Дорога домой

***
  Бутылка кубинского самогона…то есть, конечно же, бутылка с родным кубинским ромом…оттуда. С солнечного острова. Да и не бутылка, скорее графин, так интересно сделана. Говорят – ром был хорошим другом для многих…впрочем, вряд ли он обошел коньяк.
  Красные кирпичи стены. Нарочито, под кладку. А на самом деле – все промазано каким-то модным средством, и сами кирпичи и швы…но – под старину. Не присматриваясь, кажется, что это настоящая кирпичная стена, ничем не обработанная. Только, если потрогать, то кирпич, старый, узкий кирпич, он – теплый и шершавый, а эти - выглядят так же, а на ощупь – гладкие, скользкие, не теплые, не холодные – никакие.
  Светильник над столиком. Светит на столик и на стену. Неяркий, не раздражает. Но какой-то неуютный. Зато сам столик – толстый, серьезный, деревянный. Круглый такой, маленький. Он изначально, как и соседние, рассчитан на пары или на одиночек, коротающих вечера за стаканом виски или парой бокалов вина. Никакая тарелка сюда просто не поместится, разве что маленькая совсем, с лимоном или сыром… такие столики идеальны для грустных вечеров.
  Курить, разумеется, нельзя. Жаль. Курить – это идти на улицу. Выйти на легкий мороз… Сегодня, сейчас, первая ночь зимы…Погода соответствует, она словно пришла в себя после всех прошлогодних фокусов и четко сверяется с календарем. Как раз – легкий сухой морозец, темное пустое небо, поблескивающий снег…Ничего рождественского, даже ни намека, просто идеальный первый зимний день…который начнется через несколько часов, сейчас – ночь. Не сказочная, в такие ночи не выбегает из-за угла Серебряное Копытце, Герда не гоняется за Каем, и Санта Клаус где-то мирно пьет свой грог…или, возможно, гостит у нашего Деда Мороза. Обычная банальная зимняя ночь. Холодно и все, никакого волшебства.
   Курить…значит, выйти на эту обычную холодную улицу…этот не хрустящий даже морозец, он портит, портит настроение и рушит все призрачное волшебство моментов, которые дарит ром – тех самых моментов, когда в ладонях скользят пальцы, а глаза не отрываются от глаз…и плавно расширяющиеся зрачки отражают сердитый блеск рома… замечательный он, ром. Не зря пираты так любили свой самогон.
- Сегодня все странно, - она скользила взглядом по его лицу, - сегодня я хочу есть, а ты – пить… Мы что, будем много пить?
- Нет, мы будем пить не много, а, всего лишь достаточно, - он улыбнулся и поцеловал кончики ее пальцев, - сегодня будет интересная ночь…у тебя, у меня…у нас.
- Курить хочу.
- Пошли.
- Там …там мороз.
- Ты любишь мороз, - он снова улыбнулся.
- Люблю. Но он…разрушит иллюзию.
Он вновь улыбнулся:
- Нет. Нет, любимая моя…нельзя разрушить то, чего нет.
Она вскинула брови.
- Не удивляйся. У нас… у нас просто нет иллюзий, не заметила?
Она встала, отвернувшись, глядя на выход. Горячий поцелуй в шею, в плечо в разрезе платья, заставил на секунду закрыть глаза и тут же открыть их. Быстро повернулась и обвила руками его шею, нежно целуя лицо, пачкая помадой кожу…Он был не прав. У него может быть и не было иллюзий…а вот у нее они были, во всяком случае, прямо сейчас – были.
***
- Смотри, как красиво… огоньки. Люблю огоньки, фонари, гирлянды…все огоньки. И улица, слушай… такая… классная, живая, люди ходят…
- Милая, это – Москва. Здесь всегда ходят люди.
- Неправда. Я, вот, например, помню этот…нелюбимый мною Арбат совсем без людей.
- Да что ты? ну ка, расскажи…когда же такое было то? В прошлом веке?
- Да. И в прошлом веке тоже. А вообще-то, на днях…Забыл?
- У меня хорошая память, золотце мое. Ты, черт… ты удивительно избирательна…. Действительно, к чему замечать парочку бомжей?
- Ты серьезно?
- Абсолютно. И, еще, внимательное ты моё чудо, зачем замечать полицейский автомобиль, он же без огоньков…с выключенной мигалкой, темный, едет тихо… В который оперативно загрузили человеческий мусор…Чистильщики чертовы. То есть, конечно, хорошо, правильно… Только, как обычно, полумера какая-то.
- А что ты предлагаешь? Я, вот, совсем не хочу видеть маргиналов. Совсем-совсем. И, знаешь, не в снобизме дело. Я просто боюсь… боюсь заразы – туберкулеза, вшей…вони… И вот, извини, конечно, но я хочу выбрасывать мусор без этого страха.
- Не заводись. Это мне как раз понятно. Только, милая моя кукла фарфоровая, есть такой мелкий очень нюанс…за пределами МКАД тоже хотят не бояться рядом с мусорной площадкой или на остановке… Впрочем, ты сама знаешь и намного лучше меня.
-Да, знаю. Тогда, если так, что ты предлагаешь? Если не убирать и не вывозить…Стрелять?
- Сложно, любимая, сложно. Каждый человек, это ведь, отдельная история.
- Отлично. Ну вот… очень хорошо. Вери гуд. Давай… давай повысим налоги, а как? отдельная же история… Давай, да… Пусть твои же дети съедят меньше витаминов, пусть… потому что ты заплатишь за содержание всяких там психологов, которые с умными лицами станут играть в человеколюбие…будут обцеловывать, фигурально выражаясь, зады этим маргиналам… твои дети не сходят лишний раз в кино, ты сам не снимешь красиво-расскрасиво очередную… ммм..даму, зато...будет кому устроить жизнь этих…клошаров. Только учти, гуманный ты мой человек, большинство из них просто не хотят другой жизни… и все равно, почему – протест, такое понимание свободы...пьянство…вот, вообще одинаково, что привело к результату. Те, кто не хочет так жить, так не живут. Идут в монастыри, прыгают с мостов…кому что, кому-то… по кайфу такая жизнь, прет их, вот и все.
- Не взрывайся. Можно просто построить резервации.
- Не поняла?
- Загоны, любовь моя, загоны. Как в фильмах, в фантастических. И провода, оголенные в заборах. А места...они ведь есть уже. Городские свалки. Все логично и всем хорошо… ты что остановилась?
Она моргала, растерянно на него глядя.
- Это… что такое? Из новой роли?
- Нет, любовь моя фарфоровая. Это – из меня. Такое вот …человеколюбие, - он усмехнулся, сделал глоток рома, протянул ей, она отрицательно мотнула головой, закутанной в теплый пушистый шарф, он пожал плечами, закупорил пробкой горлышко, - из новой…роли. Нет ее, милая, не-е-е-ту… нет новой роли. И, не думаю, что будет. Смотри, вода еще не замерзла, а вроде бы морозит… и давно.
Она вздохнула, взяла его под руку, потянулась, привстав на носочки, поцеловала усмехающиеся узкие губы:
- Ну… что ты?  Больше оптимизма. Мой… самый…самый близкий человек.
Он задумчиво посмотрел на нее, резко прижал к себе, целуя холодное от мороза лицо:
- А… это ведь хорошо… хорошо, что вода не замерзает. Представляешь, когда-то она промерзала почти до дна, и, вокруг вешали флажки, всякие гирлянды…огоньки, в общем. И катались на коньках. Знаешь, из репродукторов звучала музыка… ты только представь, пупсик мой, никаких ресторанов. Музыка, огни, смех… там, где эта мокрая черная лужа, именуемая рекой, там … катаются люди, смеются, знакомятся, падают, встают, кружатся, или нет… натыкаются друг на друга, отталкиваются от деревянных щитков. Тут же переобуваются. Валенки валяются вперемешку с сапогами, с женскими, кокетливыми, так сказать, трофейными еще с гражданской, ботинками…все в кучах, прямо у скамеек… и ничего не пропадет. А рядом, рядом, любовь моя, во-о-он там, чуть выше… да. Так вот, там, по дороге ползут черные такие машины, блестящие, бесшумные. В них, когда двое, когда четверо… и никогда – трое. Все катаются… а вон там… смотри выше. На дом… так вот, вон там – в окнах, наверное, шести или семи, в ряд, гаснет свет.  Надолго, в этот вечер уже не зажжется. Не будет света еще неделю, может быть… иногда меньше, дня четыре… днем, до обеда, крепенькие такие ребятки, хохмящие, жизнерадостные, прямо вот как с целины киношной, или с колхозов комсомольцы… с тех, что в черно-белых кадрах… такие в общем, живчики. Они вынесут из потемневшей квартиры баулы, переезжают хозяева… долг позвал. А, знаешь, если присмотреться, то интересный переезд. Туфли. Куклы, чашки какие-нибудь, кофты там… всякие, фотографии – все в куче, в занавеске с грубым узлом. И, ведь, никто, вообще никто не спрашивает ни о чем этих жизнерадостных парней, спускающихся в грузовом лифте. Человеки… да-да, человеки… а не люди, так вот, они, эти человеки отворачиваются. Может быть даже крестятся за углом, за стеной. А вечером – смеются и идут вниз, на каток…на эту самую, только промерзшую речку. Они…не видят пятен на коврах, или свежезаштукатуренные дырки в стенах. Но, намного хуже то, что человеки в упор не видят дырки, или как… отверстия в дубовых шкафах. Не потому, что слепые, нет. Они просто к ним не подходят. Совсем. Им не интересно, откуда столько книг… вообще, что хоть за книги… не открывают, тем более не читают. И эти шкафы… они, как стена, как обои. Или как лампа… ковер. Въехали – было. И проходят мимо. Им не надо…они с наступлением вечера…идут вниз, на каток…а в подворотнях, за изгибами подъездов… там, любовь моя, дремлют черные машины… Так что, милая, это хорошо, что вода перестала замерзать…она, знаешь, наверное, просто не может уже замерзнуть… такие вот, кукла моя любимая, романтичные кадры… Пошли, у тебя нос замерз.
