Ангелочки

Вновь и вновь возила щёткой по стенам. Старательно убирая малейшие морщинки на плотной бумаге, клеила новые, с золотым тиснением обои. И такое же новое, с роскошным узором покрывало на диван-кровать послушно ожидало в уголке своего часа. Впереди юбилей. Круглая дата, которую, как считалось, нельзя праздновать. Никто не придёт – ни соседки, ни сослуживицы. Ангелина улыбалась, и ровно-ровно выкладывала кайму по краям обоев. И вспоминала день, резко разделивший её жизнь на две половины. В то утро, как частенько бывало, догнала её Васильевна. Привычно пошли рядышком на работу – Васильевна в детское отделение, Ангелина – в регистратуру. И Васильевна, вздохнув протяжно, вдруг кивнула на мамочку с малышом: «Тебе бы такого».
Ангелина вытирала пыль и улыбалась, даже не понимая теперь – отчего же она ждала так долго? Дорожка в коридоре новая постелена – все отпускные заранее потрачены. Документы уже собраны. Комиссия не в конуру придёт – в чистую и ухоженную квартирку. На кухне занавески цветастые, чай заварен, дух от пирогов, «печёный дух», как говорила когда-то бабушка, до самого порога стелется. Всё хорошо будет. Пособие получит, как при рождении ребёнка – очень даже приличное, до трех лет дома побыть хватит, потом льготы в садике, зарплата  – для их городка неплохая, да и больничный на работе оформить всегда можно. Курс, правда,  подскочил еще с той осени – переживём, и не такое переживали.
Явилась комиссия. Пожилая женщина, взятая явно «для мебели», по сторонам едва смотрела. Главный среди них – молодой парень, спокойный, отстранённый, прошелся деловым шагом: «За актом завтра зайдёте. Заключение - через десять дней». Десять дней – капля в огромном океане, песчинка по сравнению с вечностью. Вечность отчего-то всегда измеряют в песчинках. Глупости. Мы же не в пустыне. Все дорожки вокруг заасфальтированы и чисто подметены, старые каштаны и липы перекрывают путь ветрам, а отойди от центра – и неширокая река стелется тихо-тихо, лениво щурится на солнце. Трава зелёная-зелёная, так и тянет снять босоножки и пробежаться, как в детстве. Лишь кто-то насмешливый вдруг врубил музыку на пол улицы, и несётся вслед Ангелине чужое, залихватское: «Это Кара-Кара-Кара, это Кара-Кара-Кара-Кум». Слушает Ангелина, идёт на работу, улыбается.
Почти забежала в вестибюль. Заведующая глянула, поджала губы, вновь недовольная неизвестно чем. Молоденькая медсестричка выскочила на улицу, вся в слезах, не сняв белый халат. Соседка втихомолку шепнула: «Уволилась. Ей в ночь нельзя дежурить – мать умерла, не с кем ребенка оставлять. Просила в поликлинику перевести – не взяли. Сама знаешь, вакансий нет». Поджала соседка губы: «Уборщицей, и то не взяли». Заведующая нахмурилась, потыкала пальцем в горшочек с цветком. Ангелина вскочила с места: «Я полью, Вероника  Кирилловна». Подхватила тряпочку, старательно рванулась протирать широкие зелёные листья. Ну и что ж, что не её работа – выслушала неизвестно за что очередной выговор. Закусила губу, к соседке: «Ну чего она на меня взъелась-то?» А соседка усмехается, и с сочувствием, явным таким: «Она же дочку сюда пристроить хочет. Не знаешь, что ли? А вакансий-то нет». Девчонка - медсестричка прошла по холлу, опомнилась, халат с плеч сбросила. Ангелина подобрала, свернула аккуратно.
