Планета бескрылых 3. Падшие

                Планета бескрылых 3.
                ( Книга шестая)   
               
                Падшие.

В моем тихом аду ни цветов, ни влюбленных пар,
Только серые улицы и бесконечный дождь.
У холодного города есть свой особый шарм,
Я вернусь в его стены в тот день, когда ты уйдешь.
Буду сонно бродить, улыбаясь его дворцам,
Пепел крыльев развею над блеклой ночной Невой...
У любви есть привычка стучаться не в те сердца,
Тебе было назначено выбрать из нас его.
Мимолетное счастье коснулось меня рукой,
О цене не жалею и не прошу простить.
Я не знаю, как выжить, оставшись самим собой,
Потому что навряд ли сумею тебя забыть.
И вокруг меня рушится все, до чего коснусь,
А на тех, кто захочет быть рядом, - с небес огонь.
Но в ту ночь, когда ты мне приснишься, я вновь вернусь,
Нарушать твой обманчивый, твердый, как лед, покой.
Я люблю этот город, в нем горечь не так горька.
На вчерашнем костре догорают мои мечты,
Но тебе стоит только позвать меня издалека -
И меж нами, быть может, еще раз сведут мосты.

                Пролог.
Еще вчера она была моей. Я верил в это так же слепо и свято, как когда-то верил, что ангельская миссия на земле прозрачна и чиста, что мы служим свету и сражаемся ради общего блага. Но картина мира изменилась в одночасье. Я узнал, что все, абсолютно все, совсем не так, как кажется, как казалось мне и будет казаться дальше всем остальным. Масштабы обмана настолько велики, что с трудом укладываются в голове, и порой мне хочется снова ослепнуть, лишь бы не знать эту страшную истину, которая известна мне, но которую никто не хочет слышать. Одиночество на земле – еще одна ступень на пути становления духа. Но если для одних это испытания и проверки на прочность перед неизбежной наградой, то для других -бессмысленный ад, холодный огонь проклятия. Участь, которую трудно себе представить и еще труднее пожелать. Я не выбирал этого. Я был согласен на любые преграды, на любую расплату за счастье, на все, кроме этого. Я не боялся боли и был готов к потерям. Я был не готов к правде. К правде, которую я искал и нашел совсем не там, где хотелось бы, к правде, которую мне открыл тот, кого я меньше всего собирался слушать. И это не дает мне покоя, не идет у меня из головы. Я потерял Олесю. Вернее, она оставила меня, предпочла мне другого, о чем заранее кричали все пророчества, твердили все друзья. Она ушла, и пропасть разверзлась под моими ногами, удушливый мрак ностальгии и коварная память соорудили тюрьму внутри меня, и из нее некуда было бежать. Всё, чем я жил долгие месяцы, все надежды, все поиски забытья, все крохотные частички милосердного оцепенения перекрыла борьба с самим собой. С тем, кем я становился и кем не соглашался стать. А потом я узнал Правду и оказался перед выбором, терзаемый демонами – настоящими и вымышленными; я снова получил свободу выбирать, и на перепутье, загнанный в клетку, обреченный на муки в любом случае, я решился на безумный шаг, казавшийся единственно верным. Я готов рассказать вам все. Вопрос лишь в том, готовы ли вы услышать.
Я был уязвим и немощен, я был подавлен и загнан в угол, мне некуда было  идти, у меня не было прошлого, в которое я мог бы вернуться, не было воспоминаний о времени, когда я не знал Олесю. Все, что осталось от моей израненной памяти- обрывки чего-то давнего и невероятного, похожего на расплывчатый сон. Кажется, я умел летать… Кажется, я любил людей, жалел их, хотел помочь этому миру. Кажется, это было давно… У меня было небо – огромное, синее, с прожилками галактик и россыпью звезд. У меня были друзья, от которых ничего не хотелось скрывать, у меня была миссия на этой планете. Мне было, зачем и ради чего бороться. Я был слеп - и вот пелена спала с моих глаз. Я заплатил слишком много за фальшивую надежду, за веру в несбыточное. И я не могу смириться с этим. Ревность и злость, все душевные недуги и страсти, бурлящие во мне, не дают мне покоя. Кто я? Что я здесь делаю? Зачем и куда я иду? В чем смысл всего, что окружает меня? Я ведь знал это, а теперь забыл. Или, может, на самом деле никогда не знал?..   

      Стефан Витальевич.
В Санкт-Петербурге недалеко от центра есть Школа искусств. В двухэтажном здании напротив хореографического училища. В конце сентября, прогуливаясь мимо, я решил заглянуть туда и спросить, не требуется ли педагог по живописи. Фотостудия, которую я арендовал, не приносила стабильного дохода, заказов было мало, а денежные накопления мои подходили к концу. Как им не подходить к концу? Я снимал квартиру на Крестовоздвиженской, это уже не дешево, а нужно было что-то есть, чем-то прикрывать наготу, заливать бензин в свою ставшую не по карману машину… БМВ я в итоге продал и купил подержанную трехдверную «ниву», боевого защитного окраса, на высоченной резине и со всеми брутальными прибамбасами. Ее хозяином был какой-то заядлый рыбак и охотник, смотревший с презрением на гламурного мажора, которому приходилось отдавать свою «девочку». Мажор не брился недели две, но все равно, видимо, эталонам настоящего мужика не соответствовал, хоть и курил мальборо, а не какую-нибудь новомодную тонкую хренотень. В общем, став обладателем не невинной уже и не самой юной красавицы, я почему-то был счастлив. Серьезно. Поменяв город, машину, прическу, я словно сбросил часть груза, взваленного на мои плечи с весны, осталось только поменять имя в паспорте. Но с этим как раз придется повременить. Так что для всех новоиспеченных полицейских в округе я по-прежнему почти иностранец, Стефан  Аделайтис, состоящий в двух гражданствах.
Когда-то здесь, в Питере, у меня был целый этаж старинного дома, это было еще до революции, и я это почему-то помню. Помню людей в кожаных куртках с собаками, помню, как вон за тем домом, во дворе, расстреляли какого-то мужчину. Помню, в бывшем институте благородных девиц после войны прятались беспризорники, худющие, голодные. И мы с Евстигнеем (Франсуа) кормили их яблоками и хлебом, привезенными с Афона на Рождество, которое в этой стране никто почти не праздновал. А вот блокаду я не помню совсем, хоть и работал четыре месяца врачом в госпитале. Не помню, стерлось, слава Богу. В девяностые тут, прямо в центре же, не раз были разборки, стрельба. Я прежде не задумывался, как это страшно. А теперь воспоминания, хоть и обрывочные, нецелые, ожили вдруг и что-то больно задели во мне, словно поцарапали.  Сейчас я гуляю по Питеру, как по родному городу. По своему городу, если хотите. Он совсем другой, не такой, как Москва. В нем есть тающее очарование и высокий стиль интеллигентной старины, не знаю, как сказать иначе. Если ближе к делу, то судьба благосклонно подкинула мне небольшой бонус в виде педагогического стажа и полного соцпакета.
Директриса,  молодящаяся приятная женщина с модным маникюром и стильным серебряным браслетом, принимая меня на работу, не скрывала радости.
-Как хорошо, что вам достанется старшая группа. Там одни девчонки. Разные девочки, и семьи разные. Вы хоть за ними присмотрите. Молодежь сейчас такая расхлябанная. А продвинутые специалисты у нас всегда в чести. Дети к Вам потянутся. С молодым учителем всегда интереснее, чем с пенсионеркой в пенсне, да? Но Вы смотрите с девчонками. Все же подростки. Наталья там есть... Скабрезная девица. Представляете? Десятиклассница, а в прошлом году жила с физруком. Ой, куда мы катимся. Ему за сорок уже. И мама глаза закрывает. Разговаривать там не с кем, у самой куча любовников, всех и не упомнишь. Еще есть в группе Валерия. Очень богатый папа у нее, рисует она неплохо. Сами увидите. Но избалованная, конечно... Самая перспективная в группе - Ева. Я Вам сейчас ее работы покажу... Бедный ребенок. Мать умерла, отца у них не было. Бабушка внучек забрала. Там еще восьмилетняя младшая. Как они перебиваются? Ума не приложу...
Ирина Ивановна, так звали мою новую начальницу, положила передо мной несколько акварельных рисунков, две работы пастелью и один карандашный натюрморт. Определенно, у автора был свой стиль, и рука набита, что говорит о трудолюбии и ежедневной практике.
-Знаете... У меня диплом фотографа и дизайнера. Но за плечами у меня две выставки, и если Вас устроит мой график... Видите ли, я же еще светский фотограф, работаю по ночам, нужны отсыпные.
-Стефан Витальевич, даже не волнуйтесь, - женщина теребила в руках мои дипломы, - Подстроимся под Вас с удовльствием. Ну ушла в декрет наша Львовна, так что делать? Два конкурса в этом году, а уже октябрь на носу. У нас все направления здесь развиты, а изо-студия отстает. Не модно рисовать сейчас, всем танцы подавай, вокал на каждом углу, иностранный язык. Родители же платят, а мы на самоокупаемость перейдем скоро.
-А малоимущие тоже платят? Вот эта девочка, например...
Я искренне погрузился в то, с чем мне предстояло работать.
-У нас кружки официально все бесплатные. Но родителям мы объясняем, что на голом окладе никто работать не захочет. Поэтому они в месяц вносят какую-то сумму. Плохого не подумайте, это все на благо школы идет. Ремонт подделать в классах, материалы закупить. Все довольны, всех все устраивает. Таким, как Ева, я разрешаю не платить. Ну нет когда у людей денег совсем... Бывает.
"Да уж, бывает" - подумал я и вспомнил, как совсем недавно сам несколько дней лапу сосал, промотав все накопления и уплатив штраф за парковку в неположенном месте.
Вообще мне приходилось учиться организовывать себя с нуля, постигая премудрости экономии и грамотного распределения финансов. Потому что я зарабатывал порой неплохо, но все спускал по неопытности, а потом прикидывал в уме, как в следующий раз не попасть в просак. А посоветовать было некому. Откуда мне знать, как жить? Я был ангелом, ни в чем не нуждался, а теперь вот докатился до преподавания. Стефан Витальевич... Очуметь. Дважды в неделю я буду Стефаном Витальевичем. Интересно, среди падших такое прежде бывало? С другой стороны, чем меньше у меня будет свободного времени, тем лучше.  Надо же с чего-то начать.
Выйдя из кабинета директрисы, я спустился по лестнице вниз и направился к выходу, уже составляя в уме учебный план и ковыряясь в органайзере на планшете.
На первом этаже, возле актового зала, какая-то девочка лет пятнадцати-шестнадцати с огненно рыжими волосами споткнулась, поравнявшись со мной, и выронила папку с рисунками.
С полтора десятка работ распластались у меня под ногами.
-Простите... - выпалила она с напряжением в голосе.
-Да ничего. Давай помогу собрать, -предложил я, осваивая роль доброго учителя, и спокойно присел на корточки.
Девчонка покраснела до ушей и кинулась поспешно отдирать непослушные листы от пола. Пальцы у нее были все вымазаны пастелью, но вид у ученицы все равно был опрятный.
Я успел поднять только два или три рисунка и, пристально всмотревшись в них, узнал почерк.
-Тебя не Ева зовут случаем?
Девочка вздрогнула, как будто ее в чем-то постыдном уличили.
-Ева.
Я улыбнулся приветливо.
-Ясно. А я ваш новый педагог по живописи. Расписание должны повесить в четверг, так что... приходите.
Девушка набралась храбрости поднять на меня глаза. Грустные-грустные и испуганные, как у затравленного зверька.
-Спасибо, - тихо произнесла она, забирая из моих рук поднятые листы.
-Да не за что. До встречи на занятиях.
Я вышел из здания, нащупывая ключи в кармане пиджака. Какая трогательная девочка, надо же... Ну вот, с одной ученицей я уже познакомился. Хорошие работы, кстати. Какой-то волшебный лес, эльфы у реки, горы, похожие на великанов в доспехах - в целом фентэзи, немного готики в черно-белом цвете, орнаменты тушью и весьма приличные портреты. Как хорошо отвлечься, подумал я. Мысли мои, однако, быстро сменили свое направление, стоило только подойти к моей "ниве". Беготня учеников и прочая суета напомнили мне институт. Господи, всего год назад я встретил Олесю, вот так же случайно столкнувшись с ней в дверях... Тоска сжала мое сердце, и холодное отчаяние накрыло меня с головой. Хочется напиться в хлам, знаете, но это не поможет, уже проходили. Наутро дерьмовое ощущение всегда догоняет тебя, да еще вычитает проценты. Выезжая с территории школы, я закурил, включил радио и несколько раз повторил про себя "Витальевич". Глупое отчество. Особенно, когда вспоминаешь, что на свете никогда не было никакого Виталия Аделайтиса, который был бы моим отцом. Я сирота, как и эта несчастная девчонка, которую выбивают из колеи выпавшие из рук рисунки.
Возвращаться домой я не любил, не любил ночевать там, лучше приходить рано утром и ложиться спать при свете. У меня были проблемы со сном. Не то чтобы меня бессонница мучила, нет. Просто режим был непойми каким. То я работал, то просто зависал в клубе, а если все же под вечер приходилось возвращаться  в квартиру, то, выпив какао с молоком или горячего шоколада из пакетиков, приняв душ и приготовив на завтра чистую рубашку, я плюхался в кресло и смотрел, как дождь заливает улицу за окном. В кровать ложиться я не спешил и не выключал настольную лампу до тех пор, пока меня основательно не начинало рубить. Я знал, что, скорее всего, я проснусь через час или два в холодном поту и пойду курить в тамбур, потому что мне либо приснится кошмар о том, как я становлюсь демоном, либо слишком хороший сон с Олесей в главной роли. Сон, в котором все по-старому. Где я счастлив, представляете? Мы живем в Москве в нашей квартире, пьем чай в институтской столовой, гуляем по Арбату или сидим обнявшись на лавочке в парке... На середине такого сна я обычно понимаю, что сплю. Вспоминаю, что больше не увижу Олесю, и вспоминаю, почему. Просыпаюсь, пытаюсь отдышаться, борюсь со слезами, иду давиться никотином, а потом снова ложусь в постель. И уже не вижу снов до самого утра. И так постоянно, каждую ночь, когда я ночую у себя. И не с кем поговорить. Не с кем. Я один, как тонущая лодка посреди океана. Тону, тону, и никак не достану до дна.
Первый месяц осени был позади, в октябре улицы пестрели афишами. Театральный сезон открылся, куча концертов, премьеры фильмов, какие-то вечеринки, шоу, спортивные соревнования. На работу в школу я вечно приходил не выспавшийся, невнимательный и хронически рассеянный. Мне достались две группы. Младшие семи-десяти лет и старшие, где одни барышни. Я старался, как мог, быть хорошим педагогом, выбрал старосту для заполнения журнала и грамотно распределил нагрузку. В голове была каша, усталость и нервное напряжение, осенний авитаминоз и разбитое сердце дважды заставляли меня брать больничный и пить литрами "терафлю", тем не менее начальство было мной довольно, и я даже премию получил ко дню учителя. Анекдот. Словом, все шло своим чередом. Кошмары не прекращались, и я все чаще стал проводить ночи в одном клубе, название которого напоминало мне один из любимых фильмов Олеси. Странное место, которое в середине декабря резко изменило мою жизнь, уже ставшую рутиной.

           «Солярис»
Неоновая вывеска с буквой S, заходящее солнце с лучиками, как на каких-то масонских знаках, публика в джинсах от Армани и с часами "Бриге" на запястьях... Добро пожаловать в самый крутой ночной клуб Петербурга. Вас ждет великолепное шоу, лучшие ведущие, лучшие фотографы ( и я в их числе), зажигательные танцы, выступления звезд Российской и зарубежной эстрады и еще много всякой ерунды. Боже, как я попал в это общество бездушных, ограниченных снобов? Прекрасных снаружи и пустых, как яичная скорлупа, внутри, похожих на мыльные пузыри - вроде бы радуга, а дотронься - и ничего нет. И тем не менее я здесь работаю. Вот уже месяца два.
Мое первое впечатление о "Солярисе" было двояким. Отметив, что место красиво по-своему, я все же не мог отделаться от ощущения, что оно какое-то ненастоящее. Мне частенько кажутся чем-то вроде виртуальной реальности места, где слишком шумно, ярко, где много беззаботных людей. Я начинаю забывать, кто я и как выглядит настоящий мир. Если я не испытываю голода, дискомфорта от неудобной одежды, если в горле не першит от сигарет, а люди кругом отчаянно веселы, то я начинаю сомневаться, жив ли я. На каком я свете? Сплю или бодрствую? Там, где все вроде бы хорошо, где все улыбаются, где сверкают бриллианты, где женщины как будто сделаны из воска и глянца, а мужчины не похожи на суровых воинов, я спустя иногда час, а иногда меньше, начинаю впадать сначала в панику, а потом в уныние. Мне хочется убежать куда-то подальше от города, на природу, вспомнить, как пахнет лес и какой туман над рекой на рассвете, но тишина тоже пугает меня, я отвык слушать ее, я боюсь оставаться наедине со своими демонами: страстями, сомнениями, опасениями, с обидами и болью. В ночных клубах и вообще в местах, где тусуются люди при деньгах, всегда поначалу поеживаешься, напрягаешься, смотришь с удивлением на других, не задающих себе вопросы, не знающих вкуса слез. Хочется уйти, но ты одергиваешь себя: это глупо. Все же терпят и ты терпи. Но другим нормально, их не ломает и не корежит, они такие сами по себе. А ты притворяешься ими. Притворяешься нормальным. Врешь, что можешь жить как они. "Тварь ли я дрожащая?" Могу ли переступить через себя ради чего-то большего? Наверное, да. Только вот... Ради чего? Как бы то ни было, это чувство несоответствия затягивает, к нему привыкаешь, давишь в себе назойливую тревогу, стараешься не видеть каламбура в происходящем, не признаешь бессмысленным и нелепым окружающую тебя действительность. Неужели я один такой? Если другие не задумываются о том, что не дает мне уснуть, то причина, очевидно, не в них, а во мне.
Каждый раз, приходя в клуб, я делал свою работу автоматически, качественно и спокойно, чем заслужил поверхностную симпатию, достаточную для приветствий и улыбок. Делал и уходил, никому не запомнившись толком. А когда вне рабочего времени отдыхал здесь, то с замаскированным изумлением изучал людей вокруг и доизучался до того, что амплитуда моих эмоций стала варьироваться между отчужденностью и отвращением. Вскоре я почувствовал себя особенно одиноким. Я ни с кем не разговаривал ни о чем кроме как о работе, да и не знал, хочу ли разговаривать. В какой-то момент мне показалось самым разумным закрыться и страдать внутри, пока мучения не закончатся. Но они не заканчивались. Когда проходила немного моя тоска по утраченным крыльям, по потерянной любви, когда я начинал, дойдя до края очередной тихой истерики, выкарабкиваться наружу и осознавать, что не все так плохо, как кажется, что-нибудь снова вышибало меня из колеи и возвращало в депрессию. Не моя боль, так чужая сводила с ума. Нищие в переходах, плохо одетые гастарбайтеры, живущие в бараках и выполняющие тяжелую работу за копейки, чтобы отсылать их своим семьям, матерящиеся школьники и усталые старички, еле передвигающие ноги от неисчислимых болезней, страшные объявления о сборах средств на лечение приговоренных с рождения младенцев... Я не знал, куда спрятаться от всего, что свалилось на меня внезапно, стараясь уже не включать радио в дороге и не читать новостей. Раньше, когда глобальные проблемы отвлекали меня от мелкого зла и со мной рядом была та, что давала силы радоваться и любить, я не замечал, насколько ужасна жизнь на земле. Теперь я остался один. Из ангелов получается слишком мелкое сито: застревает все, что нужно и не нужно. Вода достается другим и кажется чистой, а я захлебываюсь в нечистотах, которые выливает судьба со всей щедростью каждый день на эту несчастную планету. Эти нечистоты застревают на мне, и я никак не научусь от них избавляться. Казалось бы, "Солярис"- идеальное место, чтобы спрятаться, отвлечься, но именно здесь, в этом пристанище праздных и сытых я испытывал наибольшую муку, пытаясь сдерживать негодование и гнев.
Матрица... Теперь я понимаю смысл этого странного фильма. Я тоже не могу отделаться от ощущения, что что-то вокруг не так. Но в отличие от Нео, меня ждет страшная правда, что реальность, похожая на кошмар, это все-таки реальность, и я не проснусь в холодном поту, осознав, что это был всего лишь сон.
Представляете ли вы себе, насколько болен мир? Я спрашиваю каждого, кто отвернется, пройдет мимо, сделав вид, что зла не существует, словно боясь запачкаться... Я понимаю. Я, может быть, даже научусь этому когда-нибудь, если не сдохну раньше. Но пока...
В сортире ночного клуба какой-то парень склонился над унитазом - что с того? Обычная картина. Вы подумаете, что я выпил лишнего, но я трезв, как стекло, сегодня. Я вообще уже очень давно не пью. Особенно там, где работаю время от времени. Отравился? Мало ли, какую дрянь нам готовят за наши же бабки. Нет. Вы не угадали. С моим желудком тоже все в порядке. Не в порядке, видимо, только с моей головой.
Возле стойки бара на стене висит плазма. По ней обычно показывают футбол, канал мод - все равно никто не слушает, картинки мелькают и ладно. Музыка заглушает звук телевизора, да и кому интересно это в ночном клубе?! Замыленные взгляды скучающих посетителей иногда отворачиваются от стиптизерш, устало ища, на чем бы задержаться. Если это не суббота или пятница-развратница, то грандиозного шоу после полуночи не будет, а значит в Солярисе немноголюдно, а для персонала- немногоденежно. Пользуясь минутами отдыха, официанты вместе с посетителями смотрят канал "Спорт" и что-то бубнят себе под нос. Но сегодня почему-то вместо футбола шли новости. Обычный поздний выпуск с бегущей строкой для глухих людей. Те, что зависают в месте подобном клубу "Солярис", в каком-то смысле тоже глухие... И слепые в придачу. Если кто-то помимо меня и пялился в экран, попивая "хэнесси", его это трогало не больше, чем голые задницы или реклама велотренажеров. Выпуск был коротким... Видимо, очередной повтор дневного сюжета. Где-то в Краснодарском крае молодой мужчина избил, изнасиловал и задушил в лесу шестилетнюю девочку. ШЕСТИЛЕТНЕГО РЕБЕНКА, понимаете? Вот и вся новость. Скупые кадры, завуалировавшие все, что может травмировать среднестатистическую психику. Но мне их хватило. Я не нервнобольной, не слабак, не сахарный пижон, не маменькин сынок. Просто я - такой.. Простите меня за это. Вы ведь тоже люди...
От тошноты, леденящего ужаса, отвращения, от внезапного удушья, комка в горле, от тупой боли в груди, от бессильной ярости и непостижимой тоски я на подкосившихся ногах кое-как добежал до туалета. Меня сорок минут выворачивало наизнанку, а кадры перед глазами все мелькали. Казалось, я видел больше, чем показывали в новостях. Голоса все не смолкали, повторяя одно и то же, словно специально истязая меня. Лес, грязная мокрая листва и - розовая кофточка в крови... Маленький плюшевый зайчик остался лежать неподалеку от измученного и оскверненного тельца.. Я представил, как крохотные беззащитные ручки сжимали его еще утром, ласково теребя, играя в одну из невинных, прелестных детских игр. А теперь... Господи, мне чудилось, я слышу этот крик, нестерпимый крик детского страха и боли. И нечеловеческие вопли матери... Их я не забуду до самой смерти. И бескрайнюю черноту, от которой меня рвало и рвало без остановки на пустой желудок. Мне хотелось выключиться, провалиться в черную пустоту неведения и небытия, перестать чувствовать, думать, дышать. Я готов был на все, лишь бы заглушить собственный молчаливый крик, а за спиной тем временем слышались шаги, насмешки над " не умеющим пить лохом" и пустое животное веселье. Мне же хотелось встать и крушить все на своем пути в неистовом гневе, мне хотелось спрыгнуть с моста, хотелось кричать во все горло! Но я просто сжимал кулаки, склонившись над унитазом в прокуренном туалете клуба среди равнодушных, толстокожих ублюдков и в бессилии то ли плакал, то ли стонал от горя... От чужого горя, которое болело острее, чем мое. От всеобщего горя - жить на планете, где творится такое и где такое считается привычным. Я плакал и плевать мне было на всех. Что там кто-то подумает обо мне? Какая разница...
Потом внезапно в одной из кабинок погас свет, потом в следующей. Я толкнул дверь, пытаясь выбраться наружу. В ноздри ударил табачный дым, но не тот горький никотин, а сладковатое облако с привкусом ванили или шоколада. Принюхался, огляделся. Окно было открыто, и мне показалось, что на подоконнике кто-то сидит. Я был слишком слаб, чтобы разбирать, мне хотелось вынырнуть из клуба в сырой мрак глубокой питерской ночи. Шатаясь, я доплел до раковины, не глядя в зеркало, умыл лицо холодной водой, и тут за моей спиной послышался голос... Этот голос, мне казалось, уже где-то звучал. Так странно сейчас вспоминать об этом. Да, этот голос был мне знаком, но не потому что я его слышал, а потому, что в нем скользили знакомые ноты печали - той самой печали, которую прикрывают сарказмом.
-Тебе есть куда ехать? - вот так, без предисловий, без жалости буднично поинтересовался незнакомец, на которого я всё еще не решался посмотреть. -Я живу недалеко. Видишь во-о-о-н то двухэтажное здание?- краем глаза я заметил, что он показал пальцем в окно. -Рядом есть забегаловка... Да в общем-то обычный бар. Работает до пяти утра. Я бы выпил кофе, а ты? Там сейчас тихо, можно посидеть и поболтать. И готовят неплохо...
Тут я не выдержал и в ответ на, как мне казалось, невиданное хамство, обернулся, чтобы просверлить незнакомца взглядом. Меня тошнило в сортире ночного клуба. Я был подавлен, измучен и обессилен. Думать о еде невозможно в такие минуты. Да и вообще думать. Зачем лезть к человеку, которому, очевидно, сказочно хреново во всех смыслах этого слова?!
Но повернувшись, я осекся. Осекся - это слабо сказано. Я потерял дар речи. Во-первых, этого парня я знал. Видел здесь, в Солярисе, не один раз, но никогда не подумал бы, что он зайдет в обычный туалет для посетителей, не говоря уже о том, чтобы заговаривать с кем-то вроде меня. А во-вторых, я никогда, отвечаю, в своей жизни не видел такого лица. Кожа была белой до синевы, как на старинных портретах каких-нибудь английских герцогов, а волосы напротив - темно-каштановые, почти черные. С точки зрения генетики это, безусловно, мутация, говорящая о том, что в предках у парня были люди черной расы, глаза кстати тоже были цыганскими, блестящими как зеркало. Эдакий креол, андалусиец или бог весть кто еще. Роста высокого, но чуть пониже меня, в меру спортивный, с длиннющими ногами и большими ладонями рук. Пальцы ровные, изящные. Даже курил он как-то грациозно. Было в его внешности что-то внушающее первобытный ужас, настолько он был привлекателен. Именно поэтому в его смену в клубе от клиентов отбоя не было. Он работал танцором тут. Но не банальным стриптизером, а именно танцором. Его выступления иначе, как произведениями искусства назвать было нельзя, столько в нем было пластики, шарма, утонченности, страсти и в то же время - аристократизма. Смейтесь, смейтесь. Но это правда. Сценическое имя правда ему придумали пафосное и необычное. Верон. С ударением на "о". Увидев это слово в программке впервые, я подумал, что "ворон" написали с ошибкой, потому что парень чем-то напоминал черную птицу с огромными крыльями, особенно когда выполнял свои полетные трюки на пилоне.
Он был местной знаменитостью, на него ходили vip-гости северной столицы, он часто выступал на закрытых вечеринках для олигархов, так, по крайней мере, говорили. И от девушек, естественно, отбоя не было. Его это, похоже, забавляло. Появляясь со стабильной регулярностью в клубе примерно раз в две недели с новой красоткой под руку, он усаживал ее поближе к сцене, целовал в щеку или за ухо, что-то нашептывая. Девица была сама не своя, просто млела, а когда он выступал, всем казалось, ее откачивать придется.  Иногда среди его пассий были женщины за тридцать, превосходно ухоженные, состоятельные, повидавшие виды, так сказать. Но на него они все равно смотрели влюбленными глазами девятиклассниц. Оно и понятно. Ему даже завидовать было бессмысленно. Ну повезло парню с такой рожей родиться, что теперь? За ним не угонишься. Симпатичный бармен Вадик однажды ляпнул: "Я даже маме своей его показывать не стал бы. Красивый, сука, как не знаю кто. И как его еще не отмудохали?" При этом Вадик( а Вадик девчонкам нравился, был "очаровашкой" и вообще ему грех жаловаться) улыбался, восхищенно поглядывая, как Верон засовывает нехилую стопку тысячных купюр в свою сумку. Чаевые. "И красивый, и бабло к нему липнет, и телки. Вот ведь свезло чуваку!" - слышалось кругом. В клубе работали танцовщицы, три или четыре очень эффектные девушки, протюнингованные по последней моде: солярий, губы, груди, ресницы, ногти, волосы, с татуажем бровей и пирсингом в пупке. Пресс в кубиках, тело натренированное - не придерешься. Но Верона такие, судя по всему, не забавляли. Он на них даже не смотрел. Может, потому что уже попробовал. Взгляд и улыбка его были такими, что сомнений не оставалось - попробовал он много чего. Люди липли к нему, как загипнотизированные, как мотыльки, летящие на огонь. И сравнение это в точку. От него веяло очарованием преисподней, а там, как известно, жарковато. Не то чтобы я следил за ним, нет. Просто мимо ушей зависающего в Солярисе по выходным художника и фотографа постоянно проносились догадки, усмешки, просто обсуждения всех и вся. А о Вероне говорилось особенно много и часто. И вот сейчас этот легендарный в своем роде объект питерской клубной жизни сидел в дорогом черном полупальто на грязном подоконнике, курил сигару невзатяг и спокойно спрашивал меня, какого-то на вид набухавшегося и проблевавшегося барного клиента, есть ли мне куда поехать и не хочу ли я с ним выпить кофе и поболтать о жизни.
Мне было куда ехать, я последние две недели жил в студии, которую до этого снимал для работы. С заказами было туго, поэтому пришлось жилье с работой объединить. Хата в центре города мне была не по карману. А студия очень даже. Сорок пять квадратных метров для фотосессий, уроков живописи и ночлега. Но я не хотел возвращаться в это кладбище воспоминаний, потому что на каждом портрете было ее лицо.
Даже думать не хочу о том, что было в головах у секьюрити, когда мы с тем танцором вышли из служебки вдвоем. Мне было плохо и плевать на все, но присутствие рядом такой загадочной и всеми вожделенной личности меня несколько встряхнуло. Захотелось понять, что у него в голове и почему он вдруг обратил внимание на меня.
Через двадцать минут мы сидели в теплом кафе в одной остановке от "Соляриса" и пили кофе, за который заплатил мой новый знакомый, потому что я в своей рассеянности, очевидно, выронил бумажник или вообще забыл на барной стойке, когда начались злополучные новости. Как оказалось, он видел эту сцену. Видел меня, вцепившегося взглядом в экран, видел, как я пошел в туалет, вернее, побежал. Его это зацепило, по его словам.
-Ты не похож на них. На этих тупых пресыщенных уродов, которым ни до чего в мире нет дела, кроме собственного желудка и гениталий. Они о деньгах думают как о средстве получения удовольствия от жизни и все. Но на самом деле даже наслаждаться ничем по-настоящему не умеют. У них нет цели, они ни радоваться, ни страдать не могут. Тоже мне люди. Вот ты -другое дело. У тебя есть душа. И она мне интересна.
Слышать это впервые было диковато, но вскоре я привык и даже обрадовался. Как ни странно, человек, с виду казавшийся таким поверхностным, просто удачливым, пустым щеголем, прожигающим жизнь, оказался куда образованнее, умнее и прозорливее многих интеллектуалов, смотрящих поверх голов и надменно вздыхающих о праздности времяпрепровождения в злачных местах.
Я протянул ему руку, осознав, что до сих пор не представился.
-Стефан.
Он улыбнулся, в миг разрушая образ неприступного мажора.
-А меня Веником звать. Верон - это так, псевдоним для клуба. А Вениамин слишком длинно, выговаривать наш ведущий из Панамы задолбается.
Я улыбнулся. Напряжение спало. После мрачного аккорда чудовищного преступления, отнюдь не единственного в этом мире, наступило облегчение.
-Я предпочту называть тебя полным именем, если не против.
Он кивнул и добавил, вот так сразу:
-Это здорово, что ты можешь так чувствовать, правда. Но я бы посоветовал тебе обрасти кожей как можно скорее. Научись отвлекаться, РАЗвлекаться. Иначе тебя попросту не хватит. В жизни случается столько дерьма, с тобой, с другими, что если будешь все пропускать через себя, от тебя ничего не останется.
-Я учту. Спасибо за совет.
Я ответил довольно холодно, но на самом деле был счастлив, потому что впервые почти за полгода с лишним у меня появился собеседник, с которым я могу перекинуться парой небанальных фраз. А еще потому, что  - признаюсь, к моему недюжинному удивлению и даже радости - кому-то в этом городе было дело до того, что у меня в душе. Впервые кто-то по-настоящему увидел меня в этой серой массе биороботов, впервые обратил внимание на то, что разрывает меня изнутри.
Вскоре мы с Вениамином подружились. Правда, стали друзьями в самом прямом смысле слова. Со стороны это смотрелось странно и двояко: щуплый фотограф-тихоня с вечно хмурым выражением лица и парень-праздник, парень-феерверк. Что у них общего может быть? А общего оказалось много, но это общее относилось скорее к сфере нематериального. Я вам скажу, что он был необыкновенным, этот Вениамин. В нем была какая-то скрытая тоска, несмотря на недюжинную волю к жизни и умение получать от нее все, ему чего-то не хватало. Постоянно. Эта вечная жажда сводила его с ума, но он, очень неоднозначный, не без слабостей и недостатков, по крайней мере о чем-то задумывался, чего-то искал. Я долго наблюдал за ним, развенчивая мифы случайных знакомых и посетителей. Никто в действительности ничего о нем не знал. Вениамин жил в старинном особняке неподалеку от Невского. Любил кошек, гладил каждую бездомную обшарпанную шваль, не боясь подцепить чесотку. В гараже его стояла черная ауди 6, но он предпочитал ходить пешком. Вино пил только самое лучшее, приучил меня к дорогому коньяку. Сам готовил десерты, рецепты сочиняя на ходу. Непонятно, когда он занимался спортом, даже чтобы танцами занимался- я никогда не видел. Словно он достиг совершенства и ему не нужно было даже поддерживать форму. Книги не читал, а пролистывал, зато обожал живопись и о моих работах был весьма лестного мнения. Увидев однажды, когда был у меня в гостях, "Девушку маслом" на фоне водопада, спросил меня: "Кто это? Ты ее уже рисовал."
Я ответил что-то уклончиво, и он просек, что наступил на мозоль, но виду не подал и спрашивать дальше не стал. Наверное, поэтому меня прорвало, и я, сам не понимая, как это случилось, поведал ему как на духу всю историю любви к Олесе, опустив, конечно, ангельско-магические детали. Вениамин слушал очень внимательно, ничего не советовал, не спорил и не встревал в рассказ. Но по лицу его было видно, что он считает меня в чем-то виноватым. Ему изначально не нравилась роль жертвы, ни когда речь шла о нем, ни когда о ком-то еще. На лице его то и дело появлялось выражение разоблачения, какого-то предвиденного разочарования, словно я повторил его ошибку и что-то вроде того. Я высказал свои предположения, но взамен на мою откровенность в ответ не получил ничего. Он закрылся. Я был немного даже обижен на него за это, наверное, потому что хотел разобраться в себе и ждал совета. Но он предательски молчал. Только сарказма природного в нем стало втрое больше, и Вениамин не жалел его на меня, забыв всякое чувство такта. А потом он уехал на неделю по работе -выступать в Екатеринбурге, а со мной тем временем приключилась очень неоднозначная история.