- Подожди, - она удержала его за рукав пальто, - подожди. Куда мы идем?
- А ты не поняла еще? – он улыбнулся, щелкнул ее по носу пальцами в осенних почему-то перчатках, - посмотри вперед, за эту…полыньей то не назвать, за эту лужу. На дом.
Она сжала его рукав, сама чувствуя, как заколотилось сердце и расширились, и потемнели глаза…
- И... что? Театр? Или… что там еще… магазины? Кафе? Просто погуляем? Что?
- Перестань, пупсик, я же вижу, что ты догадалась. И еще я вижу, что у тебя краснеет нос. Пошли уже, вперед, в интересную…наверное, ночь.
***
- Ты что застыла? Нам не нужно … фойе, или как культурно называется эта часть у подъездов? Вестибюль? Нам, радость моя, наверх…на самый верх. Вроде бы так.
- Что ты ёрничаешь? Что то не так? Ты куда-то торопишься?
- Нет, я совсем никуда не тороплюсь… и, может, у меня …меланхолия? – он сделал свой красивый жест пальцами, как фокусник, ей всегда хотелось добавить к этому движению «voila» …
- Нет у тебя меланхолии…просто плохое настроение. Выброси ты этот день...ну, не знаю, в мусоропровод.
- А вот для этого, умница моя, нужно подняться. Такая вот незадача – мусоропроводы тут прямо в квартирах…пошли уже, - он сделал глоток рома и с ласковой улыбкой взглянул на нее. Так улыбаются глупым капризным детям, если их любят, когда упрямство не раздражает, а вызывает причудливую смесь умиления и мудрой насмешливости. С одной стороны, эта покровительственная манера раздражала, с другой…почему бы и нет, пусть поиграет, когда-нибудь наиграется.
- Ну… подожди. Хотя бы пару минут, пожалуйста. Неужели ты не понимаешь? Это не какой-то там вестибюль. Это… представь, по этому полу мог ходить… сам Тухачевский, ну, не знаю… Стаханов какой-нибудь… А вдруг здесь цокала шпильками …нетрезвая Орлова, прокрадываясь к лифту… а вахтер или лифтер ей помогал…
- Почему Орлова – нетрезвая? 
- Дурак. Потому что с банкета. Она всегда ездила на банкеты, нравилось ей, не нравилось… надо было. И не только она. А банкет, для красивой женщины, особенно в те годы, это – алкоголь.
- Там, кормили, милая моя, кстати. И… полагаю, что недурственно, а модельным весом ну однозначно никто не увлекался.
- Вот… сколько раз ты женат? Хотя, все равно. Сколько женщин прошли через относительно длительные с тобой отношения?
- Это ты… зачем интересуешься? Поверь мне, сокровище мое, с Орловой я точно не спал.
Она рассмеялась:
- Ну… я надеюсь.  Дело в том, заботливый ты и романтичный герой девичьих грез, что при еде стирается помада. Устойчивой тогда не было, кстати и сейчас, даже с супер-пупер макияжем не допустимо около рота ничего жирного. А уж про те времена… максимум тарталетка, канапе…. Ну.. виноградина… что-то, что можно элегантно забросить в рот. Вот, будешь в своем кино каком-нибудь, полюбопытствуй, посмотри архивные документальные записи.
- Это не в «кино каком-нибудь», это, сердце мое фарфоровое, в ФСБ каком-нибудь… Кстати, о воображении и о том, как оно может умчать за пределы нашего гнусного времени… не смотри на меня так, говорю же – меланхолия, так вот, тебя … ничего не смущает, совсем?
- Ой… вот не нужно, милый, ну… не рассказывай мне ничего страшного… не хочу я не боль представлять, ни тупость стада, ни обреченность… не хочу символики этой…и не буду представлять себе пятна на полу. Не буду. Не хочу.
- Да нет, жаль тебя разочаровывать, только я совсем не о мальчиках кровавых… и не о размазанном по полу томатном соке… На лифт посмотри. 
- На который?   
- Вот совершенно параллельно, какой нравится?
- Хм… да никакой.
- Так и я об этом же, милая… Это, любовь моя, всего лишь образчик отечественного лифтостроения годков этак 70х-80х… И никаких в них нет давным-давно лифтеров, смотрящих в затылки пассажирам… кстати, откуда это?
- Из Трифонова.
- Точно, ты уверена?
- Ну, да. Вроде.
- Вроде… а с чего это господин Трифонов решил, что лифтеры смотрели в затылки? Нет, я понимаю, образ сильный, литературный… художественный эффект. Для неврастеников. Только представь, Тухачевскому в затылок смотреть. Или нет, круче, какому-нибудь передовику социалистического производства и, допустим, в Первомай. Точно, в Первомай.
- И что, я за твоими меланхолиями не успеваю.
- Так выпей, - он протянул ей ром, - так что… по морде получишь тяжелым пролетарским кулаком, вот что. Это…какой-нибудь интеллигент, пережиток буржуазии, станет трястись и прикидывать, какие у лифтера погоны и полномочия… а очередной Стаханов, мордой об стенку. И всех дел. А кроме этого, нужны эти затылки только тем, кто на них шляпы носил. Лифтер о том, куда девочку танцевать вести думал, или где капусты квашеной домой натырить… ну, или что на обед будет в его коммуналке… а не о затылках.
- Браво. Только вот, милый, все-таки… не спеши. Пожалуйста. Я уловила твою мысль, о том, что все не такое, давно не настоящее… Но, тут хоть потолок есть. И пол. Что? Да, я знаю, я в музее видела. А там, наверху, что?  хоромы с евроремонтом и видом на этого … Христа Спасителя? Вот, не очень-то я уверена, что хочу ради этого туда подниматься. То есть… ну, я ценю, боже ж ты мой… извини… счастье мое, я хочу, конечно. Я … я благодарна…Тьфу, - она сморщила нос и расстроенно посмотрела в его задумчивые глаза, - я запуталась. Вот.
- Поверь мне, - он ласково усмехнулся, - я точно знаю, чего ты хочешь, лифт приехал, пошли.
***
Лифт – простой. Отвратительный, такой же, как в любой высотке любого спального района совершенно любого из городов… трясся, скрежетал… в нем даже воняло так же, как в какой-нибудь раздолбанной кабине в любом из бесконечных русских Задрищенсков, Ветровсков и всех прочих… вонь людей, не запах, а въевшаяся вонь немытых тел, дешевого пива, утреннего выхлопа, общественного туалета… такое ощущение, что этот запах кризиса, глобального… и на уровне государства и на личном человеческом, индивидуальном и огромном в целом уровне… что он насквозь проел лифт. И никакая дезинфекция или освежитель воздуха, типа «ландыш», не помогут. Бессильно все, только одно сможет помочь – смена самого лифта.
  Она потянула его за рукав, как-то робко и не решительно… Может быть потому, что он стоял с закрытыми глазами.
- Что, радость моя?
- Запах. Скажи мне, я так впечатлительна, или реально тут воняет, как...ну... не знаю.
Он усмехнулся.
- Милая, лифт… лифт – это не просто удобство. В маленькой кабинке туда-сюда постоянно ездят одни и те же...ну, в основном, люди. Изо дня в день, лифт впитывает в себя их… как ты сказала, вонь? Это страхи, эмоции… это, извини за высокопарность, запах эпохи. И, наполнившись, он начинает отдавать этот самый запах. Так вот… почему, как ты думаешь, лифты сменили? Товарищи, которые новые товарищи, не те, кто с 30х или 40х, не коммунисты, большевики, уголовники, кто там еще был… Этим товарищам поперек носов встал запах той эпохи. Слишком чужой. Речь не о том, что пахло духами, коньяком, крепким табаком… Совсем не поэтому. Сама атмосфера другая была. Чужой, непонятный и, прости, угрожающий аромат… стремно, видишь ли, нагадить, хоть в буквальном смысле, хоть в переносном, там, где будто призрак, или нет… параллельный мир…неуютно. А деньги то плачены. И что мы получаем, милая?
- Смену кабин.
- Умница, но не только. Вырубили по всей стране виноградники и лифты. Прощай грузинский коньяк, крымская мадера и кабина с истершимся ковриком. Не стало лифтов с деревянными дверцами…и, не стало виноградников… - он сделал глоток рома, сморщившись, когда лифт тряхнуло, и горлышко бутылки ударило по зубам, - но, заметь… все ведь не так печально. Благодаря извечному разгильдяйству и разворовыванию, скажем так, государственной собственности, ну и, до кучи, бесконтрольности…где-то в глубинах всяких мелких городочков ползают еще кабины с деревянным содержимым. А вот по документообороту они давно заменены на … да сколько трястись то можно… извини, милая. Так вот, документально их, разумеется, нет.
- Наконец то, … мы приехали… назад я пойду пешком. И не говори, что высоко. Я с передышками.
- И не скажу. Мы - с передышками. Я в этот гроб больше тоже не зайду.
Он передернул плечами, достал из кармана пальто старый большой ключ, она вопросительно вскинула бровь… сейчас таких замков не делали, их давно не делали. Такие ключи, они только или в антиквариате, или в реквизите… ну, может, просто у кого случайно остались…хотела спросить, подняла глаза и спросила совсем другое:
- Ты хорошо себя чувствуешь?
- А что?
- Просто у тебя лицо такое… напряженное что ли, может злое… может обиженное… не такое, как обычно.    
- Милая. Я всегда себя хорошо чувствую. У меня нет проблем с нервами, с почками, печенками-селезенками… Что так смотришь? Кукленыш ты мой, все отлично, просто тут такое…освещение.
Она скептически усмехнулась, но промолчала. В конце концов, он тоже живой человек, не из железа… неудачный день, усталость… да и, может быть, просто раздражен этим противным лифтом. Он уже прошел к одной из двух дверей на площадке, она поспешила за ним и замерла, подняв на эту самую дверь глаза:
- Милый… подожди.
- Теперь станем медитировать под дверью?
- Нет, не станем… Просто смотри, вон соседская дверь, она нормальная, а ... а эта – нет.