А ей малыша обещали. Жизнь продолжается. В назначенное время постучала в дверь, окрашенную темно-коричневой краской. В золотую табличку посреди двери вставлена белая бумажка, на ней черные, на принтере распечатанные строки: «Заведующий сектором». Ей сюда. Крохотная квадратная комнатушка: белые стены, стол, компьютер. Широкое окно во всю стену, солнце, слепящее глаза. «Вы же понимаете, мы идём в Евросоюз, - невозмутимый парень повторял вновь одно и то же. – Детей почти не бросают, всех, кого можно было – давно отдали. Можете ждать, можете в область съездить. Но в нашей - бесполезно». Ангелина уже сама разузнала – и правда, бесполезно. Может быть, надо знать, к кому и с чем идти? Ангелина не знала. Отпуск весь впереди – не сидеть же на месте. Есть ещё дальняя область, огромная, промышленная, где перемешано всё и все, и где впервые не послали её куда подальше. «Приезжайте, поможем». А по дороге стреляют, и город, один и второй – в руинах. Но поезда спокойно пускают в обход, оставляя в стороне опасную рану – резервацией для прокаженных.
Билеты в кармане, отпуск подписан. Шла по хоздвору, шагая широко, от бедра, улыбаясь неизвестно чему. «Ты что - дура? Все оттуда бегут, а ты туда?» - Васильевна крутила пальцем у виска. А она шла и улыбалась, на той отчаянной последней волне, когда уже всё – пофиг. Высокий мужик, завгаражом, вдруг остановился, закусив губу, взглянул ей в лицо, в блестящие, глядящие мимо глаза: «Ангелина?» Завгара, наверняка подвыпившего под конец дня, бездумно, не глядя, обошла по широкой дуге, не желая связываться.
Обменены доллары, лежавшие на крайний случай – на жизнь в чужом городе, поиск ребенка, оформление.  Колеса стучат в ровном размеренном ритме, пыль по краю окна, а за окном степь, жаркая, выгоревшая. Временами поля, такие же, бесконечные, без привычных зелёных линий лесополос, без защиты от солнца и ветра, и вновь – травы, упрямо колышущиеся наперекор всему. А поезд шел всё тише и тише, и вдруг встал – посреди степи. Где-то впереди был взорван мост, и после долгой бессонной ночи это уже не казалось простым приключением. Настежь открытые окна манили призраком сквозняка, воду разносили в бутылках и её расхватывали мгновенно, не глядя на цену. Почти у горизонта виднелись крыши какого-то посёлка. Там наверняка была вода, но неподвижный, дышащий зноем поезд мог тронуться с места в любой момент. Должен был, должен был, должен… Мужики курили в тени, с другой стороны вагона, но пролазить под сцепкой, даже неподвижной, отчего-то было жутковато. И Ангелина сидела на ступеньке, не обращая внимания на жару, и глядела на солнце, на белёсое небо, на черную крылатую тень, парящую в далёкой выси. Что-то в этом было, иррациональное, что-то неуловимо знакомое. Ангелина вдруг вспомнила, увидела ясно: то ли черно-белые кадры из позабытого фильма, то ли память, живущая в далёкой глубине. Пунктирная линия поезда, взорванные впереди рельсы, черные точки людей - и хищные силуэты пикирующих «мессершмиттов». И степь, всё та же степь вокруг.  Ангелина передёрнула плечами, поёжившись от внезапно пробежавшего озноба, но вдруг, отозвавшись, так же дёрнулся, тяжелым металлом сцепки заскрежетал вагон, и призывно загудел впереди паровоз.
Долгожданный вокзал шумел деловым многоголосием, огромный город, неожиданно просторный и светлый, встречал ширью площадей и проспектов, выстроенных на вольных ветрах, никогда не зажатых оковами крепостных стен. Маршрутки шли одна за другой, от вокзала добираться оказалось всего ничего, и вот уже Ангелина шагнула в высокие двери. Бабулька-пенсионерка оставалась единственной, кто ещё сидел на своём посту, неизвестно зачем сторожа опустевшее здание.
