы узнали, как на самом деле она провела эти два дня. Вчера у неё болел глаз так, как болел в ту самую ночь, она ходила по клетке и била в дверь, оря и умоляя, рыдая, чтобы к ней пришли, сделали укол, но никто и не думал показаться на горизонте. К ней подключились все девочки, зовя и долбя, гремя решётками, но и это было бесполезно. Когда ей наконец поставили капельницу, о ней забыли более чем на час, капельница давно опустела, она просила прийти поменять её, но угадайте, ответил ли кто-нибудь. Она встала и пошла прямо с этой капельницей к двери и била её ногами, уронила бутылку сверху, прося: «Поменяйте капельницу!», в бессилии, слезах и лютой боли думая только о предстоящих в её правовом государстве выборах: «Да какие здесь могут быть выборы, скажите мне, кого тут выбирать…» И только через два часа пришла мед. сестра, подняла с пола бутылку, наполнила её и поставила Аде заново. Не говоря о том, что это было даже не обезболивающее от её разодранного в хлам и ослепшего от боли глаза. Я никогда не забуду это зрелище…
Когда наконец отворили дверь и разрешили выйти тем, кто на выписку, мне казалось, что прошла целая вечность, и я прожила здесь целую жизнь. Жизнь, где не видят рыдающих глаз и не слышат крика о помощи… где тебя просто не существует для них. Что бы ты ни делал. Как бы из кожи вон ни лез. Они замуровали тебя в клетку, из которой нет выхода, и, скорее всего, твой путь отсюда лежит далеко не на свободу. Если ты не будешь молчать… Если ты только посмеешь сказать, ЧТО чувствуешь. Они увезут тебя в коридоры мёртвых. Они САМИ превращают нас обратно в зверей, вкалывая свои психотропные препараты и игнорируя любые попытки спастись. Я возненавидела это проклятое место.
Уходя, Ада сняла свои тапки, похожие на босоножки, и поднесла их нагой весёлой женщине, которая по-прежнему была завёрнута лишь в полотенце, не смутившись прихода мужчин, пояснив: «Они малы, но, может быть, тебе пригодятся…», на что та с той же неподдельной радостью, что и от сигарет, мигом напялила их на свой большой палец, восклицая: «Адочка, спасибо тебе неземное ещё раз, святой ты человек, это совсем ничего, я натяну их на палец до туалета бегать!»
Выписывая Аду из этого обезьянника, мы спросили: «А справку где-то брать нужно?», и нам ответили: «А оно вам надо? Это вы сами решайте...», после чего Ада сообщила нам, что в справке там пишут одно: «Суицид», вообще независимо от случая и его особенностей. И тогда у нас в уме прояснилось, почему, когда один из нас ещё в день поступления предложил этим извергам деньги, только бы они вовремя сделали ей нужный укол, чтобы боль не сжирала её так неистово, они отказались. Они наверно поверили: от суицидника денег не бери, а то сам сыграешь в ящик. Впрочем, это были догадки Ады…
Хоть мы и забрали Аду оттуда, на дне моей души так и остался мёртвым комом крайне горький осадок. Оттуда никуда не делись ни сожаление о непредотвращении мной этого страшного несчастного случая, ни неизвестность, что ещё Ада могла утаить и что будет дальше, ни послевкусие от атмосферы полного безразличия к настоящей душе, погибающей прямо рядом с тобой, за стенкой. Вы можете услышать, какие слухи ходят об этой больнице, прочесть, что пишут о ней посетители, но вы всё равно отнесётесь ко всему снисходительно, ведь это вас не касается… Вы свободный здравомыслящий человек, ваши эмоции всегда под контролем, да и живёте вы правильной жизнью, никогда не срываясь с цепи. Надеюсь, что Вы стоите всех этих искренних загубленных жизней, всех этих открытых детских улыбок.