Если не она

                Я не мог бы теперь с уверенностью сказать, когда именно и при каких обстоятельствах пришла мне в голову эта история, именно эта, а не какая-нибудь другая, но мне ясно одно: тогда я не собирался ее записывать, ни ее, ни какую-либо другую, ни записывать, ни запоминать. Сейчас, когда многое появилось на поверхности, поднялось из глубин, все мыслится иначе, вспоминается иначе, становится ясным то, что удерживалось под грузом повседневности, лежало на дне каменного мешка спящим Рип Ван Винклем, ждущим своего пробуждения. Теперь я даже мог бы сказать, что это произошло со мной, но тогда стало бы труднее придумывать продолжение, сложнее мыслить сюжет, да это и было бы неправдой. Я был бы скован рамками повествования, ускользающего и хрупкого, такого непонятого мной, опасался бы пошевелиться, боясь его разрушить, зависел бы от тысячи условностей. Но я не чувствую в них необходимости, пусть моя история идет так, как ей пожелается.

Это случилось не со мной.

Я могу примерять любые продолжения, любые события, эта свобода – мое единственное наследие, единственное, что я оставляю после себя, другого уже не будет. Эта свобода закрепляет меня в моем выборе, овеществленном на бумаге, засевшем в сознании. Я пересказываю рассказчика, фигуру гипотетическую, ставшую по прошествии времени, как это почти неизбежно должно было произойти, мифологической, и потому сохраняющуюся дольше, чем тело человека, уязвимое, обреченное тело, съежившееся в углу, в темноте. Нужно прислушаться к ровному, неторопливому голосу, идущему откуда-то сверху, прислушаться, замереть, тогда, быть может, слова соединятся в фразы, возможно, в них появится смысл, долгожданный, неожиданный для меня самого смысл, возможно, наконец. Пользуясь незыблемой отстраненностью третьего лица, я смогу, наконец, закончить эту историю, зная, что ничего не закончил, смогу дописать последнюю строчку, последнее слово. Свет будет равен темноте, а из темноты ничего не выйдет, ничего не произойдет больше там, в темноте, и тогда я смогу, наконец, подумать, что закончил эту историю. Когда она закончится, я больше ничего не смогу произнести, и поэтому я хотел бы, чтобы она никогда не заканчивалась, чтобы она превратилась в легенду, без начала и без сюжета, без смысла, превратилась в двуглавого сфинкса, надежно охраняющего свое прошлое.

Я знаю, что это невозможно.

У истории есть начало, у всякой истории оно есть; его трудно отыскать, но, найдя его, понимаешь, что близится конец, что он неизбежен. У моей истории начала не будет, я не стану его отыскивать, чтобы она не закончилась, нет, закончилась, но закончилась ничем, так же, как и началась. Не знаю, где она началась, там ли, где я бродил в темноте, поздними вечерами, которые так и обрывались в ничто, или там, где я никогда не был. Мне кажется, что началась она на дороге, где два неких персонажа, третьи лица, оба в третьем лице до самого конца, он и она, стояли, собираясь попрощаться. Лучше было бы, чтобы они стояли на свету, нужном рассказчику, чтобы подметить детали. Таким образом, на сцене появляется тусклый фонарь, который останется тоже до самого конца, так как устраивает всех: и зрителей, и рассказчика, и ее саму. Она жила в доме, возле которого они стояли, и было так естественно, что вход в ее подъезд освещал этот самый тусклый желтый фонарь, стоящий напротив. Она жила на втором этаже, так что ее окно выходило прямо на фонарь, его свет по ночам освещал уголок ее подушки, он навевал ей сны про далекие, нездешние страны, полные любви, любви неземной, неразделенной и прекрасной. Она любила во сне, любила так, что не хотелось просыпаться, потому что наяву она так любить не умела, и лишь позже, гораздо позже ей стали сниться сны о рассказчике. Ей не хотелось просыпаться еще и потому, что тот, с кем она прощалась под фонарем, любил ее наяву. Его она не видела во сне, она видела каждый день его влюбленные грустные глаза, выражения которых не могла скрыть виноватая улыбка на  лице. Или иначе – она ничего не замечала, и ее не беспокоил свет фонаря по ночам на краешке подушки, ее не беспокоил рассказчик, где-то в далеком будущем сочиняющий про них историю, ее не интересовала эта история, что уже не устраивало рассказчика, ведь все было не так, они не стояли у ее подъезда по вечерам, и, может быть, даже не любили друг друга, но встречались каждый день, почти каждый день, только иногда, почти никогда. По замыслу рассказчика, встретившись, случайно или намеренно, они обменивались ничего не значащими фразами, а потом он провожал ее до подъезда своим печальным взглядом. Это было, почти наверняка. Но рассказчик не мог об этом знать, не мог об этом узнать прямо сейчас, записывая историю на бумагу, разве что знал об этом раньше, и значит, все происходило по его сценарию, в неопределенное время, на неизвестной улице, в покинутом городе. Нельзя теперь точно узнать, что она думала тогда, каждый день в том прошлом, которое не являлось прошлым рассказчика, но о котором идет речь, если только не рассказывается о другом, совсем о другом. Да, его история совсем о другом, да и разве интересно было бы придумывать ее мысли под желтым фонарем, искажать их до неузнаваемости, когда они стояли там, прощаясь каждый день навсегда, до завтра? Скорее всего, думали они по-разному, совсем по-разному, а рассказчик с проницательным выражением лица думал о чем-то своем.