Он усмехнулся:
- Подержи-ка, - протянул ей ром и изобразил «мушкетерский» поклон, - мадемуазель… перед вами не дверь, перед вами… портал в прошлое…- повернул ключ, раздался глухой щелчок открывшегося замка, он толкнул ручку вперед, одновременно вынимая ключ из скважины, и, повернувшись, протянул ей руку в осенней перчатке, - вашу руку, мадемуазель, и, прошу вас…
- Я – мадам, - она улыбнулась, принимая его руку, - но, это не столь значимо, сударь, ведите…
- А вот и нет. Я никогда, никогда не ошибаюсь… до тех пор, пока в твоих документах нет моей фамилии, ты – мадемуазель.
- Я, драгоценный ты мой, ни статус, ни фамилию менять не стану. Так ты идешь?
-  Подожди теперь ты. Бог с ней, с фамилией. А все остальное – станешь.
- Как скажешь.
- Что, и спорить не будешь? Это … подозрительно.
- Артисты, милый мой, натуры тонкие, увлекающиеся… с подвижно устроенной психикой. Зачем с тобой спорить? Сам перебесишься и успокоишься. Актер, это ведь что? нестабильность… сегодня любит в лимузинах… а завтра и сам понять не может, чей это у него номер в телефоне… И не надо на меня смотреть. У меня тоже… меланхолия.
- Да, нет... я про лимузин думаю… - он рассмеялся и внезапно подхватил её на руки, она взвизгнула от неожиданности, уцепившись за его шею, а он перешагнул порог, умудряясь одновременно прикрывать дверь… 
  Она, оказавшись в темноте коридора, притихла и вцепилась в него еще сильнее, стукнув в затылок горлышком бутылки, она все еще держала в руке ром. От удара он чуть наклонил голову, столкнувшись губами с её приоткрытым ртом.
- Мммм… милый мой, - она осторожно и очень ласково, совсем нерешительно и коротко поцеловала его.
- Знаешь, что меня удивляет…так много у нас с тобой нежных слов… но вот, главных нет. Есть только какой-то шелест, ласкающий такой...шум.
Она снова тихонько поцеловала его, через мгновенье утонув в горячем, сильном и так же запредельно нежном поцелуе, прилетевшем с его губ в ответ…
  Не отрываясь, скользнула на пол из ослабивших хватку рук. А его пальцы в осенних перчатках уже сжимали ее спину, прожигая насквозь, даже через тонкий синий и пушистый мех шубки… плавно погружаясь в сладкий дурман его губ, она разжала пальцы и уронила ром. Глухой звук удара об пол прервал очарование.
- Ой… Ну, вот… Я уронила твой ром.
- Наш ром, фарфоровая моя, наш…ром, - он отпустил ее и отстранился, шагнув куда-то в темноту. Тут же стало холодно и немножко страшно.
- Ты… ты зачем меня бросил? Что ты там вообще… делаешь?
- Маленькая поправка, милая. Я тебя аккуратно поставил ногами на пол, а вот ты ром – бросила.
Она улыбнулась, словно слыша его внутренний смех, сквозь нарочито ворчливые нотки в голосе.
- Т-а-а-ак, дорогой мой, я его не на стенку бросила то, а на пол. Ну, действительно, что ты там делаешь? Мне как-то…страшновато.
- Не бойся, я как раз хочу сделать так, чтобы тебе не было страшновато. Я выключатель ищу.
  Она следила за его движениями больше интуитивно, угадывая, а не видя в темноте. И как-то внезапно точно поняла, где этот выключатель. Осторожно шагнула вперед, протянула руку и нажала на круглую кнопку, раздался тихий щелчок, и коридор осветился, как-то приглушенно, будто издалека. Он был…просто бесконечным. Она охнула и…чуть не села, подогнулись колени от внезапной слабости в ногах. Но он подхватил её за талию, прижимая к себе.
- Нравится?
- Люстры… боже мой, милый… они, они же… как… как… как … в метро.
Он тихо рассмеялся.
- Ну… как же ты поэтична, любовь моя… Как… в метро. Да… метро.
- Не смейся. Я ведь…даже и не знала. Точнее, не представляла…  В музее совсем не такие. А в кино – вот даже и не рядом, не такие. А фотографий старых с коридорами я не видела, - она смутилась, притихла, сжала его руки сквозь ткань рукавов пальто, тоже осеннего, вздохнула, - Милый… а он где-нибудь кончается? Коридор? Да не смейся же ты надо мной…
- Любимая, я же… прости, я просто не могу сдержаться. Как мало тебе нужно… столько, - он поцеловал ее волосы, судорожно и шумно вдыхая их аромат, - столько радости, восторга от такой мелочи… да, он кончается, коридор.
- Точно?
- Разумеется. Посмотри, пожалуйста, на паркет, ну… пожалуйста. Я так хочу снова увидеть твой совсем детский восторг.
  Она послушно опустила глаза. Пол был… белый…или светло-серый…песчаный, будто. Точнее, словно покрытый слоем мелкого совсем и бесцветного, как мертвого песка… или чем-то таким. Она очень осторожно высвободилась из его рук и поводила кончиком носка сапога по этому полу. Остались полосы. Обернулась и вопросительно взглянула на него.
- А что это с полом? Что с ним? знаешь, я, конечно, с метро…сравниваю, - она язвительно скорчила рожицу, - но это – не паркет. Это, даже... не линолеум.
Он улыбнулся, снял перчатки, убрал их в карман, повернулся к ней спиной, запер замок, оставив ключ в нем, оглянулся, присел и поднял ром.
- Смотри, не разбился. Даже не треснул.
- Ты… от ответа то не уходи, - она капризно наморщила нос, - что на полу? Алмазы толченые?
Он поперхнулся, подавившись глотком.
- Любовь моя… я, прости, не волшебник. Я… даже не олигарх.
- Ну…ладно. Не олигарх, так не олигарх… А, может, это бутафорские алмазы? – она постаралась изо всех сил произнести слова максимально серьезно, но не удержалась и прыснула от смеха.
Он шумно вздохнул.
- Уфффф. Ёлки-палки, я же…поверил. Да, театр много потерял, - он закрыл бутылку, - а, если серьезно, милая, то это просто пыль. Обычная домашняя пыль. И все.
- Я поняла. Я не поняла другого. Откуда она взялась? Столько-то?! Тут же… наверное, сантиметр. – она присела, провела по полу пальцем, взглянула на побелевшую ткань перчатки, сняла ее, - нет, может и вообще… больше, чем сантиметр… в общем, много, - подняла глаза к потолку, потом обернулась к выключателю, - господи… да она же везде. Не только на полу. Вот почему свет такой. Словно он еще дальше, чем есть, тут же…все в пыли, - она вопросительно уставилась в его задумчивые, немного отстраненные глаза.
- Да, милая, здесь все в пыли. Это логично, квартира была…законсервирована, лет примерно…да, ладно, не примерно… больше двадцати лет назад уже. Взгляни на пол, еще раз. Когда мы по нему пройдем, туда куда-то, по коридору – появятся следы… это как на снегу, только эти следы будут на самом времени, - он сделал глоток, закрыл бутылку, - давай посмотрим. Что тут еще есть… что там, дальше... а потом, выберем какой-нибудь уголок и включим батарею. Если, конечно, вентиль повернется. Я думаю, что повернется, - он посмотрел ей в глаза как-то необычно, будто искал поддержки, - хватит уже… ну, перестань жаться у входа. Милая, если тебе так сильно понравился порог, то, поверь мне, ты сможешь к нему вернуться. Только – попозже.
Она вздохнула, достала из внутреннего кармана шубки планшет. Проверила сеть. Вопросительно на него взглянула. Он понял этот немой вопрос.
- Не надо, радость, не нужно. Убери, пожалуйста.
- Хорошо, - она запахнула шубку, но не стала застегивать, - ну и… куда мы тут пойдем? Ты сам то знаешь? И еще, скажи, а как хозяева отнесутся к включенной в законсервированной квартире батарее? Батарея, это совсем не электричество.
- Я здесь тоже в первый раз, - он шагнул к ней, глядя при этом куда-то в сторону, мимо глаз, - прости, милая, честно, ты обязательно сфотографируешь… хоть каждый сантиметр, хоть панорамное видео снимешь… Просто, давай не сейчас, ты… дурочка, я же о тебе думаю, чего ты хотела? Ощущений, эмоций, каких-то мимолетных видений краем глаза… фантазировать за настоящим столом у настоящего зеленого абажура настольной лампы… напечатать что-то на старой пишущей машинке, так, да? А все это, оно может быть, если смотреть через монитор? Какая же через него сказка, сказочница ты моя?
  Она привстала на носочки, улыбнулась и поцеловала его подбородок.
- Не оправдывайся, я же не обиделась. Ты – прав. Я хочу почувствовать какую-то… ностальгию и мечту, наверное, сказку, а не обеспечить себе хронику. Да и…вообще не зачем, планшет ужасно снимает, какой из такого качества эксбиционизм…или арт… никакого. Может, когда будем уходить, попрошу тебя сфоткать что-то… У моей планшетки совсем другие приоритеты, не в пикселях. Да ты и сам знаешь, ты не сказал, что с батареей? Что скажут хозяева? Так-то прохладно, и до утра… одно дело посмотреть и уйти, другое – остаться… а я хочу остаться.
- А почему ты не взяла телефон, там отличная камера, такая же, к какой ты привыкла, - он словно не заметил ее вопроса о тепле.
- Не знаю, не привыкла. Ну не смотри так… ладно, хорошо. Боюсь испортить, уронить, утопить, разбить…особенно боюсь разбить. Об тебя, - она обиженно на него посмотрела, - пошли, милый? Или ты передумал?
- Не говори ерунды, давай, действительно, посмотрим. Так сказать, познакомимся с местными…мальчиками кровавыми, - он аккуратно взял ее под локоть.
