Способ убийства

Нейро-Яндекс, 2024 год.
"Способ убийства" — рассказ, написанный в 2022 году в жанре детективной фантастики.

Авторские возражения:
Рассказ не имеет ничего общего с фантастикой! Он написан в жанре детективной фантасмагории и представляет собой экспериментальное совмещение литературных стилей Льюса Кэррола и автора крутых детективов Раймонда Чандлера.

Нейросеть Qwen 3.7 Max, 2026 год.
"Мы имеем дело с постмодернистским нуаром, где сюрреалистический хаос — это не просто авторская игра в абсурд, а чужой сон человека, загнанного в роль убийцы. Его психика, раздавленная ужасом и невозможностью отказаться (потерять ВСЁ), проецирует этот кошмар: обезглавленные старушки, бесконечные колодцы, гнилое богатство.
Структура рассказа:
- Части 1. Суета вокруг девчонки и 2. Матильда Клапкин  — густой, вязкий, абсурдный сон-кошмар, где логика подчинена психике.
- Часть 3. Эмма Фольксваген — мучительное пробуждение в холодную, токсичную реальность, где сюрреализм просачивается через паранойю.
- Часть 4. Гангстеры — леденящая, циничная реальность. Сны закончились. Началась охота. И в этой охоте сюрреализм уступил место вполне реальным кастетам, визиткам из Нью-Йорка и тонким футлярам для винтовок".
_________________
Аннотация автора:
Городок, где готовилось убийство, был для Америки типичен. Но не для Джино Маэстри, привлекательного альфонса из Сицилии. В городе появился сицилиец, а всех сицилийцев принято отождествлять с мафией и считать головорезами.
В данном случае, правда, это было слишком большое допущение.

Из перипетий забавного ночного кошмара, который преследует Джино Маэстри, все ясней проступают контуры будущего преступления. За красивым фасадом семьи Клапкин, с которой удалось породниться сицилийцу, кроется мрачная криминальная история.

Детективное приключенческое фэнтези
автор Сергей Гурджиянц/Цезарь Кароян

СПОСОБ УБИЙСТВА
Рассказ

Часть первая. Суета вокруг девчонки

1

Часы на башне пробили полночь. Первый удар прозвучал сипло, как вздох астматика, потому что старинный часовой механизм давно не смазывался, и отчаянно скрипел. Второй и все следующие удары вышли получше и разнеслись далеко в ночной тишине. Я лежал и считал их, уставившись в темный потолок, постепенно проваливаясь в сон и забывая о мрачных мыслях, изнуряющих меня в последнее время.
Судорожно забились у приоткрытого окна тяжелые красные портьеры. В помещение ворвался буйный ветерок и пробежал по свечным огаркам, заставляя их испуганно мигать.
– В сущности, убийство – это квадратный корень из двух, – сказала моя кудрявая как золотое руно наставница. – При правильном извлечении в живых остается один.
Для иллюстрации своей сентенции она неожиданно сунула мне под нос два растопыренных буквой «V» пальчика. Сквозь тонкие розовые пальцы сверкнул луч света, сделав их еще тоньше и изящней. Блеснули лакированные ногти.
– Ну? Тебе все ясно?
Указательный палец повернулся ко мне пистолетиком.
– Более или менее, – ответил я, сдерживаясь, чтобы не попятиться.
Красивые серые глаза выстрелили в меня толстыми линзами очков, и черные точки суженных зрачков пронзили грудь и кольнули в сердце, как остро отточенные грифели. Я приподнялся от боли на локтях. Влажная простыня липла к спине. Надо мной висел темный потолок, о который я чуть не ударился лицом. Кто-то тихо дышал слева от меня.
– Хорошо. Продолжим осмотр.
Тряхнув рассыпавшимися по плечам кудряшками, она зашагала вдоль экспонатов, решительно цокая каблучками и перебирая крепкими стройными ногами с тонкими лодыжками и гладкими выпуклыми икрами. Под тесной юбкой эти ноги казались движущимися автомобильными поршнями.
Я плелся сзади, пожирая их глазами.
С башни раздался стон заводного механизма. Только что часовой колокол пробил двенадцать раз, теперь ударил снова, отмечая час ночи. Время текло, как будто его лили в решето.
Мы находились в просторном зале с настенной обивкой цвета бордо с позолотой, куда пробрались, чтобы пошептаться. Зеленая от окиси меди старинная табличка при входе предупреждала:
«Склеп-музей семьи Клапкин. Посторонних ждут неприятности».
Все углы зала были густо завешаны паутиной, в воздухе витал стойкий запах нафталина, которым тут пересыпали домашние секреты, складывая их стопочками. В мертвой музейной тишине хранились семейные скелеты.
Вдоль стен стояли большие стеклянные витрины с кусками человеческих тел и половинками голов на полках. У одной из таких половинок был открыт глаз, который поворачивался вслед нашему движению.
– Жертвы теракта, – пояснила моя наставница, направляя указку в стекло напротив глаза. На стекле вспыхнула красная лазерная точка. – Участников так и не нашли. Полицию попросили не вмешиваться в семейные разборки. У дяди Соломона везде «своя рука», даже там. И вообще, Джек , мне все равно, какой способ ты изберешь, чтобы замочить кого надо, главное выйти сухим из воды. Тогда преступление будет тебе засчитано.
– Ладно, – сказал я. – Попробую. Только я Джино, мисс Тили.
– Ха, попробую! Не будь мямлей, трех попыток как в цирке тебе никто не даст, заруби себе это на носу. Трюк или получится сразу или не получится никогда. Давай рассмотрим образцы ядов. Пыточный инструмент тебя, вероятно, не слишком интересует?
– Почему? Иногда хочется чего-нибудь острого, с перчиком.
– Не увлекайся, от перчика язву наживешь, – улыбнулась она. – Впрочем, таким ты мне нравишься больше, чем рохлей как обычно. А теперь слушай внимательно и запоминай: главное осторожность. Сделал дело и сразу в кусты.
– А кого надо? – небрежно спросил я, демонстрируя ей якобы полное отсутствие интереса.
Во мне взыграла обида. Мое имя Джино Маэстри, неужели так трудно запомнить?
– Да это же всем ясно! Вот, взгляни сюда.
Красный лучик указки уперся в большую фотографию на стене. Перехваченная с одного угла тонкой ленточкой с бантиком, она висела в черной траурной рамке. Голенастая девочка-подросток в легком летнем ситцевом платье стояла на залитой солнцем лужайке, воздев руки к небу и подняв лицо вверх с таким выражением, словно ждала, что ей в руки свалится счастье.
В кадр попал толстяк с черной наплечной кобурой, надетой на розовую рубашку с большими темными пятнами пота подмышками. Он стоял на стремянке и подстригал садовыми ножницами деревья. Дерево, которое он ровнял, напоминало взвившегося на дыбы скакуна.
Рядом на гвоздике висела лупа. Я приблизился, чтобы вглядеться получше. Ха, знакомые лица, особенно толстяк. В черную рамку его вставили явно преждевременно. Я видел его сегодня в доме, он приносил Соломону на подпись какие-то бумаги.
– Не трать извилины. Это Эмма Фольксваген в сопливом возрасте, – наблюдая за мной, пояснила моя наставница. – Узнал? Уже зажилась. Если все пройдет гладко, получишь кругленькую сумму, а нет – пожизненное заключение.
Она захихикала и при этом шумно задышала, раздувая от злости ноздри, но опомнившись тут же вернула себе приятное лицо.
– Надеюсь, тебе все же повезет. Вольешься в семью, а не так, как сейчас: сбоку припека. Дядя Соломон умеет прощать, когда хочет.
– Если это экзамен, дай мне кого-нибудь постарше, – угрюмо проворчал я. – Что за манера подсовывать ребенка?
– Да она уже выросла. Фотография старая, – отмахнулась мисс Тили, тряхнув золотистыми кудрями по привычке, напоминающей нервный тик. Одна из нянек уронила ее в детстве головой о скамейку.
– Сейчас ей уже почти пятьдесят. Впереди пустота, не знаю, зачем она живет. Все, что было хорошего, осталось в прошлом. И это тебе не экзамен, Рино! Пересдачи не будет, так что давай не отлынивай! Садись за стол, открывай конспект и записывай за мной: «Способы убийства. Первое».
В этот миг из-под верхнего края фотографии в протянутые руки девочки упал мяч, похожий на рыжий апельсин, размером с человеческую голову. Схватив его, она весело рассмеялась, прижала к груди и вприпрыжку побежала вглубь лужайки.
– Держи ее! Уйдет! – крикнул я с неожиданным азартом. – Держи! Уйдет!
Толстяк на стремянке покачнулся, оглянулся и стал поспешно спускаться на землю.
Поднялась кутерьма.
– Вернись назад, Рино! – звонко кричала мне вслед мисс Тили. – Ты еще не законспектировал мою лекцию и не знаешь ни одного приличного способа убийства! Вернись назад немедленно!
Куда там! Я уже мчался за Эммой по траве. На кону стояли большие деньги. Я был пылко влюблен и в них, и в Тилли.

