Пепел и семя

(как Мелькор почесал за ухом у самого Эру)

   Слушайте меня внимательно, мои мелкие когтистые отродья. Я — Тевильдо, Принц Котов, некогда любимый охотник Мелькора, а ныне просто очень старый и очень злой кот, который прячется в норах Дартониона, где даже море Рун не осмеливается слишком громко плескать о камни. Здесь, в подгорных чертогах, где свет сочится только сквозь трещины в скалах, как кровь сквозь старую рану, я рассказываю вам правду. Не ту, что потом переписывали Румиль со своим занудным пером и Пенглод со своими «исправлениями ради приличия». Нет. Истинную Арду. Ту, где желание не прячется за высокими словами, а скребёт по нервам, как коготь по кости.
Все эти хронисты-летописцы, - вроде бы разложили всё по полочкам: Илуватар, Эру, благой и далёкий, как луна за облаками. Румиль записывал музыку Айнур так, будто это был хорал в каком-то небесном соборе. Пенглод потом подчищал следы, вымарывая всё, что пахло плотью и криком. А я вам скажу, как было на самом деле. А было так, что плотская, физиологическая любовь в этом мире никогда не отсутствовала. Она просто залезла под половицы мифа и там гнила, плодя балрогов и проклятия.

                До Эа. Семя, которое Мелькор спустил на лик сестрицы
   В чертогах Илуватара, когда ещё не было даже запаха времени, Айнур пели, как стая котят у миски с молоком. Все, кроме одного. Мелькор уже тогда смотрел на Варду не как на «сестру по песне». Он смотрел на неё так, как я смотрю на особенно жирную мышь. «Возжелал Света Варды», — написал кто-то позже. Возжелал. Ха. Тоже мне метафора! Поиметь он её хотел. Да-да, это был именно он - первый настоящий зуд в мире, где всё ещё было духом. Желание, которое требовало формы. Требовало наследника. Так что как только они в эльфийскую телесность вошли в чертогах Эру, так всё и случилось.
   И вот появляется Фанкиль. Первый из валаринди. Сын Мелькора, зачатый ещё до того, как мир обрёл кости. Мать? О, её имя стёрли особенно тщательно. Но логика проста: чтобы породить существо, в котором сразу текут свет и гниль, нужна была та, кто сама несла искру Пламени, - разумеется, родная сестра - Варда. Мелькор не умел творить. Он умел только брать. И то, что берётся до закона, всегда начинает гнить с корня. Фанкиль — не падший ангел. Он доказательство: зло вовсе не бесплодно. Оно просто размножается сообразно - через кражу.
   Румиль, этот эльфийский буквоед, наверняка покраснел бы до кончиков ушей, если бы записал такое. Он ограничился простым: «Варда знала/познала Мелькора ещё до...». Пенглод потом бы вычеркнул одной аккуратной строчкой: «У Айнур детей не бывает». Конечно не бывает. Если верить официальной версии. А если верить мне — то ещё как бывает. Просто дети выходят… неправильными. А иногда даже через зад...

                Огонь, рождённый из крика
   Когда Арда обрела плоть, свет стал чем-то, что можно было схватить. Ариэн, носительница Солнца, шла по небесам, не отбрасывая тени. Мелькор этого вынести не смог. Чистота, которая не отражает его морду? Нет уж.
   Он настиг её не в открытой битве. В тишине. Не соблазнил — разорвал. Развоплощение майа не было «несчастным случаем». Это был космологический вопль. Из крика, из крови, смешанной с пламенем, полезли они — балроги. Семь теней с бичами огня. Не «падшие майар», как потом решили умники. Дети. Выломанные из чужой сути. Мелькор понял главную хитрость: если нельзя создать, можно украсть, ограбить, надломить. И из обломков вырастить своё войско.
   Мал кто знает, и ещё меньше, кто помнит - огонь балрогов не греет. Он жжёт изнутри, потому что это шрам, а не дар. Я сам видел, как они рычали в Ангамандо, которое потом зачем-то переименовали в Ангбанд. Мелькор тогда мурлыкал — да, даже он умел мурлыкать, когда был доволен. Стерильность зла? Какая чушь. Зло просто не любит честной работы. Оно предпочитает паразитировать и плодиться через порчу.