- Ты…, - она стукнула его по руке. – ты опять? Ты не прав. И нечего так скептически ухмыляться, меланхолик ты мой. Не прав, потому что мы чувствуем то, что сами хотим. Ты, вообще… мистер Предвзятость. Хочешь всякие страсти-мордасти, вот их и получишь, а лично я получу совершенно другое, - она фыркнула, вскинула голову, высвободила свой локоть и уверенно застучала каблучками по покрытому пылью паркету.
- Погоди меня, - он догнал ее, - не хочу я страстей… за ними нужно в катакомбы лезть, там мордасти страшнее. Давай искать стол и лампу, с абажуром. И еще – кухню. И ванну с окнами. В общем, давай все искать. С тебя выключатели.
- А ты уверен, что тут есть стол с зеленым сукном, стул такой… ну, старый, и лампа? Ты же тут не был.
- Не был. И точно не знаю, есть или нет. Думаю, что есть. Кухню еще нужно найти. До лампы.
- Почему до лампы? 
- Да потому что я тебя знаю. Найдешь лампу, залезешь на стул, потребуешь пепельницу и станешь грустить без кофе. А … прости, я знать не знаю, ни где тут кухня, ни есть ли в ней что-то… и, вообще, не хочу тут один ходить.
- Подожди, а мы что, будем тут…курить? Какой кофе? Квартира законсервирована. Сам говоришь, - она нажала на очередной выключатель и толкнула дверь, - мы нашли лампу. Это – кабинет, точно тебе говорю. Только все…под чехлами. Как думаешь, если осторожно снять, а потом надеть, что хозяева скажут?
- Кабинет? Да, похоже. Разумеется, снимем все эти чехлы, - он прошел вперед, а она застыла на пороге.
- Ты куда это? Ты уверен, что это можно?
- Уверен, - он осматривал что-то под подоконником, ей было не видно из-за закрытого чехлом стола, - отлично, не бойся, это вода в батареях шумит, а не призраки. Как раз тут станет теплее, пока мы прогуляемся дальше и все же найдем кухню. Если честно, то мне самому интересно, правда ли, что тут для мойки посуды, глажки, ну всякой ерунды этой, были отдельные помещения или нет… а еще, черт, не поверишь, я просто мечтаю что-нибудь выбросить в мусоропровод, я слышал, что тут он не один, что такое, родная моя? уже увидела призраков?
- Не смешно, знаешь ли… ты упрямо уходишь от ответов, я ведь волнуюсь… нам, то есть тебе доверили, пустили посмотреть, а мы… как то, не красиво, знаешь ли… Что теперь ты на меня так уставился?
- Ты удивительно гармонична здесь… знаешь, я могу поспорить на все, что угодно, что тебе комфортно в этих стенах… а, если поэтично, стенам комфортно с тобой, они тебе свои выключатели в руки подсовывают, тебе, а не мне… Пошли, радость моя, покажи мне, где же тут кухня.
- Я-то откуда знаю, - она вздохнула, внимательно на него посмотрев, - ты же не мистик, ты толстокожий бегемот… так что, не неси ерунды. За поворотом, наверное, кухня. Вот смотри, если слева столовая, а это столовая, стол вон какой… хоть и под тряпкой, все равно понятно… то кухня рядом, но за поворотом. Так строили, что бы запах от хозяйственных дел и готовки не шел в столовую.
- Запах от хозяйственных дел?  Это как? к тому же, я не особо, конечно, поклонник всего этого ампира, но, милая моя, а с чего ты взяла, что гостиная в такой глубине… это не логично, чужих людей со всяких суаре придется протаскивать через всю квартиру и… мимо детских… нет. Это все равно, что в спальне принимать.
- Да что вы, сударь… Милый, гостиная была чуть ли не у входной двери. Это – столовая. Для домашних ежедневных завтраков там, обедов… без гостей. Их располагали глубже… Тьфу, слово то какое…
- Какое?
- Эротичное.
- Иди сюда, - он притянул ее, но она уперлась в его грудь ладонями.
- Я польщена, что тебе нравится ход моих мыслей… Но вот думаю то я о другом. Ты знаешь, кого сюда заселяли?
- А что? какое это имеет значение?
- Да, в общем, никакого… просто, любовь моя… таких планировок даже в этом доме было … пальцев на одной руке хватит, даже среди этой всей… роскоши для советской элиты, об этих квартирах сказки сочиняли. О тех, где и гостиная была, и столовая.  Тут точно есть отдельная комната… для хозяйства.
- Отлично, пошли на нее смотреть, за угол, говоришь? Кстати, дорогая, а как это, хозяйственные запахи? От борща что ли?
- Почти, милый. В основном от глажки и стирки. Тяжелые утюги на угле и влажное, накрахмаленное белье. Поверь, это – воняет.
Он обернулся и внимательно на нее посмотрел… очень задумчиво и нежно.
- Тебе … тебе очень идет эта квартира и … сама эпоха, тоже идет.
- Скажешь тоже, мне все идет, сам же говоришь – кукла. А куклы, они ведь…универсальные, вот твоя кухня. Только тут тоже все… закрыто.
- Ерунда какая. Откроем.
Он решительно обогнул ее, направляясь к закрытым то ли шкафам, то ли стеллажам, то ли плитам. Она осталась на пороге, задумчиво глядя на его спину. Какие-то мысли шевелились в голове, но никак не оформлялись.
- Милый… а можно я закурю?
- Перестань спрашивать ерунду, разумеется, можно. Сейчас попробую додуматься, где тут можно найти пепельницу.
- Не трудись, она в каком-нибудь нижнем шкафу, если те, которых много… а если одна, то или на столе или на подоконнике.
Он отодвинул пропыленные занавески, взял пепельницу.
- Точно, она в пыли, хотя, все в пыли… ты как догадалась?
- Никакой мистики.  Так поступит любой курящий человек – оставит, так сказать, рабочую пепельницу на окне, а кучу одинаковых, на случай гостей или… просто кучу одинаковых, уберет в нижний шкаф. Если упадут – не разобьются.
- А.. ну да, логично. Кстати, я нашел кофе. Если ты объяснишь, где нормальные люди хранят турки, то будет шанс попробовать кофейные зерна, которым… тьфу ты.
- Что такое?
- Тут есть упаковка целая, трогать боюсь, она бумажная, интересно, какого года кофе станем пить…
- Погоди, сейчас найдем тарелку и пересадим осторожно туда упаковку… ищи пока кофейник.
- Турку?
- Нет, родной мой человек, кофейник. Вот, как ты считаешь, если кофе нужно подать…допустим, человек на пятнадцать, это в турке станут варить?
- Я себя рядом с тобой иногда чувствую, как … невоспитанный идиот, который вилку для рыбы от десертной не отличает.
- Прости, я не стану занудничать, обещаю. Кстати, я их… путаю.
- Что?   
- Вилки. Рыбную и десертную, - она скорчила расстроенную рожицу, - да перестань лазить по шкафчикам. Кофейник там, где кастрюли и сковороды, а не там, где мелкие продукты всякие буфетные и подручная посуда.
- Не спорю, и где их искать?
- В кладовке, разумеется, - она возмущенно фыркнула, - и не думай спрашивать, где кухонная кладовая – перед твоим носом есть дверь. Где твой кофе?
Она подошла к шкафчику с плоской тарелкой, осторожно подсадила на нее бумажную пачку, отошла к закрытому столу, широкому и длинному прямоугольнику, и стала рассматривать почти выцветшие чернила и штампы.
- Радость моя, - она позвала его шепотом, он скорее увидел ее слова, чем услышал, - посмотри, пожалуйста.
- Что такое?
- Вот смотри, вот это, под фигней с колосьями, год то ли упаковки, то ли производства.
- Любовь моя, это … как бы тебе помягче сказать, не фигня с колосьями, это герб… немножко так… герб Страны Советов. 
- А что он такой… непривычный?
- О боже мой… любимая, ты изумительно избирательна. Поверь, это - герб. А чего ты… шепчешься?
- Год то посмотри.
- Великолепно, ты считаешь, что он испортился? Сейчас поищу открытый.
- Я не о том, что испортился, это… как время пить. Разве можно открыть упаковку, которую запечатали в 39м? это ведь… раритет.
- Открыть… а если я ее неосторожно возьму, и она порвется? Так, мельницу я нашел, а как выглядеть может кофейник и где тут газ…
- Ой… ты уверен, что можно?
- Любовь моя, не отравимся мы им. Найди кофейник, - он с улыбкой смотрел в ее сердитые глаза, - понял я тебя. Понял. Да, я уверен, что можно. Радость, найди кофейник, а?
***
Она пыталась сосредоточится, водя рассеянно пальцем по нахально торчащим вверх круглым клавишам «Удервуда». В кабинете было тепло, даже, неожиданно очень, тепло. Комната как-то быстро прогрелась, даже уютно было. Они выключили верхний свет, оставив только настольную лампу. Настоящую лампу. С зеленым абажуром.  Кабинет... Словно проснулся, стал внезапно обжитым… о том, что он – законсервирован и, в общем то, он – иллюзия, напоминали лишь сваленные кучей в углу серые пыльные чехлы. Только они, и еще, такие же тряпки, закрывающие шкафы. Ей было безумно интересно взглянуть, провести пальцами по переплетам… прочитать названия. Она была уверена, что там полно книг и, наверное, что то, говорящее о хозяевах этой чудом уцелевшей в пердюмоноклях времени, квартиры… Но он не стал снимать чехлы, или как правильно назвать драпировки на шкафах, а она постеснялась попросить… Итак было много уже… много впечатлений, эмоций, чувств… Она еще не сложила их в мысли, еще больше … было просто некуда принять.