2

Городок, где готовилось убийство, был для Америки типичным, но не для Джино Маэстри, бедного выходца с Сицилии. Здесь все дышало покоем и кричало о богатстве. Старинные белые особняки на тихих улицах даже при самом пристальном рассмотрении никогда не оказывались просто подкрашенными руинами под слоем свежей краски, как это часто бывает в Италии с пережившими свой век жилыми постройками.
Дома тут были любовно ухожены, так же, как и зеленые газоны. Денег на это хватало с избытком. По тенистым аллеям гуляли чернокожие пухлые няньки в белых кружевных чепчиках, толкая перед собой разноцветные детские колясочки. У каждого входа стояла блестящая новая машина. Хромированные части машин сверкали так, словно их день и ночь надраивали мягкой тряпочкой маленькие филиппинцы.
И вот в этом городе появился сицилиец, а всех сицилийцев здесь принято отождествлять с мафией и считать головорезами. Дурная слава коснулась и меня. Похоже, тут все решили, что я способен прихлопнуть человека как муху, и постарались пристроить к делу, но в моем случае это было слишком большое допущение. Меня сразу приняли не за того, кем я являюсь.
Я вечная жертва обстоятельств. У меня смуглая кожа и большие серо-зеленые глаза, которые романтическим женщинам кажутся безжалостными и притягивают как магнит. Вьющиеся от природы густые каштановые волосы, высокий рост, поджарое тело, лицо, словно высеченное для медали за отвагу.
С пятнадцати лет ко мне так и ластятся женщины. Они разбаловали меня своим вниманием и, в конце концов, вырастили бездельником. Теперь я зачем-то бежал за Эммой по гладко подстриженной траве. Зачем, не знаю. Жизнь – это всегда то, что случается с тобой помимо воли, хотя на тот момент у тебя были совсем другие планы.
Навстречу нам шел толстяк в розовой рубашке, низко приседая и расставляя руки так, будто ловил кур, сбежавших из курятника. В руке у него щелкали страшные, кривые как совиный клюв ножницы на стальной пружине. Юркая девчонка проскочила буквально у него под мышкой.
Толстяк неуклюже развернулся, взрыхляя землю ботинками. Ножницы громко клацнули и отхватили голову старушке, которая, подобрав свою пышную юбку, семенила на цыпочках за девочкой. Я не заметил, откуда она взялась.
– Ой! Эй! – протестующе крикнула старушка, и ее голова откатилась в сторону. Обезглавленное тело раздраженно топнуло ногой, опрокинулось на спину и медленно заскребло каблучками по траве.
Эмма оглянулась.
– Так вам и надо, противная миссис Клавдия! – воскликнула она. – Будете знать, как шпионить за мной и ябедничать отцу! Теперь-то вы точно ничего ему не расскажете!
– Все расскажу, гадкая девчонка! – завизжала перевернутая на макушку голова, отвратительно гримасничая. – Хватайте ее, что вы смотрите, олухи!
В опасной близости от моего уха угрожающе щелкнула сталь. Неуклюжий толстяк вышел из оцепенения и широко разведя руки в стороны, снова начал свои приседания, как будто готовился к прыжку в бассейн.
Я поспешно посторонился и стал обходить Эмму слева, отрезая ее от большого белого особняка с мраморными колоннами, поддерживающими арки над входом и балконы второго этажа.
Особняк этот построили Пирс и Полин Кригеры из Нью-Йорка. У них было шестеро детей и процветающий бизнес, связанный с производством асбестовых плит для строительства. Разумеется, когда асбест запретили, на них посыпались судебные иски за причинение неумышленного вреда здоровью, и они прогорели как свечки на ветру, став нищими.
Кое-что им обещали сохранить, чтобы они могли начать жизнь заново, но как выяснилось впоследствии, это была махинация, задуманная городским судьей и двумя банковскими служащими с библейскими именами и сияющими чистыми глазами, чтобы бесплатно прикарманить этот особняк.
Когда Кригеры разобрались в хитросплетениях аферы, удавка на их шеях уже затянулась, и особняк перестал им принадлежать. Тогда они рейсовым автобусом отправили детей к родственнице в Нью-Йорк и встретили полицию, которая приехала вышвыривать их на улицу, шквальным огнем из карабинов.
Трех полицейских они отправили в больницу, но потом Пирса подстрелили, а Полин, расстреляв все патроны, спустилась в подвал и там повесилась.
Голландцы народ твердый.
Судья и банковские служащие смогли избежать судебного преследования, потому что Кригеры добровольно пошли на сделку, лишившую их последнего имущества. После чего судья не постеснялся въехать в помеченный смертью особняк.
Это был старый мошенник Клапкин, отец Эммы и Соломона.
Теперь длинный черный Роллс Ройс Соломона лениво нежится на солнышке возле центральной клумбы, похожей на огромный бисквитный торт с розочками.
О Кригерах давно забыто.
Итак, мы оттеснили Эмму от дома и взяли в «клещи». Нам их осталось только сомкнуть. Деться ей было некуда.
– Ко мне, Роллс Ройс! – звонко закричала девочка. – Ко мне, скорее!
Блестящая черная машина у клумбы утробно зафырчала. Рулевое колесо в пустом салоне стало быстро вращаться, поворачивая колеса в нужном направлении. Потом мотор взревел, машина сорвалась с места и, разбрасывая во все стороны куски дерна, ринулась к Эмме по лужайке. На шум из дома в панике выскочил смуглый как черт маленький филиппинец в расстегнутом красном мундире английского королевского гвардейца и бросился вниз по ступенькам. За ним по пятам катилась его фуражка. Задняя дверца в салон распахнулась, девочка нырнула внутрь, и машина, сделав крутой вираж, стала удаляться.
В нас полетели комья грязи.
– Фиг с два теперь догоните! – донесся до нас приглушенный ехидный голос Эммы.
Сгоряча я бросился за ней, но отстал, и Роллс Ройс скрылся за деревьями, оставив нам только исчезающее облачко сизых выхлопных газов, растерзанный газон, привкус дерна во рту и скрипящий на зубах песок.
Я перевел дух, согнулся и принялся отплевываться, а когда распрямился, толстяк в розовой рубашке и старушечья голова уже куда-то исчезли, а обезглавленное тело, шурша пышной юбкой, поднялось с земли и, неуверенно вытянув вперед руки, куда-то побрело.