                Кровь и клятвы у Детей
   А потом это спустилось к эльфам. Те унаследовали геометрию желания, но попытались обернуть её в долг и песни. У них эрос не делится на «чистый» и «грязный». Он делится на тот, что строит, и тот, что ломает.
Галадриэль и Келеборн? Кузенный брак, говорите? Для эльфов это не девиация. Это расчёт. Переплетение линий, которое либо укрепляет, либо душит. Их выбор — в пользу продолжения. А вот Келебримбор смотрел на Галадриэль иначе. Не как на тётку. Как на недостижимый огонь. Когда тело отказало, он влил одержимость в золото. Кольца — это не ремесло. Это застывшая похоть, которая потом всех и придушила.
   Маглор бродил за Идриль по белым стенам Гондолина, зная, что она — кровь его крови, зная, что сердце закрыто. Желание не стало грехом. Оно стало песней. Долгой, тоскливой песней, которая пережила даже падение города.
А Элронд с Келебриан? Просто продолжили линию. У эльфов близкое родство — не табу, а тяжёлая ноша. Они помнят имена. Несут вес крови. В этом их красота и их проклятие.
   А вот с гномами всё вышло особенно смешно и особенно грязно…

                Семеро мужиков и одинокий Дурин
Аулэ, этот великий кузнец, который вечно спешил и вечно жалел, что не может творить как Эру, слепил себе семерых. Просто семерых мужиков. Крепких, бородатых, с топорами в руках и с пустотой между ног — потому что в первый момент он даже не подумал о такой мелочи, как продолжение рода. Представь: семь одиноких каменных болванов, которые стучат молотами по наковальням и смотрят друг на друга с недоумением. «А дальше-то что, хозяин?» — спросил бы самый смелый, если бы умел говорить.
   Аулэ почесал в затылке, покраснел (да-да, даже вала могут краснеть) и быстро-быстро вылепил им жён. Бородатых дам с такими же густыми бородами, как у мужей, и с точно таким же упрямством. Потом, видимо, чтобы совсем уж не было неловко, добавил челяди, слуг, подмастерьев — целые кланы, роды, целые подземные города. Все получили семьи. Все, кроме одного.
Дурина Бессмертныого. О!!! Это - поистине лютая ирония Эру. Дурин - первый и единственный, кто остался в том самом первозданном виде — семеро мужиков, но он один из них - без пары.
   Как он потом размножался — вот где настоящая изощрённость замыслов Илуватара, котята, перед которой меркнут даже балроги.
   Официальная версия гласит: «Дурин спал долгим сном в пещерах Кхазад-дума, и когда проснулся, вокруг уже были его потомки». Ха. Красиво звучит. А на деле? Представь себе древнего гнома, который просыпается один в пустых залах, смотрит на своё отражение в полированном митриле и понимает: «Ну всё, придётся как-то самому». Некоторые апокрифы из самых тёмных гномьих хроник шепчут, что Дурин… э-э-э… «разделился надвое» в самом буквальном смысле. Или что он вырезал себе жену из живого камня и вдохнул в неё искру собственного огня — так, что она получилась одновременно и дочерью, и супругой, и матерью его линии. Другие версии ещё хуже: мол, он просто брал куски собственной плоти и лепил из них новых гномов, как Аулэ когда-то лепил первых семерых. Самооплодотворение через камень и кровь. Инцест с самим собой, растянутый на века.
   Пенголод, когда до него дошли эти слухи, чуть не проглотил своё перо. Он быстро-быстро переписал всё в «семь отцов и семь матерей», а про Дурина написал красиво и туманно: «он был один, и от него пошли все». Но следы остались. В самых старых гномьих песнях до сих пор поют о «первом камне, который раскололся сам в себе» и о «бороде, которая породила бороду». И каждый раз, когда гномы произносят имя Дурина с особым благоговением, в их глазах мелькает что-то очень древнее, очень стыдное и очень гордое одновременно.
   Вот так Аулэ, пытаясь исправить свою первую оплошность, создал самую причудливую форму трансгрессии во всей Арде: род, который начался с одиночества и продолжился через саморазмножение. Даже Мелькор, глядя на это из своего Утумно, наверное, хрюкал от смеха. Потому что если зло паразитирует на чужом свете, то гномы ухитрились паразитировать на самих себе — и при этом остались самыми упрямыми и самыми живучими из всех Детей Илуватара.
   Но есть предел, где эрос перестаёт быть выбором и становится зубастой ловушкой…