- Работаем,  что ещё остаётся? Мне на одну пенсию с внучкой не прожить, когда-нибудь зарплату да получим.
- Я же звонила сюда, совсем недавно, - жалобно протянула Ангелина.
- Да вот, на днях поуезжали. Наверное, знают они чего-то.
И Ангелина вдруг глянула с внезапным ожесточением. Они сидят тут, до них ведь не дойдёт. А ей ещё назад ехать.
- Слышь, девонька, - тихонько позвала старушка, - ты на поезд-то не иди. Там, от вокзала, автобусы ходят, у них дорога проторена.
 
Лето исчезло незаметно и безнадежно. Вновь надоевшая работа, изо дня в день. Смеялась, сплетничала, возмущалась вместе со всеми, но где-то в глубине маленький человечек бился головой о стены и выл, выл не переставая. А осень, неподвластная никому осень опускалась на город прозрачной сгустившейся синевой, еще не заслонённой тяжелыми тучами.
Деревья грудились вокруг, воздух звенел на едва уловимой хрустальной ноте. А листья всё падали и падали, кружились узорчатой мелодией и стелились под ноги, толстым одеялом укутывая уставшую, притихшую землю. Ангелина упрямо рванула грабли, выпутывая застрявшую, вырванную с корнем пожухлую траву. Впереди перекликались медсёстры, собранные на очередной субботник. Участок парка, в стороне от центральной аллеи, сплетающиеся над головой полуголые ветви. Ангелине вдруг вспомнилось, как собирали они с отцом когда-то листья в лесу, затем рассыпали под яблоньками, и деревца тянулись ей навстречу тонкими глянцево-блестящими ветвями. Живее заскребла по земле – отделаться бы от всего поскорее. Подошедшие мужики сыпанули в костер очередную груду содранной граблями уже слежавшейся бурой массы. Пробиваясь сквозь гору сырой листвы, тяжелый серый дым поплыл над поляной, Ангелина закашлялась, отошла в сторонку. Бабы собрались в кучку под деревом, опёршись на грабли, обсуждали то ли нескончаемые телевизионные новости, то ли очередного попавшегося на язык сослуживца. Егорыч, завгар, не оглядываясь на них и ловко орудуя одной рукой, рубил сухую ветку.  Нормальный мужик – вспомнила вдруг Ангелина, а жена давно бросила. Зарплата у него, пенсия, льготы афганские. Только вот, если выпьет - то, говорят, как бешеный стаёт, никто не связывается.
Махнув на недогоревшие костры, все работники живо потянулись к автобусу. Ангелина подошла одной из последних. Кто-то, она не увидела, кто, придержал ей дверь. Серый дым клубился вокруг, горько царапая горло. Не заметив протянутую руку, согнувшись, пробралась внутрь.
Заведующая вновь смотрела недовольно. Всех сотрудников ожидали в актовом зале. Волонтеры собирали очередные взносы. Ангелина шла, привычно не глядя по сторонам. А над пустым больничным двором черными тенями пикировали «мессершмитты». Вздрогнула, лишь услышав голоса совсем рядом. Мужики у гаража, особенно никуда не торопясь, собрались на перекур. Что-то громко, размахивая руками, доказывал молодой водитель. Егорыч облокотился о стену, в левой руке сигарета,  правая – неподвижно застывшая. Ангелина быстро проскользнула мимо них. И вдруг невольно зацепило негромкое, усталое: «Толку, что ты стену пробьёшь… Куда? В соседнюю камеру?» Что-то в этом было неправильное, неловкое. И лишь пройдя пару десятков шагов, Ангелина остановилась  - и поняла. И вдруг захотелось вернуться, взглянуть ему в глаза, пояснить: «Всё не так». Ведь даже в соседней камере будешь уже не один. И тут же сама удивилась неожиданному порыву: бабе – в мужской спор вмешиваться.