Часть вторая. Матильда Клапкин

1

Пробираясь сквозь подстриженную живую изгородь, опоясывающую лужок по кругу, я запутался в кольцах тонкого стального троса, незаметно разложенного в траве в ожидании непрошеных ночных гостей на радость нашим огромным доберманам. Трос обвился вокруг моей ноги так же крепко, как вьюн сплетается с оградой, стремясь взобраться по ней навстречу солнцу.
Он торчал из куска старой бетонной плиты. Я подергал ногой, но в результате затянул петлю еще больше.
Тут снова с оттяжкой дважды ударил колокол башенных часов. Время сна продолжало исправно отсчитываться, хотя лужайка со старой фотографии была залита ярким солнечным светом. Колокол напомнил мне, что нужно спешить отличиться перед мисс Тили.
Вообще-то ее зовут Матильда – Матильда Клапкин. Это няньки потом сократили ее имя до «мисс Тили» и приучили ребенка на него отзываться. Они ее ненавидели: Тили превратила их жизнь в ад и творила что хотела. Няньки бегали жаловаться на нее Эмме и Соломону, но Эмма только посмеивалась, а Соломон, когда ему надоело их слушать, вообще запретил ябедничать на племянницу, дескать, сами разберётесь. Одна из них потом попыталась это сделать. Чернокожие в городе шептались, что у Тили в голове половина шариков крутится не в ту сторону – против часовой стрелки, а не так, как положено.
Сейчас ей уже восемнадцать. Девочка выросла и ослепительно похорошела. У нее вздернутый носик, красивые серые глаза и золотистые кудри до плеч. А какие ноги! А талия!
Награда победителю.
Вдохновленный нарисованным мысленно портретом, я, кряхтя, поднял с земли обломок бетона и, согнувшись в дугу, выволок его из кустов. Распутываться на открытом месте мне показалось удобнее. Но вместо этого я оступился и съехал в дренажную канаву.
Хватаясь за пучки травы, чтобы удержаться, и вырывая их с корнем из земли, я заскользил вниз по склону и вдруг провалился в пустоту. От неожиданности у меня перехватило дыхание. На мгновение зависнув над пропастью, раскинув руки в позе распластанной лягушки в свободном падении, я обнаружил, что вишу лицом к высотному зданию, из всех окон которого на меня с удивлением пялятся какие-то люди. Длилось это недолго, пока падал кусок бетона и разматывался на всю длину тросик, в котором я запутался. Потом трос рванул меня вниз.
Кажется, я что-то кричал. Широкие окна, мелькая, проносились мимо меня и удалялись к лазурному небу наверху. Я отражался в них с разинутым ртом и выпученными от ужаса глазами. За стеклами толпились люди с кофейными стаканчиками и, хохоча, тыкали в меня пальцем. За их спинами видны были светлые офисные залы и многочисленные столы с оргтехникой.
Зевак смешило, с каким отчаянием я пытался подтянуть к себе тросик и достать до подвешенного к ноге бетона, чтобы зашвырнуть его в окно и остановить падение. Смешил и задравшийся кверху пиджак, который я старался одернуть одной рукой, что тоже никак не удавалось.
Однажды меня так уже скидывали с высотки, принадлежащей семье Клапкин. Клапкины сдавали ее под офисы. Таких зданий у них в городе было несколько. Толстый любитель розовых рубашек заманил меня на крышу, чтобы обсудить условия, на которых я согласился бы «отвалить» и, улучив момент, столкнул вниз – по просьбе Соломона, когда тому доложили, что Эмма подцепила в баре приезжего итальяшку, очередного голодранца без гроша в кармане, и положила на него глаз.
Соломон пришел в ярость, потому что был до смерти сыт ее похождениями. Слишком часто они заканчивались быстротечными браками и скандальными разводами, о которых потом судачили все городские газеты и смаковали на местном телевидении. Сладить с Эммой другим путем у него шансов не было. Эмма была его сестрой и владела половиной семейных активов.
Толстяк, которого за глаза все звали Садовником, членом семьи не был. Он был их адвокатом и умел ловко обтяпывать делишки, которые поручал ему хозяин, а также осуществлял тайную связь семьи с местными гангстерами, потому что они все были одним миром мазаны.
Кличку «Садовник» он получил после того, как собственноручно зарыл в саду труп няни под скамейкой, о которую она треснула головой малышку Тили. Полицейские с щупами, старательно отводя глаза от этой скамейки, всю землю в саду искололи, но даже близко к ней не приблизились. Позже нашлись свидетели, которым исчезнувшая якобы сообщила, что ее пригласили сниматься в Голливуд, а кое-кто даже «видел» ее с вещами на вокзале.
А еще Садовника звали так за необъяснимую садистскую нежность к садовым ножницам. Он обожал подстригать зелень в парке, придавая ей диковато-причудливый вид.
В тот раз мне посчастливилось ухватиться за карниз. Они еще не знали, что мой ангел-хранитель в нужный момент всегда подстилал под меня соломку.
Эмма устроила грандиозный скандал с битьем посуды братцу Соломону. Нам пришлось пойти на мировую и, скрипя зубами, пожать друг другу руки. Садовнику я руки не подал, хотя он пытался оправдаться. А через месяц мы с Эммой поженились. Я стал ее пятым законным мужем.
Такова была расстановка семейных сил, когда Тили вдруг попросила меня грохнуть Эмму. Она уже некоторое время тайно бомбардировала меня любовными записками фривольного содержания, вероятно прощупывая почву.

