Глава 6. День второй

Перед самым утренним разводом ко мне подошел зампотех и непререкаемым тоном сказал:
– Замполит, сегодня людей в мехпарк ведешь ты.
– С чего бы это? Кто это решил?
– Я, – гордо отвечает зампотех.
– Ротный мне об этом ничего не говорил, когда я принимал дела и обязанности. А мне, кстати, на прием отведено три дня. Три.
– А я как старший по должности, приказываю вам.
– Товарищ лейтенант, – улыбнулся я, – вы мне ничего приказывать не можете, поскольку мы с вами равны в должности.
– Ничего подобного, я чистый зам, а ты только по политчасти.
– Чистый или нечистый, но вы мне не начальник.
Тут подошел командир третьей роты майор Зарайский.
– О чем, товарищи лейтенанты, сыр-бор ведете?
– Вот рассудите нас, товарищ майор, – подпрыгнул на месте Гунько, – я вот доказываю замполиту, что я старше его по должности, и он должен выполнять мои приказы!
– Ошибаешься, лейтенант, – рассудительно сказал майор Зарайский, – ваши должности равны, и вы друг другу не начальники и не подчиненные. Кстати, чтобы стать замполитом, нужно быть членом КПСС, а зампотехом может быть и комсомолец, и даже беспартийный. Вы вот, Михаил Иванович, если не ошибаюсь, беспартийный? Следовательно, вам, чтобы стать замполитом, нужно как минимум вступить в партию. Как понимаете, это будет не скоро, потому что в кандидатах в члены КПСС придется год проходить, а вот если замполит захочет перейти на командную должность, то его уже прямо сегодня можно назначать. Вы поймите правильно, Михаил Иванович, я не хочу сказать, что замполит старше, нет, но и зампотех никоим образом не выше.
– А я все-таки считаю, что я выше по должности, чем замполит, – обескуражено произнес Гунько. – И вообще, замполиты только ненужной болтовней занимаются.
– Вы ошибаетесь, – улыбнулся майор. – Идите, стройте роту на развод.
Зампотех Гунько, молча, пошел к роте.
– Что, товарищ майор, поставили лейтенанта в тупик? – сказал подошедший старший лейтенант Тропинин.
Майор Зарайский пожал ему руку и сказал:
– Чтоб ты знал, Виталий, дураки никогда не попадают в тупик, потому что там полным-полно умных.
– А вы философ, – удивился я.
Майор Зарайский промолчал, и мы разошлись к своим ротам. После развода и прохождения торжественным маршем ко мне снова подошел Тропинин, который хотел со мной поближе познакомиться, и майор Зарайский. Лейтенант Гунько, как и вчера, ослил, остротами самого дешевого пошиба. Хотя сам он, разумеется, считает, что он острит и блистает юмором.
– Рядовой Прокофьев! Вы идете и создаете вокруг себя негативную биосферу, но ничего, вы у меня будете плакать злостным смехом. Рядовой Плицын, вы чего это командиру роты неприятности подставляете? Как это, какие? Ходите тут небритый, а враг хитер и коварен! Вы чего это глаза свои на меня смотрите? И вообще, чего это вы ходите как бараны, а я среди вас главный?
– Это он в самую точку, – бросил Тропинин.
– Это не рота, а не знаю кто, – продолжает изгаляться Гунько. – Рядовой Старостин, закройте свой язык и поднимите руки вниз. Разговорчики в строю! Я вам тут не собака, чтобы на всех каркать! Я вас накажу, потом обзывайте меня за своей спиной. Рядовой Онышко! Почему сегодня не были на утренней физической зарядке? Знайте, я глубоко вижу и широко смотрю.
– Товарищ лейтенант, – отозвался из строя прогульщик Онышко, – спорт здоровым не нужен, а больным он даже вреден!
– Я вас накажу, Онышко! Я дал обещание и не собираюсь его обманывать! Раз! Раз! Раз-два-три! Прокофьев! Я на вас найду управу, и не одну! Я не родился этим самым, в погонах... Я пока еще памятью и зрением не страдаю. Рядовой Трофимов! Почему у вас в сапоге газеты? Газеты существуют не только для того, чтобы ходить в туалет. Их еще и читать можно!
Зарайский грустно вздохнул, а Тропинин сказал:
– Из-за таких офицеров, как этот Гунько и существует убежденное мнение, что все военные – законченные примитивные кретины. Прапорщик бы из него хороший вышел.
– То, что вышел, это радует, – пошутил майор Зарайский, – огорчает то, что вышел из ума.
Рота удаляется, но зампотеха было по-прежнему хорошо слышно.
– Почему не сделал? Что значит забыл? Если у вас голова, как унитаз, в котором ничего не держится, то заведите себе записную книжку, или лучше две, как у меня.