  Снова провела пальцем по круглым клавишам, осторожно потрогала литеры, доступные в просвете, под кареткой… вздохнула. Хотелось посидеть одной, послушать тишину, помечтать… Сосредоточиться хоть немного, но он, развалившись в кресле у стены, почти напротив, уже битых полчаса разглагольствовал о своей сегодняшней неудаче. Она точно знала, что нужно говорить в таких случаях, но и на нем не могла сосредоточиться, так же, как и на самом кабинете, и односложно вставляла в его монолог какие-то неверные слова, фразы, междометия… Не к месту, и, практически не слыша, о чем он говорит. Провела пальцами по зеленому сукну, растерла виски. Немного стучало в ушах, наверное, от того, что давно не спала. Или от переизбытка эмоций. Она тряхнула головой, заставляя себя услышать не только его голос, но и то, что именно он говорит. А он, казалось, не заметил ее внутреннего отсутствия и продолжал речь, в которую его собеседница, словно вклинилась посередине, будто вошла на половине фразы в дверь…
- … Ну, нет, хорошо… Допустим. А что ты предлагаешь? – он сделал глоток, это был, наверное, самовосполняющийся ром, подумалось ей, - Что, – усмехнулся, поставил бутылку рядом с креслом, закупорив горлышко, - взять, бросить и забыть? Так просто, выбросить? Нет, а как же… вечная борьба за всеобщее счастье народов? Народов мира?
Она нахмурилась, похоже, что, плавая в своих мыслях, совершенно потеряла нить их текущего разговора.
- Что ж это за новости такие? Интересная философия – счастье народов, с чего бы хоть?
- А сегодня все у нас – интересное. В том числе, милая, и философия.
Он резко замолчал. Смотрел на нее задумчиво, с каким-то туманом в глазах, а она скользнула по нему немного усталым взглядом – по передернутым сединой, не тонированным сейчас волосам, по узким упрямым губам, воротнику светлой, не то желтой, не то лимонной рубашки, по коже, темнеющей за расстегнутыми верхними пуговицами, по груди, красивым широким плечам, по небрежно свесившейся с кресла руке, по пальцам с парой серебряных колец, нервно и ритмично тарабанящим по мягкой обивке. Это было странно, но он был очень сильно на нее похож, настолько похож, что иногда ей казалось, что в него можно смотреться, словно в зеркало… Не внешне, а чем-то неуловимым внутри.  А иногда – совершенной противоположностью… Как и она, он любит серебро, железо на пальцах… любит утренний рассветный туман и лес… и замки в полях, и проселочные дороги с оборотнями, которые прячутся где-то у обочин, в этом непрекращающемся тумане… Она моргнула, отгоняя навязчивые лиричные образы и мысли, оторвала взгляд от его пальцев и вопросительно перевела его выше, утонув в глубокой задумчивости его голубых сейчас глаз.
  Он усмехнулся, не отводя взгляда, взял сигарету. Он даже курил тоже самое, что и она, то есть – все подряд. Но любил элегантный и вкусный «Кептан Блек». Ему чертовски шла коричневая сигарета в тонких пальцах и тонкая струйка сероватого дыма от нее.
- Сдохнуть, котенок мой фарфоровый, - он сделал эффектное движение пальцами перед лицом, как «фокус-покус», при этом, чуть не уронив сигарету, - и, знаешь, символично…эффектно так это бы было в данных… кровавых, что бы ты там не говорила, стенах… Хотя, к черту символику… никому… никому нет дела ни до трепыханий, ни до судорог… одинаково нет. Что живешь, что помираешь, что сдохнешь уже. Интересно будет на любом этапе одно – сколько? И – всё. Это – всё, пупсик мой. Что нос морщишь? Как ты… смешно это делаешь. Не только деньги, не только про них, родимых, речь. Сколько – это ко многому относится. Но, всё, чем дышал, во что верил человек, чем жил, - всё рухнет и сведется к простому людскому – сколько? Так вот, конфетка моя, с вишенкой. Человеки, куколка, они всегда – человеки… и им, человекам, надо знать – сколько?
Она вздохнула, тряхнула головой, тут же опять недовольно сморщив нос – прическа мешала, сильно.
- Откуда столько… скоростного такого, углубляющегося, так сказать, пессимизма? Или это такой извращенный оптимизм?
- Язвишь? Зря, кукла моя, зря. К тебе то этот вопрос не относится.
- Почему это? Я, по-твоему, не человек? Если так, дорогой, то что тогда я? Инопланетянин?
- Ты? … Ты – шампанское, фейерверк, брызги духов, цветы… ты – это Париж… мой внутренний Париж. Ты – вечный, не знаю, вечный загул…окончательный загул, когда – все, диагноз, - он затушил сигарету, поднял на нее глаза сейчас уже не голубые, а какие-то дымчатые, - наверное, ты – любовь, моя любовь…самая…крайняя.
- Ага, еще скажи, единственная и неповторимая.
- Нет, конечно же. Я… Я ведь, сволочь редкостная…есть такие …мнения, - он усмехнулся, поднял бутылку с полу, - ты… ты не отвлекайся, извини меня… я молча тут с тобой посижу, ладно, пупсик?
   Он растер переносицу, встал, потянулся, подошел к окну. Это было «внутреннее» окно, во двор. Из него были видны крыши, причудливо завивающийся «колодец» двора… Где-то там, за крышами бегали огни никогда не спящей Москвы. Если открыть окна, или просто выйти на балкон – слышно куранты. То есть, когда-то было слышно… Сейчас – уже нет, слишком много шума. Теперь Кремль только видно … и его и Христа Спасителя… хотя, Христа Спасителя то, может быть, и слышно…
  Она встала из-за стола, хотела погасить лампу, но не стала. Подошла к нему, погладила спину…жар кожи прошибал сквозь тонкую ткань рубашки. Она не удержалась и прижалась к горячей спине губами, пачкая остатками помады. Сегодня эта помада была неудачна. Ни к лицу, ни к одежде, ни к чему вообще… а другой – не было. В голове пронеслась нелепица, что у него вот так много косметики, а помады – нет. И пудры – нет. Она улыбнулась…теперь – появятся. Она забудет… сначала одну, потом вторую…помаду, пудру… её пальцы уже расстегивали его рубашку.
- Красавец… мой.
Он вздохнул:
- Ты необъективна, пупсик. Нужно худеть.
- Кому? Мне?
- Дурочка…мне.
Её пальцы чуть касаясь блуждали по его груди, скользя вниз, легонько царапнули его живот:
- Не вздумай даже…даже думать такие глупости, - она прижалась носом к его спине… ежевика. Запах, который будоражил, вызывая в памяти неясные образы… то креманки с мороженым и черными ягодами, то пузатую, темно красную стеклянную банку с надувкой ввиде крупной клетки, наверное, под скатерть задумывалось… полую ежевичного варенья… Она любила когда-то ежевику – потом забыла. До тех пор, пока не подняла взгляд и не встретилась с голубыми, немного задумчивыми, глазами…в центре бурлящего жизнью вокзала, - красавец… мой. Мой самый-самый красивый… как же я тебя…обожаю.
- Я не железный, милая, - он вывернул руку назад, сжав ее бедро, - ты …вроде бы мечтала делать в этом доме совсем другое… как же твоё вдохновенье, кукла моя?
  Она прижалась еще плотнее, втягивая наполненный запахом ежевики, воздух, уже почти растворившись в его тихом, но судорожном дыхании, которое она ощущала всей собой:
- Глупый… ты – моё вдохновенье, именно ты…мой сказочный…король.
Он уже развернулся, и сильно прижимая её к себе, бесконечно и ласково целуя, прошептал:
- Как … мешает… эта твоя прическа… Дурацкие шпильки. Зачем они?
- Ты хотел… ты хотел образ из…
- Из этого дома, - он тихо коснулся ее приоткрытых губ, - а, шпильки то зачем?
- Так как же держаться волосам? Лак – нельзя, а невидимки или зажимы – хуже, - она водила носом по его лицу, - точно хуже, поверь на слово, их красиво не вытащить…
- Да я не спорю, - он осторожно отстранил её, - давай, сокровище мое… внезапное, вынимай их…красиво.
***
…..
- Мррр… , - она почти засыпала, кресло было уютным, а он таким теплым, как печка…, - мрр…Ну что ты меня тормошишь? Зачем ты надеваешь на меня рубашку? Я тебе так не нравлюсь? – она встряхнула волосы, капризно потянулась, отгоняя сон и вскрикнула, чуть не свалившись с кресла.
- Нравишься, ты мне…больше, чем нравишься, он подхватил ее под спину, не давая упасть, и вернул в центр кресла, - не вертись, милая, оно хоть и большое, но точно не еврокровать. Знаешь, что? поспи полчасика, только не в кресле, а на диванчике, хорошо? Сейчас найду что-то теплое и уютное, должен же тут быть какой-нибудь плед, да хоть скатерть…
- Ты, ну вот, как … неприспособленный иногда… Подумай, - она растерла виски, снова, но уже осторожно, потянулась, роняя с плеч его рубашку, - это же – кабинет. В любом кабинете, всегда, есть уголок, где можно… ну, много чего можно, можно и просто подремать.
- Любимая, - он усмехнулся, - я вижу этот уголок, то есть диван, я хочу найти плед.
- Глупый ты. И еще – невежда. Диван, который тут, для другого, он для того, чтобы сидели всякие… надутые генералы-полковники, ну… или красивая жена, если притащится за чем то, - она сама закуталась в его рубашку, - видишь дверь? Я думаю, что за ней, как раз и будет уголок с диваном, торшером… типа для отдыха, - она усмехнулась, поймала его задумчивый взгляд. Стало как-то не по себе и непроизвольно закуталась сильнее, а он улыбнулся.   
- Что? не так что-то?
- Все так. Тебе…тебе безумно идет эта моя рубашка. Носи ее всегда.
- Не-е-е-ет, она… испачканная, вот, - она демонстративно скорчила капризную рожицу, наморщила нос, задрала подбородок, но не выдержала и рассмеялась.
- А кто это, интересно, ее испачкал? – он улыбнулся и щелкнул ее по носу, - пойду я, все-таки открою эту…таинственную дверь, представь, если за ней просто чулан со швабрами? Ну, все, отпусти…и не зябни, хорошо?
- А это трудно будет… ну, куда? Не уходи, не надо мне какое-то покрывало с динозавров еще… я могу одеться и завернуться в твое пальто, вот, - она скорчила совсем обиженную рожицу, а он рассмеялся.
- Золотце ты мое, пальто, конечно, не будет против… но, прояви давай свое шестое чувство… Где может быть ключ? Заперта дверь.