Это вообще нельзя назвать историей.

Я не знаю, о чем они думали, как их звали, что случилось под тусклым фонарем; придумывать я не хочу. Это случалось каждый вечер, и в чем же тут история, которую можно было бы записать? Я уже не помню, в чем она заключалась, что-то было, но ускользнуло от меня в тот момент, когда я подумал о рассказчике. Мыслей их я так и не смог записать, может быть, рассказчик, с присущей ему уверенностью, смог бы это сделать. Вопрос представляется в другом, а именно: изменились ли их мысли сейчас, или: не есть ли эта жизнь продолжение той истории? Если рассказчик ставит себе вопросы в этой истории, то он и отвечает на них; наверное, единственным продолжением, вернее, объяснением, почему я записываю теперь эту историю, будет ее продолжение, эта жизнь. Может быть, это единственно возможный вариант: они встретились еще раз, через некоторое время, нужное рассказчику, чтобы решиться, наконец, приступить к рассказу, каждый с другими мыслями: она думала не то, что раньше думал он, а он думал о рассказчике. Возможно, фонарь вообще теперь не светил, возможно, она больше не жила в том доме, а может они встретились в другом городе. Может быть, они не узнали друг друга, или, что более вероятно, сделали вид, что не узнали, но тогда почему я записываю эту историю, можно ли назвать ее историей? Чужие мысли всегда точны, но точка зрения рассказчика по-прежнему разительно отличается от его, и от ее точки зрения. Поэтому он продолжает, он вынужден продолжать, выстраивать собственную версию, израсходовав груды фактического материала, не зная, в сущности, ни о чем. Сооружение рассыпается, когда они встречаются в действительности, а не в воображении рассказчика: теперь они узнают друг друга и, кажется, можно угадать их мысли. Он, возможно, думает о прошлом, то есть о том, что произошло, а не о том, что отпечаталось в памяти рассказчика, или о другом; она думает о будущем. Они не будут теперь часто встречаться, эта встреча, скорее всего, была случайной, ее они не предусмотрели. Они не думали тогда, расставаясь, что будет, если случайно встретиться снова, они беспомощны перед случайностью, и этим мастерски, как ему кажется, пользуется рассказчик. Он должен придумать продолжение, но это ему не удается. Невозможно охватить взглядом все мыслимые продолжения, все небо, весь горизонт, он тоже не знает, чем все закончится. Теперь он это понимает, значит, все действительно было. Но если рассказчик делает такие смелые предположения, сидя в темноте, следовательно, он не вполне трезв. Да, я представляю его с бутылкой коньяка в руке, с ручкой в другой. Возможно, все дело не в них, а в самом рассказчике. Ну конечно, вечер длится так долго, сочинить историю, которая окончится в этот же вечер, когда он уснет, – что может быть проще?  