Зигзаги Судьбы. Мемуары

              ОГЛАВЛЕНИЕ
   
    Вместо вступления
 1. Мой прадед иноверец
 2. Когда папа и мама рядом
 3. «Идет война народная...»
 4. Сказка моего детства Сахалин
 5.Снова Москва
 6. А.М.Герасимов и его неизвестный портрет
 7. Мамина вторая любовь
 8. Еще одна сказка детства – Архангельское
 9. Школьная подруга
10. Валя-кошатница, поэт-альфонс и Магистраль
11. Дедушка Иванов
12. Мой первый поклонник
13. Вступление во взрослую жизнь
14. За Кавказским хребтом
15. Армянский колорит
16. В учебу с головой
17. У нас родился сын!
18. Немного о муже
19. Отголоски прошлого
20. А жизнь идет
21. Погружение в иную реальность
22. Трагикомичный гений-хохмач
23. Карьерный вираж супруга
24. Пополнение
25. На педагогической волне
26. Гриша Чудаков, московский друг
27. Беда вошла в наш дом
28. Можно и немного похвастаться
29. Путешествуя по миру
30. Джуна. Личные впечатления
31. Мой эзотерический опыт
32. Киа!
33. Первое знакомство с Америкой
34. Катаклизмы, природные и социальные
35. Как мы приспосабливались к новым условиям
36. Жизнь начинается заново
37. Наш первый круиз
38. Продолжаем внедряться
39. Трудности. А как же без них
40. Путь к свету лежал через подвал
41. Дела семейные
42. Соотечественники в Америке
43. Наша Золотая свадьба
44. По уши в журналистике
45. ...и в литературе
46. В Марине-дель-Рей
47. На посошок               
                Вместо вступления

Окидывая мысленным взглядом длинную вереницу лет, оставшихся позади, прихожу к заключению, что в целом и в частности очень довольна прожитой жизнью. Она у меня получилась интересной, насыщенной – работой, творчеством, событиями, впечатлениями и развлечениями, разного рода хобби. Работа всегда была только любимая, доставлявшая удовольствие и приносившая моральное удовлетворение – не работа, а праздник души. И одного этого уже достаточно, чтобы считать себя человеком счастливым и, если это не прозвучит нескромно, состоявшимся. Ну, хотя бы частично.
Мы с мужем вырастили двух хороших сыновей, и это счастье номер один! И наша гордость. Родившись в подмосковье, в предвоенное время, я провела детство и юность в Москве (и около года – на японском тогда еще Сахалине). Затем на долгие 33 года, то есть на самую активную часть жизни, судьба забросила меня в Армению, в Ереван, где я получила высшее образование и смогла себя реализовать. Много путешествовала по миру, повидав самые экзотические, древние страны. Из Еревана вернулась с семьей обратно в Москву на несколько лет, а оттуда мы эмигрировали в Америку, в Лос-Анджелес, где тоже не сижу сложа руки.
Я многое успела и многое узнала. Но несоизмеримо большее так и осталось непознанным. Очень хочу надеяться, что пробелы земные человек восполняет после того, как переступает Порог – грань, отделяющую Жизнь от Смерти, что Смерть – не бетонная стена, о которую разбиваются в дребезги все чаяния, надежды и мечты, а Врата в Мир без конца и без края. Мир, который и есть наш вечный Дом и пристанище – в промежутках между жизнями.
Я благодарна, в первую очередь, своим родителям, подарившим мне жизнь. Благодарна своему мужу, проявлявшему терпение и мудрость и не мешавшему мне быть такой, какая я есть. На протяжении вот уже шести десятков лет он – мой самый надежный, незыблемый тыл. Ну и, конечно, я благодарна Провидению, Всевышнему, Его величеству Случаю (или Предначертанию?), за то, что вошла в число избранных.
О-о, нет-нет! Под «избранностью» я понимаю вовсе не карьеру и не успех в делах земных, а нечто совсем иное. Нерожденные люди, как семена растений, разбросанные по миру в несметных количествах. Увы, далеко не каждому семени суждено реализовать то, что в нем заложено Природой – стать деревом, кустом, цветком. Нерожденные люди, как звездные миры. Планет, готовых принять Жизнь, во Вселенной множество. А Земля наша такая одна! И нет ей равных. Вот какую избранность я имею ввиду. На миллиарды клеточек, несущих в себе таинственный и сложнейший код сотворения Человека, лишь одной – Избранной – выпадает редчайшее счастье спуститься в Жизнь. Мы все, живущие (или жившие) на Земле – результат той самой избранности. И если бы каждый из нас осознавал это, мир, наверняка, был бы добрее и чище.

Оглядываюсь назад и диву даюсь, сколько же всего на моем веку произошло и до неузнаваемости изменилось. Одна Вторая Мировая чего стоит! Я выросла не где-нибудь в глубинке, а в столице огромной страны. Но в мое детство у нас не было телефона. С родственниками и друзьями мы еще долгое время сообщались посредством писем и телеграмм. Не было и телевизора. Приемник «Филипс» был единственным окном в мир, через которое в наш дом поступали новости, звучала музыка. Благодаря приемнику мы с мамой наизусть знали не только любимые песни, но и многие оперетты и оперы, слушали постановки, читаемые на разные голоса.
Я была уже замужем, когда мой муж впервые полетел в командировку на самолете, и его сотрудники потом показывали на него пальцами, передавая друг другу: «Он сел на самолет! Он летал!» Прошло несколько лет, и самолет стал обычным, более того – предпочтительным видом транспорта.
А потом появились первые космические корабли и спутники. Человек поднялся не только в воздух, но и в безвоздушное пространство, преодолев притяжение родной планеты. Я помню, как встречала Москва Юрия Гагарина, какой это был всенародный праздник. (А в нашем семейном альбоме сохранились фотографии, где моя мама сидит на «Голубом огоньке» рядом с Гагариным.) Человек ступил на Луну и отправил гонцов к дальним планетам и в глубины космоса. Мы ощутили себя не просто землянами, а детьми Вселенной.
Кажется, я кончала школу, когда первый телевизор появился у нашей соседки – квадратный деревянный ящик с крошечным экраном, с ужасным изображением и с наполненной водой линзой. Мы напрашивались к соседке в гости, чтобы заглянуть в это чудо. Год от года телевизоры увеличивались в размерах и совершенствовались. Следующим чудом стало цветное изображение, благодаря электронно-лучевой трубке – поначалу доступное лишь немногим...
У меня на глазах телевизор эволюционировал от примитивного ящика с кинескопом к многофункциональному компьютеризированному устройству. А 10-сантиметровый экран с линзой превратился в двухметровый, тонюсенький, как картина, дистанционно управляемый, перешагнув через стадию жидких кристаллов и плазменных панелей, и даже уже через высочайшее 4К-разрешение – к технологиям, основанным на органических светодиодах (OLED), послушным жесту и голосу.
Вместо тяжелой телефонной трубки на проводе в учреждении или квартире, или в уличном автомате, современный человек носит в кармане сложнейшее компьютерное устройство, вмещающее в себя, помимо телефона, неимоверное количество всевозможных функций и услуг. Через устройство это он не только разговаривает, но и видит того, с кем говорит. И это уже не чудо, а норма жизни.
Интернет, объединивший всю планету в единое человечество, пожалуй, самое грандиозное достижение нашей эры. Люди получили возможность неограниченного – ни временем, ни местом, ни языковым барьером – общения. Интернет вобрал в себя и ежесекундно продолжает вбирать все знания и приобретения (а заодно и весь мусор), наработанные человечеством за всю его историю. Он заменил (и соответственно убил или стремится к тому) всю печатную индустрию – словари, энциклопедии, книги, журналы, газеты. Незаметно для себя мы вошли в новую эру существования, которую следовало бы назвать Виртуальной. Поистине, мы живем в век волшебных превращений, которые творим сами, собственными руками и умом.

Продолжая удивляться самой себе и своему поколению, спрошу: часто ли представителю рода человеческого удается начать свой жизненный путь в одном веке, а закончить в другом? В принципе, довольно часто. А как насчет тысячелетий? Мне и тут на редкость повезло. Родиться во втором тысячелетии, всю жизнь привычно писать: «тысяча девятьсот такой-то», а потом вдруг в одну новогоднюю ночь – бац! – и после головокружительного обнуления ты уже в тысячелетии третьем. А время бежит не останавливаясь. И вот уже последние два нуля замелькали цифрами, все быстрее и быстрее: 11, 13, 15, 18...
Разумеется, я понимаю, что летоисчисление – вещь условная. И все же и все же. Есть чем перед самой собой похвастаться – вот какая я вся из себя неординарная и исключительная. Правда, все вышесказанное относится не ко мне одной, а ко всему моему поколению. Тем лучше! Значит, пыжиться от гордости можно сообща... Но и взгрустнуть – тоже. Ведь чудеса бывают и со знаком минус.
Как тут не взгрустнуть, если мы родились и прожили – каждый свой отрезок жизни – в стране великой и могущественной, с гордым названием «Союз Советских Социалистических Республик», отвоевавшей полмира и державшей в страхе, ну или в напряжении, другую его половину. А потом вдруг оказалось, что такой страны (то есть Родины нашей) на карте мира больше нет. Что идеалы ее и символы, на которых нас растили и воспитывали, на самом деле были фикцией, превратившейся в оскверненные и обезглавленные монументы низвергнутых вождей. Что прежние паспорта наши уже недействительны, и ко всему, что с нами происходило, включая награды, звания, достижения, нужно добавлять слово «бывший».
Вот я, к примеру, бывший член бывшего Союза Писателей бывшего СССР. То же относится к моему членству в Союзе Художников и Союзе Журналистов. Ни одного из этих престижнейших творческих Союзов, увы, больше не существует, как не существует самой страны. У людей моего поколения выбили почву из-под ног, и после жесткого, лимитированного, предельно упорядоченного соцнадзора отпустили в свободное плавание по бурлящему океану жизни, где каждому из нас приходилось заново приспосабливаться и находить новые ориентиры. И новую страну обитания. Размышлять над всем этим и интересно, и грустно. Но такова Жизнь, удивительная и непредсказуемая, даже если мы творим ее сами.


                1. МОЙ ПРАДЕД–ИНОВЕРЕЦ


Воспоминания начну издалека, с семейных корней, отдав должное своим предкам. Ей богу, они того стоят! Так уж, видно, было угодно насмешнице Судьбе, что во мне – простой московской девчонке (в прошлом, разумеется), выращенной исконно русской бабушкой, Еленой Ивановной Верзиловой, родом из Смоленска, странным образом соединилась кровь отца-армянина, А.М. Манукяна, с кровью иноземцев Виллеров – немцев или французов (лично я предпочла бы, чтобы они были французами).
Немецкую составляющую в наш род привнес Бернард Эрихович Виллер, взявший в жены мою русскую бабушку и покинувший этот мир в год моего рождения. (По дореволюционным метрикам он Бернгард Оскар Эдмунд Виллер. Чтобы не ломать себе язык, русское окружение опускало в его имени одну согласную, а то и вовсе заменяло «Бернарда» на «Бориса».) Не могу сказать, что горжусь текущей во мне его кровью, поскольку немцев люто ненавижу за то, что они творили в годы войны. Одно утешает – что мои немецкие предки в Германии никогда не жили.
В семье деда сохранялись сведения о том, что род их ведет свое начало от французских гугенотов – фамилия звучала, как Вилье(р), что предки их бежали из Франции от погрома и резни, вошедшей в историю, как «Варфоломеевская ночь». Случилось это 24 августа 1572 года, накануне Дня Святого Варфоломея. В результате массового избиения гугенотов католиками, во Франции тогда погибло почти 30 тысяч человек. Около 200 тысяч бежали в соседние государства – Англию, Польшу и немецкие герцогства.
В отрочестве я все выспрашивала бабушку и маму, что да как, изучала семейные альбомы и сохранившиеся документы. А потом и удалось заглянуть с помощью отыскавшихся родственников (в частности – Кирилла Самурского, правнука старшей сестры моего деда) в петербургские дореволюционные архивы. Оказался полезным и интернет. И картинка сложилась довольно любопытная, представляющая, как мне кажется, интерес не только для нас, прямых потомков этой фамилии.