А в центре  актового зала встали молодые парни, незнакомые, чем-то неуловимо чужие. Никто их не винил, следуя давнему суждению: «Что поделаешь, нам бы приказали, и мы бы поехали». Да и помогать своим надо. Ангелина отдала сотню. Последнюю, оставшуюся до зарплаты. И явно увидела недовольное: «Мало». И по сложившейся у них в последнее время бессмысленной привычке возмущаться всем и всеми, произнесла негромко, даже не парням – грудившимся за спиной сотрудницам: «Разве сейчас на наши копейки проживёшь…»  И тут же, глянув в чужое лицо, оцепенела. В ответ короткое, злое: «Не нравится: вокзал, чемодан - уматывай». Вдруг резко перехватило горло. Не то что ответить – не вздохнуть. И ком в груди, тяжелый, не дающий шевельнутся.
Кто-то дёргал за рукав. Опомнилась уже в коридоре. Васильевна тормошила:
- Слышь, что расскажу. Помнишь, ты спрашивала? Мальчик у нас есть, ему годика два всего. Мать с ним лежала, а потом бросила в больнице и не появляется. Вчера главная сказала: мать прав лишили, сирота он теперь. Приходи, посмотришь.
Зайти на этаж с независимым видом очень просто – практически своя ведь. И в палату тихонечко, прокрасться, глянуть: мальчик сидит в кроватке, светловолосый, крошечный. То ли смотрела, то ли нет – как в тумане всё. Васильевна тормошит: «Послезавтра зайдешь, как я на смене буду. С утра никто не помешает».
Зашла. Пусто. Только брошенные ползунки висят на спинке кроватки. Опоздала. Увезли в область – оформлять в дом ребёнка.
Ангелина в опеку. Парень всё также склонился над клавиатурой, на мониторе – таблицы. Цифры, цифры. Поднял голову: « - Есть дети? - Нет. – А мальчик в больнице?»
- А…а…- чешет голову парень. - Там еще медицина не готова, документы оформляю. Через неделю зайдите. Там перед вами всего одна пара, но они грудничка хотят. А этого вам отдадим.
Дни считала, минуты. Спала – не спала. Пришла через неделю. Парень голову от монитора поднял:
- Документы еще не отвёз. Вот к пятнице отвезу, потом направление можно брать.
Пятница.
- Да отвёз я, отвёз. Вот с областью дату согласую, и за направлением приходите.
Молилась, впервые за долгие годы. Истово молилась: «Господи, дай!»
Пришла. 
- Э…Э… Не дозвонился я. Сегодня сообщу.
С утра как на работу. Парень мнётся: «Заболел ребёнок, в больницу положили. Не переживайте, я уже на ваше имя всё приготовил. Как выпишут – я вам позвоню».
Неделя проходит, вторая, третья. Ветер сметает последние листья. Злая позёмка срывается в лицо. Кому-то давать надо было, связи искать. Вспомнила, как парень спорил с кем-то в коридоре: «Я здесь сижу, по нынешнему курсу девяносто долларов получаю. Я еще куда-то ехать должен?» А она слушала, ушами хлопала. А малыш там один, без присмотра. Ведь и не лечат его. Ангелина хорошо знает – медсёстрам не нужны чужие дети.
И вдруг поняла, ясно, четко: бесполезно всё. Нечего ждать, некуда ходить. Не позвонит.
Позвонил. Вежливый такой: «Завтра можете ехать».
Заведующая сквозь зубы цедит: «На свой счет? А я замену искать обязана?» Соседка сочувствует (поделилась Ангелина на свою голову): «Смотри, в декрет уйдешь – возвращаться некуда будет».
Решетчатой оградой окруженные корпуса, раскрашенные весёлыми желто-коричневыми квадратами. Встретила представительная дама - главврач. Результаты обследования: порок сердца. Главврач сухо: «Решать вам. У нас благотворительные программы, каждый квартал бесплатные операции делаем.  Если усыновляете – льготы теряются, операция за ваш счет». Ангелина жалобно:
- А если я подожду? Если усыновить потом, после операции?