2

Перед тем как полет закончился, и я благополучно приземлился на ворох мягких листьев, из-под которых густо взметнулась пыль, кто-то грубо потряс меня за плечо и голос Эммы рявкнул в ухо:
– Перестань орать, Джино; два часа ночи! Ты меня разбудил! Повернись на другой бок, слышишь, и прекрати дергать свою пижаму!
– Что? – вскричал я, подскакивая и садясь на кровати с закрытыми глазами, как сомнамбула. – Ты не в своем уме, Тили! Я на убийство не соглашался!
Глаза раскрылись. Вокруг оседала туча пыли. Я сидел посреди красивой тихой улочки, засаженной липами и рододендронами, а напротив меня стоял наш Роллс Ройс с распахнутой задней дверцей. Эта распахнутость выглядела подозрительно и даже зловеще.
Сияло солнце, мотор урчал, поблизости не было ни души. За липами прятались белые особняки с дорическими колоннами и стройными рядами больших шахматных пешек-балясин под перилами балконных ограждений. На одном из таких балконов второго этажа стоял сопливый юнец и, задрав кверху нос, мастерски пускал в небо идеально ровные колечки, далеко в сторону отставляя руку с сигаретой, чтобы родители не учуяли запах табака от его волос.
Моя чудесная материализация его не заинтересовала.
Похожий на цветок мимозы желтый мохнатый шпиц, задрав заднюю ногу, беззаботно поливал чью-то живую изгородь метрах в пяти от меня. Он внимательно посмотрел на меня блестящими черными глазами, неспеша закончил свое дело и потрусил по улице.
Я кое-как поднялся с земли на подгибающихся от слабости ногах, отряхнулся и полез в душное, черное после яркого солнечного света нутро Роллс-Ройса. Дверца за мной захлопнулась, замок защелкнулся, и машина отъехала.
– Эй, вы тут! Поосторожнее, – предупредил в полутьме визгливый голос. – Ну что за день такой, господи! За что такое наказание? Вы еще сядьте мне на голову!
Я приподнял лежащую на сиденье помятую женскую шляпку, на которую действительно положил нечаянно руку и обнаружил под ней живехонькую голову миссис Клавдии. Вращая маленькими покрасневшими глазками, она свирепо глядела на меня.
– Извините, – пробормотал я с невольным содроганием. – Мне бы Эмму. Не видели, Эмма тут не пробегала?
– Паршивка! Дрянь, – старушечье лицо сморщилось как губка. – Обязательно отчитаюсь судье обо всех ее проделках! Это мой долг, не правда ли? Пускай ее выпорют!
И, сменив гнев на милость, ответила:
– Вверх по лестнице на второй этаж, направо, третья дверь от угла. Идите на звуки пианино и не забывайте: посторонних здесь ждут неприятности. Вы приличный приятный молодой человек, к тому же красивый, – тут она захихикала, – угодили в капкан, и они вас сожрут, вот увидите. Здесь все, стар и млад, даже я – плоть от плоти друг друга. И Тилли тоже. Ступайте, вон лесенка.
Она указала глазами на маленькую лакированную винтовую лестницу с деревянными ступенями, спущенную в салон через верхний люк из чернильной темноты. Поблагодарив старушку за подсказку, я нахлобучил на нее шляпку, чтобы не смущать миссис Клавдию дурными манерами после ее столь лестной оценки, ведь мне пришлось взобраться туфлями на сиденье, чтобы поставить ногу на первую ступеньку.
Роллс Ройс продолжал мчаться вперед на полной скорости и салон немного потряхивало. Не без труда я поднялся по винтовой лестнице на второй этаж и оказался в длинном безликом коридоре с множеством одинаковых как в отеле дверей. Двери не были пронумерованы. За одной из них чьи-то пальцы несмело касались клавиш пианино.
Угадать откуда слышатся звуки, не прикладывая ухо к каждой двери, было невозможно. Кто-то напрочь лишенный слуха пытался сыграть популярную мелодию, которую каждый день крутили на радио.
Я двинулся вперед. Звук сразу стих. В тишине гулко, как в бочке, с расстановкой стучало сердце. Я перешел на осторожные мелкие шажки. Вдруг за ближайшей ко мне дверью шаловливо-нежный женский голос с придыханием произнес: «Ох! Ах!» и добавил:
– Эй нет, помедленнее! Ты меня так насмерть залижешь!
Я толкнул дверь ногой и вошел. Прежде, чем я успел что-то сообразить, мое подсознание уже все разглядело само и подало мне на блюдечке. От внезапного прозрения желудок свело спазмом, и я схватился за стенку, чтобы не упасть.
Посреди богато обставленной комнаты, в окружении напольных канделябров стояла поистине царских размеров кровать с резной позолотой поверху и синим атласным балдахином с роскошными белыми кистями. На кровати, опустив ноги на пол, навзничь лежала Тили с задранной юбкой, что уже само по себе стоило ей немалых усилий, учитывая, какую облегающе-тесную одежду она носила. Перед ней на коленях стоял Садовник со спущенными на пол штанами, толстой мордой уткнувшись ей между ног, и монотонно бубнил:
– Матильда! Матильда!
Голова его то опускалась, то поднималась. Рот он словно набил спагетти.
На грохот распахнувшейся настежь двери Тили отреагировала мгновенно, приподняв голову и повернув ко мне нежное лицо. Ее щеки пылали, взгляд плыл. Он был одновременно растерянным и странно беззащитным, как будто совершать то, что с ней делали, ее заставили. Так смотрит корова, опрокинувшая ведро с молоком – из вредности, но продолжающая строить невинные глазки хозяину.
Пунцовая краска пугающе медленно растеклась по ее лицу, высокий лоб покрылся крупными каплями пота. Шея покраснела, вены набухли, растерзанная блузка распахнулась, и грудь вывалилась наружу.
Садовник меня даже не заметил. Он продолжал копошиться под юбкой, и тогда Тили стала отталкивать его от себя коленками и бить кулачком по затылку, чтобы вернуть к действительности.

3

Я стоял, парализованный этой сценой.
Наконец толстяк сообразил, что она не просто так дрыгает ногами и бьет его по лысине. Он вынырнул из своей нирваны, чтобы оглядеться. Нос и рот у него влажно блестели. Я стоял, не дыша, и возможно сначала он принял меня за вешалку. Взгляд его не сразу сфокусировался на моей фигуре. Потом пришло понимание момента.
– А-а, вот вы где ходите, – спокойно сказал он, поднимаясь с колен, и обтер лицо углом шелковой простыни, грубо выдернув ее из-под девушки. – А мы уже собирались вас разыскивать. Вам что, совсем не интересно? Ваше имя упомянуто в завещании.
Тили оскорбительно засмеялась, сказала: «Пф-ф!» и стала лежа застегивать тесную как чулок блузку на пуговки, по одной запихивая в нее свои полные груди.
Бюстгальтер валялся под кроватью вместе с трусиками, тянуться за ними ей не хотелось. Она справилась без бюстгальтера. У нее было упругое как у молодой балерины тело и красивая грудь работы талантливого скульптора. Я любовался ею не раз, мне ли было не знать?
Пока она приводила себя в порядок толстяк смотрел на нее с интересом, вопросительно приподняв одну бровь, затем перевел взгляд на свои спущенные штаны, которые он так и не скинул, потому что не снял ботинок.
На коленях у него красовались большие алые пятна. Безволосые, гладкие, как у женщины, белые ляжки умоляли прикрыть их немедленно. Он нагнулся, подтянул штаны вверх и стал застегиваться, заправляя в штаны свою розовую рубашку. На сей раз она была без темных пятен подмышками и с объемным жабо из кружев вместо воротника. Было время, когда кружевные жабо носили все европейские адвокаты – Садовник стремился им подражать.
Эти двое действовали удивительно слажено и хладнокровно, словно попадались уже не впервой. Если какая-то заминка у них и произошла в связи с моим появлением, она была совсем крошечной.
Я решил продлить немую сцену, рассчитывая получить по ней дивиденды, и дивиденды не заставили себя долго ждать. Мало чьи нервы могут выдержать гнетущее молчание. Садовник потянулся к столу и взял в руки папку с золотым тиснением, какие обычно используют юристы, чтобы придать дополнительный вес своим важным документам. Золотая обертка делопроизводителей.
Толстяк зашуршал бумагами.
– Вы упомянуты в последнем завещании, но на вашем месте я бы не спешил радоваться. Так как договоренность о судьбе Эммы у вас с Тили уже достигнута, я открою вам информацию, которую вправе озвучить только в присутствии всех наследников. Цените мое доверие.
– Еще не достигнута, – возразила Тили. – Он порядочный, он колеблется.
– Тогда это его подстегнет! – Толстяк щелкнул ногтем по папке. Щелчок получился увесистым. – Ему дали пинка под зад.
Тили хихикнула.
– А я его предупреждала, – сказала она.
Я продолжал сверлить Садовника тяжелым взглядом, прикидывая, выдержит ли его подбородок прямой удар моей правой? Он был тяжелее, но я проворнее. И руки у меня были длинней. Я решил, что он ляжет в первом раунде, несмотря на свое ослиное упрямство и квадратный подбородок, после чего наконец навострил уши.
– Вот тут про вас, слушайте внимательно: «А Джино Маэстри пусть убирается из моего дома без всякого содержания и пусть вернет все мои подарки, кроме тех, что я дарила ему на дни рождения». Далее следует перечисление вещей, которые вы обязаны вернуть, в том числе два автомобиля, которыми вы пользовались в течение трех лет совместной жизни с Эммой и, вероятно, считали своими. «Такова воля моя…» ну и так далее и тому подобное. Можете положить ее слова на музыку и напевать себе на ночь вместо колыбельной. К обжалованию через суд советую не прибегать, проиграете. Что скажете?
Он уставился на меня в ожидании ответа. Его не последовало. Что я мог сказать? Гонг! Я надеялся на большее.
– Молчите? Ну и убирайтесь туда, куда вас послала Эмма, раз вам нечего сказать!
Толстяк захлопнул папку и с чувством швырнул ее на стол. По его глазам было видно, что он раздумывает, как со мной поступить: выкинуть за дверь или дать на жизнь пару сотен позасаленней.
Он принял решение и протянул руку к моему воротнику, чтобы спустить меня с лестницы, а я приготовился встретить его хорошим джебом, но тут серебристый смех Тили привел нас в чувство и развел в разные углы ринга.
Из этих углов мы стали смотреть, как она хихикает.
– А я что говорила? – сказала она, вдоволь нахихикавшись. – Что я тебе говорила, дурачок: что тебя оставят с носом, помнишь? Бедный наивный малыш Рино! Мы бы могли любить друг друга на Мальдивах!
– Он сейчас расплачется, – сказал Садовник. – Готов на все, прощелыга.
– Тили! – воскликнул я. – Какого черта? Может еще не поздно все переиграть?
– Вот, возьми коробочку. Подмени ей таблетки, которые от приступов. Ты это сделаешь для меня, Рино? Я тебя не обижу.
Я как в тумане увидел свою руку, протянутую ладонью вверх.
На ладони лежала коробочка.
– Положи в карман, – сказала она, имея в виду коробочку. – Маленький передоз, такое же, но только более сильное лекарство. Ничего постороннего в организме не найдут и все будет шито-крыто. Проще некуда.
– А Садовник? Он может…
Я огляделся. Мы были в комнате одни. Садовник исчез.
– О, насчет него можешь не волноваться, я в любой момент знаю, чем заткнуть ему рот. Ты же видел. Я умница?
Мне пришлось со скрипом это подтвердить.
Чуть не мурлыкая от удовольствия, она достала из косметички карандаш и, высунув от усердия язык, стала подрисовывать стрелочки к глазам.
Я ее уже не интересовал.
– Иди, ты знаешь, что делать. Следующая дверь по коридору ее.
Я повернулся и вышел. Инструкции были получены. Я был зол на весь свет и на Тили в первую очередь.