                Откуда корни растут

Итак, отец деда-немца, то есть мой прадед, Э.Э. Виллер (1851-1921), на котором я и хочу сконцентрировать внимание, был личностью не просто значительной, а очень даже незаурядной. Почетный потомственный гражданин Москвы, кавалер ордена Св. Станислава 3 степени, промышленник, купец второй гильдии, благотворитель, глава большой, многодетной семьи и многое-многое сверх того. Учитывая, что все свои регалии он заработал в общем-то в чуждой для него среде, будучи для России иностранцем и иноверцем, все, чего он сумел достичь, значимо вдвойне. По крайней мере, я его за это очень ценю и уважаю. И им, как личностью, горжусь.

Образование получил частично в Юрьеве, частично в Петербурге, где в 19 лет устроился на работу на литейный завод российского немца Эдмунда Эдуардовича Новицкого, крупного и известного предпринимателя. Там он и изучил на практике механическое и литейное дело.
В 1875-ом году Э.Э. основал собственную мастерскую, имевшую очень скромные размеры. В этой мастерской Э.Э. работал сам с одним подмастерьем. Благодаря энергии и упорному труду владельца, спустя 5 лет мастерская Э.Э. преобразилась в небольшой слесарный завод, на котором работало 30-40 чел. рабочих. В настоящее же время завод Э.Э. достиг грандиозных размеров, причем на нем изготовляются всевозможныя художественно-бронзо-цинко-литейныя и слесарно-строительныя работы, сооружаются памятники, как светские, так и церковные и т.д. Э.Э на собственныя средства выстроил в СПБурге часовню в память павших воинов, которую пожертвовал городу, затем Э.Э. участвовал в постройке памятника Н.В.Гоголю в гор. Москве, а в 1911 году, в память 50-ти летия освобождения крестьян, Э.Э. сорудил памятник Императору Александру II в России. Оборот завода в настоящее время достигает 200.000 р в год. И за доброкачественность выполнения заказов Э.Э. удостоен многих высших наград на всевозможных заграничных и русских выставках. Э.Э.Виллер состоял присяжным попечителем при Московском Коммерческом суде, состоит членом Коммерческого о-ва Взаимного Кредита, членом Московского ремесленно-кредитнаго т-ва, почетным членом о-ны «Утоли моя печали», членом Российского о-ва Красного Креста, членом Императорскаго человеколюбиваго о-ва, членом Евангелическаго Миссионернаго о-ва, членом Императорскаго сельско-хоз. о-ва птицеводства и т.д. и т.д., в то же время жертвуя крупныя суммы на благотворительныя и просветительныя дела. В 1894 году Э.Э. Высочайшим указом Правительствующему Сенату возведен в звание почетнаго потомственнаго гражданина. Э.Э. – кавалер орденов св. Анны и св. Станислава II и III степ., медалей – большой (на шею) золотой на Андреевской ленте и серебряной за охрану при короновании Николая II-го; помимо этих знаков отличия Э.Э. имеет много различных медалей и знаков от разных учреждений.


В сохранившихся данных о нем он значится как Эрих Эдуард (или Эдуардович) Виллер. (Второе имя – по отцу). Но у немцев все выглядит несколько иначе, поскольку имена у каждого двойные, а то и тройные. Прадеда звали Эрих Готтфрид Вениамин. А прапрадеда – Эдуард Рудольф. Поэтому в царских указах Николая II, например, он фигурировал в сверхусложненном варианте: «Эрих-Готтфрид-Вениамин Эдуардов Рудольфов Виллер».
Родился прадед в городе Дерпт, Лифляндской губернии, и прожил там с семьей до 24 лет. Где он учился и чем потом занимался – понятия не имею. Знаю только, что его мать и отец родом из Дерпта, из семей простых тружеников, оба немцы лютеранского вероисповедания, и что статус купца он получил там же, на Родине. В сохранившемся свидетельстве дерптской церкви Св. Иоанна (на немецком и русском языках), где прадед был крещен, записано, что отец его, Эдуард Рудольф Виллер –переплетчик, мать, Августа – урожденная Гросберг.
До присоединения к Российской империи в начале XVIII века, Лифляндия (звучит как-то по-сказочному) была Шведской Ливонией. Дерпт (по-немецки Dorpat, D;rpt) – один из древнейших городов Европы, ведущий свою историю с V века (только тогда он назывался Тарбату). В XI веке Ярослав Мудрый захватил эти земли, переименовав Дерпт в Юрьев. После распада Древнерусского государства город переходил из рук в руки, меняя, как перчатки, свои названия и адрес приписки: Новгородская республика – Ливонский орден – Речь Посполитая – Шведская империя – Российская империя – СССР – Эстония.
Александр III, «разнемечивая» в очередной раз завоеванный им Прибалтийский край, вернул городу имя Юрьев. Позднее Лифляндия, вместе со Смоленской губернией, вошла в состав Рижской губернии. С 1919 года Дерпт-Юрьев стал эстонским городом Тарту (эстонский вариант Тарбату), вторым по численности населения после Таллина.
Так что во времена прадеда Дерпт вроде как был своим – российским, хоть и сохранял немецко-эстонский состав населения. А следовательно в Москву молодой Эрих Виллер перебрался не из-за границы, а из российского же города. Осел, само собой, поближе к своим – в Немецкой слободе (в Гороховском переулке), хоть она к тому времени и утратила уже прежнее значение, и начал карабкаться по жизни, рассчитывая исключительно на собственные силы...
Немецкая слобода, сегодня москвичами совсем забытая, в свое время сыграла немаловажную роль в истории столицы, а то и – в становлении петровской империи. Она являла собой как бы город внутри города, выгодно отличаясь от грязной тогда Москвы чистотой, опрятностью, планировкой и архитектурой. Ее называли «Маленькой Европой в российской столице», «немецко-лифляндским предместьем Москвы». Такой она предстала перед юным Петром I, бегавшим сюда из Преображенского не только развлекаться, но и учиться у иноземных мастеров «уму-разуму», их образу жизни, их культуре быта и взаимоотношений, их знаниям и навыкам. Можно сказать, что «окно в Европу» он «прорубил» через Немецкую слободу.
После пожара 1812 года слобода начала терять свою исключительность, но немцы продолжали там жить, являясь второй по численности – после русских – этнической группой Москвы. (На рубеже ХХ века из 17 тысяч всей общины 14 тысяч были немцы, остальные 3 – латыши, эстонцы, финны и шведы.) И все они по традиции предпочитали селиться именно здесь, поближе к сохранившейся лютеранской церкви. Одним из таких немцев был и мой прадедушка.

                Старая Новая церковь

Эриху Виллеру было 25 лет, когда он женился на красивой статной немке, 24-летней Эмме Маргарите Фогелер, дочери московского купца Александра Фогелера и Эммы Каролины Вейнгольд. Венчание состоялось в церкви Святых Петра и Павла.
Церковь эта – старейший и крупнейший лютеранский приход на территории России. Поначалу, в XVI веке, он был неказистым, деревянным молитвенным домом. После очередного пожара построили каменную церковь с колокольней. Петр Первый, собственноручно заложивший основной камень в ее фундамент, пожертвовал из казны большую сумму на ее строительство.
«Новая церковь», как ее иногда называли, с тех пор трижды горела, каждый раз возрождаясь вновь. Но после пожара 1812 года восстановить ее уже не удалось. Несколько лет спустя в Немецкой слободе московская лютеранская церковь появилась снова, только на другом месте. Строили ее на средства короля Пруссии Фридриха Вильгельма III и императора Александра I, пожертвовавших огромные ссуды. Со временем ее несколько раз расширяли, увеличивая приход. Последний раз – по проекту архитектора В. А. Коссова, одного из авторов Храма Христа Спасителя, после чего ее начали называть Кафедральным собором Московского Консисториального округа. Претерпев еще целый ряд «катаклизмов», в постсоветское время он стал главным собором региональной Евангелическо-лютеранской церкви Европейской части России.
На сегодняшний день в Москве всего две лютеранские церкви. Вторая, совсем крохотная – Св.Троицы, на Немецком (Введенском) кладбище. В первой Эрих и Эмма венчались, под сенью второй покоятся. Они пришли в этот мир с разницей в один год, и с такой же разницей покинули его. Он – в 1921-м, она – в 1922-м. А в промежутке между рождением и смертью была долгая, счастливая жизнь в созданной и взращенной ими обширной семье. В церкви Свв. Петра и Павла супруги крестили и венчали всех своих семерых детей, а потом и внуков.

                Предок – фабрикант. Звучит!

Эрих Виллер был неутомимым тружеником, постоянно расширявшим свое производство, завоевывавшим рынки сбыта. Нет, магнатом или просто «шибко богатым» он не стал, но зарабатывал, видимо, прилично, если имел полторы сотни рабочих на своей фабрике, держал конторы в разных районах Москвы (Покровка, дом 2; Маросейка, дом Леоновых; Введенский переулок, у Немецкого кладбища), построил несколько домов рядом с фабрикой в Гороховском переулке – для своих детей и для обеспечения жильем своих рабочих и сотрудников. И еще имел, как минимум, две усадьбы в пригородах. Учитывая, что в Москву он переехал в 1875 году, не имея за душой ничего, кроме головы, рук и знаний, дело его набирало обороты стремительно.
Приведу цитату (вернее – начало) из печатного проспекта истории завода «Технолог», возникшего в советское время на базе и на территории фабрики прадеда и существующего по сей день:
«В 1875 г. Виллер Эрих Эдуардович основал свое дело в Москве, в Гороховском переулке, на очень скромных началах, изготовляя собственноручно художественые и хозяйственные принадлежности из металла. В 1885 г., все больше расширяя свое дело, занялся сооружением памятников, церковными и строительными работами. В 1900 г. он превратил мастерские в завод художественных и металлических изделий с количеством рабочих, доходящим до 150 человек... После Октябрьской Социалистической Революции завод был национализирован и в связи с разрухой законсервирован. В 1929 г. был реорганизован в медно-литейный и механический завод «Технолог». И т.д.