                Проклятие, которое даже имен не оставило
   Турин и Ниэнор. Вот где Моргот показал высший класс — и мне, старому коту, который видел всякое в коридорах Ангамандо, до сих пор неприятно об этом думать. Потому что здесь не было ни цепей, ни пыток, ни прямого насилия. Только одно движение лапы — и имена вынуты, как кости из рыбы. Аккуратно. Почти нежно.
Осталась только плоть. И тоска, которая не знает, по кому тоскует. Турин бродил по Бретилю — сломанный, проклятый, усталый от самого себя. Ниэнор пришла к реке без памяти, как лист без дерева. Когда они встретились — что они почувствовали? Я вам скажу: узнавание. То самое тёмное, дословесное узнавание, которое живёт глубже имён. Кровь слышит кровь. Просто не всегда понимает, что слышит.
   Их встреча была — и это невыносимо — чистой. Не в смысле “безгрешной”. В смысле: настоящей. Турин впервые за годы не убивал, не бежал, не проигрывал. Ниэнор смеялась у воды. Представьте: два человека без прошлого, которые просто есть — и которым хорошо вместе. Вот что сделал Глаурунг. Он не создал грех. Он создал счастье, которое потом стало грехом. Это тоньше. Это страшнее. Это — почерк Моргота, а не какого-нибудь тупого орка с дубиной.
   Когда Глаурунг вернул память — медленно, как вытаскивают занозу — они не увидели своего греха. Они увидели своё счастье, перевёрнутое вверх дном. Нниэнор поняла первой. Она не стала ждать. Река Тейглин приняла её вместе с жизнью, которой не должно было быть. Турин — потом, на меч Гуртанг. Но между её уходом и его — была пауза. И в этой паузе он стоял и знал всё. Вот где настоящее орудие Моргота: не смерть, а эта пауза. Тот момент, когда понимаешь и ещё живёшь.
Инцест здесь — не похоть смертных. Это инструмент точной работы. Подпись на документе, который гласит: в Арде Искажённой даже самое чистое чувство может быть использовано против тебя. Просто надо знать, какое слово вынуть. Моргот знал. Он всегда знал, какое слово вынуть.
   Их смерть — не наказание. Это не мораль и не урок. Это квитанция. Моргот расписался в том, что мир сломан до основания, — и подал её Илуватару. Молча. Без слов.

                Почему миф всё равно живёт, несмотря на всех цензоров
   Поздние редакции вымарали валаринди. Сказали: у Айнур детей нет. Балроги — просто майар, которых «совратили». (Кстати, это тоже тот ещё вопрос для дискуссии: Как именно их совратил извращенец Моргот?) Румиль записал одну версию, Пенглод подчистил другую, профессор собрал третью — и всё ради того, чтобы Мелькор оставался «бесплодным».
   Но вычеркнуть — не значит убить. Фанкиль до сих пор скребётся в швах мифа. Тень Ариэн лежит на каждом балроге. Маглор всё ещё поёт где-то у моря. Келебримбор куёт в вечном огне своей одержимости. Турин стоит на своём мече, а Элронд хранит память, как старую рану.
   Я нюхом чую, котята: там, где есть свет, всегда найдётся тот, кто захочет его запереть в клетке и сделать своим. Мелькор знал это раньше всех. Я — чуть позже. Остальные до сих пор делают вид, что не знают.
А запертый свет кричит и царапается. Я слышал этот крик в Ангамандо. Он до сих пор стоит у меня в ушах — тихий, как скрежет когтя по кости в пустом коридоре. Вот почему миф живёт. Не потому что красив. Потому что помнит боль.

   Я, Тевильдо, старый чёрный кот из подгорных чертогов Дартониона, говорю вам: Легендариум помнит крик. Поэтому он до сих пор живёт. И пока я здесь, в темноте, вылизывая лапы и рассказывая вам правду, он будет жить дальше.
Теперь идите ловить мышей. Или эльфов. Кому что больше по вкусу.

                КОММЕНТАРИЙ БАРАНДУРА КЛЮЧНИКА
           Свиток № 47/М, Тайный архив, четвёртая полка справа, под когтями

                Откуда у меня этот текст
   Южная башня после осады — сплошные завалы и горелый пергамент. Запах там стоял особенный: горелая кожа, мокрый камень и что-то ещё — старое, нечитаное, сердитое на тех, кто его не читал. Я разбирал завалы три недели. На второй неделе нашёл обгорелый список недоимок за Третью Эпоху и возрадовался ему, как родному, — хоть что-то целое. На третьей уже не радовался ничему. И вот тогда — кожаный мешочек, залитый воском, под двумя упавшими балками. Кто-то спрятал его намеренно. Кто-то знал, что башня будет гореть. Внутри — несколько листов не нуменорской выделки, а более древней, эльфийской, писаных тайнописью, которую в Гондоре знают лишь двое: я и мой кот. Мой кот, надо сказать, читает быстрее. Текст называет себя “Пепел и семя”. Автор — некий Тевильдо, Принц Котов, бывший охотник Мелькора.
   Посредники из Лоссарнаха уже пытались продать его в Умбар как «новое откровение». Я украл. Без угрызений совести. Потому что это не откровение. Это старое знание, неудобное и запылённое, без которого вся история Арды — мыльный пузырь на кончике пера Пенголода.