Часть третья. Эмма Фольксваген

1

В дверь Эммы был врезан глазок с золотым ободком вокруг увеличительной линзы. Эмма была помешана на побрякушках. В золоте сверкали три необыкновенно чистых бриллианта, соединенных между собой тонкой ниточкой мелких искрящихся зеленым огнем изумрудов.
Прежде чем войти, я прильнул к глазку лицом, с приятным ощущением того, что моя кожа касается богатства. Если меня оставят с носом, вернусь сюда и скручу этот ободок, подумал я.
Линза глазка искажала действительность, но все же отражала ту ее часть, что скрывалась за дверью. В ослепительно белой просторной комнате за красным роялем сидела в профиль довольно костлявая особа неопределенных лет и манерно зевала, поднося ко рту тыльную сторону руки, уронив другую руку на колени.
Солнечный луч очертил романтический контур ее фигуры под полупрозрачным пеньюаром. Длинная шея, острый подбородок, тощие грудки и общая хрупкость создавали обманчивое впечатление девичьей свежести. На фотографии, где она была запечатлена девочкой, юная Эмма Клапкин ждала счастья с неба, но счастье ее обошло. Эмме Фольксваген, бывшей Эмилии Клапкин, достались одни неприятности.
Мой взгляд коснулся ее, словно был материален и тронул ее за плечо. Она обернулась, проворно вскочила и приникла к глазку с другой стороны. Я увидел ее увеличенный глаз, который мрачно разглядывал меня.
Раздался смех, похожий на смех Тили. Хихиканье.
– Это ты, лягушонок? – спросила Эмма. – Чего ты хочешь? Денег? Только не лги мне, я знаю, что у тебя на уме.
Она отодвинулась назад, и я увидел ее лицо целиком. Клацнул замок. Она заперла дверь и снова рассмеялась.
– Лови! Ну что за олух! – раздраженно крикнул мне голос миссис Клавдии. – Прихлопни ее немедленно!
Я пулей влетел в глазок и побежал по желтой латунной трубке, как бегут по тоннелю к далекому свету впереди. На том конце меня ждал крупный приз. Бежать пришлось довольно долго, вскоре я начал задыхаться. Острая как гвоздь электронная указка уперлась мне в грудь красным лазером и остановила. Я споткнулся от неожиданности. Перед глазами мелькнула белая женская рука с перламутровыми ноготками.
– Не потеряй коробочку! – деловито сказала Тили и чмокнула меня в щеку липкими от помады губами, одновременно ощупывая карман и оправляя на мне рубашку. – Мы еще сможем любить друг друга на Мальдивах!
– Тили!! – сердито крикнул я. – Уйди, не мешай!
– Последнее наставление, милый. Когда она сдохнет, вызови врача и полицию, запомнил? В такой последовательности. Смотри, они потом проверят.
Красная точка погасла, перестав жечь мне грудь. Рубашка на груди дымилась. Меня подтолкнули в спину, и я вывалился из глазка в залитую светом комнату с красным роялем посередине, озираясь в поисках Эммы. Вокруг были только глухие стены молочного цвета, а по сторонам в богатых рамках – четыре большие абстрактные мазни совершенно абсурдной стоимости. Эмма исчезла.
Я заметался.
– Спальня, лягушонок, – напомнил мне голос Тили.
– И не забудь открыть дверь стенного шкафа, – добавил голос миссис Клавдии.
Я будто прозрел и увидел обе эти двери, которые слились цветом со стенами и оттого были незаметны. Я повернул ключ в замочной скважине и распахнул дверцы стенного шкафа, где, вжавшись в угол и боязливо дрожа, среди платьев стояло безголовое тело старухи, явно стеснявшееся своей нелепости. Оно вздрогнуло, когда стукнули дверцы, и еще тесней вжалось в угол.
Потом я ворвался в спальню.
Худая женщина, утомленная скукой бессмысленного существования, лежала на софе и почти не глядя листала «Vogue». Вокруг софы крутился на скейте слащавый блондинчик, похожий на скандинавского бога Тора в юности, но без его свирепости. Он был в мягких розовых шортах и в спортивных тапочках на босу ногу. Темно-рыжие шелковые волосики покрывали его крепкие жилистые икры.
По его голубым глазам с влажной паволокой было заметно, что натура у него далеко не брутальная. По этой причине бронзовый торс, бархатистая гладкая кожа и рельефные кубики пресса, идеальные, словно кубики льда в специальной формочке, мгновенно обесценивались и вызывали у настоящих мужчин желание сломать ему нос. На подделку под мужественность падки только женщины, которые разницы не видят.
Заметив меня, блондин сверкнул в знак приветствия ослепительно белыми зубами и выехал за дверь. Ох уж мне эти личные тренеры по фитнесу! Они всегда подозрительно красивы.
Дверь защелкнулась.
– Тили! – крикнул я в пустоту, убедившись, что мы с Эммой остались одни и из комнаты нет другого выхода. – Тили, она попалась!
Эмма вскочила, захваченная врасплох. Несмотря на кажущуюся вялость, двигалась она быстро. Страх исказил ее увядшее раньше времени лицо.
– Попалась, голубушка? – язвительно крикнула издали миссис Клавдия, и кто-то схватил меня сзади за шею.
Я обернулся. Передо мной стояло нелепое тело старухи и тянуло ко мне скрюченные пальцы. Я был схвачен за горло и поднят над полом. В глазах стало стремительно темнеть. Я попытался разогнуть сухие пальцы, но они словно окостенели и были ледяные, как у трупа.
Продолжая держать меня одной рукой на весу, старуха полезла в карман пышной юбки и извлекла на свет божий садовые ножницы. Знакомо клацнула сталь. Скосив глаза на приближающиеся острия, я попытался объяснить, что я не Эмма, что это ошибка, но лишь хрипел и болтал в воздухе ногами.
Ужас наваливался черной тяжестью, медленно вдавливая меня в сплющивающийся матрас. Счет шел уже на секунды. Кровать скрипела и прогибалась. Пока я судорожно вытягивал ноги, чтобы хоть кончиками пальцев дотянуться до пола, три часа ночи пробил колокол башенных часов.
– Прощай, – произнес скорбный голос миссис Клавдии. – Жизнь – это боль, даже у богатых.
И моя рука с глухим стуком упала на пол.