  На одной из сохранившихся реклам прадеда значится:

«Э. ВИЛЛЕР. Существует с 1875 года. Фабрика художественных работ из разных металлов: бронза, железо, цинк, чугун и проч. Общественные памятники: группы, фигуры, бюсты, рельефы и проч. Намогильные памятники: часовни, кресты, ограды и проч. Для построек: ворота, лестницы, перилла, фонари, балконы и прочие конструкции.
Адрес: Контора. Покровка 2. Телефон 28-57
Фабрика. Гороховский переулок 21. Телефон 67-34»

И на другой рекламе:

«СПЕЦИАЛЬНОСТЬ:
Металлические роскошные украшения для могил – в византийском, романском и готическом стиле. Н.-т. памятники, часовни, фигуры, балдахины, решетки, металлические и бисерные венки и проч.
У Э. ВИЛЛЕРА
Маросейка, дом Леоновых.
Фабрика, Басманная, Гороховский пер. Собственные дома 15-25, Москва»

Сегодня Гороховский переулок, как и вся бывшая Немецкая слобода – одно из исторических мест Москвы. (От Спасской башни Кремля туда можно попасть пешком, через Покровку.) Все здания находятся под защитой государства, как культурное наследие: Дворцовая усадьба богатого заводчика И.И.Демидова (дом № 4), ныне Московский государственный университет геодезии и картографии. Частная женская гимназия В. Н. фон Дервиз (№10), ныне «Центр образования». Особняк статского советника К.В.Паженкопфа (№12), ныне посольство Эквадора в России. Особняк Морозова (№14), сейчас в нем редакция журнала "Международная жизнь". А «Приют для сирот Евангелического попечительства о бедных женщинах и детях» (дом №17) похож на средневековый готический замок из какой-нибудь сказки...
Прадеду в Гороховском переулке принадлежало несколько каменных домов – под номерами, как отмечено в рекламке, с 15 по 25. Его дети с семьями имели в них свои апартаменты. В том числе и семья моей матери.

В «Исторической справке туристического проспекта города Москвы» говорится: «Комплекс разноэтажных зданий, выполненных в стиле неоклассицизма, принадлежал семье потомственного почетного гражданина Эриха Готфрида Эдуарда Виллера, владевшего крупным производством по изготовлению скульптуры, памятников, бронзовых изделий, церковной утвари.» Только где теперь этот «комплекс разноэтажных зданий», никто из его потомков найти не может.
В деловых кругах Москвы Э. Виллер имел репутацию честного, энергичного и профессионально состоявшегося человека, обладавшего художественным чутьем. О чисто человеческих его качествах говорит хотя бы такой эпизод: В смутном 1905 году семья владельца художественно-кузнечной мастерской, талантливого литейщика Евграфа Сергеевича Куприянова (автора ворот и ограды перед Банком России, на Неглинной), практически оказалась выброшенной на улицу. Прадед не побоялся протянуть ему руку помощи, предложив не только место старшего мастера на своем предприятии, но и жилье в одном из своих домов.

                Возлюби ближнего своего как самого себя

Заметив на груди прадеда, на одной из фотографий (подчеркиваю – всего на одной-единственной) целую «кавалерию» (как тогда говорили) знаков то ли медалей, то ли орденов, я заинтересовалась, отсканировала фото, увеличила его и начала их изучать. Хотелось понять, что это и за что. Яснее всего виднелись два из них – один на шее, другой слева на груди.
Тот, что слева – Знак Российского Общества Красного Креста. Он выполнен из серебра, позолоты и рубиновой эмали, имеет форму белого щита, увенчанного короной монарха, с наложенным на него красным крестом. Учрежденный в 1899 году указом императора Николая II, он вручался «за услуги, оказанные делу человеколюбия в период военных действий и во время общественных бедствий; за продолжительную полезную деятельность в мирное время; за пожертвование не менее определенной Правительством суммы» (5 000 руб).
Надпись на знаке призывала цитатой из Библии на церковнославянском языке: «ВОЗЛЮБИШИ БЛИЖНЯГО ТВОЕГО IАКО САМЪ СЕБЕ». Знак выдавался Главным управлением Российского Общества Красного Креста с разрешения императрицы Александры Федоровны, его покровительницы. Почетными членами Общества были сам император, все великие князья и княгини, многие высокопоставленные светские лица и представители высшего духовенства. Сведения эти я позаимствовала из энциклопедии. А о том, что прадед мой занимался благотворительностью, делал щедрые пожертвования на богоугодные дела, в частности – активно помогая Общине сестер милосердия «Утоли моя печали», я узнала, в частности, из царского указа Николая II.

                Утоли моя печали

Общину сестер милосердия создала, на собственном энтузиазме и собственных средствах, княгиня Наталья Борисовна Шаховская (1820-1906), начав со строительства в Немецкой слободе (в ту пору уже Лифортово) главного здания общины и церкови. А потом и многочисленных филиалов. Взращенные ею сестры милосердия самоотвер-женно, с полной отдачей, иногда – рискуя собственной жизнью (при эпидемии холеры, например, в 1872, и на полях сражений) ухаживали за тяжело больными и ранеными, отправляясь за ними в самое пекло, а также – за немощными, бездомными, психически неполноценными людьми, оказывая помощь всем, кто в них нуждался.
После того как император Александр II за высокие заслуги общины взял ее под свое личное покровительство, она начала называться Александровской общиной «Утоли моя печали». Высшее покровительство с той поры было ей обеспечено преемниками императора – Александром III и Николаем II. К началу ХХ века община «Утоли моя печали» превратилась в благотворительную империю. Одни помогали благому делу своими знаниями и навыками, другие – сердечным теплом и заботой, как сестры милосердия, третьи поддерживали общину материально. В числе таких благотворителей был и мой прадед.
За щедрые пожертвования и поддержку Э. Виллер получил звание Почетного члена Александровской общины сестер милосердия «Утоли мои печали» и Знак Общества Красного Креста.

                Кавалер ордена и почетный гражданин

А за участие в общественной жизни города – Орден Святого Станислава III степени и почетного потомственного гражданина Москвы.
Ниже привожу соответствующие указы:

«Божиею Милостию МЫ, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая и прочая и прочая
Нашему московскому 2 гильдии купцу, почетному члену Александровской общины сестер милосердия «Утоли моя печали» Эдуарду Готфриду Виллеру. В воздаяние особых трудов и заслуг, оказанных Вами, согласно положению Комитета о службе чинов гражданского ведомства и о наградах, всемилостивейше пожаловали МЫ Вас, Указом в 23 день Апреля 1899, Капитулу данным Кавалером Императорского и Царского Ордена Нашего Святого Станислава третьей степени с правами по 148 ст...»

Орден третьей степени (золотой с крестом, залитым красной финифтью) предназначался для поощрения выдающихся российских граждан нехристианского вероисповедания – за принесенную государству пользу и общественно-полезную деятельность. (Кресты орденов Св. Георгия, Св. Владимира, Св. Анны и Св. Станислава принято было носить на шее.)

А вот царский указ на присвоение прадеду звания почетного потомственного гражданина Москвы:
      
«Божиею Милостию МЫ, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая и прочая и прочая
Манифестом в 10 день Апреля 1832 года установлено сословие почетных граждан на правах, в оном предначертанных; а как верноподданный Наш Московский второй гильдии купец и кавалер ордена Св. Станислава 3 ст. Эрих-Готфрид-Вениамин Эдуардов Рудольфов Виллер представленными актами доказал право на почетное потомственное гражданство, то, возводя оного Эриха-Готфрида-Вениамина Эдуардова Рудольфова Виллера с женою Эммою-Маргаритою Александровою Михайловою, сыновьями Александром-Бруно, Николаем-Александром, Леонидом-Августом-Альфредом, Робертом-Александром-Эдуардом, Бернгардом-Оскаром-Эдмундом и дочерьми Лидиею-Каролиною и Женни-Каролиною-Эммою в сословие почетных граждан всемилостивейше повелеваем пользоваться как ему так и его потомству всеми правами и преимуществами Манифестом сему сословию дарованными. В свидетельство чего повелели МЫ сию грамоту Правительствующему Сенату подписать и государственною НАШЕЮ печатью укрепить.
Дана в Санктпетербурге ..........дня 1902 года.»

Почетный Потомственный Гражданин – это сословие. А «потомственный» означало, что все его потомки, начиная с детей, автоматически обретают тот же статус. Звание это было введено в 1866 году и просуществовало до 1917 года, упраздненное вместе с другими чинами и званиями царской России. Присваивалось оно Московской городской думой за особые заслуги перед москвичами и утверждалось императором.
Теперь к имени прадеда неизменно добавлялись все его регалии: меценат, фабрикант, член гильдии московского купечества 2 степени (или просто купец 2 гильдии), почетный потомственный гражданин Москвы, Кавалер Императорского и Царского Ордена Св. Станислава III степени, почетный член Александровской Общины сестер милосердия «Утоли мои печали».

                От монументов до надгробий

Прадед регулярно принимал участие в крупных конкурсах, определявших, какому предприятию поручить осуществление проекта по сооружению памятника в том или ином городе, и часто выигрывал, получая престижнейшие заказы, с которыми блестяще справлялся. К сожалению, мне известно лишь о некоторых из них.
В 1880 г. на его заводе были отлиты декоративные детали к памятнику Пушкина (А.М. Опекушина) – гирлянды-цепи и лавровые венки вокруг 18 гранитных тумб, четыре чугунных фонаря потрясающей красоты и бронзовые детали пьедестала. Памятник был установлен в начале Тверского бульвара на Страстной площади (ныне Пушкинская). Значительно позже, в 1950-м весь комплекс переместили на противоположную сторону площади, где он и находится по сей день. 
В выполнении этого заказа мой дед (Бернард) – первоклассный литейщик и скульптор, участия не принимал, по той простой причине, что в 1880 году ему было всего 7 лет от роду. А вот в другом выигранном его отцом конкурсе – на изготовление памятника Гоголю и металлических деталей всего комплекса  – принимал самое активное участие. Автор памятника скульптор Н. Андреев, а автор всего проекта архитектор Ф. Шехтель.
На заводе Виллера был отлит в бронзе сам монумент, четыре тематических барельефа пьедестала, цепи и четыре декоративных фонаря. (В семейном альбоме дедушки сохранилась фотография, как он извлекает из гипсовой формы базу фонаря, составленную из трех смотрящих в разные стороны львов.)

Торжественное открытие памятника на Пречистенском (ныне Гоголевском) бульваре, в Москве, было приурочено к столетию со дня рождения писателя в 1909 году. Длилось оно целых три дня при огромном скоплении людей – юбилей Гоголя вылился в Москве в общенациональный праздник.
Несмотря на неоспоримые художественные достоинства, андреевский вариант Гоголя, сидящего в согбенной позе и в упадническом настроении, вызывал много толков и недовольства. Он простоял 42 года, после чего несколько раз менял «местожительство», пока окончательно не перекочевал во двор бывшей усадьбы графа А. П. Толстого, на Никитском бульваре, где Гоголь провел последние четыре года своей жизни. Хмурого Гоголя заменил Гоголь жизнерадостный, «стоячий», работы Н. Томского. Но фонари со львами остались на прежнем месте, все также украшая собой Гоголевский бульвар...