Когда история подходит к концу, его мысли начинают путаться, и он засыпает. Вот, кажется, и все. Но мы не учли одного продолжения, – что будет, если эта же история станет волновать его и в следующий вечер, во многие последующие вечера? Тогда его рассказ слишком затянется, угрожая превратиться в роман. Да, другого выхода не будет, придется назвать его романом. Но кто же его герои? Он снова забывает о них, что в романе недопустимо, похоже, он представляет себя одним из героев, там, на аллее, под тусклым фонарем. Был ли третий? Судя по тому, что он пишет сейчас, отхлебывая из бутылки, он был, точнее, он уверен, что был. Попробуем вообразить его. Ему не хватает воображения, именно в этот момент; он помнит его черты. Да, он их помнит, но не может описать, это оказывается слишком сложным. Из этого положения есть другой выход, который с честью находит рассказчик: третий не появляется на сцене, никогда. О нем только упоминают, иногда, когда захотят, очень редко. Сцены обрываются перед его появлением, и, таким образом, мы экономим на одном персонаже. Кроме того, занавес делается особенно эффектным. Как только появляется третий, все исчезает, – это точка зрения рассказчика. Нельзя забывать об этом, о том, что только рассказчик думает так. Остается неизвестным, что думал в эти моменты другой герой пьесы, что думала она. Возможно, для нее пьеса начинается только с появлением третьего. Да, именно для нее, но не для него. Сейчас я не говорю о рассказчике, представим, что больше никого не было, и это придаст треугольнику законченный вид. Мы видим только два его угла, прихоть режиссера, на протяжении всего рассказа. Видеть все, считает он, было бы слишком скучно, мы должны сами представить недостающий элемент. Но она не хочет его представлять, она хочет его видеть. Итак, его скрывает темнота, представим, что темнота, его пока нет. Может быть, он позже выйдет из-за занавеса, нарушив ход пьесы, выйдет, устав стоять там, в темноте, устав стоять, глядя на свет из темноты, пусть и ощущая на себе невидимые взгляды зрителей. Возможно, рассказчик слишком пьян, чтобы заметить его решимость; может быть, он не хочет этого замечать. Гораздо проще сидеть, съежившись, в темноте, и замечать только то, что хочешь. Но она видит третьего, он постоянно перед ее глазами, подает ей знаки из-за кулисы, второй уходит на задний план, его монолог прерывается. Ей надоели его монологи, – хотя он молчит все время, она прекрасно знает, что он мог бы сказать. Зрители тем временем приветствуют появление нового героя, им надоели взгляды, бросаемые тем, первым, в пустоту. Нет ничего более забавного, чем увидеть в зеркале гримерной не себя, увидеть новое лицо, непонимающе выглядывающее из-под простыни, новое лицо, которому предстоит стать главным героем, несмотря на все протесты рассказчика. Между прочим, это значит, что ему придется придумывать продолжение; он этого не хочет. Он устал от продолжений, гораздо привлекательнее смотрелся бы в этом месте занавес. Однако, ничего не кончается, и мне приходится назвать это историей, историей, в которой действующих лиц становится все больше. Их уже четверо – она, он, третий и рассказчик, – и я не могу угнаться за их мыслями. Пока она думает о третьем, я думаю о рассказчике. Пьяный, не узнающий себя в зеркале, он во что бы то ни стало не хочет стать четвертым в этой истории. Он тщетно надеется, что существует в другом времени, а еще лучше, в другом мире, мире другого рассказа; когда я допишу последнюю страницу, он исчезнет, навсегда, пропадет из поля зрения, и не будет фигурировать в продолжении.