2

Завопив, я заставил себя разлепить глаза.
В комнате царил желтый полумрак, горел нижний свет, едко пахло лекарствами. Меня мутило. Рука лежала рядом на подушке, и я тотчас же принялся шевелить пальцами. Какое облегчение, что вся эта дикая история оказалась просто жутким сном!
Улыбаясь во весь рот, я повернулся на другой бок и столкнулся с лютым взглядом моей жены Эммы. Приподнявшись на локте, она задумчиво-сосредоточено закручивала пузырек с каплями, которые принимала как успокоительные. Если это было успокоительное. Мне казалось, оно ее только взвинчивает.
– Ты стал разговаривать во сне, – ледяным тоном сообщила она. – Нервы шалят? Кошмары мучают?
Я кивнул и похолодел. Отпираться было бессмысленно.
– Не пойму, что со мной такое. Чуть концы не отдал, хорошо, что вообще проснулся. Виски уже не помогает.
– Обратись к Берте, она поможет.
– Что она понимает? Я с ума схожу неизвестно отчего, а она предлагает мне рюмочку.
Берта – сиделка высшей категории, очень рослая и невозмутимая канадка с украинскими корнями. У нее смешная фамилия Гурко и опыта больше, чем у дипломированного специалиста. Ее нанял Соломон, когда тетка Клавдия – родная сестра их отца, – впала в детство и ей понадобилась постоянная сиделка. Потом она приглянулась и Эмме. Спальня Берты находится с нами через стенку на случай, если Эмме срочно понадобится помощь. Кнопка вызова вмонтирована в изголовье кровати.
– Захлопни пасть, Джо, все она понимает! Это она надоумила меня прислушаться к твоему ночному бреду и сделать соответствующие выводы.
Она назвала меня Джо или я ослышался? Возможно, они с Тили сговорились так вытирать об меня ноги: игнорировать мое имя, называя первым попавшимся, какое окажется на языке.
– Надеюсь, я сумел тебя рассмешить. Хорошо все расслышала?
– Достаточно, чтобы многое понять. Я убью тебя, Джо! Ты путаешься с Матильдой? Не лги мне, твоя щека вчера была испачкана ее помадой!
– Я был пьян, и она чмокнула меня в щеку. Ей показалось это забавным. Мы с Тили всего лишь друзья.
– Не называй ее Тили, – сварливо заметила она.
– Почему, киса?
– Не называй меня кисой! – закричала она.
– Как скажешь, котик.
Спорить было бессмысленно. Мы оба знали, что я женился на богатстве. Моя жена – неизлечимо больная развалина, на двадцать лет старше меня. Три года назад она сама присмотрела меня в баре и подобрала под влиянием момента, как подбирают на улице котенка.
Прозрачная кожа ее рук уже тогда просвечивала набухшими синими венами, а худое, стремительно увядающее тело было подточено болезнью. Она зябла даже в жару и куталась в прекрасную шубу из шиншиллы. Я повелся на перстни, на шубу, на машину, которой управлял наемный шофер-филиппинец в униформе и шапочке с золотым логотипом семьи Клапкин.
И все же я не был альфонсом или жиголо, как считали в семье Клапкин. Я молодой привлекательный бездельник с Сицилии, который звезд с неба не хватает. Просто для меня так удачно сложились обстоятельства. Я ради них палец о палец не ударил.
Первый совместный год мы провели на модных курортах и в постели. Знакомились с родственниками, рассматривали фотографии.
Занятные снимки; они впервые заставили меня всерьез задуматься о том, что ждет нас впереди. Контраст между теми снимками и моей нынешней Эммой был разителен. В молодости она безумствовала и была как спелый персик, но болезнь быстро прогрессировала и вскоре лекарства и непрекращающиеся приступы вытеснили меня из ее жизни, а ее вычеркнули из моей.
Я был слишком здоров, чтобы она могла без раздражения терпеть меня рядом.
Мы стали ссориться. Во время одной такой ссоры она показала мне старое видео гэнг-бэнга, в котором участвовала ради интереса. Это чтобы я утерся. Двенадцать парней! Она даже не вспотела. После этого к ней намертво приросла кличка «Фольксваген» – Народный Вагон. Эту кличку теперь можно было оторвать только вместе с кожей.
Но Эмме все было нипочем. О будущем она не задумывалась, родителей ни в грош не ставила.  Они не вмешивались в ее жизнь, надеясь, что она когда-нибудь сама перебесится.
Потом был героин, клиническая смерть и возвращение с того света. От бурной молодости и былого здоровья остались одни воспоминания.  Красотка – бунтарка – «Народный Вагон» – героин – клиническая смерть – возрождение. Цвет городской буржуазии под софитами встретил ее с распростертыми объятиями, за спиной пряча кислую мину и выкрученные руки. Весь компромат был подчищен и удален из интернета, но кличка Фольксваген прочно осела в кулуарах.
Все гадают, сколько ей осталось. Ее угасающую жизнь поддерживает регулярный прием лекарств, без которых она ходячий труп. Но Тили торопит. Каждый лишний прожитый Эммой день кажется ей целым годом, она хочет настоящей свободы, чтобы не прятаться по углам, украдкой срывая поцелуи.
Скука сводит Тили с ума. Эмма держит ее на коротком поводке: ограничивает в расходах и контролирует поведение, тут любой взбесится. На воскресные шалости ей подкидывает деньги только Соломон. Я по-прежнему беден как церковная крыса и живу на всем готовом без денег. Тили ждет от меня решительных действий, а у меня от них скоро взорвется голова.
– Думаешь, я не знаю, чем кончается такая дружба, – не прекращала выходить из себя Эмма. – Думаешь, вам удастся меня провести? Думаешь, я совсем выжила из ума? Ах, тетя-тетя, почему я никогда не прислушивалась к твоим советам? Сколько раз мне твердила покойница, что пора перестать быть такой доверчивой и начать разбираться в людях, а не западать всякий раз на смазливую мордашку!
Она откинулась на высокую подушку и со слезами на глазах часто-часто задышала. Я незаметно подавил зевок и сладко потянулся.

