/Изображение взято в интернете/
То ли весна была слишком холодной, то ли лужи слишком безбрежными, а может быть, и то, и другое, но виноваты, конечно, только они. Ну не я же!
Был месяц апрель. Уже и льда-то не было по утрам, так что по дороге в школу особое желание покрошить лед ногами на кромках луж, конечно, было, но льда не было, оттого и грустно становилось. Да, было грустно всем, кроме меня.
Рос я мальчиком образцово-показательным, всегда в чистой одежде, штанишки наглажены с утра. В том то и дело, что таким мальчиком я каждый день выходил из дома. А вот каким я возвращался домой, все зависело от моего маршрута.
Долго тянуть не буду, но свою лужу я нашел. Ту самую лужу, на которой ещё был лёд, в кою естественно и погрузил одну ногу, кто же знал, что лёд такой тонкий был и не смог выдержать моего маленького веса. Домой возвращаться не стал, так как школа была ближе. Отучившись положенное время и получив от Тамары Петровны заслуженные тройки, поплёлся домой. Пройдя с одноклассниками мимо той самой лужи, убедился, что льда там больше нет совсем, и с чувством выполненного долга вернулся домой.
На следующее утро нужно было вставать в школу, но какая-то неведомая сила не давала открыть глаза, а слабость не позволяла оторвать голову от моей любимой панцирной кровати. Мама измерила температуру и сообщила, что 38С не смертельны, дала таблетку и сказала лежать, ушла на работу, пообещав, что очень скоро вернется ко мне. Через минут 15 (не знаю, как точно могу сохранять реальность времени в том состоянии) мама действительно вернулась. Уже со шприцами и ампулами, померив температуру, она стала как-то странно себя вести, кому-то звонила. Потом помню лишь, что ничего не помню, только укусы от игл. На маленькой, но очень задорной заднице, места для мальчишеского романтизма оставалось все меньше, зато иглы уже почти не втыкались. С руками была та же история. Так продолжалось суток двое, наверное.
И тут зашла в гости соседская бабушка, я её помню только как Марковну (то ли мама, то ли тёща директора школы, который был нашим соседом по коттеджу). Внимательно выслушав, сквозь мамины слезы, её обрывчатый рассказ, она попросила меня осмотреть. Этот момент я помню очень чётко до сих пор. Палец Марковны, ложечка ей была видимо без надобности, погрузился мне в рот. Какие пальцы у бабушек? Кто не видел, посмотрите или приглядитесь, ощущение сухости её кожи у меня во рту и вкус каких - то трав, исходящий от её руки. Она подозвала маму и сказала ей, чтобы та немедленно намотала вату на карандаш, обмакнула все это в «Березовый деготь» и обильно смазала мне глотку и гланды. Мама всё это проделала уже через минуту - другую. «Теперь, - сказала Марковна, - оставь его, он долго ни чем не заболеет, пойдем лучше поговорим по делу, по которому я к тебе пришла». Они вышли из комнаты и пошли поговорить на лавку в нашем дворе. Я полежал минут пятнадцать. Приподнялся с кровати и пошёл на крыльцо, подышать уличным воздухом, а не тем, что был в моей комнате. Он был пропитан запахом спирта, лекарств и прочей химии. Увидев маленькое туловище, вышагивающее из дома, мама поблагодарила соседку и пошла ко мне. Посидев со мной на нашей лавочке, она рассказала причину её волнения сообщив что температура у меня была 41,5С, я удивился, конечно, и пытался было сказать, что вода то закипает при 100С, на что она улыбнулась и сказала, что кровь человека сворачивается при 42С. Я только спросил, чем таким вкусным она мне смазала горло? Она очень удивилась, но я до сих пор говорю и буду утверждать, что вкуса более блаженного, чем березовый деготь вы нигде не найдете, тем более, что он спас мне жизнь.
г. Томск
11 марта 2015 г.
Дёготь
© Copyright: Александр Левинэль, 2016
Свидетельство о публикации №216113000451
Свидетельство о публикации №216113000451
Рецензии
Это мемуарная миниатюра, и построена она на честном взгляде назад: взрослый человек вспоминает себя мальчиком и не приукрашивает ни шалость, ни страх, ни выздоровление. Композиция линейна — холодный апрель, лужа со льдом, промокшая нога, школа, утро с температурой, мамины шприцы, приход Марковны, дёготь, разговор на лавочке. Арка держится на движении от шалости к смертельной опасности и обратно к жизни, и это движение задано с первых строк: «виноваты, конечно, только они. Ну не я же!» — а заканчивается признанием, что дёготь спас жизнь.