Затем было участие в сооружении мемориальной часовни в Петербурге – в память о павших воинах. Я попыталась узнать о ней подробнее, но ничего не нашла. А изображения двух памятников в городах Славянск и Чухлома, установка которых тоже была поручена Виллерам, сохранились только на открытках 1910 года.
В том же году к 50-летнему юбилею отмены крепостного права Бернард Виллер собственноручно изваял фигуру императора Александра II в полный рост, в мантии, со скипетром в левой руке и свитком манифеста в вытянутой правой. Скульптуру отливали у себя на заводе в серийном режиме, после чего она была приобретена многими городами России.
В числе других крупных конкурсных побед заказы на сооружение многофигурной композиции памятника Царю освободителю в Саратове, (автор С. Волнухин), памятников ему же в Твери, и Александру III в Нижнем Новгороде.
В 1912-м на заводе Виллера были отлиты металлические детали дизайна Бородинского моста, посвященного столетию Отечественной войны 1812 года и в память о Бородинском сражении. Перекинувшись через Москву-реку в двух километрах от Кремля, он соединял Смоленскую улицу с Большой Дорогомиловской и Киевским вокзалом. (Позднее, при сооружении нового моста, от него использовали только опоры.)
Чтобы осуществлять столь крупные и трудоемкие заказы, нужны были опытные умелые руки не одного и не двух специалистов. В печатной литературе, посвященной Эриху Виллеру, мне не раз попадались оценки, подобные этой: «Такому выходу на один уровень с известнейшими предпринимателями он обязан исключительно своим деловым неординарным способностям, художественному вкусу и умению подбирать талантливых лепщиков, формовщиков, кузнецов, литейщиков». Могу добавить: помимо всего прочего, немаловажную, если не главенствующую роль играло высочайшее качество литья, предлагаемое Виллерами.
Свою продукцию они выставляли на художественно-промышленных выставках в Нижнем Новгороде. Ассортимент изделий был более чем широк и разнообразен: статуи, художественно выполненные чугуннные ворота, детали изгороди и другие элементы городского декора; скульптурные работы в бронзе: бюсты, барельефы, статуэтки. А также –настольные часы, бра, люстры и прочие предметы интерьера.
Предприятие Виллера в разное время называлось по разному, хоть смысл был заложен один: «Художественно-строительная, бронзо-цинковая и литейная фабрика». «Фабрика Художественных работ из разных металлов» «Бронзо-медно-литейный, чугуно-литейный и арматурный завод и фабрика».
Отдельной отраслью завода было выполнение частных заказов на оформление могил – мемориальных памятников, чугунных оград и цепей, усыпальниц, часовен и т.д. Мама рассказывала, что ее дед (мой прадед) выписывал из Германии фарфоровые гирлянды и букеты потрясающей красоты цветов для тех же нужд.
Заказы на надгробия выполнялись и для других городов, о чем сейчас, так много лет спустя, можно узнать разве что случайно – наткнувшись, например, вот на такую фразу о пермских двух кладбищах в книге «Перми старинное зерцало», В.Гладышева: «На рубеже веков художественные намогильные кресты выполняла московская фабрика "Э. Виллер на Покровке". Великолепные образцы "расцветших" крестов (правда, поржавевших) - в семейных оградках священников Будриных, Петровских и Пушиных (с фигурой архангела), купцов Досмановых (VIII). С конца 90-х кованые железные кресты появляются и на Егошихинском».
Основная часть такого рода заказов, естественно, исходила от единоверцев, жителей Немецкой слободы. Поэтому особенно много авторских надгробий, выполненных самим Бернардом Виллером и им же отлитых в металле, было на Немецком (Введенском) кладбище.
С детских лет я ездила туда с мамой и бабушкой. Они показывали мне могилы наших предков, сгруппированные в одном месте и занимающие довольно обширную территорию недалеко от главного входа, рассказывали о каждом. Больше всего – о самых близких... Здесь, в фамильной усыпальнице, похоронены практически все члены семьи Виллеров. Теперь вот бабушка и мама присоединились к ним, обретя здесь вечный покой.
               
                Самое иноверческое кладбище Москвы

Немецкое кладбище – одно из самых старых и самых загадочных кладбищ Москвы, окутанное легендами и невероятными историями. Едва ступив за помпезные готические ворота высокой кирпичной ограды в этот обособленный, словно застывший во времени мир безмолвия, я всякий раз благоговейно замирала, как от погружения в жутковатую, таинственную сказку, будоражащую и умиротворяющую одновременно. Преобладание черного камня в надгробиях непривычной формы, иммитирующей европейский, зачастую готический архитектурный стиль. Мавзолейчики, некрополи, часовни, склепы в виде порталов-врат в загробный мир. И обилие скульптур грустной, но дивной красоты – херувимы, коленопреклоненные ангелы с поникшими крыльями, скорбящие женские фигуры под мраморными складками накидок.
А рядом неожиданные композиции, типа убегающей из дома к любовнику молодой жены с красной живой гвоздикой, зажатой в бронзовой руке. (Обманутый муж сначала заказал это надгробие, а когда оно было готово, убил жену и себя.) Чугунные и каменные ограды, запутавшиеся в кустах. На всем лежит налет запустения и замшелой старины, подобный зеленой патине на омытой дождями и ветрами бронзе. Рассеянный полумрак под сомкнувшимися кронами таких же старых деревьев превращает кладбище в полулес-полухрам. Ощущение такое, что попадаешь в иной век, в иное измерение, изолированное от суеты живых.

 Здесь должна быть иллюстрация №5:
Немецкое кладбище

Когда-то в Немецкой слободе было два своих кладбища. Но В 1771 году, в связи с эпидемией чумы, по указу Екатерины II, под иноверческое кладбище было отведено место за пределами города – на Введенских горах (одном из семи холмов, на которых стоит Москва). В 1798-м, по просьбе пасторов и старост лютеранской церкви, оно было существенно увеличено. На его территории открыли протестантский и католический участки, куда были перенесены захоронения с Немецкой слободы и Марьиной рощи.
Ныне это не просто кладбище, а объект культурного наследия российской столицы и одновременно – оазис культуры европейской. Здесь покоятся бароны, графы, дворяне, купцы, крупные промышленники и меценаты, деятели культуры и ученые. Над их надгробьями трудились немецкие, русские, итальянские и многие другие мастера. А моему деду и прадеду здесь принадлежит авторство как минимум двух десятков памятников.
С послевоенного времени кладбище начали называть Введенским и разрешили москвичам, независимо от веры и национальности, хоронить здесь своих близких. Из новых «соседей» бывших жителей Немецкой слободы упомяну лишь нескольких: крупнейший российский издатель И.Сытин; известные архитекторы и художники отец и сын Мельниковы; оба брата художника Виктор и Аполлинарий Васнецовы; писатель М.Пришвин; литературовед М.Бахтин; всемирно известная российская балерина О.Лепешинская; прекрасные советские актеры А.Тарасова, Т.Пельтцер, Рина Зеленая, М. Козаков, Г.Бортников; спортивный комментатор Н.Озеров; оперная певица М.Максакова и т.д. и т.д.
Здесь случайно можно натолкнуться на работы скульпторов С.Коненкова (Птица Сирин на могиле Пришвина), Наталии Крандиевской (беломраморная фигура Христа у фамильной усыпальницы Третьяковых-Рекк), на мозаику художника Петрова-Водкина и усыпальницу архитектора Ф. Шехтеля.
Как любят повторять многие, кладбищенская земля Введенки примирила не только представителей разных конфессий, но и бывших смертельных врагов. Здесь находится братская могила немецких военнопленных, погибших в московских госпиталях от ран в 1914-м. Полегли в русскую землю французы наполеоновской армии, сложившие головы в Москве в 1812-м. Оградой братской могиле служат восемь орудийных стволов, вкопанных в землю и объединенных цепью. А неподавеку от них – братская могила русских воинов, сражавшихся с французами за Москву. Солдаты и офицеры Советской армии. Здесь с почестями были захоронены сбитые фашистами во Вторую Мировую летчики французской авиационной эскадрильи «Нормандия-Неман». В 50-х годах их останки перевезли во Францию, но у памятника по-прежнему раз в год собирается несколько десятков ветеранов.
 
                Прадедовы потомки

Кипучая деловая активность ничуть не мешала прадеду быть прекрасным семьянином. Вместе с супругой, Эммой Александровной, они вырастили, как упоминалось, семерых детей, окруживших их со временем целой ватагой внуков. Дети у Эммы и Эриха, как по заказу, появлялись на свет каждые два года. Первыми были близнецы Александр-Бруно (1878–1938) и Лидия-Каролина (1878–1965). За ними – сын Николай-Александр  (1880-1962). Потом – дочь Женни-Каролина-Эмма (1882-1943), сыновья Леонид-Август-Альфред (1884–1938), Роберт-Александр-Эдуард (1886-1938) и мой дед, Бернгард Оскар Эдмунд (1887-1939).
Мужчины Немецкой слободы проходили военную службу в царской армии, в полках «иноземного строя». Их брали в основном как специалистов в пехотные, кавалерийские полки, артиллеристами, инженерами, медиками, музыкантами. Отслужили свое и сыновья Эриха Виллера, не знаю, правда, в каком качестве. Судя по форме, дед был простым солдатом. Последним, как самый младший, домой вернулся он. Для него эта служба, которую он проходил в Смоленске, практически на Родине своего отца, оказалась, в известном смысле, судьбоносной. Там он познакомился с одной из трех дочерей генерала царской армии, Ивана Верзилова (под началом которого служил), влюбился в нее и домой после службы вернулся, в нарушение всех семейных традиций, с русской невестой.

Здесь должна быть иллюстрация №6 и №7:
6. Елена и Бернард Виллеры (бабушка и дедушка)
7. Иван Верзилов (прадедушка)