Та смотрит почти сочувственно:
- Срок направления – всего десять дней. Ждать вас никто не будет. Решайте. Вы же понимаете, детей таких маленьких мало. Вы откажетесь – что ж, после операции и другие усыновители возьмут, вон молодые пары ходят, обеспеченные.
Даже если продать квартиру в захолустном городке, однокомнатную, в облупленной панельной пятиэтажке, она не соберет и половины необходимого. А еще уход после операции – ей называют сумму.
Ангелина расписывается. Уходит. Молча.
Возвращаться к центру города нету сил. А вот до электрички добираться – всего пара остановок. Что ж, что ехать потом в холодном жестком вагоне на два часа дольше – пускай. Так ей и надо. Где-то, в невысказанной глубине Ангелина чувствует – она не заслуживает мягкое убаюкивающее тепло автобусного салона.
Первая станция возле города, где останавливаются лишь местные электрички. Маршрутка притормозила возле покосившегося забора. Где-то вдали стучали колёса знакомым ритмичным перестуком. Никого не расспрашивая, пошла на звук. Вдали станция, а перед ней – рельсы, рельсы… Пригород, где сходятся и расходятся поезда. Мостик через пути, явно заброшенный, закрытый ржавой цепью. Бездумно подошла к мостику, подёргала цепь – и та скользнула ей в ладонь. В стороне виднелась светлая бетонная дорожка, выложенная поперёк путей. По дорожке бодро скакала старушка, две нарядные молодые мамочки с колясками упрямо тряслись на стыках. Отвернулась, уверенно шагнула на ступеньку. Старое толстое железо, дребезжащее под ногами, ржавые перила, окрасившие ладонь в бурый цвет, и даже мелкие отслоившиеся чешуйки железа, впивающиеся в кожу – всё так и должно было быть. Именно этого она и заслуживала.
Непривычно колотилось всегда послушное сердце, а перила вдруг оборвались под рукой. Она глянула – вывернутый прут, а дальше всё та же ржавчина. Вся станция сверху как на ладони. Прямо под мостиком прогрохотал поезд, куда-то неслись, не останавливаясь, вагоны один за другим, мелькали внизу голубые крыши. Трам-та-там. Они куда-то спешили. Наверное. А дальше, над путями – небо. Облака огромные, пушистые, белые-белые. Замок – или пуховая перина. Слегка приоткрылся уголок взбитого одеяла, выглянули белые головоньки, непослушные, озорные. И четко видимые белые крылышки за спиной. В один бесконечный короткий миг Ангелина осознала, увидела – всё ложь. Всё - и операция через месяц, и богатые молодые усыновители. Ложь. Она предала его. Она оставила его в большом квадратном здании с буйно-желтыми стенами, где эхо гуляет на холодных ступенях. И дальше – лишь пустота. Лишь нищета и осознание предательства. Постоянное, день за днём. Но там, впереди, есть облака, белые-белые.
Не было мыслей ни о грехе, ни о рае и пекле. Кто-то, кем бы он ни был, кто провёл её по всем кругам ада, он дал ей понять – бояться больше нечего. И не напрасно он показал там, вдали, маленьких белоснежных ангелочков. Он милосерден. И когда впереди загрохотал очередной, несущийся вдаль поезд, мрачный тёмно-коричневый товарняк, как раз то, что надо, она качнулась вперёд, к распахнувшемуся пролёту.

А где-то в квадратной полупустой комнатушке молодой парень положил перед собой листок с крошечной фотографией. Заготовив дежурные строки:  «У нас тут девочка есть, отказница…», вновь и вновь набирал телефонный номер.

…А ржавчина впивалась и колола застывшие ладони, не желая их отпускать. Рельсы казались слишком близкими. Слишком страшными. Ненадёжными.
Лишь где-то далеко-далеко колыхался под порывами ветра выстроенный в небесах белоснежный пуховый замок.