Самое сильное — интонация. Вы рассказываете это простым языком, без нажима, и именно поэтому детские воспоминания читаются так легко. «Рос я мальчиком образцово-показательным, всегда в чистой одежде, штанишки наглажены с утра. В том то и дело, что таким мальчиком я каждый день выходил из дома. А вот каким я возвращался домой, все зависело от моего маршрута» — здесь и юмор, и характер, и вся философия детства в трёх фразах. И дальше: «Долго тянуть не буду, но свою лужу я нашел» — так может сказать только человек, который помнит себя ребёнком и не стыдится этого.
Отдельная удача — Марковна. Палец вместо ложечки, сухость кожи, вкус трав — это описано телесно, и потому запоминается. А её слова «оставь его, он долго ничем не заболеет» сказаны спокойно, как само собой разумеющееся, и в этом спокойствии больше силы, чем в любом пафосе о народной медицине.
Хороша и сцена с мамой на лавочке. Температура 41,5, сравнение с кипящей водой и свёртывающейся кровью — это не лекция, а разговор, в котором взрослый наконец понимает, что был на краю. И вопрос «чем таким вкусным она мне смазала горло?» — лучший финал, какой можно было придумать: не про болезнь, а про вкус, который остался на всю жизнь.
По языку: простота здесь не бедность, а точность. Короткие фразы, разговорные вставки, «шутка ли», «долго тянуть не буду» — всё это делает текст близким, будто рассказчик сидит рядом. Есть места, где перечисление чуть длинновато, но это вписано в манеру.
Что можно было бы усилить: сцена с мамиными шприцами дана скороговоркой — «так продолжалось суток двое, наверное», — и по контрасту с телесностью Марковны она кажется бледнее. Одна деталь, которая показала бы, как мама боялась, дала бы этой сцене вес. И финал с разговором на лавочке хорош, но ему не хватает одной паузы перед вопросом о вкусе, чтобы вопрос прозвучал не сразу после признания, а после тишины.
Главное, что текст доносит: детство измеряется не опасностями, а вкусами и запахами, которые остаются на всю жизнь. И ещё — что рядом всегда есть кто-то вроде Марковны, кто знает, что делать, когда кажется, что всё кончено.
В целом — тёплая, светлая миниатюра, которая читается легко именно потому, что написана простым языком. Детские воспоминания здесь не стилизованы под детство, а рассказаны так, как их помнит человек, — и от этого им веришь.
Лилу Калашникова 18.10.2026 22:21 • Заявить о нарушении
Самое сильное — интонация. Вы рассказываете это простым языком, без нажима, и именно поэтому детские воспоминания читаются так легко. «Рос я мальчиком образцово-показательным, всегда в чистой одежде, штанишки наглажены с утра. В том то и дело, что таким мальчиком я каждый день выходил из дома. А вот каким я возвращался домой, все зависело от моего маршрута» — здесь и юмор, и характер, и вся философия детства в трёх фразах. И дальше: «Долго тянуть не буду, но свою лужу я нашел» — так может сказать только человек, который помнит себя ребёнком и не стыдится этого.
Отдельная удача — Марковна. Палец вместо ложечки, сухость кожи, вкус трав — это описано телесно, и потому запоминается. А её слова «оставь его, он долго ничем не заболеет» сказаны спокойно, как само собой разумеющееся, и в этом спокойствии больше силы, чем в любом пафосе о народной медицине.
Хороша и сцена с мамой на лавочке. Температура 41,5, сравнение с кипящей водой и свёртывающейся кровью — это не лекция, а разговор, в котором взрослый наконец понимает, что был на краю. И вопрос «чем таким вкусным она мне смазала горло?» — лучший финал, какой можно было придумать: не про болезнь, а про вкус, который остался на всю жизнь.
По языку: простота здесь не бедность, а точность. Короткие фразы, разговорные вставки, «шутка ли», «долго тянуть не буду» — всё это делает текст близким, будто рассказчик сидит рядом. Есть места, где перечисление чуть длинновато, но это вписано в манеру.
Что можно было бы усилить: сцена с мамиными шприцами дана скороговоркой — «так продолжалось суток двое, наверное», — и по контрасту с телесностью Марковны она кажется бледнее. Одна деталь, которая показала бы, как мама боялась, дала бы этой сцене вес. И финал с разговором на лавочке хорош, но ему не хватает одной паузы перед вопросом о вкусе, чтобы вопрос прозвучал не сразу после признания, а после тишины.
Главное, что текст доносит: детство измеряется не опасностями, а вкусами и запахами, которые остаются на всю жизнь. И ещё — что рядом всегда есть кто-то вроде Марковны, кто знает, что делать, когда кажется, что всё кончено.
В целом — тёплая, светлая миниатюра, которая читается легко именно потому, что написана простым языком. Детские воспоминания здесь не стилизованы под детство, а рассказаны так, как их помнит человек, — и от этого им веришь.
Лилу Калашникова 18.10.2026 22:21 • Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.