Но пока он снится ей во сне, или она снится ему. Они в трамвае, едут по безлюдным улицам, невозможно представить себе трамваи этого города, они едут на вокзал, где один из них, а может быть, двое, сядут в поезд, чтобы уехать, уехать не навсегда. Расставание надуманно, возможно, его и не было, они не знают, что еще можно сказать друг другу. По существу, рассказчик ее не знает, она ему только снится, он не знает, что бы сказал ей на его месте тот, другой, поэтому он молчит. Третий, возможно, стоит, глядя на них, прячась за колонной. Он видит, что она не с тем, другим, она с незнакомым ему человеком, с рассказчиком. Нельзя из-за колонны определить, привлекателен ли он, скорее, непонятен, –  непонятно, о чем они могут говорить. Не вызывает сомнений только, что третий видит, как они медлят, никак не прощаются, как она заинтересована разговором с незнакомым ему человеком. Они познакомились недавно, в этом он уверен. Тем временем раздается гудок паровоза, ей пора занять свое место в вагоне. Наконец, они прощаются, она с интересом, ей надоели и второй, и третий, она не исключает, что их место займет рассказчик. Он машет ей в окно, когда состав трогается. Третий, тем временем, не решается выйти из своего укрытия. Позже, в кафе на привокзальной площади, они сталкиваются, лицом к лицу, но рассказчик не узнает третьего, это не его персонаж, он его не сочинял, они незнакомы, а третий не собирается вступать в разговор, чувствуя себя вышедшим из игры, он оскорблен. Возможно, этот их совместный сон продлится до самой смерти кого-нибудь из них; возможно, во сне они никогда не умрут. Нет смысла надеяться на несчастный случай – в этой истории он исключается. Во сне рассказчика упорно не появляется второй; в его сне все по-другому. На вокзал ее провожает он, рассказчика же нет вообще. Они с приятелями выпивают все в том же привокзальном кафе, когда заходит третий, он узнает его, но делает вид, что не знает. Ему сложнее, так как нужно притворяться – третий, издеваясь, садится за соседний столик, бросая время от времени в их сторону странные взгляды. Рассказчик был бы от этого застрахован. Если он появляется в своем же сне никем не узнанный, то второму приходится ежесекундно раскрывать свои карты. В своем сне рассказчик сочувствует ему, но ничего не может поделать, он провожает ее на поезд снова и снова, и каждый раз замечает стоящего за колонной третьего.

Она не замечает никого. В своем сне она сидит в купе и беспечно смотрит в окно, за которым проносятся телеграфные столбы. Она вспоминает свою беседу с рассказчиком, он сумел ее заинтриговать. Она будет с нетерпением ждать, когда он приедет за ней, к примеру, через неделю. Они смогут встречаться, и третий ничего об этом не узнает. Второй ее не беспокоит, прошло уже столько лет, в конце концов, она не виновата, что он любит именно ее. В ее сне рассказчик видится ей на несколько лет старше ее, это указывает на серьезность его намерений. Третьего она не замечает ни разу, – она не знает, что он стоял за колонной.

Третьему хочется знать, почему он не знаком с ее новым приятелем, или, если сформулировать вопрос по-другому: почему он через столько лет по-прежнему остается третьим? Ему не снится ничего, в своем сне он ждет ее возвращения из чужого города, нервно ворочаясь в своей постели. Возможно, ему действительно нужна она, скорее всего, лишь ее тело, и он получит все это немного позже, как только она досмотрит свой сон, как только рассказчик бросит ручку, или она сама выпадет из его ослабевшей руки. Ему нет дела до фонаря, который теперь светит в его окно, под которым она раньше встречалась не с ним, а с незнакомым ему вторым, точнее, бывшим его знакомым, которого он успел забыть.