Благородные девицы.

Я тогда зависал в доме Вениамина, мне так ближе было до работы, да и вообще уютно и интересно. У него был весьма эксцентричный вкус: он на дух не переносил хай-тек, модерн и прочее в архитектуре и внутренней отделке, считая это дешевкой и вариантом для отсутствующего вкуса; на все эти гипсокартонные стены, встроенные шкафы и потолки с подсветкой Вениамин говорил одно и то же уморительное словечко «прискорбненько», приставучее, как и многие отчебученные им обороты. Прискорбненьким он считал все, что нельзя отнести к барокко, ампир и рококо. Даже банальное советское ретро было ему не так противно, как глянцевые потолки и однотонные стены евроремонта. Сам он, естественно, жил на широкую ногу и окружил себя вещами дорогими и по большей части антикварными. В его доме были и дореволюционные кресла, и немецкий рояль с клавишами из эбонита и слоновой кости, и бронзовые статуи восточных красавиц с тонкими талиями и крутыми бедрами, плюс пара хороших картин в дорогих рамах, бархатные портьеры насыщенного зеленого цвета, резные деревянные стулья и стол из красного дерева, самурайский меч и настоящий персидский ковер, египетские вазы, огромная дубовая кровать с балдахином, старинная софа, высоченный торшер в виде тюльпана, серебряные приборы для кухни и даже коллекционные матрешки! И все это сумасшедшее разнообразие он сумел сочетать таким образом, что жилище его казалось просторным, изысканным и стильным. Двинутый парень, думал я, с восхищением рассматривая очередную бесполезную, но такую красивую вещь. А еще освещение. В его комнатах горели свечи в подсвечниках, сверкали хрустальные люстры и настенные бра, в углу гостиной  возле камина стоял книжный шкаф, от которого пахло эфирными маслами и влажной древесиной. Именно эта обстановка, мне кажется, сделала меня в дни его отсутствия каким-то полетным, жизнерадостным, заставила сбросить образ холодного учителя. В один из дней я направился в свою школу вести занятия и не опоздал по привычке, а пришел заранее, потому что решил прогуляться по набережной.
Теперь я понимаю, что стал свидетелем обычной картины, которую раньше не удостоился наблюдать только лишь из-за своей замкнутости или рассеянности.
Поздоровавшись с директрисой, я поднялся на второй этаж и подошел к своему кабинету, снимая на ходу куртку. Дверь была приоткрыта, и изнутри раздавались девчачьи голоса и хохот.
-А давайте его попросим нам попозировать? Голым… Вот я бы кое-что сделала бы ему…Ева, как на это смотришь?
-Да как она может смотреть, что ты к ней пристала? Она в руках ничего, кроме бабушкиной метлы, не держала ценного.
Судя по голосам, разговаривали Наташа, не по годам взрослая, крашеная в черный цвет девочка с грубоватыми повадками и довольно посредственно рисующая, и Лерочка, любимица директрисы, гламурная блондинка из богатой семьи, ухоженная, дорого одетая папой с мамой, смазливая, самоуверенная пакостница, которой хотелось вмазать и запоздало поставить в угол. Они шумели, пытаясь как-то привлечь внимание к себе и забетонировать авторитет, а в ответ объект их подначек молчал. Из всего услышанного я понял следующее: пубертатного возраста девицы делили шкуру неубитого медведя, то есть меня. Самопровозглашенная красавица Лера даже видеть альтернативы не могла и не желала, а Наташа усиленно выпячивала приобретенный ею где-то в питерском подъезде жизненный опыт, который наделял ее правом, по ее мнению, раздавать советы, как и с кем себя вести. В классе были еще четыре девушки, но тихие. Настя - невзрачная отличница, никогда не высовывалась, Камилла, татарка, просто абстрагировалась от звучащей пошлости, а Саша была слишком слабохарактерна, чтобы идти против мнения лидеров группы. Так что типа смеялись втроем. Смеялись над Евой Стражевской, единственной по-настоящему талантливой ученицей на всем отделении, шестнадцатилетней сиротой, которая, как я слышал краем уха, живет с младшей сестрой у бабушки. Бабушка на пенсии, но подрабатывает дворником, чтоб вытянуть внучек. Сама Ева мне очень нравилась: воспитанная, добрая, с умными глазами и действительно глубокими работами. Одевалась она скромно и в основном в черное, но сама по себе была достаточно яркой: среднего роста, длинные русые волосы покрашены (должно быть, хной) в переливающийся на солнце рыжевато-каштановый цвет, глаза голубые, даже скорее синие, грустные-грустные и пронзительные, как у русалки, черты лица правильные, мягкие. Вроде бы ничего особенного, но приятная. Худенькая, руки как у балерины. И главное – одаренная, не пустая. Ее одну я хотел выставлять на конкурс в этом году.
Казалось бы, ситуация банальная: малолетние дурочки, женское логово. Вениамин бы поржал, наверное. Он привык, что на него оборачивается вся улица, я пока в этом деле новичок. Интерес девочек, конечно, был очевиден, да и начальница меня предупреждала, но я как во сне жил последние месяцы, пока мой друг меня из ступора не вывел. Итак, что же мне делать?
Я вошел, резко довольно-таки. Сразу притихли. Поздоровались. Я в ответ скомандовал садиться за мольберты, повесил на крючок верхнюю одежду, помыл руки в раковине, достал из шкафа гипсовый бюст какого-то древнего грека, слабо напоминающего Аполлона, и установил его на положенное место, поправил драпировку, а сам сел в углу.
-На чем мы остановились в прошлый раз? Смотрите, сетка готова уже… Теперь светотень надо распределить. Поворот неточный у Камиллы. Наталья, пропорции нарушены. Не шепчемся, а делом занялись.
Субординация, мол, девочки. Я вам не ровня, я педагог.
-Это что за карабас-барабас такой? Эллины бы очень обиделись.
Две девицы покатились со смеху.
Я решил оставаться хладнокровным. Профессионалом, блин! Молча ходил от одного мольберта к другому, исправляя неточности и давая советы. Но желание поставить на место ленивых бездарных выскочек так во мне и свербило.
Наташа с Лерой явно что-то задумали, потому и многозначительно переглядывались, и сдавалось мне, что им позарез надо опозорить как-нибудь Еву, но она, ибо умничка, взяла их и опередила. Дорого стоил ей этот жест и трудно дался, но я не сразу это понял, к сожалению.
«Давай сейчас?» - шептали девчонки, когда я приблизился к одной из них. В голосе Леры было что-то ядовитое.
 -Стефан Витальевич? – позвала меня вдруг Ева.
-Да? – я как можно спокойнее посмотрел ей в глаза. Она нервничала, но пыталась совладать с собой.  Голос ее незаметно дрожал, взгляд был решительным.
Другие девицы затихли в ожидании.
-Можно я нарисую Вас?
-Меня? Почему меня?- я изобразил удивление и слегка улыбнулся.
-Просто…
-Просто Вы ей нравитесь! – подсказала Лера, выходя из себя и желая перехватить внимание.
Дети… Я в них ничего не понимаю. Да и дети ли они? Вроде бы уже нет. Без пяти минут матери, родись они на два века раньше. Что их жалеть, скидки делать? Дурак – это врожденное, хам – проблема воспитания. Да и время сейчас такое…
-А, ну раз так, тогда можно.
 Не то что бы обратил в шутку, но продемонстрировал спокойную реакцию. На меня в недоумении смотрела вся группа, а Ева особенно.
- Стражевская, тебе разрешаю, у тебя с портретами проблем нет.
Вот так, как мне показалось, я и талантливую ученицу поддержал и остальным указал направление, чем заниматься надо. Наивный, я решил, что конфликт в коллективе исчерпан. Но не тут-то было. Не добившись публичного унижения талантливой соперницы, две язвы плюс одна подпевала решили направить свои подначки в другое русло, шепотом выражая Еве свое восхищение и уверяя, что я на нее «запал». Ее реакция меня тронула. Дело не в том, что девочка была, очевидно, влюблена в меня, это в их возрасте как раз нормально, а в том, насколько глубоко оказалось это чувство. Она готова была расплакаться от уважения и благодарности за мою доброту к ней, хотя я не сделал ничего особенного, но при этом боялась даже подумать, что слова девочек могут иметь под собой основание. В Еве была трогательная неуверенность в себе и мучительная потребность любить самой, черпать в этом силы, вдохновение. Я отошел к доске, поставил стул и сел слева от «аполлона», сидел неподвижно, чтобы не мешать ей. Она старалась изо всех сил скрывать неловкость, отогнать все посторонние мысли и оставить, как я учил, только линии и форму, чтобы потом вдохнуть в них жизнь. Остальным красоткам оставалось пыхтеть над гипсовой башкой. Так прошло два академических часа.
Я попросил девочек повернуть мольберты.
Что было на остальных, меня не очень интересовало. Корявые попытки передать объем в основном.  Работать еще и работать… А вот карандашка Евы отличалась заметным сходством, глаза получились живые и ну очень печальные. Неужели я со стороны выгляжу настолько несчастным? Или она случайно поймала эту черту?
Ученицы столпились возле ее мольберта. Я должен был что-то сказать.
Похвалю? Раскритикую? Насмешек ей не избежать в любом случае.
-Я очень тронут. Признаться, меня еще никто не рисовал. Думаю, похож. Как остальным кажется?
Девочки невнятно забубнили, соглашаясь.
- Если хочешь, оставайся проработать погрешности, у меня перерыв.
-Хорошо,- ответила Ева, избегая моего взгляда.
-Остальным до среды. Закончим уже с греческой расчлененкой и перейдем к рисункам с натуры.
Вот это я сказал на свою голову…
-Нам что, тоже будет дозволено Вас нарисовать, Стефан Витальевич?- вызывающе поинтересовалась Лера.
-Ну зачем же меня. Я вам натурщицу приведу. Можем тебя нарисовать, но хорошо бы ты тоже потренировалась.
-Лучше натурщика, - не стесняясь, посоветовала Наталья.
И вот тут я психанул. Достали меня эти неуправляемые подростки. Пока я к ним со всей душой, они борзеют. Может, Вениамин прав? И нечего с ними, девушками, церемониться? Что из них вырастет? Я учитель, не могу поставить их на место, а родители, видимо, момент упустили.
-Договорились. Натурщик значит натурщик, - отрезал я, предвкушая оцепенение и сладкий ужас, царящие в классе, когда они будут рисовать прикрытого кое-где стриптизера из «Соляриса».- Даю слово, у вас будет vip-гость.
-А все-таки тот портрет у Евы вышел лучше, да, девочки? – погромче постаралась выдать Валерия Смирнова.
-Да. Ева, ты его учителю покажи, пусть посмотрит заодно! -добавила Наталья.
Саша громко рассмеялась.
Я в этот момент доставал мобильный из кармана, чтобы проверить время. Это было очень удобно. Вроде бы не придал значения особого сказанному явно с целью Стражевскую все-таки уличить в позорной влюбленности. Странные настали времена. Не стесняясь заявлять о своей испорченности – это круто и модно. А влюбиться, пусть безответно, и придаваться мечтам – стыдоба и срам невиданные.
Девочки разошлись, Ева осталась.
-Все нормально?– спросил я.
Чтобы не вгонять ее в краску, я постарался сделать вид, что подначки Леры не слышал, хотя мне было примерно понятно, что произошло: любопытные девицы видели у Евы мой портрет в папке. Может, он выпал случайно, или они нарочно там копались. Узнав тайну чужого сердца, трудно удержаться и не намекнуть об этом, не припугнуть, не посмеяться. Знать о чужом слабом месте – это же власть приобрести над человеком. Добрым детям не приходит в голову поставить себя на место другого.
Мы остались с Евой одни, я чувствовал ее неловкость, и она начала передаваться мне. Черт, я не имел никакого опыта общения в подобных ситуациях. Единственная женщина, которая была у меня, сама вгоняла меня в краску.
-Спасибо Вам, Стефан Витальевич.
-Да не за что. Поменьше обращай внимание. Если не свернешь с пути, тебе еще с завистью не раз придется столкнуться. Так что можешь это разминкой считать.
Я улыбнулся.
Девушка стояла передо мной, нервно заплетая косичку из неубранных кончиков волос. В ее взгляде читалась пугающая решимость перешагнуть через какую-то невидимую преграду.
-Знаете… Это не зависть. Это - ревность.
-Я знаю. На это тоже надо научиться не реагировать.
Я ответил быстро и буднично, но сердце мое билось быстрее обычного.
-Вы девчонки молоденькие, у вас свои взаимоотношения, просто нужно понимать, что педагог – это педагог, и вести себя прилично.
- Да. Дело в том… Вы просто слишком молоды, чтобы воспринимать вас как педагога. Простите, что спрашиваю… А сколько...?
-Двадцать пять, - ответил я, округлив свои официальные двадцать четыре года и восемь месяцев.
-Это не пятьдесят, Вы же понимаете. – Ева говорила очень разумно и по-взрослому, словно самой ей было не меньше.
-А тебе сколько? – зачем-то спросил я.
-Шестнадцать, - с ненавистью в голосе отчеканила она, давая понять, что ненавидит себя за свою юность.
-Это самый чудесный возраст, - подбодрил я.
-Разве?!
-Ну да.
Разговор свернул с прямого пути.
-Стефан Витальевич, Вы же были влюблены? Хоть раз? –трудно было понять, что за эмоции смешались в ее вопросе.
Я смутился.
-Был. Однажды.
Я ответил честно, хотя разумнее было соорудить преграду из виртуозной лжи.
Большие печальные глаза Евы смотрели на меня, и мне казалось, дрожь охватывала нас обоих. Меня одолел страх поранить кого-то нечаянно или нарочно. Только не ее, Господи... Ее жизнь и так нелегка.
-Значит, Вы понимаете, что это невозможно предотвратить, исправить, остановить, заглушить... – На каждом слове интонация ее падала вниз, словно чеканя трагическую неизбежность. – Если бы можно было остановиться, опомниться, никто бы не шел на это добровольно, никто.
Я молчал, а в ней росла какая-то отчаянная смелость.
Пока не поздно, нужно перерубить эту ниточку теплого общения. Нужно вернуть девочку в реальность, в которой я учитель, а она ученица.
-Не говори того, о чем пожалеешь. И не делай,- строго сказал я.
-А я не пожалею! – сорвалось у нее с жаром и болью, и я понял, что добился противоположного эффекта.
Вместо того чтобы удержать ее, я подтолкнул.
 -Я нарисовала Вас, потому что люблю Вас. С тех пор, как Вы вошли в этот класс, в моей жизни появился смысл, цель. Я стала вставать по утрам и радоваться новому дню. Я жива только в те дни, когда знаю, что приду на занятия... Пожалуйста, не смейтесь надо мной.
-Что ты… - я запнулся, голос не слушался меня, он осип, превратился в шепот.
-Это им почему-то стало смешно. Им кажется забавным, странным то, что я чувствую. Как будто я должна им что-то. Разве я должна?
Я замотал головой и сделал шаг к ней. Мне хотелось удержать ее от самой себя, закрыть от чего-то большого и страшного, на что она себя обрекала с этой самой минуты. Я сам когда-то подходил к пропасти, но я знал, на что иду. А она – она не знает.
-Я хочу сказать Вам правду, потому что не стыжусь ее. Я не считаю, что любви нужно стыдиться. Стыдиться нужно глупости, недобросовестности... Я горжусь тем, что люблю такого человека, как Вы. Доброго, мудрого, рассудительного, умного, одаренного.
-Ты не знаешь меня, - попытался я остановить ее, страдальчески закрыв глаза.
-Нет, знаю. Я вижу. Я вижу то, чего, может быть, Вы сами не видите. Просто… знайте. Они хотели унизить меня. Опустить в Ваших глазах. Они будут пытаться снова, но мне все равно. Вы уже знаете правду. Я люблю Вас. Больше всего в мире. Я… умерла бы за Вас.
Мое сердце сжалось от сострадания. Я, каждый день посещающий свой личный ад, слишком хорошо понимал, какая это боль – любить кого-то, кто не любит тебя.
«Она одинока, - промелькнуло у меня в голове,- Ей нужно держаться за что-то, нужен какой-то стимул, чтобы двигаться вперед. Чтобы рисовать. Для меня- это лишь временная работа, а для нее живопись может стать судьбой.»
-А как же твоя семья? Твоя сестра, бабушка? Их ты разве не любишь? Они гораздо важнее и ближе меня.
-Это другое… А Вы… Вы самое важное из всего, что случилось со мной. Вы научили меня видеть по-другому. Научили учиться. Постигать этот мир, его краски… Я хочу дорасти до Вас, -ее голос дрожал, а в глазах стояли слезы.
Я чувствовал себя обманщиком, хотя ничего не сделал. Наверное, потому что казался  лучше, чем я был, и это заставило разбиться нечто хрупкое и драгоценное. Чужое. Словно ненароком я проник в огромную светлую комнату и натоптал в ней, оставил грязный след от ботинка, уронил красивую вазу, разбил фарфоровый сервиз, сломал игрушку. Я чувствовал себя вором отчего-то, хотя еще не успел украсть. А она глядела на меня, как на чудо природы, как на свет в конце пути… Глупо. В эту секунду я понял, каким должен стать, как себя вести с людьми. Соответствовать ее представлениям обо мне? Бред. Утопия. Впредь я буду делать все, чтобы производить как можно более отталкивающее впечатление. То, что я начал курить, от нервов, это ерунда. Шляться по ночным клубам? Кто меня там видит. Мне необходимо соорудить маску, закрыть от прочих все хорошее, что во мне осталось, чтобы такое никогда больше не повторилось. Я не могу любить, я проклят, но я не хочу врываться в жизни других, оставляя там руины.
-Вы молчите?.. – смелость Евы немного поугасла. Она ждала моего ответа теперь. Ждала как приговора.
Юная, свежая, как цветок, она стояла с опухшими глазами и смотрела на меня в немом ужасе ожидания.
Я должен что-то сказать, как-то прореагировать. Но как? Слишком холодно? Это растопчет ее. Тепло? Даст беспочвенную надежду. О Господи, что же мне делать?
Вдруг, на мое счастье, в дверь постучали и тут же вошли. Это была завуч Елена Викторовна, она пришла решить вопросы с грантом и уточнить детали участия во Всероссийском конкурсе. Я был счастлив ускакать с ней на совещание и молился, чтобы оно продлилось как можно дольше. Трусость, скажете вы? Еще какая. Я был напуган насмерть. Отвратительную роль отвела мне судьба. Быть чьим-то палачом. При моей болезненной эмпатии ничего хуже и придумать нельзя. Через два с половиной часа, когда я вернулся в кабинет, у меня уже была готова речь, добрая и отзывчивая, способная вразумить и направить заблудшую юную душу на верный путь сублимации. Мол, направь эти чувства в искусство, используй вдохновение, чтобы найти себя. Ты личность, тебе предстоит вырасти и стать полезным для общества человеком… Я для тебя лишь образ, случайность, это все несерьезно, но в юности случается… Бла-бла. Напутствия, наставления и прочая хрень.
В моем кабинете никого не было. На столе лежал портрет, несколько отличающийся от того, что был приколот кнопками к мольберту. На сегодняшнем был Стефан, которого я утром видел в зеркале - прямоволосый мужчина, шатен, с модной стрижкой, в сером свитере с косым воротником, немного уставший, серьезный, с тревожными темно-карими глазами и резковатыми чертами лица. На том был изображен златовласый юноша, окруженный ореолом света, смотрящий вдаль взглядом, полным тепла и прощения, а вокруг него в тумане вырастал город из красного кирпича и часами на Спасской башне. Только родинка над верхней губой заставляла видеть сходство между этими двумя лицами, хотя пропорции не были нарушены. Я был прикован к первому творению Евы: только крыльев не хватало до полной картины... Таким я был когда-то, когда был ангелом. Как можно было нащупать это сквозь то, чем я стал? Как можно было увидеть во мне чистоту и целостность, которых не было в помине уже год? Я не знаю. Но Ева увидела, воссоздала эту утраченную иллюзию и отдала мне. Словно протянула зеркало из прошлого: на, посмотри, кем ты был, и сравни с тем, что сейчас.
По дороге домой, вернее, в дом Вениамина, я не мог ничего сделать с собой – я плакал.