Бабушка моя, Елена Ивановна, надо отдать ей должное, была красива, хорошо воспитана и к тому же обладала кротким нравом. Я не знаю, как поначалу родители деда, его братья и сестры с их семьями среагировали на появление в их среде чужачки, но приняли, как родную. А для свекра она стала самой любимой невесткой. Причем – опять-таки вопреки традициям Немецкой слободы – ей не пришлось даже менять свое вероисповедание, от нее этого не потребовали.
Все сыновья получили хорошее образование и были при деле (к сожалению, у меня не обо всех есть информация). Александр, живший отдельно от семьи, в Введенском переулке, был женат на Элли Эмильевне Бернгард. Больше я о нем ничего не знаю. О Роберте и Леониде практически – тоже. Могу судить по фотографиям, что Леонид смолоду был щеголем и сердцеедом, этаким картинным красавчиком-офицером, знавшим себе цену. А потом женился и имел четырех детей – сыновей Германа, Игоря, Олега, и дочь Нину.
Николай стал архитектором. Долгое время он работал с Ф.О. Шехтелем. После смерти отца переехал в его родной город – Дерпт-Юрьев-Тарту, был членом Союза эстонских архитекторов и инженеров, Союза архитекторов Украины, преподавал в Львовском государственном институте прикладного и декоративного искусства, работал в архитектурной мастерской "Львовпроект", участвовал в выставках в Дюссельдорфе и Париже.
Бернгард, как я уже говорила, был скульптором и первоклассным литейщиком, переняв творческие и профессиональные навыки и знания своего отца, работал под его руководством. У Бернгарда и Елены было двое детей – моя мама, Наталья, и сын Мирослав.
О членах семьи старшей дочери Лидии, благодаря ее правнукам, информация наиболее полная. Лидия вышла замуж за Николая Ричардовича Барто (1865-1931), выпускника Комисаровского технического училища, служившего управляющим на заводе Виллера. У Лидии и Николая Барто было трое детей: дочь Евгения и два сына – Ростислав и Павел.
Ростислав Барто (1902-1974) был художником. Павел Барто (1904-1986) – прозаиком и поэтом. В начале 20-х служил помощником при штабе командующего всеми морскими силами Республики, во время II Мировой войны – на Северном флоте.
Известная детская поэтесса и писательница Агния Барто (урожденная Волова) была первой женой Павла Барто. Брак их продлился 6 лет, но она сохранила его фамилию. После Агнии у него было еще три жены, и от всех он имел детей. Последняя, Рената Николаевна Виллер  – его кузина, дочь Николая Виллера. Они прожили вместе 25 лет.
Вторую дочь прадеда, Евгению (Женни), всю жизнь преследовал злой рок. Она вышла замуж за кузена Николая Барто – Альфреда Богдановича (1876-1919), родила двух очаровательных детей – Елену (1910-1931) и Жоржика (1912-1917). Ее муж скончался в 43 года, сын – в 5 лет, а дочь – в 21 год. На могиле своих близких Евгения написала: «Любовь никогда не умрет. Спите спокойно, мои дорогие, скоро и я приду к вам». Остаток своей жизни она жила с сестрой Лидией, и умерла в 61 год.
Семья Виллеров, постоянно пополнявшаяся за счет внуков, была на редкость дружной, проводившей вместе весенне-летне-осенние месяцы в просторном родительском имении в Царицыно.
Если прадед был стержнем семейного клана, то прабабушка – хранительницей очага, волевой, с характером, и в то же время удивительно доброжелательной. Да собственно, если бы она не была такой, вряд ли ее повзрослевшие дети, их жены и мужья захотели бы шесть месяцев в году жить под одной крышей. Прабабушка на все находила время – на общение с каждым в отдельности и всеми вместе, на ведение обширного хозяйства с целым штатом прислуги, и на активное участие во всех благотворительных делах ее мужа.
Эрих Виллер сам построил для своей семьи дачу в Царицыно, с которым из Москвы было удобное железнодорожное сообщение.

Здесь должна быть иллюстрация №8
Дача Виллеров в Царицыно

                Царицыно. Немножко истории

Царицынский дворцово-парковый ансамбль, раскинувшийся на обширной территории в 100 гектаров, был заложен по повелению императрицы Екатерины II в 1776 году. Холмы, глубокие овраги, пруды и вереница оранжерей – вот характерные особенности его ландшафта. А дворцовый комплекс Екатерины, к сожалению, так и остался недостроенным.
Став собственностью казны, Царицыно было обречено на снос. Часть его земель передали в аренду под дачную застройку, что начало работать только после того, как открыли станцию «Царицыно» на Московско-Серпуховской ветке Южной (позднее –Московско-Курской) железной дороги. Эта станция – первая остановка поезда после Москвы. (Сейчас до Царицыно можно добраться даже на метро, по зеленой ветке №2.)
Интенсивно развиваясь, дачное хозяйство превратилось в большой поселок Новое Царицыно. Под аренду были также отданы Первый и Третий Кавалерские корпуса с принадлежавшими им землями. А дачи, уже построенные рядом с дворцово-парковым ансамблем, стали называть Старым Царицыно. Весь этот район пользовался большой популярностью у зажиточных москвичей, став одним из самых престижных и дорогих мест летнего отдыха.
Недостроенный дворцовый комплекс медленно приходил в запустение. Бесхозные его постройки ветшали, вплоть до обрушения кровли Большого дворца. Московские власти долго не могли решить, что с ним делать. Многие архитекторы и ученые считали, что комплекс не нужно трогать, что его руины романтичны, живописны и привлекательны сами по себе, являясь истинным историческим наследием, тогда как в воссозданном виде – в каком он никогда прежде не существовал – это будет уже совсем другой объект. Победили те, кто ратовал за его восстановление. Весь ансамбль был отстроен практически заново – как снаружи, так и тем более внутри – и является сегодня творением уже не XVIII, a XX- XXI веков. Что, впрочем, не отражается на количестве туристов, с удовольствием его посещающих.

                Отдыхать можно по-разному

Эрих Виллер попал в первую волну становления дачного хозяйства в здешних местах и, соответственно, стал одним из организаторов «Общества благоустройства дачной местности в «Царицыно» (в 1908), неизменно являясь членом его комитета. Он с большим энтузиазмом занимался благоустройством досуга и быта огромного дачного поселка. Работа была не из легких, требовала много времени, энергии и средств. Но прадеду она была в радость, доставляя моральное удовлетворение. Они налаживали уличное освещение, охрану дач, обеспечили поселок телефонной связью, пожарной службой и т.д.
Просто удивительно, как прадедушка все успевал – руководить своим заводом, заниматься общественно-полезным трудом, отстраивать и благоустраивать свои дома в Москве и за городом, не изменять своему хобби и общаться с семьей – с женой, детьми и внуками.

Здесь должна быть иллюстрация №9
Семья Виллеров в Царицыно

На своем просторном участке в Царицыно он построил три дома – два духэтажных и один, для прислуги, одноэтажный. Главный дом был украшен ажурными резными верандами с двух сторон на обоих этажах и готической башенкой на крыше. С Пасхи и до поздней осени жила в нем обширная семья, насчитывающая более 20 человек. Дружно жила. Им было о чем поговорить, что рассказать и чем поделиться друг с другом. Они любили слушать музыку. А прабабушка использовала каждую свободную минуту для рукоделия – весь дом был украшен ее кружевными или вышитыми салфеточками, модными в те времена. Обучала она рукоделию и своих невесток. Что же касается внуков, неукоснительно действовал принцип: делу время, потехе час. Каникулы – каникулами, но и для обучения музыке, искусству, иностранным языкам время находилось.
Все члены семьи собирались вместе за длинным обеденным столом на просторной нижней веранде, отдыхали в тенистых уголках большого сада, гуляли в лесу или вдоль живописных прудов дворцового парка с тогда еще полуразрушенными руинами замка и необыкновенно красивых мостов.
В этот добрый, гостеприимный дом часто наведывались гости. Чаще остальных – известная балерина Петербургского императорского театра (Мариинского) Анна Иосифовна Собещанская, ставшая другом семьи. Уже значительно позже, где-то в 20-х годах, сестры Николая Ричардовича Барто, тоже балерины, вместе с Собещанской открыли на Тверском бульваре частную балетную школу.
Можно без натяжки сказать, что в Царицыно вся семья жила в свое удовольствие. И только глава семьи не позволял себе (или не мог позволить) расслабиться даже на отдыхе. Вернее сказать, отдыхом для него были его хобби – он любил садоводство, разводил редкие породы домашней птицы, экспериментируя с улучшением пород яйценосных и мясных кур, и держал сенбернаров, тоже занимаясь селекцией. У него их была целая псарня. И конечно – свои любимчики, с которыми он не расставался, пока жил на даче. Свои достижения прадед лично представлял на выставках птицеводства и собаководства, получая награды и призы. Выведенные и выращенные им сенбернары часто занимали первые места...
Увы, близился конец этой идиллии.

Здесь должна быть иллюстрация №10
Прадедушка со своим любимым сенбернаром

                Закат

Всю Россию лихорадило. Зрели грандиозные перемены и потрясения. Началась кровопролитная, жестокая Первая Мировая. Война с Германией вызвала всплеск агрессии по отношению к «своим», «отечественным» немцам. То, что под ружьем на тот момент находилось 300 тысяч немцев, отдававших за Российскую империю свои жизни и получавших награды, никого не интересовало. В мае 1915-го по всей стране прокатились антинемецкие погромы.
Прошлись они своим катком и по бывшей Немецкой слободе, нанеся ей огромный материальный ущерб и погубив множество жизней. Толпы мародеров атаковывали бизнесы и жилища людей с немецкими фамилиями, практически всех сословий, громя даже богодельни и церкви. Досталось и прадеду. В Гороховском переулке было разграблено и разгромлено несколько десятков квартир и богатые особняки. В их числе оказалась и «Фабрика Э.Э. Виллера».
И этим дело не кончилось. Для российских немцев были введены правовые ограничения на государственном уровне: В общественных местах им не разрешалось отныне говорить по-немецки, собираться вместе в количестве больше трех человек, слушать в церкви проповеди на родном языке и так далее.
А потом грянула Великая Октябрьская... перевернувшая страну с ног на голову, уничтожившая всю прежнюю систему ценностей, выбившая у огромного количества людей почву из-под ног. Для семьи Виллера это означало конец прежней жизни и тревожную неизвестность в будущем.
Завод национализировали, но не закрыли. И даже Эриха Виллера оставили в нем управляющим, что, видимо, было проще, чем искать новых специалистов. Ведь молодое советское государство нуждалось в своих идолах, которых нужно было срочно создавать, а у прадеда все для этого имелось в готовом виде. Так что недостатка в заказах у него и после революции не было. Только теперь ему приходилось отливать памятники не писателям, поэтам и императорам, а вождям революции, а в качестве сырья использовать... колокола.
Эрих Виллер владел немецкими секретами отливки разных металлов, не известных в России. А его младший сын, Бернард, довел их до совершенства. Поэтому изделия завода славились особой точностью и чистотой, высочайшим качеством металла, что было оценено по достоинству перед закатом Российской империи и не осталось незамеченным новыми хозяевами станы.
Моя мама, будучи еще ребенком, очень любила приходить на завод к отцу и деду, и часто вспоминала потом, как на его широкий двор свозили с разоренных церквей колокола, разбивали их и плавили для отливки монументов. Все члены семьи Виллеров были глубоко верующими людьми. И такое обращение с церковными колоколами воспринималось ими, как вопиющее кощунство...
Маме было уже где-то под 80, когда она написала письмо на телевидение, рассказав об этих эпизодах своего детства. Не прошло и недели, как к ней домой нагрянула съемочная группа в полдюжины человек с телевизионной аппаратурой, и мама во всех подробностях повторила свой рассказ перед камерой.
Рассказала она и о том, как новые советские литейщики, обосновавшиеся на заводе ее деда после его национализации, пытались выведать, подсмотреть у отца его секреты литья. А когда поняли, что это бесполезно, начали вредить ему. Один из них тайком всыпал в расплавленную бронзу очередного памятника яичную скорлупу, от которой она запузырилась...  Передачу эту мы потом вместе посмотрели по телевидению.
Прадеду и прабабушке не долго оставалось с этим мириться. Эрих Виллер, как я упоминала выше, шагнул в мир иной в 1921-м, Эмма Виллер через несколько месяцев за ним следом. Но остались их дети с клеймом фабрикантов, и немцев впридачу. Моего деда выслали из Москвы за сотый километр, разумеется лишив всего. Подвергались ли аналогичной  высылке его братья, я не знаю. Но судя по тому, что Александр, Леонид, Роберт и Бернард умерли практически одновременно – в 1938-39 году, скорее всего подвергались.

                А в финале – пустое кресло-качалка...