Возвращение. В полупустом вагоне электрички к ней подсаживается незнакомый молодой человек, может быть, и не очень молодой, скорее, неопределенного возраста, неопределенной профессии. Ей интересно, кто он, ей кажется, что она его где-то видела. Он заводит с ней разговор, в чьей истории это происходит, я не знаю. Рассказчик не спал всю ночь, поэтому она находит его слегка помятым, но не без хороших манер, возможно, с похмелья. Нет, ее муж никогда не злоупотреблял алкоголем. Знает ли он жизнь? Он вообще ничем не злоупотреблял, она понимает, что говорить о нем сейчас неуместно. Знает ли она, что такое прощение? Она в растерянности, теперь она уже не вспоминает второго, хотя ей кажется, что это именно он стоял тогда на вокзале, за колонной, и печальным взглядом провожал поезд. Сейчас он их не интересует, с увлечением беседующих о чем-то на скамье электрички. Еще один равновозможный вариант развития событий, на самом деле наиболее вероятный – они забыли друг друга, все. У них новые интересы, второй тоже может, в конце концов, забыть ее и тот злополучный фонарь, под которым ничего не случилось, а без него вся история начинает стремительно разваливаться на части. Рассказчику все это свалилось на голову, как неожиданное наследство, с которым он не знает теперь, что делать. Он сидит рядом с ней в электричке и в который раз перебирает возможные продолжения. Он видит, что она его не узнала, тем лучше, значит, ее сон не опасен для продолжения истории, той ее версии, которую рассказчик собирается перенести на бумагу, в своем сне. На это надеется рассказчик, но никак не третий, нервно расхаживающий в эту минуту по пустой квартире, ожидающий ее возвращения. Позже, встречая ее на вокзале, он вновь заметит в вагоне лицо рассказчика, что еще больше укрепит его подозрения в том, что все это происходит не в его сне. Рассказчик же, рассеянно глядя в окно, будет думать о том, насколько лучше быть не связанным рамками продолжения, или, если угодно, повествования. Он не несет никакой ответственности за судьбу второго, которого они оба потеряли из виду. Может быть, они еще встретятся, что маловероятно. Не удивительно, что, придя под фонарь, в условное место встречи, о котором она рассказала ему в вагоне электрички, он встретит ее в ее же сне, растерянную и молчащую, смотрящую куда-то вдаль, поверх его глаз. Жизнь представляется теперь набором встреч и промежутков между ними, гораздо более длинных, чем на бумаге, пауз, которые трудно описывать и еще труднее проживать, что хорошо известно рассказчику, сочиняющему этот сюжет. Его постановка страдает только одним недостатком – она не имеет скрытой пружины действия, в любую минуту она может рассыпаться, как дом, построенный на песке. В сущности, ему это даже нравится, он не знает, в какой из моментов занавес опустится, в тот ли, когда бутылка опустеет? Долго еще, сидя в темноте, опустив голову на руки, он прислушивается к звукам за окном, пытаясь не думать, не доверяя себе, ожидая, когда придет сон.

Если бы она в один из последующих моментов (пока занавес не опущен) задумалась о происшедшем, то, возможно, с удивлением обнаружила бы, что все трое неожиданно похожи, как актеры, играющие на сцене одну роль, вынужденные следовать замыслам режиссера. Если бы она поняла, что все это происходило в ее сне, то она сообразила бы, что каждый из них видел сон, в котором двое встречались, а третий стоял чуть поодаль, глядя на них (недоверчиво? печально?) Но она не думает о прошлом, ее сны быстро забываются, и лица не остаются в памяти на достаточный для воспоминаний срок. Она не переживает. В сущности, все давно закончилось.

Эта история рассказывается в момент, когда оркестр смолкает, наконец, после длинной симфонии, и в воздухе быстро затихают последние звуки, как бы отторгая себя от действительности, переходя в сферу непознанного; все слабее вибрируют струны скрипок и виолончелей в руках музыкантов, а дирижер стоит с опущенной головой, ожидая первых аплодисментов.

История, рассказанная в короткой паузе.

Иногда рассказчика занимает следующий вопрос: окончится ли история с его внезапным исчезновением? обрела ли она жизнь? Думать так несколько самоуверенно с его стороны, но что делать, если он в этой постановке вынужден играть главную роль? В то же время третий все более обеспокоен ее странным поведением. Ей теперь все чаще снятся сны, вернее, она стала их запоминать. Он боится, что она может сойти со своей орбиты и полететь в неизвестном направлении, что, понятно, не может его устроить. Он уже несколько раз, притаившись, наблюдал ее встречи с рассказчиком, ему незнакомым, безобидные, казалось бы, встречи, волнующие его все больше. Она стала задумываться о своих снах про далекие в прошлом встречи под фонарем, в те дни, когда она жила в том самом доме, на втором этаже, и свет от фонаря оставлял след на краешке ее подушки. Теперь она вспомнила об этом. Второй тоже как будто что-то ощущает, он все чаще приходит под фонарь, надеясь на случайную встречу. Если она и произойдет, никто из них не догадается, что виновник этого – рассказчик, сидящий в темноте с полупустой бутылкой в руке. Кто знает, что еще может прийти ему в голову, когда она опустеет? Но уже скоро, к облегчению третьего, он уснет крепко, без сновидений, и они получат долгожданную передышку, а когда он проснется, будет уже слишком поздно, чтобы продолжать.