  Ева.
Первое, что я сделал, перешагнув порог холостятско-аристократического особняка, это позвонил Вениамину. Его телефон был отключен и досадно пиликал. А мне нужен был совет, как поступить! Я спешил рассказать другу эту дивную историю про не совсем радужную картину подрастающего поколения, про насмешливых испорченных девиц, про добрую, милую и такую бесстрашную Еву, талантливую и заслуживающую самой лучшей доли. С пятой попытки я дозвонился. В трубке долбила музыка, но Вениамин был настроен пообщаться.
-Погоди, выйду на улицу, - сообщил он.
Настроение у него, не в пример моему, было хорошим.
Я вкратце обрисовал ему ситуацию. Пересказанной, эта история почему-то звучала не так масштабно.
-Она красивая?- спросил Вениамин с издевательской улыбкой в голосе.
-Кто? – не понял я.
-Ну кто. Ева твоя.
-Э-э… да, симпатичная.
-Ну тогда вперед. Чего ты звонишь мне?
-Я… Нет, я не собираюсь. Я просто… Думал, как не навредить ей. Как все в рамках приличия удержать. Скоро конкурс, я тебе вроде говорил.
-Стефан, милый, - ласковым тенором лился голос Вениамина в трубке, - Сейчас девочки лишаются девственности лет в пятнадцать. Она все равно с кем-то переспит не сегодня, так завтра. Так почему не с тобой? Ты у нас такой добросердечный, так сделай девчонке подарок – пусть по любви это будет, а не по пьяни.
-Нет. Я не могу. Нельзя этого делать.
-Почему? Объяснишь, почему?
-Нет.
-Вот зашибись, логика у тебя. Нельзя потому что нельзя. Охренительно!
-Тебя послушать, у тебя все просто, как три копейки, - упрекнул я его.
-Ну а как? Не усложняй сам. Влюбилась в тебя девушка. Красивая, сам говоришь. Не будь дураком. Ты что, в монахи податься решил? У тебя сколько не было уже? Полгода? Год? Сумасшедший, отвали от меня, - засмеялся он, внушая мне восхищение.
Он никогда ни в чем не сомневается, делает что считает нужным и счастлив. Почему я так не могу?
- Может, ты и прав…
-Я прав, дружище. Все, мне пора переодеваться. Прилечу завтра, расскажешь.
И повесил трубку.
Какая-то часть меня соглашалась с его словами. Я все усложняю, это моя натура. Но я не простой человек все же, как ни посмотри. Собираясь уже ложиться спать, я налил себе бренди и лег в кровать… В окно светила почти полная луна, улица казалась зеленоватой от влаги, недавно прошел дождь. Я попытался представить себя с Евой. Хотя бы вот здесь, в этой комнате со старинной люстрой и огромным зеркалом на стене. Может, для Вениамина это и уравнение с одним неизвестным, а для меня – теорема Фирма. Как? Как это возможно??? Я даже не о том, что люблю Олесю, что не могу и не хочу забывать запах ее кожи, волос, забывать ночи проведенные с ней. Я о том, что… Вот, есть девушка, ей шестнадцать лет, и она любит меня. Разве я могу прикоснуться к ней, зная это? Зачем? И как я буду смотреть ей в глаза потом? Буду делать вид, что ничего не было? Что я скажу? Сделать шаг к ней равняется решению связать к ней судьбу. Иначе это попросту преступление. Если я не люблю ее, я не имею права начинать что-либо, и пусть она лучше обожжется сейчас, зато потом спасибо скажет. Нет. Нет, однозначно нет. И плевал я, что там мне скажет этот лорд генри.
Ночью мне снова снилось невесть что. Полная несуразица и кошмарные видения моего демонического будущего. Я почти привык к тому, что по ночам не отдыхаю, а мучаюсь.
На кухне раздавалась возня и звон посуды. Потом зазвонил мобильный, убийственный дабстеп от новомодного питерского диджея, и Вениамин минут десять обсуждал футбол с кем-то, виртуозно находя пристойные эквиваленты более точной русскоязычной брани.
-Не спишь? – он ввалился в комнату.
Белая футболка и потертые темно-зеленые джинсы смотрелись на нем по-хулигански. Нечасто увидишь Верона с щетиной на лице, он как правило на редкость гладко выбрит. Присмотревшись, я понял, что это грим.
Я потянулся к тумбочке, на ней лежала зажигалка.
-Кинь в меня сигарету, - попросил я сонно.
-Фу. Натощак… гадость какая, Стефан! – Вениамин швырнул в меня пачку и принялся за свое любимое дело. Подначивать меня.
-Где трусы на люстре моей? Где шмотки по всей квартире, сломанная кровать? Кровати триста двадцать лет, между прочим – пора и честь знать. Кто только ее не пытался сломать, все нипочем. Кстати о чести, она тут нигде не завалялась? Вроде, кое-кто с ней жаждал расстаться с моим морально устойчивым другом. Но… что-то мои зоркие очи не наблюдают следов преступления…
-Боже… Когда у тебя рейс был, что ты такой бодрый?
-В четыре двадцать прилетел. Я еще на мотоцикле погонял немного. Ну что? Рассказывай, что там у  тебя за треш.
-Да я уже рассказал все. Лучше бы макияж свой брутальный смыл, – я открыл зиппи, чиркнул колесико и прикурил. -Она меня нарисовала. Ее хотели передо мной выставить глупенькой, а она… Она мне в любви призналась. Понимаешь? У нее конкурс на этой неделе. Я не знаю, что делать.
Вениамин протер лицо влажной салфеткой, поглядывая на меня косо. Потом взял себя в руки и заговорил серьезно. Наконец-то!
-Что тебе делать, Стефан? А что ты вообще собираешься делать дальше в жизни? Ты потерян, это видно. Надо с чего-то начать строить себя. Живопись и фотография – это твое и не твое одновременно. Я не могу даже сказать примерно, что тебя способно отвлечь и растрясти. Ты все делаешь в полсилы, любой твой шаг скован. И долго так будет? Надо отпустить себя. Скажи мне, вот что тебя останавливает? Я имею в виду Еву эту. Что ей шестнадцать всего? Уясни, это самый лучший возраст. После ты от них такого не получишь. Я не из тех неуверенных в себе ханжей, которые ищут девственницу, вот позарез она им нужна. Лишь бы не прогадать. Оно и понятно, боятся сравнений не в свою пользу. Я как раз не боюсь, пусть сравнят. Просто… дело в первой любви. Никогда женщина больше не будет любить так отчаянно. Женщины, конечно, разные бывают, исключения есть везде, но в основном… Разница большая. Ты на нуле, ты пуст внутри, опустошен, тебя надо чем-то заполнить. Эмоции тебе нужны, а где еще ты их возьмешь? Прожженные бабы и гламурные телки – это все не то. Кому что надо, конечно. Кому просто секс – они животные, им кроме тела ничего не нужно. Лично мне нужна страсть, нужна искренняя привязанность, нежность. Мне нужны свежие чувства. Поэтому лучше варианта, чем влюбленная в тебя девочка и не сыщешь.
-Она же будет страдать…
-В смысле?
-Ну как. Я не буду с ней. То есть если буду, какое-то время… но я не люблю ее. И…
-Любовь? Ты серьезно? Если бы все спали только по большой любви, человечество бы вымерло, Стефан. Ты ее хочешь? Как мужик мне ответь.
Я напрягся, как мог, чтобы подумать на эту тему.
-Не знаю…
-Тогда разберись сначала в себе. Не надо делать то, чего ты не хочешь. Но если хочешь – сделай и не жалей. Если мысль тебе какая-то в голову пришла, прислушайся. Она самая верная. Она искренняя. Все, что тебе потом твой разум будет вещать – это лирика, давление социума, воспитание твое, манипуляции с совестью, чтоб сделать тебя послушным. Первый порыв – вот где ты настоящий. Можешь его подавить, если хочешь. Но не говори, что не хотел. Желания – это и есть ты. Победить их ты не можешь, ты можешь только струсить и отступить. Скажи… Ты поступал когда-нибудь вопреки правилам? Делал ли ты что-нибудь запретное, из ряда вон выходящее?
Я кивнул, ухмыляясь.
-Помнишь это ощущение? –глаза его горели каким-то неведомым огнем, когда он говорил это,- Как будто ты стал выше, поднялся над толпой, над этими послушными роботами. Ты просто взбунтовался: почему нельзя делать то, что хочешь? И ты сделал. Какое у тебя тогда было оправдание? Да никакого, по сути.
Его слова отзывались во мне глухим эхом полустертых воспоминаний.
-Нет. Оправдание было. Я любил. Так сильно, что готов был на все. И я продолжаю любить. И не нужны мне никакие эмоции ни от кого больше. Никто не даст мне того, что мне нужно.
Вениамин прищурился на меня презрительно.
-Этого ты никогда не узнаешь. Если не попробуешь.
-Неисправимый ты!
Он хохотнул, но тон остался серьзным.
-Понимаешь, дружище. Я знаю, о чем говорю. Первый трепет ни с чем не сравним. Ты словно впитываешь в себя их любовь, их благоговение, обожание, это окрыляет тебя, дает тебе силу… Ты словно можешь посмотреть на мир их глазами, почувствовать, каково это – любить кого-то, отдаваться этому безотчетно. Этот бескорыстный огонь, это желание… Ты круглым идиотом будешь, если откажешься.
Тут я не выдержал и задал вопрос, который хотел задать ему давно.
-Ты сам кого-нибудь любил когда-нибудь, искуситель со стажем, блин?
Красивым, прям красивым, Вениамин был всегда. При любом освещении и в любом ракурсе. Но в миг, когда я задал свой вопрос, а он открыл рот, чтобы на него ответить, время словно замерло на секунду, и меня почти напугало его лицо, таким невозможным оно казалось.
-Я, Стефан, любил. И клянусь тебе, чем хочешь, я любил не меньше, чем ты. Но это в прошлом. И это никакого отношения не имеет ко мне сейчас, а уж тем более – к тебе. Любовь и счастье – это вообще полярные понятия, никак друг с другом не связанные, почти взаимоисключающие. Комфорт жизни, ощущение, что ты жив и полон сил, вот что дает мне право советовать. У меня есть все и чуточку больше. У тебя пока нет ничего. Если хочешь взять эту жизнь за грудки и вытрясти из нее по-максимому, слушай меня. Слушай внимательно! Женщин любить не нужно. Они никогда этого не оценят. Пусть любят тебя, а ты принимай это и будь вежлив и мил в ответ. И весь мир ляжет у твоих ног, верь мне. Знаешь, как приятно, когда тебя любят все? Кто-то завидует, кто-то мечтает затащить в постель, кто-то просто рядом постоять. Сумасшествие, и вот его центр. Когда ты объект вожделения- это круто. Из всего, что я пережил, самое ценное – единомышленники,  самое приятное- быть смыслом всего для одной души. И внимание толпы. Оно тоже немало весит. А что потом? Какая разница. Время идет вперед, так иди с ним в ногу. Остановишься, будешь по мелочам комплексовать и расстраиваться – счастья не получится. А зачем тебе вечно страдать? Это хреновая перспектива, друг мой.
Я не очень внимательно слушал его в тот момент, но слова его мне засели на подкорку, должно быть, потому что я не раз вспоминал их потом. Не дословно, а примерно, в общих чертах.
Сейчас же меня более волновало завтрашнее занятие и подготовка к конкурсу.
Когда я рассказал Вениамину свою идею привести его на урок натурщиком, он аж в ладоши захлопал.
-Вот это ты дал. Давай, я только за. Интересно, как после этого там твоя работа сложится.
-А что такого-то? – недоумевал я, уже насторожившись не на шутку.
Перебирая в уме варианты развития событий, я не видел ничего криминального в том, что мой друг – манекенщик и танцор – побудет разок натурщиком. Лучшим художникам в истории извечно позировали самые красивые люди современности, а Вениамина можно смело причислять к таковым.
Он же ходил очень веселым, предвкушая какой-нибудь скандальчик. Вот что с ним делать? Такой человек. С одной стороны, обаятельнее личности я еще не встречал, с другой – прибить его иногда хотелось, вдохновенного мерзопакостника. Эта двойственность заполняла почти все пространство моей жизни, и я уже не представлял себе дня без его остроумия и отважного сумасбродства. Он любил жизнь, любил себя, плевал на окружающих, и мне хотелось бы научиться этому. Ни на кого не оглядываясь, быть счастливым. Но насчет счастья я заблуждался. Счастье обходило Вениамина стороной так же, как и меня. В этом мы были похожи, но понял я это далеко не сразу… Его слова были блефом, самообманом. Он хотел быть счастливым, но ничто ему этого счастья не давало. Ничто не заглушало его внутреннего голоса, который напевал один и тот же старый мотив. Постепенно я вник в суть того, что он говорил. Когда-то, очень давно, сердце и душа его были повреждены какой-то исполинских размеров любовью, и тот, кем он в итоге стал, было иносказанием, перевыпуском самого себя. Что-то изменило его до неузнаваемости, сделало насмешливым, циничным, запивающим свое горе сладким вином наслаждений, одиноким и безнадежно потерянным человеком, но человеком такой воли, такой жажды к жизни, какие трудно выразить словами. Он словно брал штурмом весь мир, доказывая, что ему под силу невозможное – выжить после атомного взрыва. Быть счастливым несмотря ни на что и ни на кого. Ему удавалось счастливым казаться. Быть успешным во всех начинаниях. Ему удавалось быть бесстрашным, ослепительным и плюющим на любые запреты, но счастливым – увы. Я много думал о нем. Я несколько месяцев вообще жил только этой дружбой, этими взаимоотношениями, и тут появилась Ева. Я бы не заметил ее, если бы не этот поступок. Если бы не ее признание, не ее рисунок. Но все это случилось и, случившись, не шло у меня из головы. Переживания мои за другого ощущались так же остро, как если бы были моими собственными, такую странную черту я получил после падения.
Когда я пришел на работу на следующий день, то ученицы, которая должна участвовать в конкурсе, то есть Евы Стражевской, не было. От этого я сник и наполнился до краев чувством вины. Ирина Ивановна выловила меня в коридоре, спросила, какие работы выставлять, и мимоходом сообщила, что Ева заболела.
-В смысле?
-Ну, простудилась, наверное. Первый тур заочный все равно, так что мы работы отправим пока, а на следующей неделе, когда будет второй тур, если она пройдет, то... уже выздоровеет к тому времени, скорей всего.
Я справился с собой, чтобы не вызывать подозрений. Мне и так казалось, что на меня стали как-то не так смотреть. Словом, паранойя развивалась и прогрессировала. После уроков я отпустил младшую группу, старшим дал задание дорисовать злополучный бюст, а сам в журнале откопал номер бабушки Евы. Номер был оставлен для связи, я и не рассчитывал, что по нему ответят, но трубку взяли быстро.
-Да? - прозвучал пожилой голос.
В памяти у меня были полные жутковатого бесстрашия глаза Евы перед признанием, ее рисунок, оба рисунка, которые теперь я ношу с собой в папке для документов.
-А... Добрый день. Вас беспокоят из художественной школы. Скажите, можно Еву к телефону? Тут вопрос по поводу конкурса...
Как же хорошо, что я так витиевато начал, иначе бы подставил девушку.
-А Ева на занятиях уже должна быть. Ее нет?
-Эм.. Нет. Еще.
-Она вышла с час назад. Вы педагог ее?
-Пробки должно быть, -сообразил я.
-Дать Вам ее сотовый? - поинтересовалась бабушка.
Я колебался секунду, словно не доверяя себе.
-Да, давайте.
Записав номер, я собрал вещи, попросил девчонок сдать ключи, расписался в журнале на вахте и направился к своей ниве, которая третий день стояла без дела на стоянке возле школы.
Меня трясло, адски хотелось курить. Боже, ну что я как маленький? Наконец, я вспомнил наставления Вениамина, взял себя в руки. Я просто позвоню и спрошу, как она. Она же соврала. В школе сказала, что заболела, дома - что на занятиях. Она может быть где угодно, но вдруг...вдруг с ней беда? Я чувствовал себя ответственным за нее. Вот такой я мягкосердечный идиот, да. Достал из кармана телефон, еще колеблясь. Я так трусливо свалил позавчера, так как-то... мелко повел себя, что аж самому тошно. Ведь ясно, что ей больно, ясно. Что бы я чувствовал на ее месте? Унижение, беспомощность, бессилие.
Пошли длинные гудки. Скинула. Я позвонил снова, уже ругая себя. У нее теперь будет мой номер. И вообще она может не так понять мое беспокойство. Девочка нарочно внимание привлекает, а я тут волнуюсь...
-Да? - послышался заплаканный голос.
Может, мне показалось?
-Алло, Ева?
-Кто это?
Нет, не показалось.
Я постарался сделать нейтральный тон.
-Ева, где ты? Ты сказала, что заболела, вот я и звоню узнать. Все в порядке?
После паузы голос изменился. В нем зазвенела теплота.
-Это...Вы?
-Это Стефан Витальевич. Ты слышишь? Плохая связь, черт. Где ты?
-Я... Я... Я на крыше, - виновато призналась она, видимо, не в силах врать мне.
Тут я почувствовал, насколько был прав, что позвонил. Сердце мое кольнуло.
-На какой крыше? Скажи мне, где ты, я приеду.
"Я приеду" я выделил специально. Я понимал, что это нечестно, но времени не было размышлять о том, какие меня ждут последствия. Я давил на больное, я выложил козырь, чтобы потянуть время. Глупая. Глупая девочка!
-На Мясницкой двенадцатиэтажка. Дом 35, - говорила она со мной как со службой спасения, перепуганно и с надеждой в голосе.
-Где ты стоишь? Отойди от края. Слышишь меня? Ева!
-Я тебя слышу, - прошептала она, и сдавленные рыдания послышались на том конце трубки.
Я молчал, не зная, что сказать. Ноги у меня были ватные, а голова в огне.
Все хорошо, я вроде бы успел.
-Просто жди меня, я сейчас приеду, хорошо?
-Да.
-Я буду через десять минут. Жди меня.
-Я жду. Я жду...
Я гнал, как ненормальный, хотя понимал, что она рада моему звонку. Если моя догадка верна, то на крышу она полезла не городом любоваться. Господи! Вот это я влип! Идиотизм какой. Я ничего не сделал, ничего плохого не желал, а тут - на тебе...
Долго искал нужный подъезд, звонил безуспешно в чей-то домофон, а когда попал внутрь, только с третьей попытки удалось открыть чердак и пролезть на крышу. Понимал, что ничего страшного уже не случится, и тем не менее, боялся увидеть ее.
Она сидела на сложенной куртке между люком и лестницей, в одной тоненькой кофточке бледно-голубого цвета и черных джинсах. Волосы растрепаны, пальцы сжаты в кулаки. Ее фигурка казалась еще более хрупкой, чем обычно, глаза Евы были закрыты в тревожном нетерпении, и когда она увидела меня, то вскочила и бросилась мне на грудь. Ничего не говоря, вот так сразу. Я приобнял ее, а она расплакалась. Трогательно и жутко это все было. Крыша, слабый моросящий дождь и обнимающая меня девочка, которая чуть не совершила нечто страшное. Не по глупости, так я не мог сказать ей. Для нее сейчас это трагедия, равная потере всего, крушению жизни. У нее нет ничего, с чем можно было бы сравнить это чувство и успокоиться. Хотя нет, есть. Может, в этом дело. Она была без родителей. Она и так на пределе, а еще и добрые подруги делают из нее посмешище, нажимая на самое чувствительное место сейчас. Я сознавал, что бешенство вскипает во мне, я ненавидел этот жестокий мир, с которым ничего не мог поделать, и мне хотелось кричать. Холодные руки ее цеплялись за мой пиджак, в этот момент она была похожа на мокрого котенка, такая маленькая в моих руках. Странное ощущение я поймал... Как будто в моих ладонях появился ток, онемевшие пальцы распирал жар, кожа на лице пылала. Пережив сильный стресс, сначала не осознаешь в полной мере, что случилось. А потом тело дает тебе знать: адреналин отступает, и вот ты - разбитый, опустошенный, но счастливый, что все позади. Разум с задержкой распутал свой клубок: если бы я не позвонил, Евы могло не стать.  Должно быть, организм пытался восстановиться, и какой-нибудь природный наркотик поступал в кровь, делая меня обмякшим, спокойным и радостным.
Нужно было отстраниться, начать разговор, попытаться привести Еву в чувства, предложить спуститься с крыши, но какая-то эфемерная, первозданная тишина повисла между нами. Это была настоящая эйфория. Я чувствовал счастье, которое разливалось по ее венам, пока она обнимала меня. Я никуда не спешил, никто меня не ждал, и мне было трудно прервать поток лучистой энергии, исходившей от этого невинного создания. Еще двадцать минут назад она не хотела жить, а сейчас слезы радости умывают ее лицо. Какое удивительное существо - человек...
Но в том, что мы стояли вот так, на крыше, одурманенные облегчением, обнимаясь, словно влюбленные, на самом деле не было ничего хорошего. Грань, которую я боялся переступить, я переступил. Куда мне было деваться? От этого зависела ее жизнь. Она не нарочно влюбилась в меня, и то, что она чувствовала, не подчинялось ей. Это счастье, с привкусом отчаяния, когда вдруг ощущаешь бег секунд и замираешь в ожидании конца. Вот сейчас я сделаю шаг назад, заговорю, и блаженство будет разрушено. Из безоблачного, невыразимого счастья она вернется в страшный, холодный мирок, где  ей скажут с никуда не годным сочувствием, что ее мечта неосуществима, что ее надежда бессмысленна, а у ее боли нет никакой сверхзадачи кроме как длиться, покуда любовь не сожжет в ней все дотла и не перегорит сама...
Почувствовав неладное, она еще сильнее прижалась ко мне, оцепеневшему от ужаса отрезвления. Подняла заплаканное лицо ко мне. Так близко... Ее глаза излучали такую нежность, такую безграничную любовь, что голова моя, и без того не очень ясная, закружилась. Вот вся ее жизнь, вся ее душа без остатка отдаются мне. Безоружная, беззащитная она была в ту секунду, так доверчиво прижимаясь ко мне всем телом. Если бы опытная женщина захотела соблазнить меня под дорогой коньяк и завывания "Энигмы", я бы отпрянул в холодной прострации, я бы вспомнил об Олесе, я бы ощутил себя все еще "ее". Но против этой полудетской наивности, против этой чистоты у меня не было средств...
Я нагнулся к ней, не понимая, что делаю, она закрыла глаза, словно перед расстрелом, и мои губы коснулись ее влажных щек и век. Казалось, она не верит в происходящее, а я... я ощущал смятение, желание защитить, подарить счастье, укрыть от всех невзгод эту душу, распростертую передо мной. Обеими ладонями она вдруг обхватила мое лицо, робко и страстно. Я сам не понял, как сомкнул руки на ее талии, как припал губами к ее губам, наплевав на весь здравый смысл ради этого момента. Ее губы были теплыми, несмелыми, но они жадно отозвались на мой поцелуй, так, что через секунду сознание мое было в тумане. Я помню, что мы потеряли равновесие, чуть не упали, вовремя ухватившись за лестницу... Я помню, что на смену слезам огонь вспыхнул в этой рыжей длинноволосой нимфе, тонущей в моих руках, и этот огонь перекинулся на меня. Страшно восстанавливать это в памяти, потому что ни я, ни она не сможем уже списать такой порыв на романтику момента. Нет, не жалость, не желание защитить... что-то темное проснулось во мне. Мне хотелось выпить до дна, осушить этот бокал, утолить неутолимую мою жажду. Слова Вениамина вспомнились мне, и смысл их потихоньку начал доходить до меня. Я купался в любви, я почти любил сам, я забыл, что держу в объятиях невинное существо, которое еще вчера боялся поранить неосторожным словом. Все более жадно я целовал ее, все крепче прижимал к себе.
-Боже... Ева, нет! - вырвалось у меня наконец, и я чуть ли не отпрыгнул от нее.
Она улыбалась сквозь слезы, которые еще текли из ее синих глаз. Потом на лице ее отобразился слабый испуг, и я поспешил загладить вину:
-Это неправильно. Я не могу, не должен. Прости.
Вдруг мне вспомнился наш первый поцелуй с Олесей в моей машине. Тогда она любила меня, и в ее глазах была боль, похожая на боль Евы.
-Это потому что мне шестнадцать? Я маленькая? - предположила она, снова протягивая ко мне руки, но уже с правом на это, это право я дал сам и теперь не знаю как забрать назад. - Я вырасту, еще немного и... это не причина, я подожду.
-Нет... Все сложнее. Нет... Прости меня. Я не должен был. Я твой учитель. Ты... Ты хотела спрыгнуть, ведь так?- силился я сменить тему.
-Хотела. Но теперь не хочу. Ты подарил мне крылья, - прошептала она, так беззаветно шагая снова ко мне в объятия, что я не смог оттолкнуть ее.
Сам виноват. Сам, чертов идиот, виноват!
Она была спокойна и счастлива, не стремясь пробудить во мне снова ненасытную жажду. Ей было достаточно, что я не отдергивал руку, которую она сжимала, что я позволял ее щеке прижиматься к моей. Да, дамы и господа, терпеть боль - это только начало земных мытарств. Следующий шаг - это научиться причинять ее. Спасти девушку от суицида, целовать ее так, как я целовал пять минут назад, а потом произнести примерно следующее: " То, что случилось, ничего не меняет. Ты понимаешь? Я не твой. Я... ничей. Я ни с кем, и это надолго. Может быть, навсегда. Я не могу быть с тобой. И наверное, мне теперь придется уехать, чтобы ты могла забыть меня. Тебе лучше забыть все это, понимаешь?"... Вот каким мудаком нужно быть, чтоб это сказать? Сейчас, стоя над городом с той, которая безумно любит меня и которой я посмел коснуться? А я взял и сказал.
-Не уезжай. Пожалуйста. Я не вынесу этого...- честно возразила она, имея на это теперь полное право.
А чего я ждал? Другого? Стефан, мать твою, Витальевич. Что же ты натворил...