Она вытянула ноги, пошевелила пальцами:
- Миленький ты мой… вот что ж ты…совсем без фантазии сейчас. Возьми и представь, что там – не чулан с вениками, а твоя берлога… Вот. сидишь ты, типа работаешь, часов до пяти утра… милый, ну где может быть ключ от дивана с пледом? От комнаты со всяким… допустим, с порнушкой… А что ты так смотришь? Ну да, не было таких журналов, но фотокарточки были. Да, я видела. Прикольные такие, в шапочках, в панталончиках… или, думаешь, генералы, хоть и особисты, не забавлялись?
- Хорошо, у меня два вопроса. Первый, где ты, радость моя, такую порнушку видела? И вот второй – почему генералы-особисты?
- Где-где… на просторах интернета. Там много всего есть интересного, а ты меня туда не пускаешь.
- родная моя, и правильно не пускаю…к тому же, не не пускаю, а ограничиваю…при чем в ненавязчивой и носящей рекомендательный характер, тебе дай волю, круглосуточно носом в своем инете жить станешь… а это, все же не хорошо. Со мной нужно жить, а не с компьютером, - он сел за стол, провел пальцами по краю абажура, - ты смотрела, что в ящиках? И ответь на мой второй вопрос.
- Деспот ты, - она задрала нос, - и тебе это чертовски идет, золотой мой, бриллиантовый… Конечно, я не открывала ящики. Это же…..недопустимо. Одно дело, посидеть за столом и помечтать, но совсем другое – копаться в чужом столе.   
- Я почему-то так и думал.
- А зачем тебе ящики? Погоди, милый…ну ...нельзя же… наверное…
- Можно. Сама же сказала, представь. Я и представил. В стол красавица-жена не полезет, это же ведь недопустимо, так? Прислуга – тем более, уволят.
- При чем тут – красавица-жена?
- Ревность, милая… а за дверью – порнушка. Ты же сама выставила такие условия… или еще что-то… личное. Может, секс с кухаркой?
- Фу, - она перекривилась без паясничанья, - как в голову то только пришло… Жена-красавица… и под юбку к кухарке… мерзость. Еще с прачками спать начни.
- Не начну, - он грустно улыбнулся, - знаешь, через какое-то время наступает момент… прости за банальность – а поговорить? И вот тут-то у кухарок-прачек исчезает все очарование. Не для меня быть принцем для золушки… и, дорогая, я прав, - он с легкой усмешкой продемонстрировал ей ключ, - верхний ящик.
- Логично, не в кармане же носить его… - она настороженно на него смотрела, - скажи мне, живя в то время, и, допустим, наверху жизни… ты бы стал спать с прачкой? Ну, вот так… за углом?
- Думаю, что нет. Тут многое бы зависело от красавицы-жены… хотя, кто знает, - он повернул ключ в замке, открыл дверь, - радость моя, а к чему эти фантазии о прачках и кухарках? И, где тут выключатель?
- Ой… ну не надо ни высоко искать, не низко… на уровне твоего плеча.
- Отлично, нашел, - он замолк на минуту, - ну ни чего себе… а ты говоришь, кухарки.
Она не выдержала, спрыгнула с кресла и босиком по пыли скользнула в открытую дверь.
Маленькое квадратное помещение было полностью занавешено. С потолков и до полу. Легко угадывались очертания дивана, торшера, вероятно, стремянки. Рядом с окном было зачехлено что-то непонятное, вероятно, комод… во всяком случае, не шкаф, и не стул, и не стол.
- Я же говорю – чекиста квартира. Генерала.
- А у кого это у нас весь сон улетел?, - он улыбнулся, обнял ее и поцеловал в щеку, - я и не спорил с твоей версией, мне не ясно с чего ты так решила… может, народного артиста? Или, вообще, академика? Агронома какого-нибудь?
- Радость моя,  какого агронома? Все академики, народные и прочие жили тут попроще.
- Партийная элита и руководство?
- Ты меня за дуру держишь? Или действительно допускаешь эти версии? – она резко взглянула на него.
- Я не понимаю, почему их не допускаешь ты.
- Милый, в то время… хотя, нет, не так, - она отстранилась, обошла вокруг зачехленного дивана, - дом этот – непростой. Ты вот слышал легенды о несуществующем подъезде? Я к чему, к тому, что такие квартиры оставляли для тех, кто не мог пропасть ранним утром. А это, поверь, не партийное руководство. Это руководство, но не глава, другого ведомства. У Тухачевского скромнее все было. Пошли назад. В кабинет. Давай не будем искать плед, пожалуйста.
- Хорошо, моему пальто повезло, - он улыбнулся, - тебя же не пугают истории о репрессиях?
- Не пугают. Просто…это неприлично. Когда посторонние люди спустя много лет лазают по шкафам, по столам. Не такая это спальня, в которой кухарок … драли. Не та аура, и не нужно надо мной смеяться.
- Я не смеюсь, просто подумал, что кухарку нагнуть можно и на кухне… или в ее комнате.
- Вот … что ты за человек такой? Даже и разговаривать с тобой не хочу, сейчас вообще, заплачу.
- Ну, что ты… началось, - он растер переносицу, глядя как она одевается, - милая, что не так? что испортило твое настроение?
- Твоя…беспардонность, неуважение, и...вообще – твои кухарки и прачки.
- Любовь моя, мы как-то… заигрались. Хочу тебе напомнить, что у меня нет прачек и кухарок.
- И слава богу. Но, если бы ты был хозяином этой квартиры и жил в ней в то время – ты бы не растерялся, и, уж точно, не стал бы себе отказывать.
- Может быть и так… если бы ты стала закатывать концерты на пустом месте. Только я считаю, что ты, дорогая, точно отобрала бы в прислугу одноглазых негров, - он улыбнулся, - и оставила бы меня без кухарки. … Ну что, милая?
- Не знаю…
- У меня есть предложение. Я тебя тут оставляю и иду варить кофе. А ты… ты мечтаешь и дремлешь, хорошо? Не испугаешься?
- Чего тут боятся…, - она нерешительно на него посмотрела, - милый… а ты… уверен, что можно? Как-то… не знаю, чувствую моментами себя быдлом.
- Повторю тебе еще раз, щепетильная моя… Можно, - он поцеловал ее, - пошел искать кухню…и, заметь, без кухарки.
- Дурак.
- Ничего подобного, когда вернемся домой, я покажу тебе свой диплом, моя профессия называется по-другому, - он подмигнул ей и вышел.
Она обошла кабинет, потрогала чехлы на шкафах… Достала из кармана висящей на вешалке в углу шубки планшет и забралась в кресло. Снова захотелось спать, глаза закрывались сами собой… в какой-то момент ей показалось, что она слышит патефон, но вставать и искать источник звука было выше сил… через мгновение она крепко спала…
***
… За столом сидел вполне молодой мужчина, наверное, немного за тридцать, что-то читал. Лампа была выключена, из распахнутого окна доносился шум, какой-то суматошный, словно на улице был массовый праздник…вместе с шумом в комнату вливался яркий, жизнеутверждающий шум дня. Дверь кабинета распахнулась, в комнату влетела очень красивая, элегантная, явно предельно модная блондинка:
- Ты опять занят? Нет, дорогой товарищ Дмитрий Александрович, прекращайте работу. Сколько можно? Гости уже собрались…
Мужчина поднял голову и укоризненно взглянул на женщину:
- Сонечка, сколько раз я могу просить не врываться в кабинет? Развлеки гостей, я уверен, твое общество им более приятно. Я скоро буду.
- Дима, ты невозможен. Есть определенные правила поведения, этикета все же.
- Есть. Ты считаешь, что кто-либо рискнет мне о них напомнить?
- Я рискну. Такие люди… Дима, нельзя плевать на таких людей. Посиди полчаса и потом выйди.
- Почему не дать мне закончить, а потом я присоединюсь, объяснитесь, София Михайловна?
Женщина топнула ногой.
- Упрямый осел. И сноб. И.., - она отвлеклась на послышавшуюся из коридора музыку, - вот видишь, даже патефон завели… Дорогой, - женщина молитвенно сложила руки и сделала трогательные глаза, - пойдем за стол. Без тебя никто не садится.
- Боятся. Неприятны мне эти посиделки.
- Это не посиделки, это же – Первое мая.
- Глупенькая ты иногда бываешь. Уговорила, только танцевать меня не поднимай.
- Вот и чудесно, - женщина звонко рассмеялась, - а ты не путай вилки.
- Когда это я их путал? Ты брось эти сервировки, я понимаю, культура, только все равно, брось. Одну вилку и один нож. И хватит.
- Да ты что? Чтобы я опозорила собственного мужа? И не говори о пережитках буржуазии, это не остатки царизма, это – культура. И не важно, кто человек – вагоновожатый с тремя классами, или академик – есть правила поведения за столом. Каждый советский и не советский человек просто обязан повышать свою культуру, расширять собственные интересы, увеличивать знания. Пойми, только начав с себя, можно что-то дать обществу.
- Ты потише говори. То, что ты говоришь, можно понять по-разному.
Женщина возмущенно топнула каблучком, изобразив на красивом лице полное недовольство, взяла мужа под руку и увела в коридор, к звукам патефона, отпустив лишь на минуту, дав возможность закрыть дверь.