Рассказчик мог бы, в конце концов, исчезнуть вообще, если бы они больше о нем не вспоминали, но, время от времени она вспоминает встречу в полупустой электричке, и второму снятся беспокойные, полные надежд сны. Тогда он понимает, что все еще нужен им, берет ручку, и в своем сне ставит очередную сцену, которую они, в свою очередь, вынуждены сыграть. К тому же, только в мыслях рассказчика сон второго может совпадать со сном третьего, до известной степени. Даже рассказчик не бог в их реальности, и когда второй видит за колонной третьего, третий видит рядом с ней рассказчика, а не второго. Она же всегда садится в полупустой вагон, надеясь на случайную встречу, которая произойдет лишь во сне, которой чаще всего не происходит. Лишь в чьем-то сне их четверо, но это сон не ее, не его, не третьего, и не рассказчика. Они по-прежнему стоят на сцене: второй под фонарем, где ждет ее, рассказчик за столом, в темноте, с бутылкой в руке, а она благодарит случай, вопреки реальности третьего, волнующегося в пустой квартире. Они ждут, когда опустится занавес.

(Это не будет продолжаться слишком долго, во всяком случае, ради этой истории, записанной в темноте, время не выйдет из разумных пределов. В темноте время будет идти немного медленнее, чтобы она смогла досмотреть свой сон до конца. Ей вновь снится рассказчик, и теперь она уже не знает, когда встретилась с ним впервые, она путает его со вторым. Второй не верит в свою удачу, но еще больше он не верит в рассказчика; третий мучает себя напрасными подозрениями. Рассказчику теперь плевать на них обоих: в ее сне они вместе, она разговаривает с ним, глядя ему в глаза, и они остаются вдвоем. Он почти счастлив.)

Продолжение вдвоем, самая скучная часть моего рассказа. По всему видно, что в конце их останется всего двое, столько же, как и вначале, – но первый не станет вторым: третий так и останется третьим, вытеснив его из сферы возможного, то есть осуществившегося в действительности. Хотя можно поступить и иначе: в действительности с ней останется третий; на бумаге, что важнее, с ней останется второй, как было вначале. Что же было в самом начале? Мое ли воспоминание? И был ли кто-нибудь до него? Этого не знает даже рассказчик, но, кажется, этот вопрос уже не волнует его, нашедшего блестящий ход в затруднительном положении. Они продолжают встречаться, теперь уже в его воображении, снова под тем фонарем, искажающим черты их лиц, возможно, уже немолодых. Остается неясным: чье же воображение рисует эту картину – его, рассказчика, или мое? А может быть, это третий мучительно представляет себе в действительности, что могло бы произойти в моем рассказе? Такой вариант следовало учесть с самого начала, я упустил из виду то, что третий тоже может представлять себе продолжения, будучи обладателем одного из них. И что совсем уже маловероятно, это продолжение может представлять себе она. Она спит на своей подушке, уткнувшись лицом в краешек. Ей снится сон: я сочиняю историю про рассказчика, который пишет рассказ про третьего, который был вторым когда-то давно, который представляет себе продолжение, так похожее на ее сон. В ее сне третий встречает второго под желтым фонарем, – они не узнают друг друга. Они узнают себя позже, в рассказе, который сочиняет рассказчик, в истории, которую он выдумал, – но есть ли хоть слово правды в его истории? Они встретятся потом, гораздо позже того времени, когда история, наконец, закончится. Они придут с разных сторон, в разное время. В какой-то момент они узнают друг друга, и тогда окажется, что их всего двое: он и она.