  40 метров над городом.
По серому небу растекалась мгла. Холодный ветер гулял на крыше, дело шло к сумеркам, и похолодало сильно. Я потянулся к куртке Евы, небрежно брошенной под ноги, поднял, отряхнул ее и накинул девушке на плечи.
Я молчал, не зная, что говорить и делать. А она смотрела на меня с восхищением и испугом.
- Тебе, наверное, пора домой? - спросил я.- Занятия в школе закончились.
Она кивнула.
-Ты представляешь, что было бы с твоей бабушкой, если бы ты прыгнула?  С твоей маленькой сестрой, у которой и так никого нет?
Я говорил это безо всякой цели, машинально. Но наверное, это нужно было сказать, чтобы на будущее такие глупости в ее голову больше не приходили.
-Я не думала об этом в том момент...
-В какой?
И Ева поведала мне, что сегодня в школе, не в школе искусств, а в обычной, в той, где училась Ева и Лера Смирнова, и еще две девочки из моей группы, кто-то подбросил ей записку в ящик. Ящик под партой, тот, что на ключ запирается... В записке было остроумное стихотворение (правда размер хромал, как я отметил, читая его) обо мне. За сравнение с Парисом, конечно, спасибо, но... Троянскую войну я разжигать не собирался. Мелочи, дурь. Травля в школе - дело обычное. Стихотворение, кстати, называлось "Рыжая".
-У тебя прекрасные волосы, и тебе очень идет этот цвет, - сказал я, ни грамма не слукавив.
Ева недоверчиво переспросила:
-Правда?
Я кивнул.
Неужели она не видела, какая она симпатичная, милая? Если бы я был нормальным человеком... или хотя бы таким, как Вениамин, я бы не раздумывал ни секунды. Ее возраст, правда, действительно меня смущал. Да и вообще... На работе... Дерьмовая у меня сложится репутация, если что-то узнают. А фантазия у девчат богатая. Я ушел с занятий, Евы тоже сегодня не было. При желании эти два факта можно увязать.
-Я прошу тебя. Не обращай внимания на этих туповатых девок.
Она засмеялась. Живой и свежий был этот смех. Такова юность, видимо: только многолетняя тайная грусть выжигает из души всю радость и свежесть. А Ева, которая недавно тряслась от слез, теперь цвела. Она все больше нравилась мне. В ее лице было что-то неуловимое, мягкое, чистое. Хотя она красилась, как и другие девчонки, но всегда незаметно и невульгарно.
-Мне пора. Тебе тоже.
Я старался сказать это строго, но не получилось.
Мы спустились с крыши, я подвез ее до метро, колебался, хотел проводить до дома, но решил, что это лишнее. Не дай Бог кто-то увидит...
Она сияла от радости, выпрыгивая из моей машины. Ей сейчас не столько нужно мое общество, сколько напротив- время побыть наедине с воспоминаниями, ощущениями, со своим счастьем. Я прятал взгляд, мне было неловко до сих пор за то, что я так неожиданно сорвался, но счастье от того, что все обошлось, послевкусие стресса размывало мои угрызения совести.
По сути, я объяснил ей, что не могу быть с ней. Сказал все довольно прямо. Но с другой стороны- она этого не услышала. Вернее, услышала и не могу сказать, что не придала значения... Просто слишком много в ней было любви. Любовь заполняла ее до краев. Думать о том, что завтра будет расплата, она не могла. А вот я окунусь в муки совести, не успев до дома доехав. В студию я не поехал в итоге, а помчался к другу - каяться в содеянном, просить совета и выслушивать его беспросветный сарказм. Мне нужно было утешение. Нужно было услышать что-то типа "да ничего такого уж страшного ты, Стефан, и не совершил..." Да, это не так, но мне осточертела горькая правда. Давай же, несносный развратник, наври мне с три короба, да ври послаще!
Но особняк был пуст. Я вспомнил, что сегодня грандиозное шоу в клубе, с репортерами и видеосъемкой для МузТв, а такие мероприятия без моего друга не обходятся. Я был один в этом красивом просторном доме и до глубокой ночи я не мог уснуть. А на следующее утро я понял, что изменился, разбудил какого-то зверя в себе, и этот зверь, мирно спавший долгое время, теперь никак не мог снова угомониться. Мне хотелось тепла женского тела, хотелось слышать чье-то дыхание. Это не было, как раньше, связано с воспоминаниями об Олесе, которые просто причиняли острую душевную боль, но никак не  влияли на меня физически. Нет...Теперь я думал не об Олесе, я думал о женщинах вообще. О процессе, о множестве вариантов, об этих ощущениях. И ничего с собой поделать не мог. Ева вплеталась в мои фантазии невольно, потому что память о ее губах была свежа. Ее волосы... Как приятно было бы зарыться в них, или же схватить их руками, например. Ее кожа... Такая бархатистая, чистая, юная. Лицо, шея, руки... а дальше? Дальше я пока не зашел. А хотелось. Я ненавидел, презирал себя за эту слабость, но все же не останавливал своих мыслей. Вениамин вчера задал мне вопрос "Хочу ли я ее как мужчина". Сейчас я на него однозначно мог ответить "да". И с этого утвердительного ответа я начал свое сбивчивое признание утром за чашкой кофе, когда абсолютно не устающий, похоже, Вениамин позвал меня завтракать.
Его реакция снова меня удивила. Я ждал подначек, стеба, советов, философствований, но он словно был не в настроении и потому загадочно молчал.
Тогда я напрямую спросил его, что он думает.
-Ты хотел пригласить меня натурщиком к этим барышням? Вот и пригласи. Что я тебе скажу, когда я эту Еву даже не видел? Мне нужно посмотреть на нее сперва. Так что... собирайся на работу. И я с тобой.
И вот тут я ощутил укол ревности. Впервые. Неужели я серьезно?Вениамин был несравнимо более привлекательным, чем я. Его тело было идеально прокачено, черты лица четче, зубы белее. У него внешность кинозвезды, и он при этом ведет разнузданный образ жизни, бухает коньяк, жрет шоколадки и жареное мясо.  А я пью по утрам протеиновые коктейли и хожу заниматься два раза в неделю, но до него мне как до Пекина раком. Девушки, увидев его, слюной захлебнутся, но до этих мстительных и мелочных малолеток мне нет дела, мне их не жаль, тем более, я знаю вкус Вениамина. Разве что Лера его заинтересует. Чего же я опасался? Нетрудно догадаться. Я волновался за Еву. Не за то, что увидев его, она меня разлюбит. Это как раз было бы прекрасным решением, только вот оно из области фантастики. Я боялся, что у него перемкнет что-то в его чернявой голове и ему вдруг позарез нужна будет для насыщения первозданным трепетом именно моя Ева. Нет уж, пусть лучше со Смирновой развлекается.
Господи, куда меня несет? Как далеко я зашел уже и еще зайду?
На работе на меня и правда посматривали странно и даже недружелюбно. Ирина Ивановна, обычно такая улыбчивая и приветливая со мной, поздоровалась сквозь зубы и, если мне не показалось, даже покачала головой, что-то говоря своему заму.
Я прошел мимо, стараясь не подавать виду, что сконфужен. Вениамин шел рядом, но пока шока не вызывал.
-Стефан Витальевич?- вдруг послышался за спиной голос директрисы.
Я остановился, приготовившись к атаке.
Одетая в розовый брючный костюм, который очень шел ей к ее загару после очередного внепланового отпуска, и с новой прической, она  казалась моложе своих лет. Да и похудела немного, вроде бы.
-Работы Евы я отослала. Она сегодня будет на занятиях?
Я сделал невинные глаза.
-Я не знаю. Она же заболела.
Ирина Ивановна надвинула очки на переносицу.
-Просто я с ее бабушкой вчера говорила... Ну ладно, если она придет, пусть зайдет расписаться в положениях конкурса. Ко мне, хорошо?
-Здравствуйте, - вдруг прозвучал мягкий тенор Вениамина, стоявшего рядом.
-Ой, да, простите. Это...
Я спохватился.
-Это мой друг, Вениамин Беляев. Я его на мастер класс веду к старшей группе.
-Вот как? - глаза директрисы округлились.
-Да, у них рисунок с натуры.
В ответ директриса сразу не нашлась что сказать, на что Вениамин широко улыбнулся.
Тут ее отвлекла Элеонора Гавриловна, завхоз.
-У тебя тут движуха началась, - шепнул он мне на ухо, как только мы повернули к лестнице.
Черти что. С какого, простите, бодуна? Я только ушел с занятий чуть раньше. Как делал много раз. Еще при поступлении сюда на работу я говорил, что работаю фотографом и у меня часто бывают заказы. Все все вроде поняли. Ирина Ивановна тоже не на свои кровные без конца по островам летает, я же молчу. Про то, что я Еве звонил, бабушка рассказала, ну и что? Я же звонил по делу. На крыше кроме нас никого не было и быть не могло. Разве что одногруппницы милейшие распустили сплетни, которые уже до директрисы дошли. Других объяснений нет.
Девушки разинули рты, когда мы вошли. Никаких насмешек, хихиканья. Тишина. Наверное, офонарели. Я представил своего друга, закончил все приготовления, дал рекомендации, поставил свет, как хотел, усадил Вениамина на стул. Если бы вы эту картину видели! Белокожий мускулистый юноша с короной на голове, в красном плаще с золоченой бляхой, на троне. Реквизит мы из театрального класса взяли. Я радовался, как ребенок. Потому что если кто-то справится с задачей сносно, фойе будет украшать очень и очень крутая картина. Вот девочки, отвлекитесь от Евы.
Через пятнадцать минут вошла директриса. Оглядела кабинет и очень строго попросила меня к ней зайти.
-Сейчас?
-Незамедлительно.
Я бросил несколько замечаний и вышел. До кабинета Ирины Ивановны мы шли молча, и с ее стороны чувствовалось большое напряжение.
-Я вас предупреждала, Стефан Витальевич, что доверяю Вам группу подростков, девушек. Задача перед Вами стояла непростая, и успехи есть. Но знаете... мне мое место и репутация школы еще дороги. Вы работаете в ночном клубе, это ваше право. Но здесь Вам не ночной клуб. Кто этот Ваш друг? Натурщик... Вы в своем уме, кого вы девушкам привели?
-А что такого? Я не понимаю Вас. Полуголых девушек рисовать можно?
-Девушек можно.
-А если бы в группе были парни? Вениамин позирует в реквизите.  Вы в музеи ходите? И учеников возили, помнится. Скульптуры им показывали. Может, Эрмитаж закроем для несовершеннолетних? Неслыханное пуританство. Если во всем видеть сексуальный подтекст, то рисунку вообще учиться нельзя. Леонардо трупы откапывал, анатомию изучая. Он некрофилом от этого стал?
Директриса ехидно кивала, прищурив глаза.
-Вы развращаете молодежь.
-Чем?
-Собой! Что за история с Евой? Почему вся школа говорит, что у вас с ней роман?
Я опешил, но виду не подал. Я был готов.
-Да потому что, Ирина Ивановна, всей школе заняться нечем! Вы знаете, какие у девушек отношения в группе? Еве попросту завидуют, вот и сочиняют невесть что. Не признавать же, что Стражевскую одну я на конкурс отправил, потому что остальные бездарные лентяйки! Конечно, причина в личном. Роман. Вы соображаете, что говорите?
-Стефан Витальевич. Вы не женаты, молоды, красивы. Вам очень трудно уберечь репутацию даже при идеальном поведении.
-Это Вы мне говорите? Да в этой стране каждый год некрасивые, женатые и немолодые учителя насилуют своих учениц то тут , то там, а бывает, что и учеников! И не только в нашей стране. Вы новости смотрите? Вы знаете, что в мире творится? А Вы мне тут чужие сплетни пересказываете. Не смешите!
Меня трясло от возмущения.
Ирина Ивановна решила в ответ на мой напор включить жертву.
-Мне, же, поймите, мне родителям в глаза смотреть. Не Вы, а я перед ними оправдываюсь.
-Скажите им, глядя в глаза, этим родителям, чтоб они оторвались от телевизора. Может, тогда заметят, что их дети уже давно испорчены. Испорчены в самом необратимом смысле слова. Что они ленивы, тупы, завистливы и малограмотны, при этом лицемерны и эгоистичны. Они в свои четырнадцат-пятнадцать лет, а то и раньше, пустые позеры, тронувшиеся на почве планшетов и айфонов. Селфи на фоне избитых друзей, вы видели эти новости? Пустые, жестокие позеры. И это со взрослых, со своих родителей они берут пример. Вы знаете, что Еву травят? В самом мерзком ключе. Вы не были изгоем, не знаете, что это такое? Когда над тобой смеются, когда с тобой не дружат, когда высмеивают твоих родных, смеются над твоей одеждой и малым достатком. Сострадание. Вот на что надо внимание обращать, вот чему учить детей и родителям мозги промывать не забудьте.
-Это бесполезно, Стефан. Я все понимаю. Я знаю, что они не подарок. Просто... Вы талантливы, никто не спорит. И успехи большие. У всех учеников. По младшей группе особенно видно.
О, теперь похвалить меня пришла пора. Метод кнута и пряника.
-Слава Богу. Вы о моей работе решили заикнуться. Я польщен.
-Но этого мало. Есть еще другая сторона в работе педагогом. И так сплетничают, а Вы еще стриптизера этого притащили. И что там за история с портретом?
-Моим?
-Вашим.
-Обычная история. Ева нарисовала меня. Она вообще много рисует. Может быть, она влюблена, я не в курсе. Это запрещено? Я-то здесь причем? Вы же знаете, как себя девушки ведут. Я от этого абстрагируюсь. Я педагог. Моя задача - учить их, а что в их головах происходит, за то я ответственности не несу. За что Вы мне разгон устроили?
-Так у вас ничего нет? Скажите честно. Я на Вашей стороне, поймите.
-У кого у нас?
-У Вас и Евы.
-Ничего нет. Что между нами может быть? Ей шестнадцать лет.
Вот тут я почувствовал, что в своем вранье вошел в кураж. Даже оскорбился натурально так.
-Ну, и что же.. Она рослая, красивая.
-Ирина Ивановна, я могу продолжать урок?
-А с Лерой? Ну хотя Лера врушка всегда была.
Я кивнул.
-Рад, что у Вас проясняется разум. Я пошел.
-Стойте, Стефан. Последний вопрос... - Она как-то странно мялась, но потом посмотрела мне в глаза. - Ответьте мне как другу. Я это в тайне оставлю, клянусь. Мне можете безоговорочно доверять в этом. Я сразу об этом подумала, еще когда Вы пришли, но не решилась почему-то... Спрошу сейчас. Вы... натурал?
-Что??? -чуть не подпрыгнул я.
Ей было неловко, но она не унималась.
-Ну этот ваш друг... Ну я и решила, что... Вы не подумайте, я не против, у меня у самой сын в прошлом году только рассказал мне. Я считаю это нормальным. Ну как бы... Да, мы еще не так прогрессивны. Это было бы даже лучше, понимаете? У нас в школе одни девушки практически. Если да, я бы родителей успокоила, и ... и все проблемы бы сами решились. Я Вас прикрою, не подумайте. Я не прямо...
-У Вас очень современные взгляды, поздравляю. Удачного дня, Ирина Ивановна.
Я вышел, просто вне себя от бешенства. Остаток дня у меня в голове была такая каша, что и говорить не о чем. Вениамин, конечно, произвел фуррор, и работали девушки очень старательно и скрупулезно. Вот что значит правильная мотивация! Только Ева была печальна и постоянно ловила мой взгляд, я ж нарочито холодно и отстраненно вел себя. Тут такие страсти разгораются, нужно быть осторожнее.
Долго думал, пересказывать Вениамину разговор с директрисой или нет. Передал в общих чертах, последний ее убийственный вопрос опустив. Тот распинался со знанием дела насчет того, что в бабских коллективах вечно такая ерунда творится, что кости друг другу перемывают все и всегда, людям без этого скучно живется.
-Да как, как кто-то мог что-то узнать? - продолжал недоумевать я битый час стояния в пробке.
-Никто ничего не узнавал. Все придумали еще до того, как тебе это в голову пришло. Ну я про Еву. Народная молва иногда знаменитым предсказателям фору даст. А что? Прикинь, если ты правда с ней закрутишь в итоге? Все же скажут "мы так и знали".
-Не закручу.
Тут мой телефон запиликал. Сообщение пришло.
Я открыл конвертик и протяжно выдохнул со стоном.
-Что? - Вениамин радостно улыбался.
-Пешком дойдешь? Тут недолго. Эта хрень сегодня закончится или нет?!
Сообщение было от Евы:
"Нужно поговорить. Меня И.И. вызывала сегодня и устроила допрос. Я на крыше той высотки. "
Меня хотели предупредить об опасности, видимо. Вениамин без претензий вышел, а я повернул свою ниву на ближайшем светофоре и поехал на Мясницкую.
Стоило мне снова влезть на ту крышу, как адреналин дал о себе знать. Так преступники возвращаются на места своих преступлений, чтобы снова пережить бурю. Еще утром я с трудом смог унять порочные мысли, роящиеся в моей голове, а тут снова она. Мы. Наедине. В сорока метрах над городом.
Ева была серьезна, так что мои опасения (или надежды?) были ложны, она не собиралась бросаться мне на шею и снова говорить о своих чувствах.
-Привет.
-Привет. Еще раз.
Было так странно... Днем она обращалась ко мне на Вы, а я к ней - по фамилии. А здесь, на этом маленьком островке безрассудства мы переходили на ты, не сговариваясь.
-Что тебе Ирина Иванна сказала?
-О... Это было нечто, - ответил я. - Оказывается, о нас с тобой давно слухи распущены, и мне активно промывали мозги насчет нравственного поведения и границ допустимого между учителем и учеником. Но это еще полбеды. Кажется, Смирнова насочиняла, что у меня и с ней что-то было. Дурдом. Ну и за Веника я по шее получил, конечно. Надо было вам натурщика пострашнее привести, тогда бы ничего...
Когда я говорил это, меня переполняло истерическое веселье.
Ева куталась от ветра в свою тоненькую болоньевую курточку. Волосы ее были убраны в высокий хвост, а в ушах красовались симпатичные висюльки, немного старомодные, но я с недавних пор полюбил винтаж. Наверное, с Вениамином переобщался.
-Она меня спросила, в каких я с тобой отношениях...
-И что ты сказала?- напрягся я, очень надеясь, что мы не расходимся в показаниях.
-Правду. Ни в каких. Между нами же ничего нет, так? - она смотрела на меня с каким-то укором.
Я молчал.
Ее синие глаза почти всегда были печальны, наверное из-за опущенных слегка вниз уголков такими казались, но сейчас тоска  спешила вырваться наружу, а она по-взрослому загоняла ее обратно внутрь.
-Все дело в моей бабушке. Вернее в сестре. Эта маленькая козявка сперла мой дневник. Читать-то не умеет толком! Начала дразнить меня за завтраком, а бабушка прицепилась с распросами. Я упиралась, психанула... Убежала в комнату. А тут, как назло, звонит Ирина Иванна и спрашивает бабушку, выздоровела ли я и приду ли на занятия. Бабушка сказала, что я не болею, Иванна в ответ, наверное, настучала, что меня на занятиях не было...
-А девочки рассказали директрисе, что я ушел раньше, - подытожил я хмуро. -Да... Вот это мы попали с тобой.
-Ирина Иванна при мне позвала свою заместительницу, и они решали, что делать.
-И?
-Мне кажется, тебя хотят уволить, - со страхом сказала Ева.
-Ну и хрен с ними тогда, - я разозлился.
Отвернулся, отошел к краю крыши и посмотрел вниз. Кое-где виднелся подтаявший снег. В самом деле, я разве держусь за эту работу? От нее  одни проблемы. Переведя дух, я повернулся к Еве, которая все это время стояла неподвижно.
-Если ты уйдешь... как же мы будем видеться? Я не могу тебя не видеть. Пусть ты не любишь меня, пусть все сон, самообман, но слышишь? Мне нужно, нужно быть рядом. Вдруг что-то поменяется со временем, и ты захочешь быть со мной? Я буду ждать. Сколько скажешь буду ждать. Всегда...-прошептала она, беря меня за руку.
Я давал себе зарок, что при первой возможностью расставлю все точки над "и", надо было прекратить эти тайные встречи, оборвать ее розовые мечты, но что-то волшебное было в этом месте, и голова моя была легкая, и дышалось полной грудью здесь, и волосы Евы отливали красным в лучах тусклого солнца... Я не мог разрушить это. Не сегодня. Потом. Как-нибудь в другой раз...
Я молчал. Мы стояли, держась за руки и смотрели вдаль и вниз. Темнота улетучивалась из моей души, как небо рассеивается после дождя. Меня не душила похоть, не мучила жалость, меня не одолевал страх. Я не был счастлив. Того пьянящего чувства, которое распирает грудь, от которого щекочет под ложечкой, не было. Но я не испытывал боли, а это немало.
-Мы здесь, словно на вершине какой-то горы, да? Высокой-высокой, -сказала Ева, оглядевшись.
-Эверест?
-Да... Кажется, весь мир где-то там, далеко внизу... Расскажи мне о себе.
-О чем?
-Ну, о себе. О детстве расскажи. Каким ты был маленьким. Я помню, как бегала босиком по траве в деревне, тогда еще бабушка с дедушкой жили за городом, мама была жива. Дедушка все время курил трубку, как старый моряк, а он и был моряком. Бабушка смеялась над ним, постоянно подтрунивала. Такое счастливое время. Сестра еще крошкой была тогда... Грозу помню, промокла до нитки, бежала домой под раскаты грома, запах мокрой травы, земля скользкая под ногами... Падала, смеялась, бежала такая радостная. А взрослые суетились, грели воду, боялись, что простужусь... -Ева улыбалась, и из глаз ее били лучи света. -  Каким ты был маленьким? Интересно.
Я не мог врать. Я не был маленьким. Никогда. У меня не было детства. Не было солнечных воспоминаний о беззаботном времени, когда весь мир кажется славной игрушкой, такой большой и красочной. Я был ангелом когда-то. Можно ли это считать чем-то похожим? Вряд ли. Но по-другому я не отвечу ей на вопрос. Крупицы радости, невинность и чистота? Я должен помнить хоть что-то, должен иметь хоть одну страницу из прошлого, перечитать которую не стоило бы усилий и боли.
-Я... любил людей. Любил этот мир. Не было боли, зла, гнева. Как-то так.
-Ты был счастливым ребенком?
-Наверное, это и есть счастье. Когда тебе не хочется плакать.
Ева нахмурилась.
-Дети часто плачут. Моя Верочка ночами напролет орала. Да и сейчас воет по любому поводу... Но она классная все равно. На маму очень похожа.
-Я имею в виду... Мне кажется, счастье в этом мире возможно лишь на какой-то краткий период времени.
-Но он же был у тебя? - с надеждой спросила она, поймав мой грустный настрой..
-Да... Но потом я... вырос. - яяяЯ улыбнулся с сарказмом.
Вдруг она резко переменилась в лице, словно что-то вспомнила неприятное, но важное.
-Кто этот парень, что приходил к нам сегодня. Твой друг?
Я кивнул.
-Давно ты его знаешь? - нервно спросила она.
-Не очень. Но мы как братья с ним.
-Странно...
-Что странно?
Мне стало интересно, что она скажет о Вениамине. Он был загадкой для меня даже по прошествии времени. Все вокруг сперва отмечали его небывалую красоту, за которой терялась его личность. Но Ева с таким обожанием смотрела на меня, что суждения ее касательно других могли претендовать на объективность. Вениамин был непростым человеком, его не так-то легко прощупать даже имеющему большой жизненный опыт. Первое впечатление иногда бывает точным, а иногда оно обманчиво, так что не угадаешь. В любом случае, любопытство мое взыграло.
-Он показался мне... злым. Нехорошим, понимаешь? Я не могу это объяснить. Но в нем есть какая-то опасность. Опасность для тебя.
-Что за ерунда?- улыбнулся я, но все мое тело почему-то покрылось мурашками.
Видимо, я ожидал услышать что-то другое.
-Не знаю...-пожала плечами Ева. - Но когда он вошел, каким-то холодом повеяло. Ему только в кино демонов играть, честно.
После этих слов я уже ничего толком не слышал и не понимал. Все вокруг окутывал какой-то туман. В тумане я отвечал на вопросы Евы, в тумане что-то спрашивал сам. Мы спустились вниз на лифте, я не стал провожать ее до дома, только попросил написать смс, что она добралась. Мои мысли были далеко. Я все силился собрать воедино какие-то разрозненные образы, куски снов, слов, я старался изо всех сил понять, что меня так напугало, так вышибло из реальности. Я поехал к себе на студию, мне хотелось переночевать у себя, подумать, переосмысить все, что происходило в моей жизни за последние месяцы. Ева написала смс. Она не давила на меня, оставаясь на том же расстоянии, на которое я подпустил ее, и не стремясь сократить его против моей воли. Ей в ее шестнадцать лет для счастья хватало видеть меня, слышать мой голос, общаться со мной, суперпризом в ее тайнике было одно счастливое для нее и невыносимое для меня воспоминание о страстном поцелуе на крыше, и она этим жила и дышала изо дня в день. Она была цельной, в ее светлую душу не было подмешано ничего чужеродного, противоестественного. Она любила. Открыто и всецело. И я завидовал этому.

