Мыльный Пузырь

В первом классе Алина сидела на уроках и ничего не делала. Все старались, и я тоже, а она сидела на задней парте в наушниках, накидывала на голову капюшон и грызла соленые палочки.
«Хрум-хрум…хрум-хрум», — раздавалось у меня за спиной, но я слушала Веру Петровну. А другие, Вика, например, хихикали.

Но однажды Вера Петровна сказала: «Алина, перестань жевать на уроке!»
А та отвернулась и давай дуться.
Вера Петровна ей говорит тихо так, спокойно, она у нас, вообще, очень спокойная, мальчишки могут парту перевернуть, а она им только скажет: «Мальчики, поставьте парту на место».
Да, вот Вера Петровна и говорит:
— Алина, ну, чего ты надулась, как мыльный пузырь?
Вика даже прыснула. Но другие молчали. Мы совсем недавно только все познакомились и не знали друг друга.

Да, я так её про себя и назвала потом — «Мыльный Пузырь». Только маме сказала об этом.

Алина не жадная, нет, она просто «всё гребет под себя», — так говорит моя мама.

Алина всем хвастается, что она жила в Америке — но я в это не верю.
В Америке девочки воспитанные. Разве они тащат? Только разве плохие…
Зато Алина всё тащит, да. Только положу на парту ручки, как она подойдёт и тут же — хвать!
— Дай, пописать, — говорит.
Или вообще скажет вдруг: «Подари-и!»
А потом и не возвращает.

В первом классе она ко мне первая подошла. Ну, в общем, так получилось. Все уже гоняли друг за другом на переменках, а я сидела и рисовала.
Она подошла и говорит:
— Хочешь, будем подружками?
Я так обрадовалась, а на другой день она меня бросила, стала играть с Евой, у которой кукла Барби, а мне сказала: «Отстань!»
Так обидно мне стало. Я даже маме рассказала, хотя я вовсе не ябеда.
А мама говорит:
— Не расстраивайся, подружись с кем-то ещё.
— Но мне же с ней интересно! — сказала я и даже ногой топнула.
Зато Евину куклу она два дня не приносила, а когда вернула, у той даже глаз не было, стёрла их об асфальт, представляете! Ева даже плакала, очень.

Да, но это было в первом классе. А сейчас Алина иногда старается на уроке, но всё равно тащит.
Она теперь сидит впереди меня.
Вчера, например, стащила мою любимую ручку, когда я отвернулась.
Мама спрашивает:
— Где твоя ручка?
А я вздохнула, — смотрю мимо неё.
— Алине дала пописать.
— Забери обратно, перестань быть нюней!

А я не нюня! Ну, как я объясню маме, что Алина так на меня смотрит, когда я прошу её отдать, что и просить не хочется.

— Не могу я забрать, — пожаловалась я папе.
А он только хмыкнул и сказал:
— Представь, что это будет понарошку, как игра, понимаешь?

Ох, как я нервничала, даже вспотела, когда подошла к ней сегодня и говорю:
— Алина, отдай мою ручку, пожалуйста.
Говорю, а голос-то у меня дрожит, дышать трудно.

А она смотрит на меня, будто не понимает, о чём я.

Ручка эта красивая, мне папа подарил, на ней ещё моя любимая фея Блум нарисована…

Да, смотрит она, нахмурилась. И вдруг расстегнула молнию на пенале и высыпала всё своё добро на парту, а там, чего только нет: и карандаши, и фломастеры, и ручки разные, куча, — понабирала у всех!
А вот и моя, с феей, только я протянула руку, а она — хвать — и опередила меня.
«Меня мама ругает, не разрешает писать другой », — сказала она.
Представляете! Её мама ругает! Я даже растерялась. Но говорю:
 — Нет! Смотри, сколько у тебя всяких. А мою отдай!
В общем, веду себя, как мама велела, а как папа сказал, — забыла совсем. А сама хочу бросить всё, и не связываться.

Но тут в класс вошла Вера Петровна. Алина отвлеклась, я у неё раз — и стянула, а она только — глянь — в ладони пусто.

Уселись мы за парты; она обернулась и говорит:
— Я думала ты мне подружка, а ты…
И в глазах у неё слезки перекатываются.

Я просто обомлела, аж голова горячая стала.

Нет! Я больше не буду слушать маму. И папу тоже. Пусть лучше насовсем забирает, — мне не жалко. Только бы ещё она не расплакалась. Что я со всем этим потом делать буду?! Весь урок я переживала.