Я была абсолютно уверена, что не только память о прадеде, но и имя его давно предано забвению и ни для кого, кроме его потомков, интереса уже не представляет. Каково же было мое удивление, когда я натолкнулась сначала на информацию о его домах и фабрике в туристическом путеводителе центра Москвы, потом – на описание его фабрики в истории завода «Технолог», и наконец – на очень обстоятельную статью на 28 страницах, помещенную в журнале «Царицынский научный вестник» (Выпуск 9 за 2008 год). Статья называется «Семья Э.Э.Виллера и дачное Царицыно в начале ХХ века». На этом сюрпризы не кончились.
В 2015 году в Большом дворце Царицына была открыта Краеведческая выставка «Невидимый слой». Последний ее раздел освещал позднейшую историю Царицына – т.н. дачный период. И в качестве наглядной иллюстрации один из залов дворца посвящался семье «фабриканта Э.Э. Виллера». В экспозиции был представлен фотоархив Виллеров и простые обиходные предметы их быта, собранные почему-то, как обозначено, в окрестных поселках «Воздушные сады», «Старое Царицыно», «Новое Царицыно», «Поповка»...
Впрочем, могу представить себе ситуацию. Когда в 1994-м мы с семьей, переезжая в Америку, продали дачу в Загорянке, под Москвой, (по иронии судьбы, случайному немцу-фабриканту, открывшему в Щелково колбасный цех), мы не успели вывезти свои вещи, пообещав при первой же возможности вернуться за ними. А когда я год спустя постучалась в уже чужие мне ворота и попросила вернуть мой литературный архив и фотоальбомы, жена колбасника, бывшая русская модель, с вызовом сообщила, что они делали ремонт, вещи наши им мешали, и они их раздали всем соседям поселка (мебель, посуду, одежду, ковры и т.д.)... Возможно, нечто подобное случилось и с содержимым дачи прадеда.
Сама я на той Краеведческой выставке не была, но одна, видно очень прилежная и любознательная девушка, досконально осмотрев ее, разместила в интернете фотографии едва ли не каждого зала, в том числе и посвященного Виллерам. Благодаря ей я увидела стенды с фотоархивом прадедушкиной семьи, образцы прабабушкиного рукоделия, старенькие пяльца и одежду. А посреди зала – кресло-качалку, на котором любила сидеть с рукоделием или внуками прабабушка, и накинутую на него тонкую шаль ее работы.
Приведу запись, оставленную той милой девушкой о ее впечатлениях от экспозиции: «В одном из залов Большого царицынского дворца выставлены предметы быта и одежды, подлинные костюмы, дарованные музею семьей Виллеров. Загадочное описание тканей, из которых изготовлена одежда, как волшебное заклинание: тафта, метанит, муаровая лента, лён, кружево, жемчуг, трунцал, серебряная нить, пайетки, сукно, саржа...»
Не скрою, было приятно узнать, что память об Эрихе Готфриде Вениамине Виллере и его семье не канула в Лету, что она еще может представлять для кого-то хоть какой-то интерес.   

Здесь должна быть иллюстрация №11
Зал Виллеров в Большом дворце Царицыно
               
               
                2. КОГДА ПАПА И МАМА РЯДОМ


Поскольку дедушка, как я уже писала, был выслан из Москвы, они всей семьей поселились, если не ошибаюсь, в Тарасовке – дедушка, бабушка, мама и ее младший брат Мира (Мирослав). Мама каждый день ездила на электричке в Москву – сначала в Радиотехникум, где она училась, а потом на работу. Из-за тяжелого финансового положения в семье ей пришлось учебу бросить.
Мама всегда была, а в молодые годы – особенно, жизнерадостной и активной, любила природу, спорт, друзей... Принимала участие во всех физкультурных парадах на Красной площади. Обычно ей поручали нести знамя впереди колонны, о чем она потом всю жизнь с гордостью вспоминала.
Однажды в поезде, по дороге в Москву, она познакомилась с моим будущим отцом – Александром Муратовичем Манукяном (1910–1968), вышла за него замуж и переехала жить к нему, в подмосковный поселок Клязьма. Хоть он и не имел к немцам никакого отношения (не считая мамы), но тоже оказался носителем трех имен. Родители назвали его Ашотом. Получая паспорт, он записался Александром. А когда знакомился с моей мамой, представился ей Рустамом, потому что обожал это имя. Так она его всю жизнь и называла. Первое имя осталось для его родни, а второе – для сослуживцев. Маму он называл Нелли, как все ее друзья и подруги.
В августе 1939-го родилась я, и бабушка поселилась с нами, чтобы присматривать за мной и дать маме возможность работать. Дядя Мира ушел в армию. Дедушка остался в изгнании один. Тоска, одиночество, неприкаянность стали его уделом. Удивительно, но память сохранила единственное воспоминание о нем: Я реву, лежа в коляске, он подошел и, не сгибая спины, встал над коляской, осуждающе глядя на меня свысока. От его сурового взгляда мне разом расхотелось реветь. Позже мама говорила, что дедушка действительно приезжал к нам однажды в Клязьму, и все не могла поверить, что я его запомнила.
Вскоре он подхватил какую-то кишечную инфекцию и зимой того же, 1939 года скончался. Папа в это время был в очередной командировке, и мама одна отправилась за его телом. Ни помощи, ни гроба, ни транспорта. Ей тяжело было об этом вспоминать, но, насколько я знаю, везла она к себе домой окоченевший труп отца по сугробам на детских санках. 

Здесь должна быть иллюстрация №12
Наталья Виллер (мама)

Рустам-Ашот-Александр, как я уже писала, чистокровный армянин. Его мать, Маргарита, моя армянская бабушка, родом из Карабаха (Мартакерта). В 13 лет ее выдали замуж за 35-летнего бакинского купца, Мурата Манукяна (моего дедушку, которого я, как папа – Армении, никогда не видела), жила с ним в Баку, откуда после революции деда выслали, как «буржуя». Они поселились во Владивостоке, где у них родились два сына – Ашот и Манук.
Бабушка была очень простая женщина, добрая и сердечная. Потом, когда мои родители развелись, она стала связующим звеном между мной и отцом, постоянно звала меня погостить то у отца, то у дяди Манука. Забавно, что ярко выраженный армянский акцент она сохранила на всю жизнь, хотя никто в ее семье – ни дети, ни внуки, ни тем более невестки, по-армянски не знали ни слова, а значит она говорила с ними только по-русски.
Папин отец рано умер (в 1925-м), и после его смерти оба брата, забрав с собой мать, подались в Москву, на учебу. Папа закончил государственный технический университет, готовивший специалистов по рыбному хозяйству и холодильным установкам, а Манук – Институт нефти и газа. (Точных названий этих учебных заведений я не знаю.) И вскоре оба женились, к огорчению бабушки, не на армянках, а на русских девушках. Обеих ее невесток звали Наташами.
Жена дяди Манука была образованной, исконно русской женщиной, превыше всего ценившей семейный очаг. Доброй, гостеприимной, беззлобной. Этакой наседкой, в хорошем смысле слова. Она родила двух сыновей – Сашу и Мишу, и прожила с мужем до глубокой старости, лет на пять пережив его. Дядя Манук стал инженером-нефтяником, занимая хорошие должности. Получил квартиру на Фрунзенской набережной. Но где-то в Сибири отморозил ноги, и одну ему пришлось ампутировать. Он  ходил с протезом и с палочкой, а дома прыгал на одной ноге. Тетя Наташа его опекала, как ребенка, по-моему, считая его даже не третьим, а первым своим сыном, хотя называла исключительно «папик». Это была очень трогательная, любящая пара от начала и до конца. Папе повезло гораздо меньше. Избалованная своей мамой, прекрасной хозяйкой, моя мама не была приспособлена ни к хозяйству, ни к семейной жизни.
По окончании института, а потом и во время войны отец работал начальником Южной железной дороги, где по его рационализаторскому предложению был усовершенствован метод перевоза продуктов в охлаждаемых вагонах, что увеличивало сроки их хранения. Он подготовил и научные разработки по железнодорожным рефрижераторам. Но диссертацию так и не защитил.

Здесь должна быть иллюстрация №13
Александр Манукян (папа)

Поселился папа в подмосковье, в поселке Клязьма, где ему дали двухкомнатную квартиру с маленьким балконом в двухэтажном деревянном доме, и где я осчастливила родителей своим появлением. Дом стоял в большом, заросшем высоченными соснами дворе. Почему-то у меня, совсем тогда еще маленькой девочки, запечатлелись именно эти сосны – по ночам сквозь окно с моей постельки было видно, как они раскачиваются под порывами зимнего ветра. Они казались мне живыми и зловещими.
С пеленок мама принялась закалять меня. По ее собственным рассказам, она оставляла коляску со мной на открытом балкончике зимой, в десятиградусный мороз,  и я крепко спала часа по четыре. Бывало, она меня буквально откапывала из-под успевшего за это время нападать снега. Скорее всего тут не обошлось без папиной направляющей руки.
Он был очень спортивный. И очень видный, чтобы не сказать красивый, мужчина. Брюнет с серыми орлиными глазами и орлиным носом. Почти двух метров роста (носил обувь 47 размера), широкоплечий, с мощной грудной клеткой и подтянутый в бедрах. Вместо утренней зарядки он поднимал штангу, а потом в одних трусах выходил босиком на мороз и обтирался снегом. Он был сильный настолько, что напряжением бицепса рвал широкий кожаный ремень.
Еще во Владивостоке, с подросткового возраста он в совершенстве овладел техникой древней самурайской борьбы – джиу-джитсу. Джиу-джитсу это не спорт, а именно боевое искусство с болевыми и смертельными приемами. Он очень хотел иметь сына, мечтая передать ему свои навыки, сделать его мужчиной. Но родилась я – девчонка, хоть и с характером мальчишки. И он принялся «делать мужчину» из меня.
Со двора я вечно приходила вся ободранная, налазившись по заборам, крышам, деревьям. Случалось, что и подравшись с мальчишками. Папа не только никогда не заступался за меня, но и мог добавить шлепка, если я приходила к нему с жалобой на обидчиков. «Не смей никогда жаловаться, – говорил он мне. – Умей сама за себя постоять. Давай сдачи.» И обучал меня очень своеобразным и очень действенным приемам джиу-джитсу, которые я помню до сих пор. 
Он показывал мне точки, по которым если ударить ребром ладони под одним углом – можно человека вырубить на время, а если чуть под другим – то и навсегда. Пользоваться ими строго-настрого запрещал. Показывал приемы и забавные, но в иных ситуациях очень даже полезные. Скажем, если за тобой кто-то гонится, позволь преследователю приблизиться почти вплотную и неожиданно резко присядь на корточки – он перелетит через тебя. Или если тебе вцепились в волосы, обхвати ладонь противника (на уровне основания его пальцев) руками и сделай резкий рывок вниз. Противник взвоет и, корчась от боли, упадет перед тобой на колени. А если тебя двумя руками крепко держат за запястье, то вывернуть свою руку резким рывком другой руки удобнее всего не там, где сомкнулись восемь пальцев противника, а там, где всего два больших. Ну и так далее. Эти и другие приемы я с удовольствием демонстрировала друзьям даже став взрослой. А уж о дворовых мальчишках-сверстниках и говорить не приходится. Но то было позже, когда я немного подросла, а пока...

Здесь должна быть иллюстрация №14
Папа слева


               
                3. «ИДЕТ ВОЙНА НАРОДНАЯ...»