         Вениамин.
Иногда, в моменты особенного душевного смятения я перестаю быть собой. Во мне просыпается какая-то сила, какое-то знание, я не могу подобрать точных слов. Это не похоже на мои былые крылатые полномочия, это что-то идущее из недр земли, что-то похожее на влагу, которой питаются корни больших деревьев. Иногда я сплю и понимаю, что сплю. Тогда я могу делать что угодно во сне, и это есть захватывающее приключение. А иногда я проснулся, а мне еще кажется все вокруг ненастоящим, бутафорский мирок из трех измерений, в котором копошатся такие же бескрылые существа, как и я. Это расплывчатое ощущение порой преследует меня по полдня. Люди вокруг словно снятся, их лица кажутся другими. Знакомые выглядят иначе. Посторонние вызывают дежавю… Сегодня утром я долго не мог собраться с мыслями, потому что во сне увидел нечто страшное. Невозможное и очевидное одновременно. И увидев это, я понял, что хочу убедиться, прав я или сошел с ума. Все, что я складывал  в уме, вся информация, которую я сопоставлял и утрамбовывал в себе, была безумием, была провалом, разоблачением. Я был пойман в ловушку, я потерял бдительность, забыл, кто я. Я не замечал, что иду по краю, не чувствовал опасности… Я! Тот, кто должен был превратиться в параноика и подозревать каждого, жил бок о бок с невообразимо ярким, умным, красивым, обаятельным и не очень нравственным Вениамином и ни о чем не догадывался? Я после этого просто и д и о т. Его сладкие речи подтолкнули меня к тому, что я совершил. Я загнал себя в угол. Выхода нет. Я погубил Еву, овладею я ей в конце концов или соберу вещи и сегодня же свалю из Питера - я ее погубил. Уже. Может, я слабак, и мне проще свалить все на Вениамина, когда я сам - сам! -всему виной? Возможно. Но откуда тогда у меня ощущение обманутости?  Если я прав, то у него есть план, и он наполовину исполнен, потому что я - дерьмо, и не несу окруржающим ничего хорошего. Смешно, но если бы не Ева, я бы не задумался об этом. Возможно, мой сон и мои догадки - следствие ее тревоги за меня. Или она напротив -своим незатуманенным взглядом видит то, что я видеть в силу своей испорченности уже не могу?
Я заехал в школу искусств, выслушал какую-то невразумительную речь об ответственности. Если бы мое вынужденное увольнение произошло вчера, это вызвало бы во мне больше эмоций, но я спешил разобраться с вопросом куда более важным, чем запись в моей трудовой. Под увещевания, уговоры, угрозы, сомнения и предложения хорошо подумать над чем-то я коротко написал заявление и, дождавшись подписи в приказе, уехал домой. Как во сне. По пути пообедал в небольшом уютном кафе. Выпил чаю, съел тыквенных оладушек с медом, посмотрел на Неву, на Храм Спаса-на Крови, позвонил клиенту, встретился возле метро, передал фото с мероприятия, на котором работал, взял деньги и в такой же растерянной полудреме добрался до своего жилища.
Полчаса молча смотрел в окно, потом умылся холодной водой, наспех прочитал сводки новостей в интернете, пнул расставленные мольберты, с которых мне улыбалась черноволосая кудрявая девушка с раскосыми томными глазами, и наконец очнулся.
Убравшись в студии, я твердо решил ехать к Вениамину. Но что я скажу? Спрошу, не демон ли он? Святой водой на него попрыскаю? Стоп. Это идея. Ведьмы, например, как мне помнится, не любят чеснок. Не боятся, а не любят, плохо переносят. Отсюда и легенды о чесноке. Что если и в рассказах о серебре и святой воде есть правда? Где-то я читал, что одержимые из десяти бокалов выбирали единственный, наполненный простой водой, в то время как в других девяти была святая. Стоит попробовать... У Вениамина есть бар. Если я приду раньше, у меня же есть ключи, я могу намешать коктейлей в маленькие рюмочки, приготоить ужин... Вроде как мы просто сидим, пьем. Только в одном коктейле будет вместо водки святая вода со льдом... Или. Точно! Лед! Я налью святую воду в формочки для льда.  Лед добавляют почти во все коктейли. Только я в один бокал налью водку с соком, а льда не положу или что-то в этом духе.
Чувствуя, что сумасшествие стремительно надвигается, я все же заехал в ближайший храм за святой водой.
К моей радости, Вениамина не было еще дома. Я спешил, суетился, боясь, что вода не успеет замерзнуть, готовил ужин, а сам все пытался откопать в своей памяти хоть какую-то зацепку. Хоть что-нибудь! Пусто, словно за первой ночью с Олесей - глухая стена, и ее не проломить ничем. Эта стена отгородила мои ангельские воспоминания от нынешних. Я помнил Сэру, потому что общался с ней уже после падения, я помнил Франсуа, хоть и очень смутно. Но лица своих батьев или бывших братьев не помнил, и их имена оставались размыты.
Наконец, почти в полночь, в двери щелкнул замок.
- Я пришел! - весело крикнул Вениамин, и в эту секунду я почувствовал себя придурком.
Коктейли эти на подносе, курица в томатном соке, тушеные грибы...
-О, кто-то сублимировал в кулинарию свои невысказанные желания. Что, психанул? - рассмеялся он, указывая на рюмки с разноцветной жидкостью, украшенные мятой, дольками апельсина и размороженными ягодами вишни.
-Просто хотел посидеть, поболтать. Меня, кстати, попросили с работы.
-Да ладно? Новость так новость. Я вообще-то есть не хочу. Но выпью. Выпью за твое...фееричное, не побоюсь этого слова, увольнение! Наконец-то ты перестанешь работать за гроши в бюджетной сфере и отдашь свой талант целиком и полностью на растерзание шоу-бизнесу! Ура!
Вениамин подошел к барной стойке, выбрал рюмку со льдом и выпил залпом.
Мысленно я чертыхнулся, ругая себя. Три часа нервного припадка прошли зря.
-О, как вкусно. Святая вода придает особенный вкус твоему коктейлю, Микаэль.
Мне померещилось? Или он и правда это сказал?..
Вениамин смотрел на меня без злобы, а даже с какой-то жалостью.
-Полгода ты практически у меня живешь. И вот какую херню вдруг взял и устроил. Неужели, не мог просто меня спросить: Вениамин, дорогой, а не умеешь ли ты, случайно, летать? Не ангел ли ты, правда падший, не бессмертен ли? Или еще лучше. Не знал ли ты, еще захлопывая дверцу своего авто, что дома тебя ждет испуганный и весь такой в сомнениях Стефан, которому приснился очередной кошмар? И я тебе бы ответил, мой друг, что, конечно же, знал.
По моей спине пробежал холод. Боже мой...
Он сощурился, и в искусственном свете я, наконец, разглядел то, что было так умело спрятано от моих человеческих глаз. Знакомые черты его лица проступали сквозь ослепительно белую кожу, она стала такой, потому что ее обладатель отвернулся от света солнца и погрузился в нескончаемую ночь. Его глаза, казавшиеся мне несколько месяцев такими проницательными и необыкновенными, оказались эпицентром мрака, глазами существа с черными крыльями; эти крылья хоть и остаются невидимыми простому взору, все равно вызывают трепет ужаса где-то под ложечкой. Я не могу видеть их, но зато ощущаю всем своим естеством. Память частично вернулась ко мне, и я начал понимать, что за персонаж передо мной. Вениамин был особенным в своих рядах.
Я машинально схватился за нож, готовый защищаться, хотя это было бы бесполезно.
-Да брось ты...  Пф... Холодное оружие - не твое. Не умеешь ты с ним обращаться. Раньше умел, но то когда было. Положи. Давай поговорим. Обещаю, ничего тебе не сделаю. Зачем мне это? Если бы я желал тебе зла, я бы нашел тысячу способов его причинить.
Меня трясло от какого-то мистического ужаса. Меня! После всего пережитого когда-то. Неужели я настолько очеловечился?
-Ты... враг. Как я раньше не догадался?!
- Стефан, Стефан… Какой же ты дурачок. До сих пор считаешь себя патриотом небесного государства? – он улыбнулся собственному удачному сравнению и продолжил.- Разочарую тебя, но это лишь потому, что ты изучал историю не по тем учебникам. Поверь, если у тебя на этой планете и есть настоящий друг, то он перед тобой.
-Сомневаюсь…
Вениамин походил вокруг барной стойки взад и вперед, а потом остановился передо мной.
- Ты наивный болван, поверивший мне тайну сердца, о которой уже год говорят на каждом углу все, кто обладает хоть каким-то маломальским даром. Но я не смеюсь над тобой, потому что и сам когда-то был таким же. У тебя есть время, раз ты пришел сюда. Это хорошо, потому что разговор может затянуться. Только прошу, для начала, забудь все вводные лекции Иеремея и ему подобных. Старейшин и наставников… Ничего из того, что они веками втемяшивали в твою …в наши с тобой головы, в действительности не было, и я это докажу. Не с легкостью, потому что их ложь крепко засела в ангельских умах. Так крепко, что, даже лишившись крыльев по их вине, ты продолжаешь верить им.
-Потеря крыльев – это мой добровольный выбор. Никто меня не заставлял, и я… не жалею об этом.
-Погоди, еще пожалеешь. Но не так, как думаешь, если дашь мне объяснить.
-С какой стати я должен верить демону? Я еще не до конца лишился памяти и помню все ваши зверства. И о твоих «доблестных» делах, - я позволил себе смелость улыбнуться, - Тоже наслышан. Ты, говорят, не пыльной работенкой занят, пока другие гробят гениев да машут оружием в боях с ангелами.
-Об этом тоже поговорим, если останется время.
 Вениамин сел в кресло, не так вальяжно, как обычно, а просто, почти с усталостью. Ему словно надоело повторять одни и те же слова много столетий подряд.
-Я не демон, Стефан. И никогда им не был. Я отступник, революционер, падший, не спорю, ангел, кто угодно, но не демон. Ты не видел ни одного демона за всю свою жизнь и не увидишь. Их здесь попросту нет. Все, кто сложил головы в сражениях с вами, сражались не на стороне зла, как вам говорили. Вы убивали своих братьев и заставляли их убивать вас.
-Ага, конечно.
-Не смейся, не надо. Тебе пора раз и навсегда осознать кое-что. К сожалению, не-падшим это объяснить еще не удавалось…
-Потому что безгрешные в два счета могут вас раскусить?
Я опрокинул рюмку, потом еще одну. По телу разлилось тепло.
-Нет. Потому что они не слушают. У них нет времени слушать. Они вечно спешат, выполняя приказ. Об этой спешке там, наверху, заранее побеспокоились. Чтобы понять, о чем я толкую, что собираюсь тебе поведать, ты должен перестать путать тех, в чьи ряды ты непременно вступишь, с падшими духами, которые существовали еще до Потопа. Это они - настоящие демоны, но, в отличие от нас, они никогда не имели тела, похожего на человеческое, не жили среди людей, защищая их бессмертные души, не влюблялись в смертных женщин, не жертвовали своими крыльями ради любви. Они пали, да. Но задолго до того, как мы были созданы, и совсем по другой причине. Ты знаешь эту историю. Слышал много раз. Первый ангел возгордился и захотел стать выше Бога. За это его самого и его последователей низвергли в ад. Другое измерение, Стефан. Ад на земле, занимает то же пространство, но существует в иной реальности. Как и Эдем. Перед этим на небе была страшная война, бла-бла… Мне нет дела до этого. Я не имею к этому ни малейшего отношения, так же, как и ты, как другие нам подобные. С демонами меня роднит только многовековая лживая пропаганда.
Я мотнул головой, все еще не понимая, к чему он ведет.
Вениамин с нескрываемым удовольствием выпил еще пару моих коктейлей залпом, особенно смакуя кубики льда, и продолжил:
- Вопрос. Для чего называть нас теми, кем мы не являемся? Правильно. Чтобы заставить сражаться. Чтобы ангелы сражались со своими братьями ради объявленной «высшей» цели. Убивали их в борьбе со злом. Все должно быть просто и однозначно, чтобы не вызывать сомнений и нареканий. И чтобы не было неудобных вопросов, разумеется. Для демонов Земля и планеты, подобные ей, лишь арена битвы за власть. Они ненавидят людей, презирают их и никогда не унизятся до того, чтобы принять их облик. Они все вокруг жаждут спалить дотла. Досадить Творцу, изничтожив Его творения. Улавливаешь разницу?
Следующий коктейль улетел в меня, только после этого немного получилось успокоиться.
-А я думал, цель зла – совратить невинные души и обречь на вечную погибель. Может, ваши хозяева и бьются за власть, а вы мелкие сошки, и ваш удел – растлевать человеческий род и причинять смертным боль.
- Совратить при желании можно. И про боль мы тоже поговорим отдельно. Но давай уясним во избежание грядущих непоняток, что нельзя погубить тех, за кого две тысячи лет назад заплачено кровью, кому даровано прощение, право раскаяния и искупление.
-А как насчет вечного чувства вины? Разве оно не способно воссоздать где угодно адские реалии?- я немного смутился от его слов. - Демоны вы или нет, вы с ними заодно.
-Я ни с кем не заодно, Стефан. Я сам по себе. Поэтому я не участвую в битвах с ангелами. Мне с ними нечего делить. У меня свои причины и цели.
-И каковы же они?- спросил я его с вызовом.
-Это сложно…
-А если в общих чертах?
-Месть.
-Замечательно… Ну, зато честно. Силы, правда, не совсем равны. Бессмертный падший ангел с черными крыльями и всякими трансцендентными способностями против беззащитных женщин… Хочешь, чтоб я поверил, что веками воевал против добропорядочных падших, и все, что мы знали о своей миссии на земле, было ложью? Кто скорее соврет? Ты или, скажем, Иеремей? Никто не клеветал на вас беспочвенно. Все бои имели причины, да и преступлений вы совершили немало.
Вениамин аж поперхнулся круассаном, который предварительно достал из пакета и собрался съесть.
-А люди, которых ангелы защищают, типа безгрешны? Не смеши меня. К падшим изначально предвзятое отношение. Оно и понятно…
Алкоголь тому причина или нет, но я осмелел. Разговаривая с ним напрямую, я ощущал прилив сил. И голова становилась ясной, словно память возвращалась. Страх меня покинул. Осталось клокочущее любопытство.
-Мы ослушались и согрешили. Чего ты ждал?
-Опять все сначала. Стефан, очнись! Во времена нефилимов уничтожались целые народы! Сколько видов животных и растений, сколько цивилизаций было забраковано? Раз пять Землю содрогали ядерные взрывы, прежде чем все утонуло к чертям! Континенты гибли, а ангелы жили на земле всегда. Жили не тужили. Женились, рожали детей. И вдруг все изменилось. Вот прям вдруг. Разом. Наложили один единственный запрет – никаких контактов с людьми. С чего бы это?
-Из-за нефилимов и наложили. Из-за полукровок. Из-за Патричи.
-Садись, пять. – Вениамин ерничал от души, - Кто тебе это сказал? Вот кто? Те же самые командиры, которые нас демонами называют, хотя знают прекрасно, что это ложь? Бог любит людей настолько, что прощает им убийства, воровство, зависть, гнев и прелюбодеяния, а воинов света проклинает и обрекает на мучения, с которыми невозможно жить - за что? Посуди, за что? За то, что они стали похожи на Его любимых творений и захотели любви, за то, что их почти человеческие тела отозвались на чье-то прикосновение? Ну да, Патричи, ну и что? Крылья долой, детей у ангелов с людьми не будет, в это я поверю, но адские муки из-за страстного порыва? «Плодитесь и размножайтесь» - сказано в Библии. Если бы близость была грехом, я бы еще понял запрет, но ее придумал Бог. А потом объявил вне закона, так что ли? Как-то нелогично, тебе не кажется?
-К чему ты клонишь? – неуверенно произнес я, чувствуя, как у меня опять коленки трясутся. – Хочешь сказать, Господь несправедлив?
Вениамин довольно улыбнулся и снова метнул в меня взгляд, полный грустной мудрости.
-Я хочу сказать… Вряд ли это Господь. Думаю, Он не имеет к этому никакого отношения, Стефан. Это сами ангелы. Высшие чины, которым мы с тобой когда-то подчинялись.
Глаза у меня чуть не вылезли из орбит от изумления.
-Зачем им это? Придумывать правила и карать за неповиновение… В этом нет никакого смысла, это бред!
-Я отдал все ради любви, все, что мог отдать. Я стал человеком и потерял ее. Потерял потому, что не знал того, что знаю теперь. Я был таким же наивным и неопытным, как ты, но дело даже не в этом. Я не мог с этим жить. Я не хотел жить без нее. Убийство – это грех, это вызов природе. Я был готов нести наказание по ту сторону. Но вместо того, чтобы умереть, я снова стал бессмертным. Меня опять наградили крыльями и дали в руки меч. Почему у человека есть право раскаяться, а у падшего ангела нет? Где же здесь справедливость? Где хваленое милосердие? Я не верю, что такова Божья воля.
-Хорошо… Пусть так, но если твоя месть не обращена к Богу, тогда к кому? К людям?
-Да. К людям. Но это не месть. Это урок. Они должны его выучить. К тому же, это весело. Это приятно. Это мой способ скоротать вечность.
-Соблазняя девственниц?
-Я делаю то, что у меня получается лучше всего. Как и каждый из нас. То, чем я стал, не результат выбора, а неизбежность его отсутствия.
-Вы…- я отчаянно пытался подобрать слова, но Вениамину было трудно возражать. – Вы нашептываете им, подталкиваете к греху.
-Ты забыл про свободу воли. Никто не в силах решать за них самих.
Я стоял опустошенный и напуганный. Вдруг это правда? Это меняет все. Все мое представление о мире рушится тогда в одночасье. Я отчаянно пытался доказать себе, что Вениамин не прав, что он лжет или заблуждается.
-А как же бедствия? Когда я стал человеком, начались несчастья…
-Подстроено. Как всегда. Все это для того, чтобы повесить чувство вины на одного и застращать остальных. Это промывка мозгов, Стефан. Им же нужно как-то доказать, что спать с людьми нехорошо, - он рассмеялся легко и разоблачительно, и все во мне отзывалось на его слова ужасом и восторгом, каждая клеточка моего тела говорила, что это правда.
- Нам нет прощения, потому что нельзя просить прощения за то, чего не совершал. Не было никакого греха в том, чтобы прикоснуться к ней… Все это выдумали «наверху». Наши бывшие учителя и командиры, наши начальники. Им нужна армия, нужен образ врага, нужна война, чтобы отвлечь внимание от чего-то. Я узнаю, от чего. Я узнаю, кто так зло пошутил с нами, и он ответит за все, клянусь. У нас есть план, ему уже не одна сотня лет. Рано или поздно мы доберемся до тех, кто все это устроил, кто предал своих же товарищей, и разоблачим эту огромную и нескончаемую ложь. Мы можем остановить это, - заговорил он шепотом, - вернуть былой порядок вещей. Вот какова наша цель. Моя деятельность – лишь прикрытие, Стефан. Никто из ангелов не должен это знать.
Я нервно сглотнул слюну и набрал в грудь побольше воздуха.
-Но… все эти девушки, они же не при чем. Они жертвы. Почему они должны страдать ради какой-то общей цели? Чем они виноваты?
-Говоришь так, будто я делаю с ними что-то плохое, - скривился Вениамин, и его ровные белоснежные зубы показались из-под кажущихся слишком красными на фоне бледной кожи губ.
-А разве нет? Ты…. Совращаешь их, ты крадешь их невинность, порабощаешь их умы и тела. С тобой они одержимы лишь плотскими наслаждениями, а после того, как ты уходишь, у них не остается ничего, что тянуло бы вверх.
-Вот поэтому она и оставила тебя, милый Стефан. Олеся. Ты так ничего и не понял… - вздохнул он.
Я опешил, пытаясь отыскать связь между своей историей и его демоническими… да неважно, какими там, похождениями.
-Олеся оставила меня из-за того, кем я стал. Я убил ее друга.
-Мы оба знаем, что ты никого не убивал. Пока.
-Да. Но это не моя заслуга, что Таир выжил. Я хотел убить его, значит, я убил…
 –Карамазов ты хренов! – махнул на меня рукой Вениамин.
Но я не унимался.
-Она влюбилась в ангела, в идеальное существо… А потом я превратился в кого-то другого. Она оставила меня, потому что я стал плохим… – сознался я самому себе.
-Не-а,- Вениамин цыкнул языком и весело помотал головой. - Не потому что ты стал плохим. Потому что ты стал недостаточно плохим. Бедный наивный Стефан. Если бы ты был так же опытен и хитер, как Таир, она бы не ушла от тебя. Что ты знаешь о женщинах?! Плохим он стал. Таира ножиком пырнул. Ай-ай-ай, какой бяка. Отвечаю, даже если бы иранец весь город вырезал у нее на глазах, она бы все равно пошла за ним. Она нашла бы способ его оправдать, не сомневайся. Женщине неважно, хороший ты или плохой со всеми остальными, главное, какой ты с ней. 
-И каким же я был с Олесей? По-твоему?
-Слабым. Неопытным. По сравнению с Таиром – никаким.
Я нервно сглотнул. Я и сам без конца сравнивал себя  с ним, и сравнения были не в мою пользу.
-Ты любил ее, кто спорит. Но знал ли ты, что ей нужно, чего она хочет? Нет. Что ты мог дать ей?! Чем удивить?! Он воспламенял ее одним взглядом, и знаешь почему? Она хорошенькая ведьма, возможно, даже неглупая. Но прежде всего, она самка, которая ищет подходящего самца для продолжения рода. И не морщись, не надо. Это правда. Люди наполовину животные, Стефан, этот инстинкт очень силен в них, никуда от этого не денешься. Ты не утолял ее главную жажду, а он утолил.
-Что ты имеешь в виду? – психанул я, с грохотом поставив на место подсвечник.
-Женщины любят мерзавцев, потому что те хороши в постели. Искушенных, полных страсти, наглых фантазий и жестокости, которая им по душе. А ваш маг, он-то мерзавец высшей пробы, к тому же Олеся в самом деле ему небезразлична. Он привлек ее своей темной страстью, своей привычкой плевать на запреты. Ты боготворил ее, а она хотела подчиняться. Ты относился к ней, как к госпоже, а она хотела быть рабыней. Ты поставил ее на пьедестал, а он поставил ее на колени, и она выбрала его.
-Ты ошибаешься, это он был на коленях перед ней.
-Нет. Формально – может быть. Но он дал ей то, что ей было нужно. Он не выпиливал из нее, как из куска мрамора, человека, которым она не в силах стать. Он обуздал ее, как дикую лошадь, сразил наповал своей вседозволенностью и наглостью, своим безжалостным порывом. С тобой, друг, ей было скучно.
-Ей было хорошо со мной. Я помню…
-Насколько хорошо? Нестерпимо? Невыносимо? Болезненно? Сомневаюсь. Да и с чем тебе сравнивать? С кем? Не смеши. Она бунтарка по природе, ее заводит опасность, а Таир опасен до мозга костей. Долгое время он был против вас, «в постели с врагом» - это вообще классика жанра! Ей нужно ломать стереотипы, выбиваться из повиновения, что-то доказывать самой себе. Вы с ней нарушили одно правило, всего однажды. Когда ты был ангелом и сама мысль о сексе с тобой ломала все допустимые рамки. А потом? Что ты дал ей потом? Ты только разводил возвышенные сопли, боясь причинить ей боль. А он не боится, он знает, как делать это правильно.  Как приправить боль нежностью, завернуть в обертку наслаждения. В людях копится агрессия, Стефан, и ей нужен выход. Можешь быть филантропом и душкой, только не в спальне. Свой темный дар, свою неуемную энергию, властность и силу Таир превратил в страсть и обрушил на нее. И поверь, мысленно она отдалась ему задолго до того, как ушла от тебя.
-То, о чем ты говоришь, - вещал я, стараясь не подавать виду, как мне тяжело от его слов, - Это ненормально. Это… какой-то мазохизм…
-Конечно. Женщины все такие. Просто некоторые не признаются, а некоторые еще не знают об этом,- улыбнулся Вениамин широко и очаровывающе. – Изобретательность приходит с опытом. Умения, навыки. Прежде, чем ты научишься одним взглядом, одним прикосновением сводить их с ума, пройдет время. Я тебе покажу, если хочешь. Сам поймешь.
-Я не хочу понимать. Я не собираюсь участвовать в твоих оргиях с малолетками. И верить в то, что Олеся выбрала того, кто лучше удовлетворял ее, тоже. Она не такая.
-Может, ты ее просто не знаешь? Таир был плохим, так? С самого начала.
-Я тоже был плохим,- перебил я.
-Но ему нравилось быть плохим! – воскликнул Вениамин. – Он получал удовольствие от этого. Он давно принял себя таким, как есть. А ты… Ты выглядел жалко в своих попытках переделать то себя, то ее. Жалость, Стефан. Женщины не сходят с ума по тем, кто вызывает жалость.
-Таир изменился ради Олеси.
Вениамин захлопал в ладоши.
-Ура, ура. Браво. Красивый жест. Чтобы усыпить ее бдительность. Стефан, перестань, не будь смешным. Она выбрала Таира, потому что он законченный... - Вениамин торжественно всплеснул руками,- из-вра-ще-нец! Чего, в общем-то, никогда не скрывал.
 Устав от пустого спора, Вениамин подошел ко мне и закрыл ладонью мне глаза.
Картинки, замелькавшие передо мной, были ярче любого сна и казались реальнее любой галлюцинации, я словно был там, присутствовал при всем… И это было выше моих сил, это было выше моего болевого порога. Я видел их, слышал. Слышал ее. Видел то, что он делал с ней. Это была мастерская игра, Вениамин был прав. Олеся в добровольном плену у мага. Она другая с ним… Она никогда не была со мной такой, и теперь я понимаю, что даже близко не стоял рядом с Таиром, с его изобретательностью, с его неистощимой энергией, с темпераментом и порочностью. Об увиденном я не наберусь смелости даже сказать вслух, настолько это ранит меня, настолько не укладывается в голове. Боже милостивый, я растерян… Я не знаю, что и думать. Одно из двух. Либо Олеся приворожена, околдована, провалилась в темноту, находится под контролем темной магии, либо я правда чего-то не понимаю в силу своей наивности. Может, так и должно быть? Агрессия и нежность, слитые воедино. Может, истинное желание выглядит именно так, и со мной она просто сдерживалась, старалась подстроиться, не хотела меня шокировать?
- Прошу тебя, хватит. Я больше не могу это видеть.
Вениамин одернул руку и пожал плечами. Дрожащими руками я потянулся к лежащей на барной стойке пачке сигарет и зажигалке. Закурил, пнул табуретку.
-Не порти мой интерьер, - весело отозвался Вениамин.
-Тебе так нравится меня мучить? Поздравляю. Ты добился своего. Я ненавижу ее. И себя за то, что люблю ее. И его… за все, что он сделал с ней.
-Стефан, не будь ханжой, они совершеннолетние. Ничего из ряда вон они не делают, как видишь. И заставлять тебя ненавидеть кого бы то ни было не входило в мои планы. Я просто сказал тебе правду. Всю, до конца. Кто-то же должен был это сделать… Однако прогресс налицо. Ты теперь, по крайней мере, не задаешь идиотские вопросы о том, что я имею в виду. Эрику Леонард Джеймс тебе, пожалуй, пока рановато читать… Но тем не менее, ты уже не такой олух, каким был полторы тысячи лет плюс…э-э-э… 11 месяцев человеческой жизни.
-Научи меня. Научи всему! – вдруг выпалил я, сам того не ожидая.
Во мне шевелилась обида, кипели злоба и ревность, мне было так больно, что я готов был расплескать эту боль на каждого встречного. Мне хотелось отомстить ей, изменить, мне хотелось, чтобы кто-то прошел через все это тоже, чтобы не мне одному было так плохо. В этом страшно признаваться, но… Мне хотелось мучить кого-то другого, в отместку, за себя, за нее.
-Я пойду, куда скажешь, буду следовать всем правилам. Я хочу стать таким, как он, как …ты. Научи меня, слышишь?
Как же было легко теперь, когда я перестал одергивать себя и стараться изо всех сил стать прежним. Прежнего Стефана нет и никогда не будет.
-У тебя есть Ева...
-Нет, только не она. Ее забудь.
-Хорошо. Поучишься на ком-нибудь другом. Только тогда с ней надо порвать. Согласен? Окончательно.
-Да, - согласился я с грустной решимостью в голосе.
Повисла пауза. Нужно было осмыслить все произошедшее. Такой крутой поворот высосал из меня все силы. Я был пуст и хотел спать.
Вениамин пошел на веранду, как всегда. Перед сном он смотрел на звезды. Даже когда на небе были тучи... Взяв сигареты, я пошел за ним.
-Я долго думал о Телале. О нашем брате, помнишь?
Вениамин кивнул.
-Да. Он был древним, очень сильным, настолько сильным, что бросил вызов небесам, всем нам. Но он не был врагом.
-А как же тот ребенок, которого они хотели убить? Я почти не помню деталей, моя человеческая память размыта…
-Ты вспомнишь все, когда снова станешь бессмертным. Это наказание, чтобы ты не забыл ни о своей боли, ни о любви, ни о том, что ты предатель и отступник, обреченный на вечное непонимание и одиночество. – Вениамин тяжело вздохнул. – Я не знаю, зачем им была нужна та душа. Возможно, они хотели изменить историю. И возможно, оно того стоило, поэтому наши браться решились на этот шаг. Все не так однозначно, как видишь… Все совсем не так, как тебе казалось.
-Я уже не знаю, чему верить! Я не знаю, что такое добро, что такое зло. Я не различаю, где темнота, а где свет. Я думал, Телал позволил мне убить себя, чтобы посеять во мне сомнения, чтобы я задумался над тем, что делаю и против кого сражаюсь… Потом я решил, что это было предсказание, его – мне. Предвидение того, что я совершу спустя столетия сам. Когда Таир… пожертвовал собой, не став уклоняться от моего удара. Темный маг и падший ангел в Толедо… Я так и не понял, что они хотели сказать мне. Что есть зло? А что добро? Я запутался…
-А может, тебе хотели сказать, что зла не существует? Как и добра? Изначально дурной поступок ведет в конечном итоге к великому благу, а добрыми намерениями, как известно, выстлана дорога в ад. В этом мире нет ничего окончательного и однородного. Нет правых и виноватых, нет хороших и плохих. Мир не черно-белый, Стефан, у него тысячи оттенков, и они все разные. Тебе просто нужно выбрать свой любимый цвет.
-Звучит красиво, но я не могу жить, не зная, прав я или нет.
-Ты все еще слишком много на себя берешь. Научись не страдать от того, что от тебя не зависит. А от тебя не зависит практически ничего… Со мной все проще. Я выбрал свой любимый цвет и выкрасил им свою жизнь. «Все, что не любовь, находится для меня в другом мире. В мире призраков. Я становлюсь человеком только когда меня заключают в объятия.»
-Это Казанова? Черт возьми, это же Казанова? Ты…
-Да. Мне тогда пришлось инсценировать свою смерть. Слишком много шума наделал.
-Ах ты, старый пакостник! Ну, с такой смазливой физиономией, как у тебя, оно и понятно…
-На себя посмотри.
Мы оба вдруг заржали. Нет, это и в самом деле самая странная дружба, какая только бывает на свете. Черт возьми, я не понимаю, что происходит, но... Мне это нравится. Словно между двумя разрушенными когда-то крепостями возник мост.