– И это кадровый офицер. С высшим образованием, – укоризненно покачал головой Зарайский.
Мы снова помолчали. Тишину нарушил мой ротный.
– Иваныч, мне нужно в город смотаться по-тихому, так ты уж до обеда побудь в роте, хорошо? Только непременно побудь и никуда не отлучайся до моего возвращения. Обещаешь? Ну, тогда я поехал.
Мы пожали друг другу руки, и он поспешил к КПП части. Когда я подошел к Зарайскому и Тропинину, они о чем-то горячо спорили.
– СССР – это плацдарм для разжигания мировой революции, как ты этого не понимаешь? – доказывает Зарайский. – Все еще живы лозунги мировой и перманентной революции!
– Вы ошибаетесь! Эти лозунги были сняты еще после политического поражения троцкизма!
– Да неужели? – откровенно ехидничает Зарайский. – А пролетарский интернационализм? А интернациональный долг? А теория классовой борьбы, наконец, это, по-твоему, что? Умные вы парни-политработники, но зашоренные. Вы послушные «бойцы партии», и отсутствие ясно понимаемой собственной позиции мешает вам понимать суть происходящего.
– Леонид Викторович, но ведь вы сейчас дискредитируете господствующее в нашей стране мировоззрение! А без идеологии не будет и страны!
– Эта идеология сама себя дискредитировала. Марксистско-ленинское мировоззрение – это орудие разрушения традиционных духовных, национальных, нравственных, культурных, религиозных основ, то есть самого фундамента русской жизни. Общество стремится к осмысленному взгляду на мир. Нет, ты попытайся думать сам, а не провозглашать идеологические лозунги. Нам необходимо либерально-демократическое государство, – закончил майор.
– Оно ничем не лучше, – воскликнул Тропинин. – Вы же сами себе противоречите, неужели вы этого не понимаете? Ведь это снова разрыв исторической преемственности. Неспроста перестройка стала возможной лишь благодаря отсутствию в стране здоровой, национально-осмысленной идеологии и целостного государственного мировоззрения!
– Как? – удивился Зарайский. – Но еще каких-то пять минут назад ты защищал господствующую идеологию, как единственно правильную! Вот видишь, ты всего пять минут подумал своей головой и изменил свою точку зрения на 180 градусов!
Похоже, Виталий и сам был потрясен таким поворотом.
– Что же делать? – осторожно сказал он. – Ведь ничто не оправдывает нашего бездействия.
– А что нам в условиях военной службы остается делать? Надо верить и служить. Учить подчиненных и самим совершенствоваться в своем профессионализме, я имею в виду, как военным. Если придется – идти и защищать Отечество, отдать за него жизнь, если так сложатся обстоятельства. Да, может, в полной безвестности, но, тем не менее, это великое дело. И не ждите приказов сверху, попробуйте начать с самих себя и своего круга – семьи, подчиненных, друзей. Вы политработники, но Вооруженные Силы не должны вовлекаться в политическую борьбу, борьбу за власть, в интриги разные. Армия выше всего этого, она служит всей стране и всему народу, а не какой-то политической силе. Наш персональный долг, наше право, наш «крест» – служить Родине во всем ее разнообразии.
– Наше право? – переспросил Тропинин.
– Именно право! – горячо воскликнул майор. – Этот выбор должен быть осознанным! И помните, друзья, вы ведь не хуже, а, может, и намного лучше меня знаете историю нашей страны – офицерский корпус можно разрушить за один год, а для его воссоздания потребуются десятилетия.
– Вы так говорите, как будто нас ждут огромные перемены. И перемены не к лучшему, – обескуражено сказал Тропинин.
– Безусловно, ждут, странно только, как вы только этого не видите? Тем, что вы ленитесь думать и смотрите на жизнь через призму своих партбилетов, вы губите и себя, и страну. Вы же духовно и политически слепы. А ведь судьба страны в наших руках!
– Так вы уверены, что все будет плохо? – снова переспросил Виталий.
– Я это открыто утверждаю, – так же горячо подтвердил Зарайский. – А что скажешь ты, лейтенант? – обернулся майор ко мне.
Я пожал плечами и вдруг, даже как-то неожиданно для самого себя процитировал слова Некрасова из его поэмы «Железная дорога»:
«Да не робей за отчизну любезную,
Вынес достаточно русский народ,
Вынес и эту дорогу железную –
Вынесет все, что господь не пошлет!
Вынесет все – и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.
Жаль только жить в эту пору прекрасную
Уж не придется ни мне, ни тебе».
Зарайский пристально посмотрел на меня, а потом с чувством сказал:
– Как бы я хотел, лейтенант, чтобы ты ошибся! Но я и сам думаю, что будет именно так. Хотя, конечно, люди должны жить и умирать с надеждой, что жизнь станет лучше.