… за окнами вечерело, в огромной, красивой комнате переливалась под высоченным потолком гигантская люстра, ее лучи преломлялись о танцующие фигуры. Большой стол был уставлен изящной, тонкой, очень хрупкой на вид, посудой…за ним уже курили, ведя разговоры о каких-то задачах – то ли первостепенных, то ли не очень, о временах, когда люди должны держаться вместе, чтобы чего-то достичь большего, чем узко-бытовое… когда очень толстая, в идеально накрахмаленном фартучке, с таким же воротником на темном платье и с кокетливо топорщащимся чепчиком, женщина без возраста, похожая на тумбу, на часть интерьера, а не на живого человека, в очередной раз поменяла опустевшие графины на полные, беседа уже стала проще… еще какое-то время и начнется хоровое пение… а пока – пока говорить начали громче, эмоциональнее. Уже не о задачах, поставленных партией, вождем и временем, а о ревности, о том, кто кого и когда утопил, как эти утопленники ночами встают из Москвы-реки и бродят по древней подземке… как Скуратов задушил из ревности какую-то там купчиху, самого купца посадил на кол, а ее труп отдал пьяным стрельцам, сказав, что девка, мол, спит… О том, слабо ли сейчас так… если вдруг взыграет, или не слабо… кто где саблями махал, и кто кому руку жал… дошло и до ударов кулаками по столу. От этих «я сказал» подпрыгивали тарелки. а сам разговор становился все ближе к вечному тезису – «ты меня уважаешь»…
… - А ваше какое мнение, Дмитрий Александрович? – задавший вопрос хозяину квартиры был весь какой-то круглый, скользкий, потный, с проплешинами, красной кожей и масляными, заплывшими глазками, очки с которых сползли по мясистому носу вниз.
Хозяин дома что-то ответил, потом к разговору подключился вертлявый высокий и неприятно худой военный…
… Когда последние гости покинули квартиру, а опрятная женщина-тумбочка начала убирать со стола, дверь в кабинет снова резко распахнулась. Сейчас шторы в нем были задвинуты, а на столе мягко светила лампа с зеленым абажуром.
- Дима, это … просто отвратительно. Ты же ведь просто унизил бедного Демьяна Васильевича, ты же его с …слов не могу подобрать, смешал с навозом… Откуда в тебе столько снобизма? И что, что он из крестьян? И что, что этот человек не умеет держать нож? Все люди – равны. А что до сервировки, так кто умеет – берет, а кто не умеет… учиться надо, конечно. но не так, не публично, не при всех же… Это возмутительно.
Женщина резко опустилась на диван, закусывая губы.
- Даже ты не в состоянии выучить простую вещь – не врываться сюда. Ты все сказала, дорогая?
- Нет. Мне стыдно за тебя. Теперь все.
- Очень хорошо, а вот сейчас поднимись и подойди ко мне, заступница сирых и убогих. И побыстрее, - металл в голосе мужчины заставил женщину промолчать и подчиниться, - читай, давай, давай, смелее. Под мою ответственность.
- Что … это такое? – красивая блондинка недоумевающе моргала идеально накрашенными глазами, - Дима…что это?
- Это – донос. Ты на подпись то …бдительного гражданина посмотри. Твой драгоценный …выходец из крестьян очень волнуется, что в руководство рядов ЧК, стоящих на передовой по борьбе со всяким вредительством, проникли буржуи. Вот они – твои вилки. Говорю же – одна вилка и один нож. Всё.
- Как же так то, Дима? – женщина растерянно смотрела на мужа, - Что же…теперь будет? Какой же я … саботажник? Какой … вредитель… ? Дима, а о чем тут… я отравила кого-то? Что это?
- Это твой дорогой крестьянин обожрался твоими эклерами. Какие, к чертям, эклеры?! Соленый огурец и капуста в пироге. Всё. Еще эти…не надо. Ну, которые вкусные.
- Круасаны?
- Да. Я с этим быдлом стал слова забывать. Ты… ты плачешь?
- Дима, мне нельзя в тюрьму… Я не выживу там. Я так… можно? - женщина давилась слезами, - Можно, так отравлюсь? Я напишу, что раскаиваюсь, осознала, что ты не знал о моей подрывной деятельности… просто дай мне пару часов, не забирай меня.
- Ты совсем сдурела? – мужчина резко встал из-за стола, обнял плачущую жену, - Зоя! Зоя Никифоровна, кто-нибудь!
В кабинет вошла толстая женщина, уже снявшая чепчик, но еще остающаяся в переднике:
- Звали, Дмитрий Александрович? – она окинула взглядом кабинет, - Ох… батюшки-святы… что ж делается? Софочка, да что же с вами такое?
- Зоя, дай моей жене успокоительного, и что б не отходила от нее. Ни на секунду. Сейчас по нужде сходи, чтобы и мысли оставить не было, даже если Соня спать будет… Понятно?!
- Слушаюсь, Дмитрий Александрович, только я сходила… Ну, туда. Не надо мне.
- Вот и чудесно, запомни, головой отвечаешь.
…
- Товарищ полковник, вам несолидно вроде… Самому выезжать.
- Замолчи капитан. Если самому все время с бумажками возиться, работу, саму суть ее забудешь. Разве этого ждет от нас, ее офицеров, страна? Не этого. Народ должен спать и работать без страха, что лжецы и обманщики уйдут от нашего взгляда.
Мужчина в красивом кожаном плаще выбросил недокуренную папиросу, растоптал ее носком сапога, посмотрел на начинающее светлеть небо, потом на темноту оштукатуренной стены дома, дверь подъезда.
- Пошли, капитан, поработаем.
…
- Товарищ полковник, разрешите обратиться!
- Разрешаю, что там у тебя? Опять кто-то шибко умный жаловаться хочет? – мужчина снял перчатки, - не поверишь, как надоели. Время тратят.
- Так точно, товарищ полковник. Но я про карцер. Может, вывести?
- Зачем?
- Вонь на весь этаж уже стоит.
- За неделю эта гнида этаж провоняла? Значит так, слушай сюда. Вылейте в карцер пару ведер с хлором, это понятно?
- Слушаюсь, товарищ полковник.
…
- Зоя Никифоровна, все готово? – мужчина одернул ремни на форме, - Цветы везде поставили?
- Да уж, как же не поставили то, Дмитрий Александрович… День то какой, вот и вернется в этот дом его солнышко…
- Вернется, - зазвонил телефон, хозяин подошел к буфету, снял трубку, коротко ответил, выслушал, положил, - Что ты так смотришь, Никифоровна?
- Случилось что или нет? Страшно, когда звонят, простите уж, Дмитрий Александрович.
- Случилось. Радость у меня случилось и как раз вовремя. И смех, и грех, давай мне твоей наливки.
- Ох, несу, несу…
…
- Капитан, чем воняет так в твоем хозяйстве? Сил нет, сами то как тут сидите?
- Выветрится, товарищ майор. Это шпион воняет. Подох утром, наконец, гнида буржуазная.
- Вывезли?
- А как же. И вывезли и дело закрыли.
- Это вы, ребятки, совсем с ума сошли. Перебор. Столько вони. Полотенцем мокрым по ребрам и все, никакого запаха.
- Слушаюсь, товарищ майор. Это дело на контроле у …самого Дмитрия Александровича было.
- Тогда понятно. А оно и правильно, негоже советским чекистам руки пачкать, чай не охранка какая… Правильно все, капитан. Правильно…
… - Соня, Сонечка… Вернулась, родная…
- Дима, ты хоть свет погаси…
- Стесняешься? Меня стесняешься?
- Худая я стала с этими больницами… Страшно мне, Дима….
- Нечего бояться. Тебе – нечего.
- А думаю все… если за тобой придут, так как ты ходишь?
- Не придут, родная. Не кому.
Зазвонил в глубине квартиры телефон. Мужчина вздохнул, встал с кровати, накинул халат и прошел в коридор. Женщина задумчиво смотрела в потолок…очнувшись от своих мыслей лишь когда ее муж появился на пороге спальни полностью одетым:
- Мне нужно срочно уехать, не знаю – когда вернусь.
- Дима? Что?! – женщина резко села на постели.
- Ничего, кроме того, что началась война. Только что.
- Это что же теперь будет?
- Придется больше работать. Не переживай, родная, я обязательно тебе позвоню.
Женщина прошла по темному коридору от входной двери, которую закрыла за мужем. Тенью скользнула в гостиную, завела патефон… открыла створку буфета и достала графин с коньяком… патефон был слишком громким…и его почему-то заело…и очень пахло кофе.
***
Она открыла глаза и резко села, уронив его пальто. Растерянно обвела взглядом комнату.
- Привет, милая. Как спалось? – он сидел за столом и что-то то ли читал, то ли рассматривал.
Она спрыгнула с дивана, подбежала к нему, присев, прижалась головой к коленям.
- Да что такое, радость моя? ты же трясешься вся, неужели замерзла? – он встал, осторожно поднимая ее, ласково обнимая при этом, - Золотце мое, кофе горячий… сейчас налью, ну милая, что такое?
Она подняла глаза и увидела в его задумчивом взгляде тревогу… Так не сыграть, не притворится, даже ему.
- Мне… только не смейся надо мной, - она выскользнула из его рук и села на стул, - мне сон приснился…такой страшный… про эту квартиру. То есть тут то ничего вроде и не было страшного… а в общем, страшный. Там человека не пытали, ну, не били, а просто заперли и все, не тут, а в камере где-то в тюрьме… в туалет не водили, а есть и пить давали… А все организовал хозяин этой квартиры… такой четкий сон, знаешь, как кино… Противно.
- Ужас какой, что же этот человек из сна сделал? Неужели хозяин этой квартиры так просто развлекался? – он усмехнулся, наливая ей кофе.
-  Нет, он донос написал, вроде бы или на самого хозяина, или на его жену… Что-то такое. А забирали его в тюрьму из этого тоже дома…вроде бы. Не помню. Мерзкий сон.
- Вот тебе и музыка и смех и нетрезвая Орлова со Стахановым. Интересно, почему тебе пингвины не приснились?
- Пингвины? – она взяла чашку, - мы вроде не в Заполярье.
- Тут во дворе пингвины жили, потом их дворник в зоопарк сдал.
- Откуда они взялись? Кто так чудил? Орловой подарили? Или Аллилуевой?
- Аллилуева, кстати, жила в этом же подъезде. Но ни ей, ни ее детям никто ничего не дарил. Почти никто. Муж и отец – дарил. А пингвины, их какой-то полярник своим детям привез.
- Красиво. Но безответственно. Жалко пингвинов, - она перевела взгляд на стол, там лежал толстый бархатный альбом с фотографиями, открытый уже ближе к концу, - ой… смотри, какой красивый молодой человек… лицо очень аристократичное… только не смейся, - она глотнула кофе, - но он похож очень и на человека из моего сна и на тебя. Больше на тебя, только… как бы сказать, он изящнее, что ли.