               Ладан в серебре.            
Апрель подходил к концу. Ева выиграла конкурс, получила грант и губернаторскую стипендию, а я - расcчет и благосклонную отметку об увольнении по собственному желанию в трудовой. Я держал слово и больше не виделся с ней. Иногда она присылала мне сдержанные любовные сообщения. Будто бы ничего не ждет и не просит, а только лишь напоминает, что любит меня. За этой неслыханной для ее шестнадцати лет сдержанностью крылась такая тоска, что мне сдохнуть хотелось. Но поменять номер я опасался. Ей важно знать, что до меня доходят ее послания. Если я оборву эту нить, последняя надежда будет похоронена. А это может плохо кончиться. Нет, меня слишком страшит мысль о том, что эта девочка пострадает или даже погибнет из-за меня. Я за нее в ответе. "Пожизненно?" - спрашивал меня после этой фразы Вениамин с явной издевкой в голосе. Мне нечего было ответить, и я молчал.
Интрига нашей дружбы с эксцентричным танцором "Соляриса" сменилась романтикой общего знания. У нас была тайна, и благодаря этому все поменялось. Он чистил свой меч при мне пару раз, и я понимал, что какая-то битва за правду прошла без меня, что я держусь в стороне от чего-то важного и стоящего, выжидая неизвестно чего. Ютясь в этой нелепой оболочке человеческого тела, я пропускаю исторические события, а при этом моя жизнь пуста. Я смотрел на Вениамина, который обитал в двух измерениях сразу и в обоих был ярким персонажем: легендарным искусителем, знойным красавцем, гениальным танцором-экспериментатором, сочетающим в своих шоу несочетаемое, богачем с причудами, умеющим тратить деньги так, чтобы они приносили радость, бунтарем и стратегом, скрывающим под своей привлекательной оберткой недюжинный ум и пугающую многих изобретательность, да еще и опытным любовником, которого уж точно ни одна женщина не захочет оставить по своей воли. Но самое главное - он был падшим, ведущим тайную слежку и войну... Он был моим кумиром. И кумир каждый день внушал мне, что я стою гораздо больше, чем думаю. Мне бы хотелось ему верить. Я жадно впитывал его знания и опыт, рассказанные мне, постигая в теории то, что он без труда и страха применял на деле. Если вдруг я в очередной раз ленился ехать в свою студию после клуба, а Вениамин не был на гастролях, то ночью почти всегда мне мешали уснуть женские крики и стоны, доносящиеся со второго этажа. Это, скажу я вам, как голодать и пить пустую воду на кухне любимого ресторана, когда от ароматов специй и жареного мяса кружится голова...
Но я держался все же, упорно заставляя себя читать книги и искать работу. Остальное - мелочи, уверял я себя, с каждым днем сознавая свою незначительность и серость. Жизнь шла своим чередом. На неделе высокой моды в столице, куда мы поехали вместе, как я ни отбрыкивался, говоря, что не вернусь в Москву ни на день, Вениамин познакомил меня с директором одного элитного издания. Так я получил должность фоторедактора. Там же две мои картины за неделю улетели с аукциона за бешеные деньги. Вениамин давал советы, как их потратить, но я уперся. Никаких шмоток и поездок на Мальдивы. И менять машину мне не нужно даром. Я знал, кому пригодятся свалившиеся на меня несколько тысяч евро. Только вот как это сделать... Через два года Ева будет поступать в ВУЗ. Даже если она получит бюджет, ей нужны будут деньги. Открыть счет на ее имя? Опасно. Наличка тоже не вариант. Пока я ломал над этим всем голову, мой друг улыбался в свете софитов, ныряя с подиума в суету afterparty, пил шампанское в обществе изысканных дам и выхолощеных кавалеров, но при этом изредка смотрел на меня, бездельника с фотокамерой, как-то иначе, словно наполняясь необъяснимой грустью. День изо дня он становился молчаливее и серьезнее, я ловил его настроение, но не решался спросить. Я чувствовал, как что-то не давало ему покоя. Может быть, он увидел кого-то знакомого на этой модной тусовке, и его теперь одолевали воспоминания. Или падшие готовились к битве, которая будет важнее предыдущих. Оставалось только гадать. И вот в один прекрасный вечер, по возвращению в Питер, мы с ним напились. Ну напился, конечно, я, он просто подыгрывал, но было и правда весело. Двух идиотов прорвало. Орали песни, клеили девок на Невском, смеялись как сумасшедшие... То ли алкоголь на самом деле ударил в его бессмертную голову, то ли что, но Вениамин разоткровенничался со мной, сидя в машине под утро, как никогда, и рассказал историю, которая поведала о нем больше, чем все его поступки и слова вместе взятые.
-Это случилось два года назад... ты заметил, я избегаю прожженных красоток из тусовки. Они пусты. Как правило, я не раз говорил об этом. Но, видимо, исключения есть во всем и всегда. В "Солярисе" как-то появилась девушка. Ее звали Кира. Лет двадцать, училась на журфаке, по субботам с подружками приходила в наш клуб. Блондинка. Рост примерно сто семьдесят пять, фигура... не придраться. Личико как у Серафимы, помнишь такую? Хоро-о-ошенькая. И не сказать, что сильно втюрилась в меня. Может, скрывала это при подругах... Я вообще стараюсь наполнить свою жизнь красотой, если заметил. И красивых людей, можно сказать, люблю. Мне она приглянулась. Знаешь, умная, сразу видно. Хоть и танцевала дерзко, и нахреначиться текилы могла... Обычно... Я редко сам делаю первый шаг, ты в курсе. Я не успеваю просто... А здесь- мне стало интересно. Все ее подруги готовы, как пионеры, а она сторонится меня что ли... Непонятно. Подошел к ней. Заговорил. Это очень редко, когда меня кто-то так зацепит, чтоб я сам первым познакомился. Как с тобой тогда... в туалете. Помнишь? Спросил, как ее зовут, представился. Она смотрела на меня так, будто что-то неизбежное случилось с ней. Как будто она хотела этого и боялась этого, и знала, что так будет все равно. Мы вышли из клуба, я хотел подвести ее или проводить пешком. Она согласилась. Напряжение какое-то висело в воздухе. - Вениамин ухмыльнулся и сделал паузу. - Я спрашивал о чем-то, она отвечала. Луна прозрачная, фонари, лето на дворе, белые ночи стоят... Красивая, волосы светлые, глаза карие... Кожа гладкая, как у младенца... Хочу поцеловать ее - и не могу. Ноги не слушаются, руки немеют. Просто не могу шаг сделать и все тут. Она стоит, смотрит, как я с ужасом в глазах маюсь перед ней, не понимая, что происходит. Подходит сама поближе. Почти вплотную, хочет обнять меня, и вдруг - ба-бах! Током бьет. И меня и ее. Мне ничего, а она вздрогнула и почти бежать дернулась от меня. Я кричу "постой", она идет быстро-быстро , не оборачиваясь. Я иду за ней. Потом останавливаюсь. Она тоже. Повернулась. Смотрим друг на друга... Долго смотрели. "Значит, это правда", говорит. То ли вопрос это, то ли утверждение... Ну... Я ушел. Думал, придет ли она еще в "Солярис". Прям думал о ней, представляешь? Любопытство, наверное...Она пришла. На следующий же день. Одна, без подруг. Смотрела, как я танцую. А я смотрел на нее. На нее одну. Я старался на славу. Мне хотелось ее. Не просто заполучить, а... разгадать. Что это было такое? Досмотрела шоу, потом ушла... даже не поговорив.
-Она знала, кто ты? - спросил я.
-Типа того.
-И она влюбилась в тебя?
Вениамин кивнул.
-Она приходила часто, иногда мы шли вместе из клуба, говорили о чем-то. Я не мог коснуться ее, она сама больше не пыталась дотронуться... Это расстояние, запретный плод, как и все новое, сводило с ума. Новое? Или хорошо забытое старое? Давно не чувствовал подобного. Так прошло месяца четыре. Или пять. Я ни на кого смотреть не мог все это время, так она запала мне в душу. Все думал о ней, думал. Неужели что-то человеческое во мне еще осталось? Какие-то эмоции, неподвластные воле. Даже странно... И вот как-то ночью она пришла ко мне и постучала в дверь.
-Нашла тебя? -удивился я. -Ведьма, что ли?
Вениамин скривился. Черные глаза его горели зеркальным блеском, как отполированный агат.
-Нет. Не совсем. Где я живу, я сам показывал... Но семья ее непростая, как оказалось... Она стояла в дверях и смотрела на меня. Долго, пронзительно. А я смотрел на нее. Ужасно волнующе это было. Потом расстегнула блузку. Первые две пуговицы. И тут я увидел... Не сразу, конечно... У нее на груди висел медальон. Серебряное сердечко, старинное, у меня на такие вещи глаз наметан. До революции точно делали. Работа ручная, довольно крупный медальон, и изумруд небольной вставлен спереди... Она открыла его. "Видишь?" - спрашивает. А там... ладан. Внутри. Ладан в серебре. Уж не знаю, почему, как и что. Ее мать ведьма была, наверное. А она сама нет, не унаследовала. Но что ладан и серебро - это амулет от падших, она знала. Знала она многое. Про ангелов, про то, как падшие выглядят, судя по всему, тоже. Догадалась. Особенно после того удара током. И вот я смотрю на нее, она - на меня. Ты все знаешь, поздравляю. Зачем пришла?...
Он был погружен в себя, а я боялся шелохнуться, слушая его откровение.
-И что она сказала?
Он сделал вдох и закрыл глаза, приводя цитату:
-"Я знаю. Что ты бессмертен, что ты - злой, что ты не можешь любить никого. Что ты проклят. Ты никогда не полюбишь меня. Никогда. Даже если захочешь. Я знаю, что моя жизнь станет руинами после тебя, знаю, что ты уйдешь и забудешь меня, знаю, что мое лицо сотрется из твоей памяти, что я буду лишь одной из многих. И что мне будет нестерпимо больно тебя терять. Я все знаю. Мне нагадали это. Меня предупреждали об этом. Я была в опасности, когда пришла впервые в этот клуб, когда увидела тебя... Надо было бежать без оглядки... Но знаешь, что? Я плевать на это хотела." И она сняла с себя цепочку с медальоном и швырнула в сторону...
-А дальше?
-Она зашла в дом...
-И?
-Что "и"? Ничего. Ты же знаешь, я ни с кем не остаюсь подолгу,- со злобой процедил он, уходя от прямого ответа.
Потер пальцы на руках, поразглядывал подпиленные ногти и добавил:
-И главное... Хм. "Ты не боишься?" -спросил я ее. Было непривычно как-то. Впервые я не понимал, что делать. Как себя вести. Впервые женщина знала, кто я. 
-Что она ответила?- история поразила меня, и я заметил, что для Вениамина это было важно. Он словно выговориться хотел.
Я отчетливо осознавал, что он не рассказал бы мне про эту девушку, если бы она не оставила в его сердце след.
-Она сказала... Можно либо бояться, либо любить. Удивительная смелость.
-Да уж...
Я никогда не видел Вениамина таким. Он был серьезен и даже подавлен, и если бы я не знал, что это невозможно, то подумал бы, что он влюблен.
-Где она теперь?
Он пожал плечами.
-Где-то в этом городе. Но я не видел ее с той самой ночи.
-Ни разу? Хочешь сказать, она больше не приходила?
Он едва заметно кивнул, и на секунду мне померещилось, что в его глазах что-то заблестело.
-Ты надеялся увидеть ее на этом показе, да?
Он усмехнулся, переворачивая пустую бутылку из-под "Дэниэлса".
-Да. Она работает моделью. Хотя, может, уже и нет... 
Я протянул ему руку и хотел приобнять. Конечно, это было глупо. Вениамин слишком сильный, чтобы нуждаться в поддержке такого, как я. Чтобы вообще нуждаться в поддержке. Он и сам кого хочешь может поддержать, если пожелает. И тем не менее он крепко сжал мою ладонь и посмотрел в глаза.
-Поверь мне, то, что ты чувствуешь к Еве, я прекрасно понимаю... Это не жалость, Стефан. Скорей сожаление о себе самом. А теперь пора по домам.
Он вылез из моей нивы и неровной походкой направился в сторону особняка, просторного, роскошного и пустого, желая побыть один на один со своими воспоминаниями. Я не решился идти за ним и просто задремал в машине. А на следующий день перед моим взором предстал прежний Вениамин- молодой, свежий, веселящийся, не щадящий никого в своих неизменных остротах и улыбающийся самой обольстительной улыбкой на свете.

                Полусвет.
Было раннее утро. Воскресенье. Жутко хотелось спать после «Соляриса». Мы брели по набережной и кормили уток. Вениамин отщипывал маленькие кусочки от булки, купленной вчера на Пионерской, и, скатывая их в маленькие шарики, бросал в воду, прямо в сонных птиц.
-Скажи мне, только честно, - обратился он ко мне со спины, -Будешь грустить, если я исчезну?
Я оглянулся и пристально посмотрел на него. Вениамин улыбался, но я уже хорошо знал эту улыбку, за которой скрывается что-угодно, только не смех.
-Куда это ты исчезать собрался? – нарочито непринужденно отозвался я.
Мы остановились, не сговариваясь. Он продолжал кормить уток и даже не смотрел в мою сторону.
-Ну, мало ли… Мало у меня, что ли, дел…
-Бежишь, значит? – съязвил я. – Серебро с ладаном тебя все-таки победили?
Вот тут Вениамин оторвал взгляд от мутнеющей воды и невзрачного оперенья птиц и посмотрел на меня с презрением.
-Стефан, не путай меня с собой. Это ты рвешь на себе волосы уже три недели, потому что с ученицей на крыше целовался. Лучше бы ты затащил ее к нам домой, вот тогда бы мы повеселились вдоволь. Втроем. Тебе давно надо напряжение сбросить.
Я фыркнул, всем своим видом давая понять, что даже шутить на эту тему не намерен, и вообще - я выше этого.
Вениамин же, похоже, отступать не хотел.
-Знаешь, почему ты все еще со мной? Почему не ушел, хлопнув дверью, хотя тебе порой не нравится то, что я говорю? И то, что я делаю.
Я помедлил, сделав вид, что задумался над ответом.
-Потому что с тобой мне не так страшно… Мне нужен кто-то, кто понимает меня. Иначе я совсем один… Наедине с собой, с этим миром, о котором я ничего не знаю. Ты мой друг.
Мои слова были чистой правдой, и он это знал.
-Поправка. Я твой единственный друг, Стефан. Но ты со мной не только поэтому. Я твой способ забыть о ней. Когда ты со мной, память об Олесе над тобой не властна. А когда ты с Евой, твои мысли заняты только болью. Твоей, ее. Ты никак не можешь успокоиться. Сравниваешь Еву с Олесей, себя с Олесей, ставишь себя на ее место, эти бесконечные ролевые игры мне осточертели. Ты причиняешь боль, страдаешь от этого сам, ты никому не даешь покоя, рвешь себя на куски, мечешься и никак не можешь решиться уступить себе право быть собой. Я твоя сила, Стефан. Я твоя крепость. Я тот, кем ты хотел бы быть. Ни угрызений совести, ни сомнений…
Я только было раскрыл рот, чтобы возразить что-то, как он перебил меня.
-Ты бесишься, потому что я прав. Признайся. Ты надоел самому себе до безумия. Забудь про эту девицу, и пофиг, как она там будет переживать твой уход. Тебя не пощадили, но ты же продолжаешь жить. Добро пожаловать в наш мир, милая! Это суровая действительность, наслаждайся. Либо отпусти себя уже, сколько можно страдать фигней под названием совесть? Самоконтроль... Это трусость, не более того. Если ты хочешь чего-то, если какое-то желание преследует тебя, сколько бы ты ни бежал от этого, толку нет. "Смотришь на женщину с вожделением -значит уже прелюбодействовал с ней в своем сердце." Или как там говорится?.. Так что ты уже согрешил. Наплюй. Смирись с тем, что ты плохой, и тебе легче станет, клянусь. Но не-е-ет, ты брыкаешься, не хочу, не буду, отвалите. Бр-р.. Скучный ты тип все-таки! - психанул он и обернулся, задержав свой взгляд, словно узнал кого-то.
Я последовал его примеру и увидел группу людей, одетых странно, в длинные плащи и шляпы. Две девушки и три парня. Их кожа была кипенно-белой, как у падших, губы алые, а черты лица невероятно красивы. Не знаю, что заставило меня подумать так, но какое-то чутье внутри меня подсказало, что они не обычные люди.
-Это наши? Кто это?- спросил я Вениамина.
- Вампиры. Смертные, которые выпили кровь падшего ангела. Этих создал я, только они этого не помнят.
Я изумился. Ничего себе новости.
-Как это- создал? Для чего тебе это? Они что, продали душу?
-Ой. Я не Мефистофель и не заключаю сделок. Но так уж обстоят дела. Вампиры –дети нашей крови. Тогда я еще не знал, что так получится. Мы...-кривая усмешка тронула его губы, -Мы просто развлекались.
-Но они…- я запнулся. -Но среди них...
-Мужчины, я знаю. Ты меня осуждаешь? Что ж поделать, иногда приходится экспериментировать, чтоб не сойти с ума от скуки.
Я не то, чтобы судил его, Вениамин давно взломал все мои барьеры, все предрассудки. Я больше не мог смотреть на вещи по-старому, видя, как он перешагивает через любые препоны и остается цел. Просто я укладывал информацию в голове, а она пока не укладывалась.
-Как ты можешь называть скучной свою жизнь? - я старался не показывать своего смятения, -Она какая угодно, но не скучная.
Вениамин, заметив, что я тщетно грею руки, снял и протянул мне свои перчатки.
-Теперь, когда у меня есть ты… Пожалуй. Я почти счастлив. Падшие не сильно дружны, как видишь. Каждый нестерпимо одинок. Нас объединяют только битвы.
-Битвы с ангелами… Давно хотел спросить об этом. Их всегда начинаете вы. Зачем? Зачем провоцировать нас, проливая людскую кровь?
-Потому что битва, подготовка к ней немного отвлекает вас от дел. Потому что вас собирается очень много и сначала всегда ведется диалог. Сколько раз мы пытались заставить ангелов нас слушать! Сколько раз мы просили наших братьев дать нам шанс все объяснить! Но они не слушают. Даже не стараются услышать. Они словно зомби, их уши как будто ватой забиты. Битвы – единственный шанс быть услышанными, получить минуту или две в распоряжение, чтобы донести свое послание. Вот почему Телал  позволил убить себя, Стефан. Слова не помогают, нам приходится искать другие способы образумить вас.
-Не говори со мной, как с ангелом. Я уже не ангел, я человек.
-Ты и сам забываешься…
-Кто же за всем этим стоит? Кто обманывает нас, Вениамин? Кто издевается?
-Ты хорошо помнишь Тору, Стефан?
-Пятикнижие Моисея? Да, а что?
-Помнишь строчки о том, что сам сатана принимает вид ангела света?
-Ты пугаешь меня...
-В Библии прямым текстом сказано об этом. А что если это так? Кто сейчас главный наверху? - Вениамин вдруг прикоснулся к моему правому виску подушечкой большого пальца, и я услышал какой-то треск у себя в голове.
-Габриэл. Лично мой легион подчинялся ему.
-А над ним?
Снова треск.
-Не знаю…
-Не знаешь…-с досадой повторил он и убрал руку.
-Вернее не помню. Да это и неважно, потому что… Этого не может быть! Просто не может.
-Иерархия слишком сложная, в ней и запутаться недолго. Я только предположил…
-Если ты прав… Если среди нас враг… Чтобы добраться до виновного, тебе придется убрать с дороги всех ангелов, которые стоят ниже, чем он...
-Мне плевать, -зашипел он, -Да. И не смотри на меня так. Поживи с мое, и я погляжу, что станется с твоим милосердием. Я просто хочу обратно свой шанс. Я хочу любить, Стефан. Так же, как и ты. Я найду его, я должен это сделать. Должен разоблачить эту ложь. Проклятие должно быть снято с нас…
-Все дело в Кире, верно? Не отпирайся только. Она зацепила тебя. Ты хотел бы влюбиться в нее, так ведь?
Его огромные черные глаза были печальны и необъяснимо притягательны, они затягивали, как бездна. Уголки губ слегка опустились, и что-то детское появилось в нем, в никогда не увядающем, неизменном совершенстве.
- Какая тебе разница?
-Просто спрашиваю. Мы же друзья...
-Дело не только в ней. Это невыносимо, жить целую вечность и ничего не чувствовать ни к кому. Если бы ты знал, сколько раз я мечтал, чтобы хоть кто-то разбудил во мне прежние чувства, чтобы хоть кто-то вытеснил из моей памяти Адель.
Мое сердце сжалось.
Поэтому он изображал из себя смертного, развлекаясь по барам, поэтому собирал эту коллекцию старой мебели и прочих безделушек. Лишь бы не сойти с ума, но не от скуки, а от отчаяния...
 -Нам говорили, что падшие ненавидят своих возлюбленных. Желают им зла, мстят им, до самой смерти. Это правда? Я тоже стану таким?
Он вздохнул.
-Месть ничего не исправит, Стефан. Она не уменьшит боль, не затянет раны, не задушит твою бурлящую ревность. Планета круглая, и однажды ты будешь стоять перед ней и гореть заживо, а она лишь улыбнется тебе в ответ, как старому другу, как будто ты не бросил небо ради ее любви. Сможешь простить ее? Я только порадуюсь за тебя. Лично я не смог. Ненависть? Да, ее не миновать. В ней ищешь утешение, ей стараешься заглушить боль. Я ненавидел свою бывшую возлюбленную так, что готов был убить, но все же убил не ее, а себя. Кому-то повезло. Как Юлиану или Никосу. Их любимые погибли, а не предали их. А мы с тобой -неудачники. Ладно, хватит об этом. Скоро я отправлюсь в путь. Пойду на поиски... Возможно, мне придется навсегда покинуть этот город.
Не знаю почему, но последняя фраза резанула меня, словно бритва. Страх овладел мной, страх еще раз потерять кого-то близкого. Нравилось мне это или нет, но Вениамин стал частью моей жизни, он занимал в ней особенное место, и я не мог просто так дать ему уйти.
-Я пойду с тобой.
Он поморщился.
-Я не могу взять тебя, пока ты человек. Чем ты сможешь помочь? Это не твоя битва.
-Это наша общая битва. – Я запнулся. Не знаю, почему, но слова давались мне нелегко. - Я тебя… не брошу.
Звучало как-то высокопарно, хотя с чего бы это? Мы друзья, и это вполне нормально. Просто звучит коряво и слух режет.
Секунду или две Вениамин колебался, глядя мне в глаза, а потом вдруг схватил мою руку и сжал так крепко, словно я был соломинкой, за которую из последних отчаянных сил хватается утопающий. Между нами пробежал какой-то разряд, в прямом и переносном смысле слова, и этот ток растекся  по моим венам жидким огнем, я ощущал его в покалывании пальцев на руках. Это было странное ощущение невесомости и едва различимого головокружения, парения над пропастью, в которую тянуло сорваться и ни о чем не думать, переступая через все запреты. Казалось, я слышу тиканье собственных наручных часов, настолько стало тихо на улице, обычно полной утренней суеты. И все, что держало меня в этом мире, в этом человеческом теле, притягивалось огромным магнитом неземной, непокорной, бунтующей силы и вопиющей красоты стоящего передо мной и держащего меня за руку существа… Неважно, кем он был, неважно, верил я ему или нет, неважно… В масштабах огромной Вселенной мы оба были ничем. Каким-то образом я вдруг почувствовал это и пропустил через себя. К чему притворяться? Зачем врать себе?
Мой взгляд невольно соскользнул вниз и на долю секунды оторвался от ужасающей бездны его глаз, таких тяжелых и завораживающих, угольно-черных, бескомпромиссных, чтобы быть тут же прикованным к его безупречным, невыносимым, преступно влекущим полуразомкнутым губам. Чуть ниже -шея... Белоснежная мраморная кожа и синие вены под ней... В этот самый миг я понял, что происходит со мной, и в страхе отпрянул.
Голова у меня слегка кружилась, как от алкоголя.
Вениамин был недвижим и стоял прямо. Он, казалось, не заметил мой нервный жест или не придал ему значения.
Его лицо было таким красивым, что могло бы быть женским, и тогда, наверное, многие женские лица уступали бы ему в красоте. Но это было лицо мужчины. Это было лицо падшего ангела. Это было лицо моего… друга. И закончим на этом.
-Тогда ты знаешь… что должен делать. У тебя пока есть время. Думай, Стефан. А мне пора собираться.
 Вениамин с нарочитой непринужденностью похлопал меня по плечу и, бросив на землю нескормленные крошки, побрел куда-то вглубь обветшалых улиц, в растрескавшийся полусвет подкравшегося утра.
Я стоял на мосту, одинокий и отчаянный, с адским жаром в груди и полной кашей в голове, и на моем языке вертелось имя Ева. Я был должен, просто должен увидеть ее. Что-то подсказывало мне это. Потому что все рушилось вокруг, земля уходила у меня из-под ног, потому что я уже не понимал, кто я, что я, зачем стою на этой улице под изморосью в гнетущей тишине. Ева была единственным, за что я мог уцепиться, она была светом, к которому еще пыталась тянуться моя душа. Она была чем-то понятным и родным, островком земли среди бескрайнего океана неизвестности. И я поймал себя на мысли, что если немедленно не встречусь с ней, то закончу этот день в старомодной комнате с зелеными портьерами, а это пугало меня куда сильнее черных крыльев и необходимости приносить в жертву чьи-то жизни.  И вот я поймал такси и приехал в свою студию, по дороге набирая номер Евы. Я набирал и сбрасывал, набирал и сбрасывал, пока мне не начало казаться, что это просто детская забава, глупая и безобидная игра. И в конце этой игры я написал одно единственное смс: «Приезжай в фотостудию, если можешь». И адрес. Словно поезд сошел с рельс, миновала какая-то точка невозврата. Я закурил и сел на диван, сдвинув мольберты в угол. На моих часах было шесть ноль шесть.