                Что я проверил
   Не буду делать вид, что работа была лёгкой. «Анналы Румиля» (список № 3, с пометками Пенголода), «Серые свитки» из библиотеки Эрегиона — то, что от неё осталось, — и обрывки так называемой «Песни теней» из Нан Эльмот. Последние особенно скверно сохранились: плесень, крысы, чья-то давняя попытка замазать часть текста воском. Зачем — понятно, когда читаешь.
Итак.
   Румиль, наш уважаемый зануда, записывая историю Айнур, оставил одну странную фразу о Варде: «For Melkor she knew from before the making of the Music and rejected him». Пенголод при редактуре не тронул её — видимо, счёл безопасной. Никто из позднейших переписчиков не осмелился объяснить, почему Варда вообще могла «знать» Мелькора в Чертогах до Времени, ещё до того, как мир обрёл форму. А смысл этого «знала» в древнем языке — я проверил трижды, потому что сам не хотел верить — не оставляет сомнений. Это не взгляд, не беседа. Это соединение духа с духом до рождения закона. И плод этого соединения — Фанкиль. Первый из валаринди. Имя, тщательно выскобленное из всех приличных списков, но сохранившееся в апокрифах. В том числе — вот здесь.
   Далее — Ариэн. В эрегионских обрывках она не та солнечная дева из канона. Там говорится о том, что Мелькор настиг её не в битве. В тишине. И из её разорванной сути вышли балроги — не падшие духи, как потом записали подчистую, а именно что дети. Готмог там прямо назван «son of Melko». Пенголод это место знал. Спрятал в дальний ящик, но знал.
   С эльфами проще — там Румиль сам оставил следы, просто не потрудился их истолковать. Келебримбор и Галадриэль: на полях эрегионского свитка кто-то — почерк не Пенголода, помельче и торопливее — написал: “Сердце его горело, руки плавили золото, но слова он не нашёл”. Одержимость, которая вылилась в кольца. Маглор и Идриль — в чистых хрониках это размазано по “клятве Феанора”, но это отговорка. Клятва была поводом. То, что было до неё — причиной.
   Надо сказать, что на этом месте я отложил свиток, встал и прошёлся по архиву. Факел коптил. Кот смотрел на меня с полки с выражением, которое у котов означает: “ну наконец-то дошло”. Потому что вот что неудобно в этом тексте: он не предъявляет доказательств, которых нет. Он только указывает на дыры в доказательствах, которые есть. А это, как любой архивариус знает, хуже. Когда чего-то нет — можно сказать: выдумка. Когда есть дыра — приходится объяснять, почему она такой формы.

                Почему стёрли
   Не из злобы, нет. Из усталости, скорее. Я понял это, когда нашёл на одном из пенголодовых листов небольшую помарку — не вымаранное слово, а просто место, где перо остановилось и долго не двигалось. Видно по нажиму. Пенголод знал, что пишет не всё. Он редактировал с оглядкой на тех, кто будет читать детям, — и это не трусость, это выбор. Румиль хотел мифа без шрамов. Он всю жизнь хотел красоты и порядка, бедняга, — а мир раз за разом подсовывал ему кровь и крик. Поздние переписчики в Гондоре просто копировали то, что получили: им хватало своих забот — нашествия, чума, четыре короля за одно десятилетие. Не до Первой Эпохи.
Но правда осталась. В обрывках, в помарках на полях, в памяти старых котов, которые видели Ангамандо своими глазами.

                Моё решение
   Свиток идёт в спецхран. Четвёртая полка, под “Описью утраченного” — там никто не ищет, потому что опись утраченного никому не нужна. Пусть лежит. Факел чадит, рука затекла, за окном — рассвет или это просто облака, не разберёшь. Кот ушёл куда-то в темноту. Коты всегда уходят куда-то в темноту, когда работа сделана.
Я не знаю, правда ли всё это. Скажу честно: не знаю. Я проверил, что мог проверить. Остальное — Тевильдо, а Тевильдо врать умеет. Но вот что я знаю точно: если это неправда, то это очень хорошо подогнанная неправда. Слишком хорошо подогнанная для того, чтобы просто сжечь и забыть.
   Я, Барандур, архивариус Минас Тирита, подтверждаю: «Пепел и семя» — не вымысел и не ересь. Это дополненная правда о том, как миф прячет крик под ковёр.
Пусть лежит здесь, пока мир не будет готов.

   Барандур Ключник Архивов. Минас Тирит. Четвёртая Эпоха, год 37. При свете факела — и то гаснет, зараза.