Настали тяжелые времена. К Москве вплотную подступал немец. К тому времени дедушки уже не было. Дядя Мира ушел на фронт, бабушка оказалась неплохой медсестрой. Я не очень знаю, что делал мой отец в войну и где служил, но в его документах сохранилась офицерская книжка, в которой записано, что он – «капитан 1-го ранга, инженер береговой обороны в запасе до 1965 года». А в Википедии я вычитала, что капитан-инженер 1-го ранга – корабельное воинское звание Вооружённых Сил Военно-Морского Флота, соответствующее званию полковника в сухопутных войсках и авиации.
Когда в июле 41-го немцы начали бомбить Москву, мама не пряталась в бомбоубежище, а принимала активное участие в обороне города – рыла, в числе других москвичей, траншеи, выбиралась на крыши домов, чтобы собирать и гасить фугаски и «зажигалки» (термитно-зажигательные авиабомбы), не давая им разгореться. Кроме ящиков с песком, которые держали на крышах для этой цели, они приносили с собой и ведра с водой. По неопытности многие из них получали жестокие ожоги.
В общей сложности вражеские самолеты сбросили на Москву 104 тонны фугасных бомб и более 46 тысяч мелких зажигалок, калибром около 1 кг. Немцы стремились спровоцировать как можно больше пожаров. И им это удалось. В первую же ночь после их воздушного налета в столице полыхало около двух тысяч объектов. Несколько сотен зажигательных бомб и 15 фугасок попали на территорию Кремля. При нейтрализации их погибло несколько воинов кремлевского гарнизона. Всего же в Москве за месяц бомбардировок погибло свыше 700 активистов и три с половиной тысячи получили ожоги и другие увечья. Так что мама честно заслужила медаль защитника Москвы, которой впоследствии ее наградили.
С самого начала войны, то есть практически с момента открытия редакции, она работала в «Окнах ТАСС» художником-ретушером. Художественные способности у нас с ней, видимо, заложены в генах – от ее отца-немца (моего деда).
Информационное агентство «ТАСС» создало свои «Окна» по образцу «Окон сатиры РОСТА» 20-х годов. «Окнами» они назывались потому, что агитационные плакаты – патриотические, юмористические, чаще остро сатирические, выставлялись в витринах продуктовых магазинов. Основная их особенность заключалась в том, что они не печатались в типографии, а выпускались поштучно, вручную, с использованием трафарета, что позволяло тассовцам мгновенно и оперативно реагировать на самые важные события в стране.
Редакция-мастерская «Окон ТАСС» размещалась на Кузнецком Мосту, в доме № 11. Она притягивала к себе инициативных, талантливых, профессиональных художников, литераторов, общественных деятелей. Вскоре мама уже знала – в лицо и лично – многих авторов плакатов – художников Кукрыниксов (Михаила Куприянова, Порфирия Крылова и Николая Соколова), М. Черемных, Б.Ефимова, Савицкого, Малевича, Дейнеку, Иогансона; поэтов и писателей Соколова-Скаля, Демьяна Бедного, Лебедева-Кумача, Маршака, Сергя Михалкова и многих других. (У меня хранится несколько детских книжек, подписанных С. Михалковым – через маму для меня, правда, уже значительно позже, когда я стала взрослой и начала издавать свои первые сказки.) В общей сложности только в московской редакции на Кузнецком над созданием плакатов трудилось 125 художников и 83 писателя и поэта.
Работали в три смены, круглосуточно. Каждый выкладывался по полной. Уже в первый месяц войны ими было выпущено 119 разных плакатов в количестве 7200 штук. А за все годы войны – около полутора тысяч, тиражом свыше 2 миллионов. Предназначались они не столько для жителей тыла, сколько для воюющих, чтобы поднять их боевой дух и поддержать морально. И «Окнам ТАСС» это удалось на все сто. Не случайно их назвали художественным явлением в стране и грозным идеологическим оружием.
Хлесткие, сатирические плакаты проникали на фронт, в подполье, в партизанские отряды и на оккупированные территории разных стран, в том числе и в саму Германию, приводя фашистов в бешенство. Они так досаждали гитлеровскому окружению, рассказывает пресс-секретарь Московского городского совета ветеранов Александр Ушаков, что Геббельс приговорил к смертной казни всех, кто принимал участие в их выпуске. Существовала даже директива высших органов фашистской власти: «Как только будет взята Москва, все, кто работал в «Окнах ТАСС», будут висеть на фонарных столбах»... Получается, что и моя мама, в числе скромных тассовских сотрудников, сражалась с фашистской Германией идеологически, за что была заочно приговорена к смертной казни.
Но оставим патриотизм и пафос в стороне. Тем более, что фашистам так и не удалось войти в Москву, а следовательно – и расправиться с тассовцами.

Здесь должна быть иллюстрация №15
Я в детстве

Все когда-нибудь кончается. Кончилась и эта страшная война. К тому времени мама уже окончательно разочаровалась в моем отце и, когда мне было 5 лет, ушла от него. Насколько я знаю, он очень переживал и неоднократно предпринимал попытки ее вернуть. Так как жилья теперь у мамы не было, администрация ТАСС выдала ей ордер на одну комнату с подселением в двухкомнатной квартире на Садовом кольце – на стыке Зубовской площади и Смоленского бульвара.
Так мама и бабушка вернулись «из изгнания» в Москву. А вместе с ними, разумеется, и я. Наше новое жилье даже близко не стояло с просторными московскими апартаментами деда в Гороховском переулке, с усадьбой в Царицыно или с пятью домами семьи бабушки в Смоленске, с денщиками ее отца и прислугой. Не могу сказать, что они свое прошлое напрочь забыли. Что касается мамы, она-то все это потеряла в раннем детстве. А вот бабушка постоянно что-то вспоминала. Нет, не сравнивала, не сетовала, а просто делилась со мной какими-то эпизодами из своей прошлой жизни.
Квартира (№30) на Смоленском бульваре, в доме 3/5, в которую нас подселили, состояла из двух комнат по 14 кв метров, крохотной кухоньки, совмещенного санузла и тесной прихожей-коридорчика. Во второй комнате жила одинокая латышка Мина Яковлевна, старая большевичка.
Раз в неделю к ней приезжали двое в белых халатах с прозрачной банкой в руках, в которой плавали здоровенные жирные пиявки – соседка страдала гипертонией. Я тут же проскальзывала за ними к ней в комнату и с ужасом наблюдала за их действиями. Лично я скорее бы умерла, чем смогла себя заставить терпеть, как по мне ползают эти полезные, но омерзительные твари и сосут мою кровь. Соседка же прочно ассоциировалась у меня с впившимися ей в загривок пиявками, и я ее боялась.

Здесь должна быть иллюстрация №18
На Новый Год в детском саду (я первая слева)

Меня отдали в детский сад. Отрывочно помню, наверное в основном по фотографиям, костюмированные новогодние елки. И еще – как нас выстраивали в ряд и одной и той же столовой ложкой давали из бидона рыбий жир и дрожжи. Как, уже после войны, где-то в переулке выстаивала длиннющие многочасовые очереди за мукой по карточкам (трехзначную цифру моего места в этой очереди мне крупно писали чернильным карандашом на ладони). Как, получив долгожданный трехкилограммовый пакет, тащила его домой. Большим лакомством для меня был намазанный маслом кусок хлеба, посыпанный сверху крупным сахарным песком.


                4. СКАЗКА МОЕГО ДЕТСТВА САХАЛИН


Как специалист по всему, что касалось рыбной промышленности, мой отец работал... Где же он работал? Дело в том, что организация, возглавлявшая рыбную отрасль страны, постоянно меняла названия. После революции она именовалась Управлением рыболовства и главрыбы при Наркомате, затем стала Народным комиссариатом рыбной промышленности, потом снова Наркоматом, Министерством рыбной промышленности, Главным управлением рыбного хозяйства при Госплане, Государственным комитетом по рыбному хозяйству, и, наконец, с 1965 года –Министерством рыбного хозяйства СССР.
Так вот, эта организация отправила отца в долгосрочную командировку в Южно-Сахалинск, и он предложил нам с мамой поехать с ним. Мне было без малого 7 лет – время готовиться к школе, но мама, как ни странно, согласилась, хотя была уже с отцом около двух лет в разводе. То, что последовало за этим, стало самой яркой, самой фантастической сказкой моего детства.

Весна 1946 года. Поезд несет нас через всю необъятную страну к берегам Тихого океана. До Владивостока мы добирались, страшно подумать, 14 дней! Не знаю, как родителям, а мне не показалось это бесконечное путешествие ни скучным, ни утомительным. Пейзажи, мелькавшие за окном, постоянно менялись. Выходить на станциях было одно удовольствие. На каждом перроне наш поезд встречали многочисленные бабульки с корзинами, ведрами, кастрюльками, лотками, предлагая фрукты, овощи, ягоды, домашнюю стряпню. После полуголодных военных лет, когда мама резала одну конфетку на четыре части, это была вакханалия для желудка.
Иногда поезд стоял на какой-нибудь большой станции час или два, и тогда папа шел в привокзальную парикмахерскую. Однажды он не рассчитал время и увидел в окно хвост своего поезда. Я помню, как нервничала мама. Будучи уверена, что папа остался на перроне, она не знала, что ей одной с ребенком делать, как себя вести – высадиться на ближайшей станции или ехать дальше... Как на зло, следующая остановка по расписанию была только через 4 часа. А когда поезд, наконец, остановился, в купе ввалился папа, обессиленный, покрытый сажей, с засохшей мыльной пеной на одной щеке. Погнавшись за составом,  он успел ухватиться за буфера последнего вагона, и 4 часа висел или сидел на них. Если бы не его спортивная подготовка и не сильные руки, не продержался бы.
Запомнился и еще один дорожный эпизод. На какой-то станции к нам в купе подселился четвертый пассажир, должно быть украинец. Пытаясь водрузить на багажную полку под потолком свой увесистый чемодан, он уронил его прямо мне на голову. Я реву. Мама в истерике. Папа в гневе. Охи-ахи-извинения... От чувства вины наш новый попутчик не находил себе места, и, чтобы ее загладить, притащил в купе живого гуся, купленного на очередной станции – мне в подарок. Гусь-то мне понравился, развлечение как ни как. Он важно разгуливал по купе, издавая звуки, похожие на скрежет железа, спал у меня коленях, ел с рук... Но ведь он не только ел...

Владивосток я совсем не запомнила, возможно, просто его не видела. Единственное, что запечатлелось, это китайская яблоня, покрытая мелкими ярко красными плодами. И то, наверное, потому, что я тут же залезла на нее, едва родители отвернулись. И еще смутно – американский корабль, на котором нас переправили на Сахалин. Я умудрилась открутить все краны в ванной комнате и устроить в каюте потоп, от которого по воде плавала большая коробка с солеными американскими галетами, очень вкусными, кстати сказать... Зато воспоминания о Сахалине сохранились на всю жизнь.