                Клятвопреступник.
Есть три способа для такого, как я, стать снова бессмертным. Первый - тот, что случается чаще всего, это самоубийство. Вернее, попытка самоубийства. Ясно, что падшего никто никуда так легко не отпустит. Второй способ - иногда это происходит случайно, иногда является осознанным выбором. Это убийство. Вот такой незатейливый выбор. Либо невыносимая жизнь достала тебя и ты сдаешься, либо причиняешь вред кому-то еще, нарочно или в припадке гнева. Если бы Таир не выжил, я был бы сейчас таким же, как Вениамин. Но он остался жив. И слава Богу... Наверное...
Но есть еще один способ, и Вениамин, и я это знаем. Если мне уже не раз приходило это на ум, хоть я и в ужасе отшатывался от этой мысли, то он сам, опытный и искушенный во всем, что касается игр плоти, давно осознал такую возможность. А что я?
Хоть раз в жизни, хоть один раз после Олеси я должен решиться на какой-то шаг, на поступок, о котором я буду жалеть потом или не буду жалеть. Только так я смогу понять, кто я, каково мое место в этом мире, на что я способен, а на что нет. Нельзя закрыться от всех и просто рисовать акварельки до конца своих дней, нельзя просто спрятать голову в песок, как страус. Плохой я или хороший, есть ли шанс у падших вообще и у меня в частности, существует ли хоть какая-то призрачная надежда на то, что я буду счастлив с кем-то другим, кроме той, что оставила меня? Или прав Вениамин, говоря, что мы безнадежны и прокляты, что мое место рядом с ним и единственная цель моего пути – это месть и борьба за справедливость на земле и на небе? 
В агонии, в бешеной ярости я схватил канцелярский нож и начал кромсать холсты, на которых была изображена Олеся. Дерзкая, печальная, смешная, опасная, кокетливая и серьезная, порабощающе прекрасная, сладкая, как аромат восточных духов, пряная, как специи, чужая, отдавшаяся другому, забывшая обо мне. То нефритово-мутные, то изумрудные и ясные, ее глаза с кошачьим разрезом смотрели на меня с вызовом. И я уничтожал ее в ответ. Я рвал бумагу, швырял в кастрюлю и поджигал, комкал и резал листы, расставаясь с болью, растаптывая святыню, ненавидя свою слабость, свою ностальгию, ненавидя себя за свой глупый выбор... Я бросил небо, я лишился крыльев... "Но ты же был счастлив? Ты знал, что идешь на риск" - говорил мне очередной портрет. И я не щадил его за это. Я хотел перевернуть страницу, стать обычным человеком, пересилить себя, использовать этот шанс, завести семью когда-нибудь, иметь детей...
Ева. Вот кто мне нужен. Чтобы забыться, заглушить боль, чтобы стереть прошлое, чтобы преодолеть свою привязанность к Вениамину, чтобы избежать опасности стать таким как он... Стать таким как он, перестав сопротивляться тому, что лезло мне в голову. Я измучен жаждой, я стал рабом своих инстинктов, рабом человеческого тела и нечеловеческого разума. Я больше не в силах балансировать между раем и адом, между добром и злом.   
Ева... Милая Ева... Если бы ты знала, какое я дерьмо... если бы ты хоть отдаленно представляла себе, как низко я пал, какой ад ношу в себе, разве бы ты любила меня? Ты говорила, что видишь свет во мне, но все, что ты могла видеть, это твое собственное отражение в этой черной луже. Свет был в тебе, а не во мне, ты все придумала. Каким ужасным станет мир вокруг, когда ты поймешь, что ошиблась, каким беспросветным! Я сам прошел через это и теперь впутываю тебя в нечто похожее. Как последний вор и обманщик, я заставляю тебя верить в то, чего нет. Я беру то, чего не заслужил. Что может быть более мерзким, чем пытаться смыть свою грязь чужими слезами? Заглушить свою боль чужой болью? Подавить ненависть чужой нежностью? Мне нечего дать взамен. Но я попробую, попробую найти что-то. Попробую искупить...
Я клялся, что не трону ее. Я солгал.               
Когда в дверь позвонили, я вздохнул с облегчением, потому что устал от страха и сомнений, потому что чувствовал каким-то нутром- Ева спасет меня от самого себя, от нынешнего и гипотетического. Она верит в меня, она видит во мне то, что я считал похороненным навсегда, рядом с ней во мне теплится слабый огонек надежды на то, что я могу еще остановить свое падение, быть прощенным, быть лучше, чем я есть… Я не люблю ее и, наверное, никогда не полюблю. Я люблю Олесю, я болен Олесей, я приговорен к этой любви самой вечностью, но Ева любит меня, это я знаю. Любит по-настоящему. Так, как меня никогда не любила Олеся, как никто на земле не любил никого никогда. А это дорогого стоит, хоть ничего и не меняет. Ее невинная преданность, чистота ее чувств вымывает из моей грязной души, как из затхлого, пыльного чулана, всю ту скверну, что в ней плодится под довольные аплодисменты проклятущего «лорда генри»… Я позволил себе слабость с этой девочкой, я дал ей надежду и тут же пошел напопятную, отнимая только что подаренное и жалко извиняясь. Это не достойно мужчины, не достойно человека, которым мне позволено быть. И поэтому я… Я должен всё исправить. Я должен решиться быть с ней. Быть просто человеком… самым обыкновенным человеком, иначе мне не устоять. Иначе неизбежность настигнет меня под покровом ночи, обдаст жаром белоснежной матовой кожи, которая в неоновом свете ночного города светится, как маяк среди моря. Мне не одолеть Вениамина, мне не справиться с ним, и в глубине души я согласен с ним во всем, я знаю, что он прав, что мир именно такой, как он говорит, что я был просто слаб и немощен, чтобы удержать рядом с собой женщину, которой всё на свете по плечу. А главное, то, что страшит меня, то, что приводит в оцепенение и ужас, что клокочет внутри бессильной яростью и каким-то невыносимым сладким удушьем накрывает меня с головой: я хочу быть с ним, я готов пойти за ним, я буду близок к тому, чтобы сражаться за него… И я понимаю, что это провал. Я не знаю, что мне делать… Меня словно рвет на части, меня тянут в противоположные стороны противоположные друг другу создания, и я в агонии мечусь между ними, отчаянно стараясь сохранить рассудок. Никто не принуждал меня ни к чему. Мне предоставили выбор, негласный. И я выбрал Еву. Из двух зол я после всех своих метаний и колебаний выбрал, как мне казалось, меньшее.
Она стояла на пороге. Навравшая с три короба дома, растрепанная, надушившаяся какими-то простоватыми цветочными духами. Длинные густые волосы ее медным водопадом струились по плечам. В глазах была нежность. На щеках - румянец от жутковатого предвкушения земного волшебства. Я вдруг почувствовал себя властелином мира, лишь оттого что могу подарить кому-то вселенную. Она жаждала отдать так много, что в голове не укладывалось. Откуда? Откуда столько любви, столько страсти, столько самозабвенной радости, столько врачующей силы в этом юном создании? Была ли она всегда такой особенной, человеком немыслимой глубины, или любовь ко мне сделала ее чем-то большим? И что будет с ней? Какой она станет в моих руках? Рискну ли я вмешаться в ее судьбу? Решусь ли? Решусь. Уже решился. Уже... Боже. Я никогда не смою с себя этот позор. Я не достоин сам себя и уж тем более не достоин ее. Я ненавижу Олесю. Ненавижу за то, что она сделала со мной. Ненавижу ее за то, что не могу любить ту, что заслуживает этого куда больше. Я растратил весь запас любви на нее, я пуст, как говорил Вениамин, я нищ. Что я могу отдать?! И в этой ненависти купается мое эго. Синдром каскада... Я словно приговорен передать дальше эту эстафету боли, будто заразную болезнь. И все равно мне легче. Легче с каждым мгновеньем. Как если бы на меня наложил руки великий лекарь и одним своим прикосновением излечил раны и разгладил рубцы. Я буду помнить о них. Но я цел. Это дар Евы, ее великий дар - любить так, что даже мне, падшему, от ее поцелуев становится легче...
Ей было страшно, мне тоже. Тем не менее, мне не казалось, что происходит что-то неправильное, инопланетное, неестественное. Напротив: логичность ситуации и красота момента уничтожили остатки сомнений. Все смешалось в моей груди: нежность и ярость. Немыслимое еще недавно сочетание! Я хотел сделать ей больно, чтобы она запомнила меня надолго - этот урок я усвоил. Но та боль, которую испытывает женщина, впервые отдаваясь мужчине, другая. Она благословенна. По крайней мере, если это и правда любовь. Какая-нибудь девица из клуба никогда не подарила бы мне столько сил, в этом мой падший друг был прав... Только Ева. На ее лице застыло ликование. На каждый мой жест она отзывалась радостью, и слезы текли по ее щекам. Я тонул в этом водопаде рыжих волос, аромат сандала от зажженной палочки струился  в углу комнаты, и красные свечи горели на подоконнике, и шепот Евы, ее тихие стоны поднимали меня над землей. Я снова дышал, снова жил. Обида на небеса, на ведьму, раздавившую меня, чтобы пойти дальше, мерзость этого жестокого мира, вопросы без ответов -все не имело значения, пока я ощущал себя хозяином и повелителем. Девочка стала женщиной в моих объятиях. Для нее я был лучшим, я навсегда останусь первым. Я нарушил клятву, я совершил преступление. Но, святые небеса, как же это п р е к р а с н о! Как же сладко было сдаться. Как мне осточертела борьба. Пусть все катятся куда подальше со своей моралью! Я больше не сомневаюсь в себе, не боюсь Вениамина. Я плохой, порочный. Я чертов эгоист, да. Но я мужчина и имею на это право. Такова моя природа теперь. Я не безвольное создание, я - совершившее осознанный выбор чудовище без прошлого. А она прекрасна, потому что она моя... Чистый лист, на котором я как художник написал все, что захотел. Пускай, пускай любит меня еще сильнее, мне это нужно.
Только утолив голод, я понял, насколько был голоден, и только сдавшись, я избавился от наваждения...
Пасмурный вечер сменился ночью. Не помня себя, я провалился в сон. Какое-то время в дремоте я еще чувствовал на себе взгляд кротких глаз, ощущал робкие прикосновения к своему лбу, а потом все исчезло, растаяло... И я проснулся один одинешенек, как будто и не было этой ночи, этих нескольких часов моей победы и моего поражения.
-Ева?- позвал я, привстав на кровати и протерев глаза. Тусклое солнце светило в окно. -Ева?
Но в ответ была гробовая тишина.

                Obsession
Я стою на крыше, той самой крыше, пытаясь понять, схожу ли с ума или уже сошел. Что-то случилось, что-то страшное, и весь мир против меня. Я не знаю, что мне делать, я испробовал все, чтобы получить ответ, но так и не нашел его. Что мне остается? Прыгнуть вниз? Я отлично понимаю, что за этим последует, только это меня останавливает. Я не хочу быть жертвой хитрой ловушки, мне нужно разгадать эту загадку прежде, чем принять решение, иначе мне не вынести вечность, какой бы она ни была... Когда вчера утром я проснулся и Евы не оказалось рядом, это лишь слегка удивило меня, но потом я успокоил себя мыслью о том, что она в школе, что я крепко спал и не слышал, как она ушла.
Я долго размышлял за завтраком о том, что случилось, и то ругая себя, то подбадривая, но потом начал волноваться. Написал смс, мне пришло в ответ "не доставлено". Я позвонил - "Номер не существует". Странно. Она не желает меня больше видеть? Жалеет о том, что случилось? Этого не может быть. Тогда в чем дело? Зачем поменяла номер? Я курил одну за одной, глядя на часы. Пытался успокоить себя, не паниковать раньше времени, но к часу дня уже несся к школе искусств, надеясь застать Еву там.
Никто не смотрел на меня с недоумением, заместительница даже улыбнулась приветливо. Я зашел к директрисе и спросил с порога, не видела ли она Еву, и ответ меня пригвоздил к полу, заставив поледенеть от ужаса.
-Какую Еву?
От моих уточнений глаза Ирины Ивановны округлялись все больше. Она смотрела на меня без злобы, скорее с недоумением и легким испугом, уверяя, что "никакой Евы она не знает" и первый раз слышит о такой ученице. Решив, что это месть или дурацкий розыгрыш, я в бешенстве вылетел из ее кабинета, так ничего и не добившись и, поймав в коридоре одну из своих бывших учениц, Настю, стал расспрашивать ее. Ответ был тем же: она в первый раз слышала о Еве. Дальше история повторялась. До самых сумерек я распугивал людей своим свирепым видом, остервенелостью в голосе и злобой на всеобщую бестолковость. Я выспросил всех уборщиц школы номер двенадцать, в которой училась Ева, всех учителей: они знали ее бабушку, знали ее сестру, а о ней не слышали ровным счетом ничего. Я дошел до того, что стоял под ее окнами и ждал, что она появится. Доставал милюзгу на игровой площадке, наконец остановил на лестничной площадке ее второклашку-сестру, идущую с рюкзаком и пакетом с продленки домой. Девочка была сильно похожа на Еву, только с более озорным взглядом и русой косой.
-Привет.
-Здравствуйте.
-Ты знаешь, где твоя сестра?
-Какая сестра?- искренне удивился ребенок.
-Ну как какая. Ева. У тебя же есть сестра?
-Нет.
-А с кем ты живешь?
- С бабушкой.
-А родители твои где?- я не унимался, забыв о такте.
-Умерли. Ну, мама... Папу я не знаю. А где моя сестра?
-Вот. Я и хочу узнать... Когда ты ее видела в последний раз?
-Кого?
-Твою сестру. Еву.
-Это Вы сказали, что у меня есть сестра. Это првда?
Я в отчаянии выдохнул и опустил голову виновато.
-Не знаю..
Я не стал больше мучить ребенка. Видимо, у меня не в порядке с головой. Может, я принял что-то нечаянно? Какую-то таблетку. Нет, вроде не пил. У меня галлюцинации или что? Полночи я шатался по городу, проверяя, насколько хорошо ориентируюсь в пространстве и не кажется ли мне что-нибудь еще странным. Состояние у меня было измотанным. Словом, весь вчерашний день - просто какой-то голливудский триллер.
Сегодня я снова поехал в школу искусств. Директриса от меня чуть ли не шарахнулась. Я взял себя в руки и попросил показать мне мой журнал за последние месяцы. Поглядывая на меня, как на психа, она согласилась и достала из шкафа большую синюю тетрадку.Там были мои росписи, оценки, но среди фамилий учеников, посещавших изо-класс, не было никакой Стражевской. Не было!
Я спросил о конкурсе - его якобы выиграл какой-то парень из другого центра творчества.
Не понимая, что происходит, отказываясь верить в  происходящее и теряя снова самообладание, я принялся копаться в архиве. Никаких следов Евы. Ее рисунки просто исчезли. Все, кроме одного пейзажа, который я узнал. Он висел в рамке в фойе и был подписан другой девочкой. Будто бы его Лера Смирнова нарисовала. Что за бред? Что с моей головой? Я, наверное, казался безумным со стороны. Сначала решил разыскать эту самую Леру, которая больше всех не любила Еву, но потом опомнился: что я ей скажу? Ответ будет тем же. Все свидетели сходились в показаниях, независимая экспертиза красноречиво демонстрировала мне, что с мозгами не в порядке у меня, потому что я один помнил Еву, о которой никто больше не слышал и которую никто не видел в глаза.
Перебирая в уме все варианты и желая поймать суть, я кое-что вспомнил, резко обрадовался, покопался у себя в документах и достал из внутреннего кармана куртки сложенный листок, который носил с собой всюду уже второй месяц. Это был портрет, нарисованный ее рукой. Портрет меня прежнего. Рисунок, пробудивший во мне что-то забытое... Листок был тем же, клянусь. Даже сложен так же. Но на нем не было ничего. Ничего! Просто бумага. Мое лицо будто бы стерли. Это что-то фантастическое и ужасное. Мороз по коже...
Последнее, что пришло мне в голову, это спросить Венимамина, не в курсе ли он, что происходит, но перед этим я, мучимый вопросом, не попал ли я в какой-нибудь параллельный мир, объехал полгорода, стараясь подмечать детали и обращать внимание на возможные перемены.
Голова моя кипела, я ничего не ел со вчерашнего утра, без конца мучил телефон, проверяя, не заработал ли номер Евы, и приходил к единственно возможному выводу, что произошло что-то сверхъестественное, и в этом как-то может быть замешан Вениамин. Почему я так думал? Не знаю. Потому что ждал подвоха от падшего, в меню у которого постоянно юные красавицы вроде Евы. Он специалист по совращению и не слишком жалеет своих жертв, стало быть, на него автоматически падает подозрение. Что это такое? Игра? Розыгрыш? Попытка научить меня чему-то? Наказать за то, что я выбрал Еву, а не его? Страх и бешенство перемешались во мне.
Где-то в десять вечера я, голодный, небритый, уставший и совершенно измученный, с безумным взглядом и гудящими ногами стоял возле ворот знакомого особняка, ища оправдания себе на случай ошибки. Вениамин, как и я, необычный человек. Он должен что-то знать,  должен мне ответить, что творится, черт побери!
Нажав на звонок, я внимательно изучил внешний вид дома. Он был таким же, как и позавчера. Все вокруг было таким же. Но бесконечно другим для меня. Вениамин открыл дверь, притворяясь сонным.
-У меня выходной. Я сплю... Эй!
Я вошел внутрь, чуть ли не оттолкнув его с дороги, такое во мне кипело бешенство. Я был уверен к тому моменту, что он что-то знает, если сам в этом не замешан.
-Признавайся! Скажи мне прямо, как ты это сделал? И для чего? Это просто игра для тебя. Тебе что, доставляет удовольствие мучить меня? Ты ради забавы устроил все это? Потому что она нарушила твои планы? В отместку за Киру или что? Зачем? Зачем, черт тебя возьми? - взревел я, чуть не плача. - Что ты сделал с ней, где она? Почему ее никто не помнит? Ее картина в фойе школы подписаны Смирновой. Что это за хрень? Даже сестра не понимала, о чем я говорю! Как такое возможно? Как? Она приехала ко мне позавчера. Ночью, да! Я позвал ее сам, потому что мне было плохо. Потому что... Да ты знаешь все. Ты прекрасно понимаешь, что загнал меня в угол своими играми... Верни ее. Господи, почему я не оставил ее сразу... Я погубил ее в итоге, я...
Вениамин смотрел очень серьезно, но при этом по лицу его растекалась озадаченность, граничащая с испугом.
-Стефан. Сядь. У тебя сейчас все сосуды полопаются в глазах от крика. Я не понимаю, о чем ты говоришь, но мне не нравится, когда на меня орут. Ты в чем-то обвиняешь меня, о чем я даже приблизительного представления не имею. Просто сядь и расскажи, что случилось. По порядку. Я же твой друг...
-Ты не мой друг. Ты не друг и не можешь им быть! Ты хотел, чтоб я стал таким, как ты... Ты ждал, и я уже был в твоих руках. Как вдруг она все испортила, да?
-Тебе сон приснился? Ты после своих кошмаров долго не можешь очухаться. Давай я выпить налью чего-нибудь. Блин, даже спать перехотелось.
-Перестань! Спать... Тебе не нужно спать, и не может тебе хотеться спать! Ты заигрался в человека, Вениамин. Заигрался...
-Хорошо. Я заигрался. Окей. Но я у себя дома играю по своим правилам. Не нравится - вали. Я не образец целомудрия и доброты, и руки мои бывали в крови. Но я всегда помню, что и когда творю, и провалов в памяти у меня не случается. Заметь, не я сейчас ору, как ненормальный, а ты. Ненавижу беспочвенные обвинения, хотя к ним пора привыкнуть уже. Ох, тебя ли я слышу? Еще недавно ты клялся мне в дружбе и верности, а теперь готов заклеймить без суда и следствия? Без обид, на обиженных воду возят, я в курсе. Ну так взаимно. Если ты не расскажешь мне, о ком и о чем идет речь, клянусь, я выставлю тебя вон, и больше ты не войдешь в мой дом. У нас скоро важное дело. Возможно, придется драться. Но зато есть след... Двое погибли. Мне не до твоих заскоков. И не смей так разговаривать со мной, как бы херово тебе ни было! Говори быстро, что стряслось, или убирайся отсюда, ты слышал?
Я опешил. Мой мозг отказывался принимать такой расклад. В себе ли я на самом-то деле? Он оскорбился не на шутку. И по лицу его было видно: Вениамин говорил искренне. Он злился на меня, потому что я вел себя, как идиот. Он ни о чем не знает, это видно по его реакции. Но тогда как, что... Почему? Боже, я наверное, и правда схожу с ума.
-Ева. Она пропала. Я был у ее бабушки, сестры. Я был в школе. В обычной и в школе искусств. О ней просто никто не помнит, словно ее не было. При этом все отсальное по-старому. Даже некоторые ее рисунки висят, только подписаны они другой рукой, но я их помню! Это она рисовала. Все на месте. Все. Реквизит, который мы брали, когда тебя рисовали. Мой журнал... Я сам заполнял его недавно... Каждая буква на месте. А Евы словно нет. Ее как будто стерли! Ирина Ивановна разговаривает как ни в чем ни бывало, а ведь она меня из-за Евы уволила!
-Стефан... Прости. Я не понимаю... Я не помню никакую Еву, но ...разве ты не из-за Каримова школу бросил? Директор журнала. Ты же фоторедактор Питерского филиала теперь. Сам говорил, оклад и бонусы... Я просто не знаю, что и сказать. Ты не рассказывал мне ни о какой Еве, честно. Может, тебе отдохнуть?
Это было выше моих сил.
-Ты не помнишь Еву? Ева Стражевская! Моя ученица. Я компостировал тебе мозг ей весь последний месяц! Девушка, что влюбилась в меня. Мой портрет нарисовала на уроке... Крыша. Мы целовались на крыше...
-О, зашибись. Он с кем-то на крыше целовался, а я только сейчас об этом узнаю. Ну ты и хрен свинячий, я тебе скажу. Учи его жизни после этого. Ладно, серьезно. Я спать, конечно, не хочу. Но все равно лягу. И тебе советую проспаться. Ты ничего не принимал? Может в клубе чего? Спайсы там, экстази...  дорожку... Нет? Ну тогда не знаю. Оставайся, если хочешь здесь, я прям боюсь тебя отпускать в таком состоянии, но учти, что я рано завтра свалю.
-Нет. Я поеду к себе.
-Стефан...
-Так лучше будет. Я поеду... Пешком пойду.
-Стефан. Я просто хотел сказать, что уезжаю. Послезавтра меня уже не будет здесь. Ключи оставлю у тебя. Если хочешь, живи тут, сколько нужно.
-Ты уезжаешь? Уже? - словами не описать, как мой мозг кипел от избытка информации. Он не справлялся с таким объемом работы.
Ева пропала, теперь еще Вениамин собрался исчезать. Вот именно теперь, так скоро. И что мне с этим делать? Минуту назад я был зол на него, но стоило ему опять простереть на меня свою спокойную уверенность, как я сдался. Он мой друг. Он больше, чем друг... И я теряю его. Нужно решать, решать быстро. А как же Ева? Боже. Боже, Боже. Что делать?
ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ???
Время застыло. Сердце так и выпрыгивало из груди. Я смотрел на него и понимал, что сейчас - момент истины. Если я отпущу его, то останусь один. Один навсегда. Я так и не получу ответов, я останусь ни с чем. Без Евы и без него.
Вениамин протянул мне связку ключей, от дома и гаража, и вроде бы даже от машины... Его рука, протянутая ко мне, была вопросом, ценой сделки, предложением подписать капитуляцию. Я представил себе за секунду, как эти ключи летят в стену, как комната переворачивается вверх дном, как мою голову охватывает пожар, а мое прошлое превращается в руины от руин...
"Нет", -покачал я головой, словно отвечая на внутренний вопрос. Даже если это мой последний шанс. Даже если мне светит самая унылая земная жизнь. Пусть я трус, но я не сделаю этого.
-Прощай, - процедил я, давясь слезами.
Вениамин глядел на меня без растерянности и упрека. Скорее удивленно.
-До свидания, Стефан.
Я не помню , куда шел и о чем думал. Должно быть, я вспоминал то, что еще мог помнить. Дважды я думал вернуться в дом Вениамина, кинуться ему в ноги, умоляя взять с собой. Дважды меня останавливал страх совершить нечто более отвратительное, чем то, как я поступил с Евой. Ева? Кто такая Ева? Плод моего воображения? Существую ли я на самом деле? Может быть, я просто душевнобольной, которому приснилось, что он был ангелом и влюбился в ведьму по имени Олеся. Быть может, ничего этого не было, а был только серый пейзаж за окном и сияющий монитор, и я сидел пред ним, барабаня пальцами по клавиатуре, чтобы заполнить пустоту и боль. Я не знаю, кто такой Бог... но он точно не хотел, чтобы я стал таким.
Я кое-как добрел до студии... Скомканные простыни, подоконник, закапанный воском от догоревших свечей. Сошел ли я с ума или потерял кого-то - неважно. Я не хочу жить. Может быть ничего страшного не случится? Не будет никакого ада, никаких черных крыльев, а только темнота и пустота. И молчание вместо голосов из прошлого.
Внезапно я услышал шум за ширмой, отделяющей комнату студии от кухни, и поспешил туда, обескураженный и опьяненный внезапной надеждой. Может, все это дурной сон, и Ева никуда не уходила?
-Ева? - позвал я.
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пусть все вернется на прежние места, Господи! Я потерял Олесю, но Еву я не отдам... Я не могу!
За столом, размешивая коричневый сахар в фарфоровой чашке, подаренной мне недавно Вениамином, сидел мой старый... очень старый знакомый.
-Боже... Франсуа? - мой голос дрогнул.
-Привет. Садись, выпьем чаю вместе. Есть разговор.

                Ангел на моей кухне.