3

Миссис Клавдия скончалась больше года назад, и Эмма простила ей все свои выходки. Великодушно прощать тех, кому пакостил, – лучший способ прослыть отходчивой. Я жалел старушку при жизни: с такими племянниками, как у нее, врагов не надо, а после смерти не выдержал и однажды проник в комнату сиделки. Миссис Клавдия выпала из чердачного окна, пытаясь зачем-то выйти на крышу. Сиделка не уследила. На мой взгляд, халатность Берты сошла ей с рук без всяких оснований.
Плана у меня не было никакого. Поразила стерильная чистота жилища, что возможно оказалось мне на руку и одновременно подвело сиделку. Страшась нарушить идеальный порядок на полках и передвинуть какую-нибудь безделушку, я не стал тратить время и сразу полез в нижние ящики комода, где обнаружил кое-что интересное. В одной из стопок тонкого нижнего белья, между трусиками лежали водительские права с проколом, выданные в Нью-Йорке на имя Берты П. Кригер. С карточки на меня глядела наша сиделка, только моложе, чем сейчас. Искусно сплетенная золотистая коса роскошным венцом охватывала ее голову, не сочетаясь с квадратным и жестким лицом.
Фамилия Кригер показалась мне смутно знакомой. Я был уверен, что слышал ее однажды в доме. Во всем этом для меня не было никакого смысла, и ничего криминального я тут не увидел, кроме моего проникновения, но все же у меня побежали мурашки по спине.
Спать расхотелось. Мы с Эммой уже продолжительное время лежали молча, и она забеспокоилась. Тишина не была ее стихией.
– Что за убийство, от которого ты отнекивался всю ночь? – вдруг спросила она. – Или скажешь: «не помню»?
– Помню. Мне пытались тебя заказать, но ты же знаешь, я не по этой части.
– Кто? Соломон?
– Да нет же! Это был только сон. Не делай из мухи слона.
Эмма скосила на меня бешеные глаза, все поняла правильно и взбеленилась еще больше.
– Я говорила? – спросила она высоким срывающимся голосом, обращаясь к потолку. – Я переписала завещание. Останешься без гроша в кармане, проклятый макаронник! Нищая жизнь тебе, видно, больше по душе.
– Зато с Матильдой. Жду не дождусь, когда это случится.
– Что ты сказал, вонючка?!
Я протянул руку к ее лицу. На ладони лежала коробочка. Я рассказал ей всю правду про Тили, коробочку, любовные записки с планами на будущее и про листок с инструкцией о передозировке. На всем этом остались отпечатки пальцев Тили, подтверждающие мой рассказ. Слов я не выбирал. В выражениях не стеснялся.
– И ты подменил таблетки? – глухо спросила она, меняясь в лице. На виске нервно билась синяя жилка, все больше и больше набухая.
– Ни одной штучки. За кого ты меня принимаешь! – твердо возразил я, не отводя взгляд от ее горящих глаз.
– Боже, какая дрянь! Я засажу вас обоих в тюрьму, она хоть это понимает?
– Ну, это вряд ли.
– А вот увидишь! – закричала она, хватаясь за грудь и синея от удушья. – Не думай, что лично ты выйдешь сухим из воды. Дай мне мои таблетки! Быстро! Живее!
Она первой дотянулась до таблеток. Я вскочил и вырвал их у нее из рук. Бог свидетель – я этого не хотел, но другого выхода у меня не было.
– Нет уж, котик. Про эти забудь. Твои таблетки в коробочке Тили.
– Отдай!
Она поперхнулась, упала на подушку и стала рвать на груди ночную сорочку, а другой рукой не глядя жать на кнопку вызова сиделки.
Я сказал:
– Ты уж прости меня, Эмма, но в тюрьму мне не хочется. Я испортил звонок, да и Берту после снотворного до утра пушкой не разбудишь. Придется тебе обойтись без твоих маленьких помощников. Есть таблетки Тили, если хочешь. С передозировкой.
Она покорно протянула руку.
– Дай.
Я дал ей одну штучку. Мне было больно смотреть, как она корчится и задыхается.
– Кретины, – сказала она, жалко улыбаясь. – Да я просто разгрызу ее и выплюну лишнее.
Я мгновенно выбил таблетку у нее из рук.
– Берта! Берта!
Это был страшный риск, страшный риск. Она могла не умереть, – вообще не умереть. Я сидел и нервно курил одну за другой, прижимая Эмму к кровати, с которой она пыталась сползти на пол. Пальцы дрожали, глаза были на мокром месте.
Так все и было, не вру нисколечко. Ждать пришлось долго, часа два, не меньше, пока она не угасла. Затем еще час я регулярно подносил к ее носу зеркальце, проверяя, не запотеет ли оно и молясь чтобы Эмма не очнулась. Потом я вытряс окурки из полной пепельницы за окно, проветрил комнату и растолкал сиделку.
Было уже около семи часов утра. Мы позвонили доктору, затем в полицию. Берта тихонько всхлипывала. Для такого массивного тела и роста всхлипы как у котенка показались мне не убедительными.

Часть четвертая. Гангстеры

1

Меня вышвырнули на помойку. Дали пинка под зад. Вот уже несколько месяцев я просыпаюсь утром под аккомпанемент капающей воды. Капает кран на кухне. Капли разбиваются о немытую посуду, горкой сложенную в грязной раковине.
Деньги мне иногда подкидывают. Их не так много, как хочется, но мне хватает, чтобы не работать, правда за три года я привык, что в сортире пахнет французскими духами, а не дешевым дезодорантом. Это немного напрягает, а в остальном – яичница меня вполне устраивает.
Деньги привозит в конверте доверенное лицо Тили – плечистый здоровяк с поломанными, как у профессионального борца, ушами и со стильными крошечными усиками под расплющенным на ринге носом. Положим, если он будет помалкивать, слепой может спутать его с джентльменом, но я не слепой и знаю, что он не джентльмен: он обожает носить дома гавайские рубашки навыпуск, и в кармане у него лежит кастет, которым он иногда пользуется.
Он знает, что конверт содержит некоторую сумму, но до нашей последней встречи я думал, он не ведает, за что со мной расплачиваются. А он вдруг сказал, небрежно кивая на конверт:
– О’кей, парень, только ведь это не может длиться вечно. Ты же это понимаешь?
Я промолчал. Не люблю, когда меня называют парень.
– Ну-ну, расслабься, подумай хорошенько. Что у тебя есть? Пара любовных записок, таблетки и инструкция к их применению, написанная рукой Матильды. Полиция рассмеется тебе в лицо, а ее адвокат тебя растопчет. Ты ведь не подменял таблеток?
– Нет, не подменял.
– И Эмма умерла своей смертью?
Я утвердительно кивнул. Мои воспоминания стоят слишком дорого, чтобы ворошить их с кем попало. Они и так ежедневно тревожат мою совесть болезненными уколами.
– Значит ты и Матильда ни при делах, оба чисты перед законом, тогда в чем проблема, парень? За что ты получаешь эти деньги?
– Ну, есть закон, а есть общественное мнение и испорченная репутация. Она готовила убийство. К тому же, раз она платит, значит, есть за что.
– Резонно. А если она пошлет тебя в следующий раз?..
– Пойду в полицию.
– С чем? С этим?
– А что я теряю? Меня им не взять, предъявлять нечего. У меня нет мотива, я пострадавшая сторона. Смерть Эммы сделала меня нищим. И я, в отличие от Тили, не писал ей любовных записочек. Нашу связь доказать невозможно. С ее стороны, признаюсь, была некоторая навязчивость, но я не делал из этого трагедию.
– А твой шантаж можно доказать?
– Это все ее чистый альтруизм, парень. Я никогда ничего у нее не просил, или у вас есть доказательство обратного? Ей больно видеть, как я живу. Яичница и все такое прочее. Она добрая девочка.
– Она добрая девочка, – фыркнул громила. – Ох! Прямо хочется заехать тебе кастетом по зубам.
– Подожди чуть-чуть, пока я не включу камеру. Очень хочу посмотреть это видео вместе с судьей.
Он с сожалением вздохнул, сгреб с полки под зеркалом пачку визитных карточек, которые мне через день подбрасывают в почтовый ящик с рекламными целями то химчистка, то клининг, то пиццерия, и стал их просматривать, играя желваками. По лицу было видно, что он недоволен итогом разговора, который ему поручили со мной провести, и теперь сочиняет более убедительные слова для его продолжения. А очень трудно найти нужные слова, когда кастет так убедительно жжет через карман ляжку, напоминая о себе.
Я молча ждал, задержит он взгляд на визитке, которую я не успел убрать перед его приходом, или пропустит не глядя. Он задержал, задумчиво шевеля черными бровями, затем помахал ею в воздухе.
– Ты его знаешь?
– Кого?
– Сам знаешь кого, – рявкнул он. – Так ты его знаешь? Отвечай!
– Это рекламный мусор, который мне подкидывают в почтовый ящик. Не хватало еще, чтобы я в нем копался. Просто я прибираюсь по средам, а сегодня суббота, если тебя это интересует.
– Прямиком из Нью-Йорка? В почтовый ящик? – он усмехнулся. – Не шути со мной, парень. Это почерк ребят Кригера и если на тебя вышел их человек, значит они затевают вендетту…
Он прикусил язык и опустил визитку в карман. Наверное, чтобы попугать ею Соломона.
– Можешь захватить остальные? Все равно будешь проходить мимо мусорки.
Он съел это, не покривившись.
– А что насчет коробочки? Ты ее отдашь?
– Мы обсудим это тет-а-тет с Тили. У нее нет причин для беспокойства.
– Ладно, как скажешь. И все же это не может длиться вечно, – заявил он с убеждением. – Лучше тебе отдать коробочку. Подумай. Я не пугаю, но ты испытываешь ее терпение.
– Я знаю, парень.
– Еще раз скажешь мне «парень» и я не стану ждать твою камеру, – предупредил он и вышел, оставив входную дверь открытой. Я смотрел, с каким достоинством удаляется от дома его необъятно широкая гангстерская спина.