- Благороднее.
- Может и так… - она перелистнула лист, попивая кофе, еще один, еще пока не наткнулась на групповой снимок с какой-то поездки, где каждый человек был подписан, долго смотрела на фотографию, поставила чашку, подняла на него глаза, - Вот, значит, как… Хотя, логично. Какая же я дура… Ты ведь в институт на мерседесе ездил… и еще девчонки шептали – у него дача… на этой самой, как ее… на Маяковке, вроде… шептали и глазки к небу… ведь все так явно, черт, как же я не сообразила, то… зачем этот театр с не знаю, что как и где?
- Родная, - он сжал губы, потом поднял на нее свои, сейчас темно-голубые, глаза – я впервые переступил этот порог с тобой. И я понятия не имею, что тут и где, я вообще ни черта про все это дерьмо, которое тебе так интересно, не знаю.
- Извини, - она поправила свои волосы, - а почему так? И это не дерьмо, это история… это интересно. А для тебя, это еще и …твоя история. Неужто дед тебе ничего не рассказывал? И к себе не водил? Как так-то? Мой мне много рассказывал, правда, как сказки…и умер рано, я не помню ничего почти…Бабушка тоже рассказывала много…  Не то что, хроники какие-то, просто про семью, про жизнь…
- Любимая, я ни разу не видел деда. Вообще. Он никогда к нам не приходил.
- Почему? Что за шекспировские страсти?
- Отец женился, дед был очень сильно против, против настолько, что даже не пришел на похороны папы. Я до двадцати лет и не знал, что он есть… Узнал, когда ключи от машины получил… и бумажку про наследство, - он смотрел в ее глаза спокойно и немного отстраненно, - и может быть из-за мамы…может из-за просто юношеской…резкости восприятия… не знаю, почему, но я и слышать про эти метры не хотел…
- Зато другие явно хотели, - она обошла стол и подошла к окну, - вот и секрет твоей популярности, как супруга, да что там, прости мне, пожалуйста, но скажу так, как думаю… как кобеля-производителя.
- А ты носом шмыгаешь, - он подошел сзади и обнял ее, - ты ведь ревнуешь… И не спорь.
- Да, ревную. Ко всему. Ко всем. А теперь… еще и это… Черт, ты же… золотой мальчик. Ненавижу., - она вздохнула, - это удар в спину. Как я теперь смогу сказать тебе – да? Как?
- А ты собиралась?
- Да. Наверное, - она положила пальцы на его руку, - теперь – нет. Ни через полгода, никогда. Не хочу, что б меня…сожрали.
- Любовь моя, - он поцеловал ее в затылок, - ты первая, кто узнал об этих…метрах.
- Это… уже легче. Только ведь… что ты с ними, метрами, делать станешь? Продашь и поровну по детям разделишь? А сестра?
- Это только моя квартира. Если честно… не знаю, что сделаю. Не продам, это точно, - он вздохнул, снова целуя ее волосы, - не знаю… ты как-то заставила меня по-другому посмотреть на многое. И на это тоже. 
- Хочешь узнать? Познакомится?
- Да, наверное. Но не сегодня и не один.
- Милый…, - она наклонила голову, потом просто развернулась в его руках, - я не успела тебе сказать…а теперь не могу. Боюсь, что ты…не хочу выглядеть меркантильно.
- Я, почему то, так и знал… Сначала не хотел говорить, что эта чертова квартира – моя. Что за щепетильность дурацкая? Лучше бы, если б я был…не знаю кем, спившимся дворником?
- Почему же спившимся? – он улыбнулась.
Звякнул ее планшет, он сжал ее еще сильнее.
- Знаешь, а мне кажется, ты меня ревнуешь… при чем, к планшету.
- Да. Ревную. Даже к цветам. И … еще, знаешь, сравниваю… и черт, не в свою пользу… я не понимаю, как себя вести.
- А ты не сравнивай…
- Сложно. И именно …как тебе сказать, потенциальное сообщение, его возможность меня и…раздражает.
Она высвободилась из его рук, подняла с кресла свой планшет, что-то сделала.
- Милая, ты что? – он был каким-то…растерянным, - Пожалуйста, не обижайся… Я не пытаюсь тебе что-то диктовать…
- С ума сошел? Я просто выключила звук...и, я не против, можешь и покомандовать.
- Один – докомандовался… если опустить твой брак…прости, но не верю, что логический расчёт…
- Зря. Только … - она подошла к нему, положила ладони на плечи, встала на носочки и нежно поцеловала, - между тобой и всем остальным человечеством есть отличие…Тебя я …люблю.
- Дождался… - он улыбнулся и вернул ей поцелуй, - любимая моя… моя радость…
- И именно поэтому, милый, - она дотянулась до его носа и шутливо чмокнула, - именно поэтому, если вдруг… когда-нибудь, чисто теоретически… случайно… зайдет речь о какой-либо регистрации …ты, мой дорогой, подпишешь контракт, по которому ни я ни на что не смогу претендовать, ни ты.
- Куколка моя, если… чисто теоретически, - он тихо рассмеялся, - а, точнее, когда до этого дойдет – я подпишу тебе все что угодно.
- Обещаешь?
- Да. Как же ты… изумительно смотришься в этих стенах. Такое ощущение, что квартира просыпается с твоими перемещениями… как будто домовые за тобой бегают, еще со входа. Ты со мной сюда…походишь?
- Да. Не знаю, что ты там можешь подумать… Только мне тут – комфортно, честно. Я не ощущаю никакой… давящей мрачной ауры… и, прости, никакой тяжелой энергетики. У меня дома она тяжелее.
- У тебя дом меньше. А вот скажи мне, как ты думаешь, тут действительно есть тайные ходы?
- Ты о «пропавшем» подъезде?
- И да, и нет. О ходах между подъездами.
- Тогда должны быть и тайные двери, или ты думаешь, что кто-то под стенами с кружкой слушал и стенографировал… Хотя… в отдельных подъездах – наверное, да. если бы потребовалось вывезти, допустим, семью того же …вождя народов. Этого же никто не должен был видеть – слухи, паника… Может и есть.
- Значит, в этом подъезде – есть.
- Хочешь найти?
- Да. Я … как-то странно это, но я хочу и все прочитать, и представить, и ...найти… и, наверное, оживить… - он приподнял ее и закружил по кабинету, - любимая моя куколка, черт, я … я себя подростком чувствую… и все – благодаря тебе… ты, знаешь, ты – моя вдохновительница…
- Еще музой обзови…
- Так -  так и есть.  И, знаешь, хотелось бы взаимности… ты поняла.
- Поняла, - она улыбнулась и поцеловала его, - я же уже говорила – ты – мое вдохновенье….
***
Она смотрела, как он запирает дверь. Было немного грустно.
- Милый, прости… Только не смейся, хорошо?
- Я никогда над тобой не смеюсь, - он убрал ключ в карман и посмотрел на нее, как на непослушного ребенка, - что такое, радость?
- Такое чувство, что мы бросаем…маленького щенка на морозе.
- Не поверишь, что-то подобное… только я вижу старую больную собаку…слепую при чем.
- Ты ведь не бросишь эту собаку? Не предашь?
- А ты?
- Я … я не знаю. Я не хочу ее предавать. Для меня это не собака слепая – это щенок, маленький такой… ухи висят.
- Что ж, по крайней мере – честно. Поживем – увидим, а я сделаю все, - он улыбнулся, - абсолютно все, что бы ты не предала этого…лопоухого щенка и ...слепую старую собаку. Пешком?
- Однозначно. Только пешком. Ты чего такой…задумчивый?
- Да так… как думаешь, сколько стоит заменить лифт?
- Не знаю. А… если нисколько?
- Как это?
- Как… Восстановление исторического облика…ну, в это направление.
- Ты мэра видела? Он снесет все, а не восстановит…хотя, да, вполне…
Ступеньки быстро скользили под ногами, двор встретил кусачим морозцем и прыгающими по снегу синичками. На заборчике у детского комплекса сидел надутый снегирь.
- Стой, сокровище мое…
- Да? – она подняла на него глаза.
- Видишь снегиря?
- Конечно.
- Когда мы уезжали от тебя, помнишь, в последний раз?
- Да, помню. Рядом с машиной на снегу лежал мертвый снегирь… кверху грудкой. Я чуть не наступила на него… Я совсем забыла, пока сейчас ты не сказал… зачем? Я не хочу таких эмоций.
- Ты любишь символизм. Уехали от мертвого снегиря…а приехали – к живому… да и… сама птичка. Не синица, не воробей.
- Да, ты прав… мистично.  Ты меня портишь.
- Правда? – он щелкнул ее по носу и обнял за плечи, - Чем же, любовь моя?
- Я думаю не о красоте снега и снегирях, а о том, что сделать тебе на завтрак.
- Так это же прекрасно, - он приподнял ее и закружил, - и ты не представляешь себе, как это прекрасно…но завтрак делаю я.
- Опять паста?
- А вот и не угадала… Пойдем уже, а то ты замерзнешь.
Под мостом черной проталиной мрачнела незамерзшая Москва-река… Лучи утреннего солнца золотили большой старый дом, отражаясь от множества стеклянных глаз… она обернулась, улыбнулась и помахала дому рукой в тонкой трикотажной перчатке. Он рассмеялся, сгреб ее в охапку, поцеловал и поправил сбившийся шарф.
- Ты почему не в зимних рукавичках? Эстетствующая моя, замерзнешь…без пальцев останешься.
Она помотала головой, снова сбивая шарф:
- Не останусь. С тобой мне всегда жарко…даже зимой.
Они еще долго целовались на мосту, а мимо почему-то не спеша, проезжали бесконечные машины… куда-то везущие своих хозяев, точно так же как и много лет назад, и так же, как и на многие годы вперед…на эти машины смотрел большой дом, для кого-то – страшный, для кого-то наоборот…но, в любом случае – неизменный, как и этот бесконечный поток машин под утренним солнцем.