Франсуа был одет как всегда в одежду светлых тонов и немного небрежно, казалось, он устал, хотя и не так, как устают обычные люди. Однако выражение его лица, вопреки правильности черт и неизменной молодости, было тревожным и даже как будто удрученным.
Первая мысль, которая посетила меня, словно струя ледяной воды отрезвила меня и сделала мою память прозрачной, как стекло. Все сошлось, все кусочки сложились воедино... Я начал сходить с ума, меня мучили галлюцинации, я перестал различать правду и ложь, сон и явь... А значит, я вскоре превращусь в того, кем боялся стать с самого первого дня, когда понял, что не могу забыть Олесю, не могу смириться со своими крыльями вдалеке от нее. Тогда я еще мог рассуждать здраво, тогда я четко знал, что есть добро, а что зло, я знал, что меня ждет в конце концов, я не надеялся стать исключением... И я попросил друга избавить меня от этой участи. Это я помню... Момент настал, и вот Франсуа здесь. Пришел исполнить то, что обещал. Даже если я уже не хочу этого, даже если собираюсь защищаться... Он здесь, и это хорошо.
Внезапно я понял, как жалко выгляжу сейчас, ворвавшись в квартиру в слезах и бессильной ярости, как унизительно это - стоять на коленях перед позабытым прошлым, умоляя его прекратить мои мучения.
-Франсуа...Друг... Подожди немного. Дай мне отдышаться.... Я хочу  собраться с духом. Прежде чем...
Смирение откуда-то поднялось во мне. Надежда забрезжила в конце пути. Его клинок, покинув ножны, может спасти меня от ада. Спасти много жизней, которые я в противном случае разрушу. Я не имею права жить. Не имею права бороться. Я хочу принять эту милость от воина света. Я хочу закончить свой путь, не причинив никому вреда... Но как быть с той, кого я не могу найти? Как быть с этой девочкой, которую я ранил? Это было в самом деле или приснилось мне? Успел ли я совершить что-то ужасное или нет? И куда, куда она пропала? Была ли она на самом деле или же это коварная шутка моего разума? Я не могу подставить свою шею под меч, не найдя ответа на этот вопрос.
-Не утруждай себя приготовлениями, Стефан. И не радуйся раньше времени. Я смотрю, ты уже намылился в путь? Придется тебя разочаровать. Прости, но твой друг слово свое держать пока не собирается.
-Что? - не понял я.
-То. Я пришел не потому, что вспомнил свою клятву. Есть дела и поважнее и попервостепеннее. Ты вляпался в такую историю, Стефан, что опять попал на первую полосу! Как тебе только это удается?
-Что ты мелешь, Фрэнк? Разве ты не видишь? Это финал. Делай что должен и не мучай меня. Прошу... Прошу! Не позволяй мне выходить отсюда. Ты же знаешь, куда я пойду!!!
Ангел нетороплио придвинул ко мне стул и положил свою теплую руку на мою нервно трясущуюся ладонь.
-Знаю. Поэтому я и здесь. А ты? Уверен, что знаешь? Считаешь себя исчадием ада, уже. Вынес себе приговор. Не торопись. Бедный Стефан... Сколько в тебе боли. Сострадания, раскаяния. Ты наполнен до краев муками всего мира. Неужели ты думаешь, что не заслужил свой шанс?
-О каком шансе ты говоришь?
Что-то было в его тоне обнадеживающее.
-О шансе на спасение. Ты не проклят, Стефан. Пока еще нет.
Его глаза смотрели на меня без осуждения. Твердо и прямо, и чистота небес лилась из них, как родниковая вода из источника.
Мне стало стыдно. Стыд пронзил меня всего и сковал каждую клетку моего тела. Но от этого стыда, от этого мучения мне становилось понемногу легче.
-Фрэнк. Ты не представляешь, что я натворил... И совсем не представляешь, что мог натворить... Если бы ты знал, какие мысли и желания владели мной, ты бы не смотрел на меня так, словно есть надежда.
Франсуа внимательно изучал меня, выражение моего лица, мой внешний вид и говорил спокойно и рассудительно.
-Когда закончится твой земной путь, ты будешь держать ответ не за мысли, которые приходили в твою голову, а за мысли, которым ты позволил там остаться. За мысли, которые, став желаниями, сделались делами, а не за желания, которые ты сумел похоронить заживо в себе, едва они родились.
-Что это значит? Я не так плох, как думаю? - спросил я безучастно, не веря, что такому, как я, светит что-то хорошее.
-У меня к тебе дело, Стефан. Если согласишься и выдержишь до конца, думаю, тебя простят.
-Простят? Что это значит? Что ты имеешь в виду? Вернут крылья? Это вряд ли. Прощение для меня? Ты верно шутишь...
-Я не могу открыть всего, но кое-что поведать решусь. Ты попал в западню, Стефан. Клянусь, ты и представить не мог, в какой опасности твоя душа.
-О нет. Мог. Не сразу, но понял. Ты же про Вениамина, да? -устало и виновато процедил я, понимая, что для Франсуа противостояние темных и светлых так же однозначно, как и столетия назад.
-Да. Ты разрушил его план, и ему пришлось пойти ва-банк. Я рад видеть тебя невредимым, Стефан.
-План?
-Ну да.
Тут меня прорвало, и я напрямую стал задавать вопросы. Все сомнения, которые поселил во мне Вениамин, были вывалены на Франсуа, и я сам пересказал ему все наши разговоры с падшим красавцем почти слово в слово, насколько позволяла память.
Фрэнк сидел ошалевший, видно было, что он ничего подобного и не предполагал, и когда я уже начал погружаться в отчаяние, предвкушая, что по крайней мере один воин света вот-вот разуверится в правоте своей миссии, как Франсуа остановил меня жестом руки и кивнул, давая понять, что ему все ясно.
-Теперь ты представляешь, насколько тонкая игра ведется? - спросил он.
И я опешил. Нет, правда. О чем он?
-Игра?
Франсуа кивнул.
-Нет, Франсуа, нет же, он страдал. Страдал... Он...Нет, ты не знаешь всего, ты не понимаешь, -я замотал головой, отказываясь снова менять точку зрения на противоположную.
Франсуа ласково посмотрел на меня, как заботливый отец на несмышленого ребенка с шишкой на лбу.
-Настоящее зло, Стефан, запомни, никогда не похоже на зло. Оно всегда притворяется добром. Добром в высшей степени. Благодетелью, наделенной сакральным знанием. И версии всегда сложны и витиеваты, всегда запутаны, чтобы ты потерял почву, стержень. Цель зла - разуверить тебя в том, на что ты опирался всю жизнь, что составляло основу тебя. Потому что потом ты - нищ и слаб. Чувствуешь себя обманутым и несчастным. И тогда тебя начинают призывать помогать другим, нести им "свободу и истину", избавляя от сладких заблуждений. Зло прикрывается жаждой творить благо и вершить справедливость, даже если цена такой борьбы - реки крови. Прислушайся, вспомни, и ты узнаешь в словах Вениамина все лозунги всех революций, девизы всех войн. Бунт против сильнейших - дерзко, смело. Настолько безумно, что соблазняет попробовать. Тебя мол обманывали, но ты не виноват... Давай же не позволим и другим так позорно заблуждаться... Но взгляни на плоды такой борьбы, и ты поймешь, кому и зачем это нужно. Разруха, смерть, разобщение. Такие, как ты, - лишь разменная монета. Пешки умирают первыми, откуда им знать, каков финал? А начало всегда такое радужное, разоблачающее. Зло похоже на добро порой так сильно, что эту тонкую грань тяжело угадать. Но добро не заставит тебя приносить других в жертву, добро не попросит предать. Добро не скажет, что цель оправдывает средства. Запомни это навсегда. Да, Стефан. Это была игра. Это была виртуозная ложь. Падший -просто падший до тех пор, пока не станет бессмертным. После этого он демон, самый настоящий. Просто они есть бестелесные, а есть, как и мы, человекообразные. Падший может остаться человеком, да, это редкость, но это возможно. Так что он врал. Более того. Вениамин - не просто демон. Он настолько могуществен, что ему веками приходилось скрывать свою силу от всех, притворяясь сластолюбивым обольстителем со смазливой мордашкой. Он охотился за твоей душой много месяцев, втирался к тебе в доверие, вычислял твои слабые точки. Он знал о тебе все, он научился играть на самом больном. Он всегда был рядом в нужное время или оставлял тебя одного, чтобы ты ощущал недостаток общения с ним. Он вычислил идеальный момент, чтобы стать твоим другом, идеальный момент, чтобы обрубить все пусти к оступлению. Работа, люди... Он разыгрывал спектакль перед тобой каждый раз, даже то, как он сознался тебе в том, что он бессмертен... Это было мастерски. Ты раскусил его, и он сделал вид, что вроде как и не скрывал ничего. А чего ж тогда маскировался под человека? Чего сразу не выложил карты на стол?
-Я бы не стал слушать.
-Это очень удобное объяснение. Втереться в доверие, добиться расположения, привязанности, симпатии. Чтобы не поранить правдой? Или чтобы подороже продать вранье? Я даю тебе выбор, Стефан. Ты можешь верить либо ему, либо мне. Я не собираюсь жить с тобой бок о бок полгода, чтобы тебе было неловко послать меня потом. Не хочешь слушать меня, не слушай.
-Я должен был вступить в армию? И только?- я недоверчиво сдвинул брови.
Франсуа неопределенно пожал плечами.
-Не слишком ли крупные ставки, чтобы заполучить какого-то паршивого падшего в свои ряды? Если он так крут, зачем ему я?
-А зачем им вообще все это? Зачем им каждая человеческая душа? Разменная монета? О да. Но на небесах  любая жизнь бесценна. Неужели ты все забыл? Ты... не так прост. И ты нужен мне для важного дела неспроста. Дело слишком важное, чтобы отдавать тебя врагу.
-Я не понимаю...
-Заметил, что сны становятся все четче? Заметил, что чужие эмоции влияют на тебя все сильнее? У тебя редкий дар эмпата. Вот почему так много боли в твоем сердце, Стефан. Она не только твоя.
-Дар? Откуда? - удивился я.
Он пожал плечами
-Ничего особенного. Ты же в ведьму влюблен был.
-Ясно... Кто что цепляет. Я какую-то экстрасенсорную хрень. Круто.
Франсуа вяло усмехнулся моей несвоевременной шутке. Он все еще рассматривал меня. Я это заметил и спросил:
-Что?
-А ты изменился... Волосы прямые, каштановые какие-то. Поправился, накачался. Щетина... так странно. И глаза...
-Темнее стали, да? Я знаю. А кожа светлее. Процесс начался, видимо.
Франсуа махнул рукой.
-Хватит. Это не процесс. Это выбор.
-Ему нужен был друг. Ему было одиноко,- я снова заговорил о Вениамине, все еще желая понять.
-Стефан, перестань. Мне противно даже думать о том, что он творил, пока общался с тобой. От твоего взора он почему-то свои развлечения скрывал. Психику твою тонкую жалел, не иначе.
-Ты знаешь, что случилось с Евой? - решился спросить я наконец,  потихоньку трезвея от заблуждений.
Ангел спокойно кивнул.
-Конечно, знаю. Она была частью плана. Поначалу Вениамин подталкивал тебя к тому, чтобы ты вступил с ней в плотскую связь. Ему было важно пробудить твой голод, заставить переступить черту хотя бы один раз. Обычно этого бывает достаточно. Но потом он понял, что не все так просто. Что ее любовь слишком чиста, слишком сильна, что лед может начать таять... И она стала мешать.
-То есть я все же не спятил?..- глупо улыбаться сейчас, когда все опять рушится, но я не мог скрыть своей радости.
-Нет. Ты не спятил.
-Тогда где она? Это был сон, галлюцинация? Она в порядке, она жива?
Франсуа молчал, словно решая в уме, говорить мне правду или нет. Улыбка сползла с моего лица так же внезапно, как и появилась, и я снова ощутил укол совести, глядя в светлые глаза ангела.
-Боже... Что с ней? Я... Я... Я не знаю точно, совершил ли я что-то... или это был сон.
-Какая теперь разница? - пожал плечами Франсуа.- Совершенно никакой.
Я чуть ли не подпрыгнул. Как это "какая разница?"
-Фрэнк? Что с ней? Что?
Уверенность, что Вениамин причастен к исчезновению Евы снова накрыла меня с головой. В этом не было уже никаких сомнений.
Мой бывший товарищ подлил себе в чашку кипятка.
-Поскольку ты забыл все, напомню. Все ангелы, живущие на земле, делятся на ангелов-хранителей и ангелов-создателей. Хранители охраняют существующую реальность, направляя события по нужному пути. Ангелы создатели, их мало, эту реальность создают. Они правая рука Творца. У них есть власть менять ход истории и совершать чудеса, которые у простых смертных не укладываются в голове. Пространство и время для ангелов-создателей - конструктор, набор деталей, который можно использовать по своему усмотрению. Ясно, что такие полномочия редки и должны быть скрыты. Вот...
Я медленно усваивал поступающую в мой воспаленный мозг информацию и леденел от ужаса.
-Давным давно один ангел-создатель влюбился в смертную женщину и пал. Всего один ангел такого ранга за все время существования земли. Всего один...
-Не может быть - пересохшими губами прошептал я, вцепившись в стул, на котором сидел.
-Может. Простые ангелы, конечно, не знали об этом. Никто не знал, кто такой Вениамин. Только ему подобные. Падение перевернуло в нем все, поменяло знак плюс на минус, но его дар остался при нем. Он скрывал эти способности много веков подряд, чтобы не быть уничтоженным в виду опасности, которую представлял. Вроде бы даже уговор был. Его не трогают, а он не использует свой дар. Как-то так. Вот почему такой остроумный, ослепительный и неподражаемый, такой харизматичный, как ты заметил, персонаж оставался в тени, был мелкой сошкой, вызывал у многих чуть ли не презрение. Он гениально играл довольно-таки неприглядную роль. Был второстепенным, теневым и якобы равнодушным ко всем битвам. Был сам по себе...
-Он спрашивал у меня, кто главный Наверху, Фрэнк! - с ужасом вспомнил я. -Я же не знал... О Господи, как я мог...
-Стефан... Ты ничего не выдал, потому что ничего и не знал. Не кори себя. Его даже бессмертные распознать не могли. До недавних пор.
-Но как... Как это все связано с Евой? -вдруг вспомнил я, о чем шла речь минуту назад.
Франсуа вздохнул.
-Ева... Да уж. Как я и сказал, она ему мешала. Эта девочка встала между тобой и им. Я знаю, ты казнишь себя за то, что соблазнил ее, но не спеши. Не все так однозначно. Пути Господни неисповедимы, слышал? Она тянула тебя вверх. Она не давала тебе забыть окончательно, откуда ты родом. У нее была своя, особенная роль в твоей истории.
-Была? - в глазах у меня потемнело.
Почему мне так больно? Почему я никак не привыкну к этому, никак не смирюсь? Неужели все существа на земле обречены на потери до последней минуты?
-Вениамин не мог изменить слой реальности, в котором вы очутились. Он старался. У него была всего одна ночь в запасе. Мы тоже не дремлем ведь. Мало времени... Несколько раз ему удавалось развести вас в разные точки земного шара, но пути ваши все равно бы пересекались. Или реальность распадалась, так как в ней был диссонанс и противоречащие друг другу обстоятельства. И тогда он просто стер ее.
-Стер? - повторил я это страшное слово.
-Да. Он создал слой реальности, в котором ее не существовало вовсе, в котором она никогда не появлялась на свет, даже не была зачата. Знаешь, что такое изменить судьбу одного человека? Будь это так буднично и просто, мы бы не терпели зло творящееся вокруг. А стереть личность... Это, знаешь ли... Все мироздание содрогнулось от этой перестановки. Ангельскую вертикаль как током ударило. Все были подняты по тревоге. А Ева... Видишь ли, Вениамину проще было создать мир, где ее не существует, чем мир, в котором она не любила бы тебя, - с едва заметным укором произнес Франсуа.
Я обмяк на стуле и закрыл руками лицо. Мне хотелось отгородиться от ангела, который сидел у меня на кухне, от мира за окном, от себя самого.
-То есть... ее просто стерли? Как карандашный рисунок ластиком?
Боже, лучше бы кто-нибудь стер меня.
-Да. И поверь, это сумасшедшая работа. Вениамин думал, это отрежет пути к оступлению, приведет тебя к нему. И мы все так подумали. Я готовился исполнить свое общание, Стефан. Но ты выбрался. Ты сумел уйти.
Франсуа потрепал меня по плечу, желая взбодрить, но я все еще пребывал в прострации от услышанного.
-Исчезновение из привычной реальности целого пласта, где была Ева, был ты, эта ее беременность случайная... Не просто стереть, а оставить все остальное на своих местах, ты понимаешь? К сожалению, Вениамин гений. Короче... Все это вызвало такую ударную волну, что его вычислили. Огромное воинство собиралось на встречу с ним. Поэтому он так быстро слинял.
-Важные дела у него... - мрачно усмехнулся я.
-Очень важные...
-Постой. Что ты сказал только что??? - я мысленно прокрутил у себя в голове его последние несколько предложений, и мысли мои споткнулись о слово на букву "б"...
Франсуа потупил взгляд.
-Брось, Стефан. Этого никогда не было. Мало ли альтернативных реальностей. Повторяю, теперь это все неважно. Просто не думай об этом.
Холодный пот покрыл мой лоб и спину. И ладони вспотели, а вот рту все пересохло от внезаной жажды.
Франсуа протянул мне нетронутую чашку с остывшим чаем.
Я думал, что ненавижу себя. Нет, вот теперь я ненавижу.
-Ее можно вернуть? -спросил я златоволосого товарища, который как ни в чем ни бывало потянулся к тарелке с лимонными дольками.
Он поморщился и немного помолчал прежде, чем ответить..
-Можно. А зачем? Она не умерла, ей не больно, не плохо. Ее просто не существует. Она живет только в твоей памяти. Память - место куда более милосердное, нежели мир, в котором мы с тобой обитаем. Ева Стражевская теперь не более, чем плод твоего воображения. И так, согласись, лучше для всех.
-Для всех? Для ее сестры? Для бабушки? Для ее паршивых одноклассниц?
-Они не знают, в чем отличие. С ней или без нее.
-Но я-то знаю! Я знаю, что она была!- взревел я, позабыв обо всем.
-Да, твою память Вениамин не тронул. А мог. Вот что странно...
-Наверное, он хотел, чтобы я сошел с ума, -слезы душили меня, чувство вины превратило меня в голый нерв. -Я и правда сомневался, все ли у меня в порядке с головой...
-Или ему что-то помешало... Или Кто-то...
Он продолжал размышлять вслух.
-Ева должна жить. Она должна родиться и жить в этом мире. Она нужна здесь...
- Ответь сперва, нужна ли она тебе? - уточнил Фрэнк.
Вопрос был с подвохом.
-Я не знаю, Франсуа... А если она встретит меня снова, она вспомнит что-нибудь?
-Нет. Ничего кроме смутного ощущения, что вы знакомы. Не более чем мимолетное дежавю.
-Но ты сказал, что она влюбится в меня. Снова.
-Это было самое вероятное развитие событий. Возможно, если бы у Вениамина было больше времени, он бы нашел вариант без пересечений.
-Я хочу вернуть ее, -сознался я вдруг самому себе.-Ты ведь знаешь как?
-Для этого нужно быть таким же, каким был Вениамин. Ангелом-создателем.
-Ты знаешь таких?
-Знаю.
-Попроси кого-нибудь. Устрой все. Договорись, умоляю! Я сделаю все, что попросишь. Все что нужно! У тебя было дело ко мне. Какое-то задание? Я согласен на все.
-Стефан, ты представляешь, как это сложно? Я только что объяснял тебе, что это за работа.
-Это сложно, но возможно. Ведь так? Найди мне ангела, который готов пойти на это. В обмен я сдаюсь в рабство. Навеки. Даю слово сделать что угодно.
Франсуа задумчиво смотрел на меня, и я не мог прочесть, радость ли была в его глазах или испуг.
-Ангел-создатель перед тобой, Стефан.
Я вытаращил глаза.
-Ты, Франсуа? И с каких... пор?
-С недавних. Можно сказать, что меня повысили.
-И ты первым делом примчался спасать меня?
 -Это неважно. Не подумай, что я торгуюсь  с тобой. Я тебя услышал. Просто... Я не уверен, что, выполнив то, о чем я прошу, ты захочешь возвращать Еву, вот в чем дело. Поэтому давай так. Ты выполнишь мою дружескую просьбу...
- От которой зависит судьба человечества? -предположил я с сарказмом.
-Именно. Ты выполнишь просьбу, а потом, если захочешь... я верну Еву. Тебе прежде всего надо будет выжить. Некрасиво возвращать девочку, а потом умирать, правда?
Я кивнул. Да уж. А чего я ждал от высших сил? Что они просто чаю со мной попьют?
-Да и компания у тебя будет такая, что...
-Что за задание. Выкладывай.
-Для начала... Тебе нужно будет отправиться в Шамбалу. Всего-то. Но ты будешь не один. С тобой пойдут твои старые знакомые. Таир, Олеся и Серафима. Серафима еще об этом не знает, кстати... -Франсуа потер уголки глаз большим и средним пальцем, театрально так, едва сдерживая улыбку.
-Ты издеваешься? Нет. Я не поеду. Ты с ума сошел? Таир? А если я... это... Ну, опять захочу его убить?
-Стефан, я бы не предлагал тебе такое, если бы не был уверен в твоей разумности. К тому же я пойду с вами. И у вас будут дела поважнее, чем дуэль из-за прекрасной дамы. Это не какое-то испытание духа, это не для того, чтобы помучить тебя. Ничего личного вообще. Просто так вышло. Два самых сильных мага на планете, плюс один крутой эмпат. Ну и Сэра. Она тоже нужна.
"Я увижу Олесю"- застучало в моих висках, как приговор. Зазвенело, как огромный колокол. Хочу ли я этого? Да. Это разрушит меня окончательно? Раздавит меня? Да.
-Я могу подумать? - процедил я сквозь зубы.
-У тебя два часа.
-А если я откажусь?
-Не откажешься, - покачал головой Франсуа, и мне захотелось придушить его за наглость.
В самом деле, что мне терять? Два часа ничего не изменят.
-Ты обещаешь вернуть Еву в конце? - сказал я больше для приличия, потому что ничто, кроме Олеси, меня больше не заботило и не волновало.
-Задание не на три дня рассчитано. Сегодня ночью мы в Москву выезжаем с тобой. Если согласишься, конечно. - И он снова улыбнулся.
-А Вениамин? Он не станет мешать?
-Нет, что ты. Ему не до тебя сейчас. Наши позаботятся о безопасности. Их целый полк во главе с Арсением. Насчет Евы - мы договорились. Считай, что я дал тебе еще одно слово.
-Вопрос, какое тебе сначала придется держать, - пошутил я мрачно.
Франсуа допил чай.
-Через два часа я позвоню. Пошел билеты на поезд покупать. Дай мне свой паспорт, а?
-Ты издеваешься? Я еще не согласился даже!
-Да, но ведь согласишься.
Я скрестил руки на груди, изображая, что сердит.
-Франсуа...Ты редкостный му...
-Эй! Ну какая тебе разница? Я же даю тебе время подумать.
-Отлично.
-П а с п о р т. Не тяни кота за причинные места.
-Вот это выражения! И это у такого большого начальника, - пожурил я его, смеясь.
Франсуа серьезно закивал, держа руку протянутой в настойчивом жесте.
Я отдал ангелу свои документы, и он растворился в воздухе прямо у меня на глазах. А я сел на пол возле входной двери, достав из куртки пачку сигарет, и попытался задать себе несколько вопросов, чтобы получить на них максимально честные ответы.

                Несвободный выбор.
Ответы.
Вопросы.
Что вы желаете знать обо мне еще?
Согласился ли я на предложение Франсуа и чего мне стоило это согласие?
Да, я согласился. Не потому что потерял все, что можно потерять и жизнь моя была беспросветна. Не потому что эта самая жизнь была единственным, что у меня осталось, и темные и светлые силы сражались за нее, будто бы я чего-то стоил. Не потому что шанс испытать себя, променяв одну опасность на другую, сулил какие-то призрачные, упомянутые вскользь Франсуа перспективы быть прощенным. И нет, не для того, чтобы вернуть в реальность девушку, которая любила меня. Я не хочу врать ни себе, ни вам. С тех пор, как Вениамин удалился на безопасное расстояние и моя голова охладела, острая необходимость в Еве отпала. Мне больше не нужно выбирать из двух дурных развязок наименее жесткую. И чувство вины во мне не настолько сильно, чтобы возвращать Еву просто "потому что". Я не желаю использовать других, чтобы заглушить свою боль. Франсуа не дурак и ясно дал мне понять, что видит меня насквозь. Смысл возвращать Еву, если я не хочу быть с ней? А после того, как я снова увижу Олесю, и вся любовь вспыхнет во мне с прежней силой, вся ярость безжалостной ностальгии, вся непередаваемая боль о невозвратимом счастье... Когда все это обрушится на меня, мне будет не до Евы... И если я выживу в прямом смысле слова, вопреки опасностям намечающегося путешествия ( о, я не питаю иллюзий о том, что на этот раз мир в меньшей заднице, чем обычно), то что останется от моего сердца, и без того разодранного в клочья, после того, как любовь всей моей ангельской и человеческой жизни встанет на моем пути и опять исчезнет? Ничего. Ошметки и прах. Битое стекло. Руины. Катакомбы.
Мазохизм чистой воды - дважды ложиться на одну и ту же амбразуру. Три недели запоя и драки в Питерских закоулках были еще цветочками... Не от хорошей жизни падшие идут снова в бессмертные ряды, как вы поняли. И как бы ни были раскрыты теперь мои глаза на обман и бесчинства Вениамина, во мне нет к нему ненависти. Я как эмпат могу заявить, что очень хорошо понимаю, что он чувствовал даже спустя сотни лет после падения. Я ловил его эмоции постоянно, по крайней мере, когда он их не скрывал намеренно. Его влечение ко мне сбило меня с толку, я принял это желание за свое собственное, как и там, на крыше, когда отчаянная любовь Евы перекинулась на меня, словно огонь с одного дерева на другое в засушливом лесу. Но теперь я разобрался в себе и в нем. И во всем, что произошло. Вениамин - безусловное зло, такое, каким оно и было всегда - соблазнительное и покрытое паутиной лжи. Но его боль - настоящая, и она ничуть не меньше моей, это я могу сказать точно, и поэтому я отказываюсь судить его за то, кем он стал. Такие страшные муки могут сделать с любым существом на этой безжалостной земле всякое.
Олеся... Я закрываю глаза и вижу ее лицо: светлая кожа и густые темные брови с изломом, вздернутый носик, большие раскосые глаза, пронзительные и дерзкие, высокий лоб, пухлые губы. В ушах до сих пор звучит ее заливистый смех - смех страстный, отчаянный, с надрывом. Так смеются только люди широкой души, бесконечно влюбленные в жизнь. Я помню ее запах : ваниль, бергамот, мята, белый лотос и апельсин. Помню вкус ее поцелуев, бархат ее кожи, ее изящные руки, ее низковатый голос, нежный и строгий. У нее была сотня привычек, сводивших меня с ума. Сотни мелочей, врезавшихся в мою память. Никому на планете больше не под силу быть такой разной, словно состоящей из миллиона разных частей, как произведение искусства из золота и россыпи драгоценных камней, причудливых и неповторимых. Какая она теперь? Изменилась ли? Конечно, изменилась. Люди меняются с течением времени и под влиянием тех, кого впускают в свою душу. Она отдалась тому, кто старше и опытнее ее, он слепит из нее то, что ему больше по нраву, и она никогда уже не будет той девочкой с кипучей энергией и буйством красок и черт. Она станет другой, чужой, разбивающей вдребезги давний, милый образ в моей голове. Но я все же хочу разглядеть это новое. Хочу увидеть эту разницу. Разувериться, потерять всякую надежду, убить в себе остатки сожалений и глупые желания все исправить когда-нибудь. За все то время, что я живу без нее... А прошел уже год, хотя в это трудно поверить... За это время я задавал себе разные вопросы. Мог ли я предотвратить то, что случилось? Нет. Таир был написан в книге ее судьбы, и даже такой баран, как я, должен наконец это признать. Что я делал не так? Что подтолкнуло ее к выбору? О-о-о... Долго перечислять. Я был кретином, но этим лишь сэкономил время ему. Она все равно бы ушла. Трудно противиться тому, что внутри тебя, если каждая клетка твоего тела говорит тебе, в каком направлении двигаться. Какое дело упрямым звездам, просчитавшим каждый наш шаг, до таких условностей, как правота, мораль, данные обещания? Наши решения - это выводы, сделанные нами в ситуациях, которые никак нельзя было предотвратить. Если твое тело создано для конкретного человека, ты можешь в лепешку расшибиться и убегать сколько влезет, но не сможешь убедить себя в обратном. Странный выбор. Пойти туда, куда должен пойти или не пойти туда, куда должен пойти. А куда тогда?
Один лишь вопрос я не задавал себе до сих пор, но задаю сейчас. Сумасшедший, чокнутый вопрос измученного падшего.
Смогу ли я вернуть ее? Заставить изменить свою жизнь еще раз? Я хочу... черт, смешно же... Увести ее у Таира. Это правда. Хочу, чтобы она ушла от него ко мне. Не к тому Стефану, что был год назад, а ко мне, новому, прошедшему круги ада и ставшему, как говорил Вениамин, "достаточно плохим" для нее. Я готов простить ей измену, готов забыть все и начать сначала. Боже... Убейте меня за эту мечту. Франсуа, ненавижу тебя! Ты заставил меня за мгновение построить в своей голове мир, который никогда не покинет царство фантазий. Он будет разрушен, так и не воплотившись, и все, что осталось от меня, рухнет вместе с ним. День за днем, ночь за ночью, я приучал себя к мысли о том, что Олеся н и к о г д а не будет моею впредь. И я принял это, я научился жить с этим, если подобное можно назвать жизнью. Я смирился с тем, что счастья не будет, что почувствовать еще раз то, что творилось в моей груди впервые, когда я полюбил, невозможно. Я понял, что могу пойти на уступки и в бескрайней черноте дать маленькому лучу отогреть меня и быть благодарным в ответ. Если забыть о том, какой должна быть истинная любовь, то теплота и ощущение дома ждут меня в той призрачной реальности, которая пока дремлет в ладонях ангела-создателя, давшего мне свое незыблемое слово.
Рыжая девочка с синими глазами и собачьей преданностью... Вернуть ее, и все встанет на свои места. Ева всю жизнь будет окружать меня красотой и уютом, чтобы я не скукожился и не иссох от пустыни внутри самого себя, будет любить за двоих, зная, что я не люблю ее так, как умею любить, но время сточит углы, я стану менее угрюмым и замкнутым, и однажды, когда я возьму на руки пищащий сверток, сердце мое успокоится. Я подумаю о том, что, будь этот ребенок подарен той, которую я любил когда-то, но чье имя больше не могу произносить, я был бы на седьмом небе от счастья, я бы обнял весь мир и захлебнулся бы в рыданиях, но... Но это ведь моя плоть и кровь. И эта женщина, положившая свою жизнь на то, чтобы меня, одичавшего зверя, снова приручить к рукам, заслуживает всяческого уважения и доброты. Я обниму ее, девочку, повзрослевшую когда-то в моих руках, поцелую крошечного малыша, выкину из головы детские бредни и стану радоваться тому, что есть. Вот мой путь. Вот моя жизнь, если я выберу ее. А если я не пойду на это, то темнота подберется ко мне вплотную, сколько бы я ни убегал. И если мне повезет, то Франсуа исполнит свой обет. И это будет хорошая смерть. От руки друга и меча ангела. Я уже вижу, как улыбка облегчения застынет на моем лице, когда пробьет этот час...
Но есть третий путь. Третья дорога. Я пойду туда, где будет она. Моя возлюбленная Олеся. Которую я ненавижу и без которой не могу нормально дышать. Я сделаю все возможное и немыслимое ради нее. И там, где опасность и счет идет на минуты, на пике чувств, я скажу ей еще раз, что люблю ее больше жизни и что мои двери раскрыты для нее. Что будет дальше? Этот исход не известен наверняка... Спасать мир - задача непростая. Кто-то из нас, мужчин, может погибнуть. Если это буду я, то я умру рядом с ней, возможно, у нее на руках, видя родное лицо, лицо женщины, которая стала для меня всем, которая заменила мне всех на этой планете когда-то... А если это будет Таир, то у меня появится еще один шанс. Нет, я не стану желать ему смерти. Я подам ему руку, если нужна будет моя помощь. Я слишком изменился за этот год... Но если, если Олеся вдруг останется одна, я буду рядом. Кто, если не я и не он, достоин быть с ней?!
 Милый Франсуа, ты победил свою страсть. Вот за что тебя наделили полномочиями и повысили в должности. Да, я все знаю. Эта восхитительная ведьма и тебя задела ненароком. Однако тебе повезло, ты сделал то, что никому из нас оказалось не под силу: ты сохранил крылья. Мои поздравления, ангел-создатель. Но сохранил бы ты их, если бы не меня, а тебя она позвала в ночи в свои объятья? Сомневаюсь. Ты смотришь на меня не как победитель на побежденного, нет, ты милосерден, добр, непогрешим, но я все равно чувствую эту пропасть между тобой и мной. Два ангела. Одна женщина. Два совершенно разных пути. А итог - битва плечом к плечу за человечество. Если мне суждено погибнуть от твоего меча после всего этого, то это, мой друг, судьба... Но прежде - вот тебе мой ответ, результат не совсем свободного выбора. Я рад за тебя: в битве с любовью ты остался цел, и именно потому пойдешь с нами на вершину мира и посмотришь сам, как я, безумец, которому уже нечего терять, наберусь смелости и рискну еще раз. Вопреки здравому смыслу, наперекор все фактам, попирая безнадежность и безответность, я отвечаю тебе, что согласен. Я хочу посмотреть на мою Олесю. Даже просто увидеть ее... разве это не стоит всех мук во вселенной? Я узнал, что такое любовь, попробовал на вкус, я соткан из греха и горестей, как все смертные. Но я еще жив, мое сердце бьется, я могу чувствовать. И я хочу чувствовать. Я хочу любить сам, пока могу. Боль спалит меня дотла. Что ж... Пускай. Я все равно рискну.
Звонок телефона. Мои два часа пролетели, как два твоих столетия, ангел.
-Ты был прав, Франсуа. Я говорю "да" на твою просьбу. Надеюсь, у меня в билете верхняя полка? - улыбаюсь одними губами, ведь никто сейчас не видит моих глаз.
Понимаешь ли, Франсуа, просто я не боюсь падать... Увы.