2

Наконец настал день, когда я утром побрился с особой тщательностью. Долго выбирал костюм, чтобы он поменьше лоснился на локтях. Стоял перед шкафом, стоял перед зеркалом, размышлял, грустил, вспоминал.
Годовщина – время светлой скорби. Потом вызвал такси и поехал на кладбище.
Какой-то незнакомый мне рыжий тип с лицом как у лошади и небритым подбородком кормил на аллее хлебными крошками воробьев. Крошки он доставал из пиджачного кармана и сыпал себе на широкую жесткую ладонь до тех пор, пока там не образовывалась горка крошек, потом бросал их на асфальт. Птички бились в экстазе.
Он взглянул на меня, отряхнул руки, мастерски выплюнул в кусты короткий окурок, который чуть не подпалил ему верхнюю губу и сказал с вызовом:
– Привет, парень.
От него несло псиной, кислятиной, дешевым алкоголем. Он сунул в рот очередную сигарету и щелкнул зажигалкой. Выдохнул сизый дым в небо, и мы стали смотреть, как по аллее в нашу сторону очень медленно движется длинный блестящий «роллс-ройс».
«Роллс-ройс» подполз и остановился, не доехав до нас десятка два метров. Из него вышла Матильда с черной вуалькой в волосах, а ее ручной скандинавский бог Фитнеса в черной спортивной двойке, отрастивший себе золотистую бородку в тон ее кудрям, вытащил из машины ярко разрисованный скейтборд, привычно встал на него, сделал два трюка с разворотами и белозубо улыбнулся, приглашая собой полюбоваться. Вышколенный маленький шофер-филиппинец достал из машины огромную плетеную корзину с цветами и вытянулся возле нее по стойке «смирно» в ожидании команды.
Матильда смотрела на меня. Лицо ее ничего не выражало. Я улыбнулся. Она пошла ко мне, перебирая крепкими стройными ногами. Выглядела она просто ослепительно. Небритый любитель воробьев тут же куда-то ретировался.
– Привет, Джек, – сказала она, заглядывая мне в глаза и доверительно положив руку на предплечье.
– Я Джино, – вяло напомнил я.
Проклятая семейка.
– Прости, забыла.
– Смени врача и перестань глотать антидепрессанты. Память к тебе вернется.
Она рассмеялась.
– Спасибо за заботу. Чего ты хочешь, Рино?
– Вопрос в том, что ты хочешь сама? Подумай, Тили.
– Не называй меня Тили, – сказала она тем же тоном, что и Эмма.
– Не буду, киса.
– Не называй меня киса!
Ее глаза сверкнули.
– Как скажешь, котик. Мне нужны деньги. Настоящие большие деньги, которые ты обещала, а не эти жалкие подачки. Я хочу уехать отсюда далеко; и даже еще дальше!
– Верни коробочку и катись куда хочешь. Скатертью дорожка, – невнятно пробубнила она, сузив глаза и уставившись с ненавистью на асфальт. – Нет ничего проще, деньги тебя дожидаются. Уже год как.
Взгляд ее снова стал чистым, младенческим. Мне захотелось дать ей соску, когда она сделала плаксивое лицо.
– Ты мне не веришь? Верни коробочку и сам увидишь.
– Нет ничего проще?
– Нет ничего проще!
Ее взгляд превратился в притворно-ласковый. Она жила, вооружившись одной лишь хитростью. Наверное, берегла извилины для чего-то более важного. На Джино Маэстри она их тратить явно не хотела.
– Что здесь вынюхивает этот тип?
– Он частный детектив. Я наняла его следить за тобой. Не обижайся, это обычная практика, лягушонок. Ты ведь шантажист.
– Что он знает?
– Более-менее все, что ему знать положено. То есть ничего!
– Дай ему денег на новую рубашку. И пусть вымоется с мылом, прежде чем ее надеть.
Она рассмеялась.
– Ты отдашь коробочку?
– Когда получу сполна все мои деньги, как ты обещала.
– Я не дура. Возьмешь деньги и продолжишь меня шантажировать.
Из боковой аллеи за спиной Тили неслышно вышел моложавый высокий мужчина с седыми бровями, в безупречно сшитом на заказ костюме и, стараясь на нас не смотреть, прогулочным шагом пошел в нашу сторону. Выглядел он весьма элегантно, несмотря на то что держал в руках удлиненный футляр неизвестного предназначения, слишком тонкий, чтобы вмещать музыкальный инструмент. Не дойдя до нас совсем немного, он снова куда-то свернул и лицо его дважды мелькнуло за кустами гибискуса, прежде чем окончательно исчезнуть.
– Мы зашли в тупик, – сказал я, тревожно оглядывая опустевшую аллею. – Я не стану тебя шантажировать. И это не я, а ты вышвырнула меня из дома, помнишь? Я чист. Я не подменял ни одной таблеточки, Эмма умерла сама. Так случилось, прости.
– Может обсудим эти подробности в суде?
– Топить тебя не хочется. Ты обещала мне любовь, и я еще не совсем вычеркнул тебя из сердца.
– Правильно сделал. Ты не такой подлец, как кажешься. Хотя… ты должен понимать, что я ни за кем не донашиваю просроченных мужчин.
– Эй! Мне всего двадцать девять!
– А мне девятнадцать.
– И я не тренер по фитнесу?
– Ты что, ревнуешь? – она сделала круглые глаза. – Пф-ф! Да, кстати, насчет таблеток. Спасибо! Значит, мы оба здесь ни при чём. Чем ты тогда меня пугаешь?
– А подстрекательство к убийству? Записка о передозировке? Любовные записки? У тебя был мотив. И Эмма все же умерла, не забывай, так что мы с тобой, киса, болтаемся в одной лодке.
– Откуда я знаю, может ты просто не дал маме принять ее лекарство?
На моей памяти она впервые назвала Эмму мамой. Учитывая их прошлые отношения, это был прогресс. Та, вероятно, в гробу перевернулась. Я промолчал, и мы стали смотреть, как подъезжают машины с родственниками, как они не спеша выходят на аллею. Стая черных ворон, денежных мешков.
Маленькие филиппинские водители в бутафорских красных мундирах с золотыми эполетами выстроились в одну шеренгу, как на параде, поставив у ног корзины с цветами. В этом году на них был повышенный спрос. За их спинами столпились чернолицые телохранители, которые по сравнению с филиппинцами выглядели неуклюжими бесполезными гигантами, втиснутыми в наутюженные костюмы от «Хьюго Босс», не позволявшие им ни свободно дышать, ни быстро двигаться.
Ветерок играл сочной зеленью вечности. Шумели липы, радовали глаз ажурные решетки. Мир вам, покой и тишина!
Матильда пошла навстречу своим, а я отошел к типу с карманами, полными хлебных крошек и стал смотреть, как она вдалеке обнимается с дядей Соломоном, у которого в прихлебателях ходит сам начальник полиции Моисей Пападакис. Удобно иметь в одном руке гангстеров, в другой полицию. Идиллия. Плохо мое дело, если Тили когда-нибудь выйдет из себя.
Я невольно сплюнул. Сыщик посмотрел на меня исподлобья тяжелым взглядом, но никакого чуда не увидел.
– Снова ты, парень? – спросил он неодобрительно. – Как дела на Сицилии?
Я молча улыбнулся, нащупал в кармане пару крошек, и мы стали вместе кормить стайку веселых воробьев.

Конец

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
17. 02. 2022