Здесь должна быть иллюстрация №17
Главная улица Южно-Сахалинска. 1946 год

Городок, в который мы прибыли, лежал в живописной зеленой долине, с Запада и Востока окаймленной сопками. Сопки были одеты в какие-то удивительные леса. Листья на тех деревьях с одной стороны блестящие, темнозеленые, а с нижней – замшевые, фисташкового цвета, как у мать-мачехи. Стоило подуть ветерку, и лес волшебным образом преображался, меняя окраску. Была поздняя весна, и открытые склоны сопок ярко желтели сплошным ковром диких тюльпанов.
Под жилье нам выделили традиционный японский домик (минку) с высокой черепичной крышей и раздвижными дверями. (Других домов там еще не было. Разве что бараки – мрачные бревенчатые избы, сохранившиеся от русских каторжан.) Вместо внутренних стен в минке – скользящие перегородки (фусума). Пол покрывали татами: стеганые соломенные циновки, очень толстые и гладкие, приятно пружинившие под ногой. А окна, как и у большинства наших соседей, были обклеены белой рисовой бумагой. Свет-то они пропускали, но через них ничего не было видно – ни снаружи, ни изнутри. Так что необходимость занавесок отпадала.
Естественно, тогда, ребенком, я не понимала, да и не стремилась понять, куда мы попали, почему двери в домах не открываются, как положено, а разъезжаются; почему все вокруг говорят на непонятном мне языке; почему кошки здесь в основном бесхвостые (японцы отрубали своим питомцам хвосты, чтобы те, слишком величаво вплывая в дом, не выпускали из него тепло). Это уже потом, повзрослев, я поинтересовалась довольно запутанной историей Сахалина.

Со средневековья там жили аборигены Сибири, в основном эвенки, оленеводы-кочевники. До середины XIX в. хозяйничали китайцы, пытавшиеся прибрать остров к рукам. Но Россия всегда держала его в поле зрения, даже когда на него начали зариться японцы. По Симодскому трактату (1855 года) Сахалин был признан совместным нераздельным владением России и Японии, что порождало только неразбериху и конфликты. Чтобы исправить ситуацию, в 1875-м был заключен, так называемый, Санкт-Петербургский договор, по которому весь остров переходил к России, а Японии, в качестве компенсации, отписали северные Курильские острова. 
Получив Сахалин в свое пользование, Царская Россия, в принципе, не очень-то и знала, что делать с этим огромным, похожим на рыбину, куском земли на отшибе. Переезжать туда на постоянное место жительства желающих было немного. А держать остров незаселенным, значит оставить надежду восточным соседям снова им завладеть. Тогда было принято решение использовать Сахалин, как место ссылки и каторги.
Город или поселок, куда меня с мамой и папой занесла Судьба, как раз и основали те самые ссыльно-каторжные и ссыльно-поселенцы Российской империи, и назвали его Владимировкой. Чтобы иметь представление, как жили во Владимировке ссыльные, достаточно перелистать первые главы путевых заметок А.П.Чехова «Остров Сахалин»:
«Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой–нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого–то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? «Сапожки почистить, ваше высокоблагородие». Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными.» Одним словом, на Сахалине втихаря процветало русское рабовладение.
После поражения Российской империи в Русско-Японской войне (1904-1905) Южная часть Сахалина, с прилегающими к ней островами Тюлений и Монерон, отошли-таки к Японии. А с 1920 по 1925 годы японцы, воспользовавшись смутными временами в России, захватили и северную часть Сахалина. На всем острове в спешном порядке было введено военно-гражданское управление, русские законы упразднены, а названия населенных пунктов, включая улицы, переименованы на японские. Сам остров стал называться Карафуто. Перестроили японцы и Владимировку, переименовав ее в Тоёхару.    
Но не долго музыка играла. С сентября 1945 года, одержав победу в Советско-Японской войне, СССР вернул себе весь Сахалин. И Курильские острова впридачу. Тоёхара получил статус города и стал называться Южно-Сахалинском, административным центром всей Сахалинской области, включающей Курильские острова. То есть происходили все эти преобразования, как я позже поняла, как раз в ту пору, когда я босиком носилась по его улицам с ватагой японской детворы. Это уже потом город начал быстро расти и развиваться, а тогда был деревня деревней.
Во Владимировке-Тоехаре-Южно-Сахалинске вступила в силу военная диктатура. Японские законы на острове уже не работали, а советские еще не сформировались. Банки, заводы, промыслы, вся деловая, трудовая и культурная жизнь остановилась. Русских жителей на острове считанные единицы, а среди японского населения паника, порождавшая хаос. Отток на ближайший японский остров Хоккайдо шел тысячами. Все желающие уплыть не могли, и на пристанях и в гаванях царило столпотворение.
Советское командование чуть ли не насильно возвращало напуганных, озлобленных и голодных людей в их дома, обещая безопасность, работу, питание и медицинское обслуживание. И, надо отдать ему должное, свое обещание сдержало. Японцам были предоставлены не просто одинаковые с русскими права, а льготные – по части налогов.
Переходный период под жестким военным надзором продлился полтора года. Все основные объекты жизнеобеспечения Тоехары, включая культурные, такие как библиотеки, буддийские храмы, недавно построенное японскими властями великолепное здание Краеведческого музея Карафуто, были взяты под охрану военной комендатуры.
И тем не менее остров еще какое-то время продолжал оставаться японским, и не только по составу населения. Японцами были мэры городов и даже губернатор Карафуто-Сахалина. Эта временная вынужденая мера обеспечивала зыбкую стабильность и видимость порядка. Паника среди японцев улеглась. А поскольку им нужно было как-то существовать, они шли работать на русских, ни на минуту не забывая однако, что при первой же возможности покинут остров.
Вопрос о репатриации японцев с советского Сахалина был решен между СССР и США практически сразу же, в конце 1945-го. Переправляли беженцев на американских судах. Объем дозволенного багажа был лимитирован – сто килограмм на одного пассажира. (Золото и деньги вывозить не разрешали.)
Вот в таком мы оказались переходно-смутном периоде сахалинской истории. С одной стороны остров вроде бы уже снова советский. А с другой – насквозь японский: речь, уклад, антураж. Лица вокруг сплошь плоские, желтые, узкоглазые. Хотя... как я вскоре, привыкнув, поняла, все они очень даже симпатичные люди – приветливые, обходительные, услужливые. Такова их культура, позволяющая за внешней маской поглубже запрятать то, что у них внутри. Я не знаю, что там было у этих несчастных внутри, но вреда они нам ни разу никому не причинили. Скорее даже наоборот.

Со сменой хозяина на острове и остановкой производственно-деловой жизни остановилась и основная отрасль сахалинской экономики – рыбодобывающая промышленность. В первую очередь, из-за отсутствия рабочих рук и своих специалистов. Одним таким специалистом и был мой отец. В его задачи входило наладить рыбную промышленность в Южно-Сахалинске, включавшую, помимо промысла, береговые производства, перерабатывающие и консервные заводы, холодильные цеха для замораживания морепродуктов и т.д.
Во время II Мировой войны все промысловые бассейны Советского Союза, как известно, были превращены в театр военных действий. И любой, включая рыболовный , флот в случае необходимости расценивался, как потенциальный их участник. Как я себе представляю, с этим и было связано военно-морское звание отца (капитан 1-го ранга, инженер береговой обороны в запасе до 1965 года), означавшее, что рыбный промысел рыбным промыслом, но он сам и команды баркасов, находившихся в его ведении, стоят на страже безопасности дальневосточных границ страны.
В первые годы разрухи основная ставка делалась на самый легкий вариант – прибрежный лов и обработку на местах, благо сельди и лосося у берегов ошивалось видимо-невидимо. Сельдь на моих глазах сгружали с баркасов сплошным искристым потоком – десятками тонн.
Все работники отца были японцами. Представляю, как трудно ему приходилось. А может и нет, если учесть японскую организованность, трудолюбие и какое-то генетическое раболепство перед вышестоящим. Понятно, что буквально с первых же дней моего отца и его семью знала в лицо вся округа. Ведь, с одной стороны, он для них был чужак, а с другой – работодатель.
Очень скоро я нашла себе среди япончат новых друзей. Поначалу мы пытались объясняться на пальцах. Но дети все схватывают быстро, и вот я уже начала понимать отдельные слова и даже фразы. А через пару месяцев худо-бедно общалась с ними по-японски. (Сейчас помню только: «Сайонара» – до свидания, «осакини» – извините, «домо аригато» – большое спасибо, «чоты маты» – одну минуточку... И еще полу по-русски, полу по-японски: «Русски худанай, варнаки много», что означает: Русские плохие, воров много. Это они к тому, что у них не принято было запирать свои дома, а велосипеды они оставляли прямо на улице, и их никто никогда не трогал... до тех пор, пока не появились в городе наши.
С японской малышней я и проводила все дни напролет, что наверняка тоже не укрылось от местных жителей. После шторма на берег обычно выбрасывало полумертвую сельдь в огромных количествах. Бывало весь берег становился серебряным от их упругих тушек. Япончата собирали их для меня, нанизывая под жабры на согнутую кольцом толстую проволоку и, взвалив улов себе на спины, тащили к нам домой. Мама ворчала, но от нечего делать насолила этой селедки целый боченок, хотя ее никто не ел. 
Иногда папины работники приносили нам гигантских крабов, метра полтора в диаметре. Папа разжигал во дворе костер, подвешивал над ним ведро и, отрывая у еще живого краба ноги и клешни, бросал их в подсоленную кипящую воду. Вкуснятина необыкновенная! Еще помню много красной икры, навагу и нежнейшее розовое мясо свежевыловленной горбуши. Из-за этой самой нежности горбуша считается скоропортящимся продуктом и в свежем виде экспорту не подлежит. А лакомством для меня была жареная соя, вкус которой я не забыла до сих пор. Японцы ее готовили и продавали прямо на улице, с чугунных жаровен, как в Париже – каштаны.

Папа целыми днями пропадал на берегу. Я прекрасно знала дорогу к месту его работы и часто околачивалась там, наблюдая, как баркасы выгружают на берег свой улов, а целая шеренга японцев в кожаных фартуках и с огромными ножами тут же разделывает рыбу за бесконечно длинными столами. Бывало, что на их столы попадали небольшие акулы. Японцы вспарывали им животы, извлекали оттуда живых акулят с желтыми мешочками у рта (акула – существо живородящее) и бросали их в море, чтобы они могли вырасти.
Однажды, по моей вине, случился неприятный канфуз. Из Москвы в Южно-Сахалинск приехала съемочная группа делать кинорепортаж о том, как налаживается жизнь на отвоеванном Сахалине и какие отношения сложились у наших с местным японским населением.
Я, понятное дело, ничего этого не знала. Мы просто с каким-то японским мальчонкой носились меж разделочных столов, играя в догонялки или прятки. Я схватила со стола акуленка с тем самым желтком у рта, и запустила им в своего товарища. Да промахнулась. Акуленок звонко шлепнулся в лицо московскому оператору, желток размазался по его щеке. Тот побагровел от неожиданности и возмущения, приписав «рыбную атаку» выходке какого-нибудь агрессивно настроенного работника-японца. Москвичам хорошо было известно, что враждебность здесь буквально витает в воздухе.
Папа засек, чьих это рук дело. Он стоял бледный, сверкая своими орлиными глазами. Как уж он там оправдывался перед москвичами, не знаю – я поспешила ретироваться с поля боя подобру-поздорову. Но кара меня все-таки настигла. Вечером папа возник в проеме раздвижных дверей нашего дома, как стихийное бедствие. Ни слова не говоря, снял свой широкий кожаный ремень и впервые в жизни высек меня. Такого надругательства над собой я ему не простила.
Другой раз я пришла на отцовский комбинат под открытым небом, когда с баркаса вывалили на берег гигантского ската-манту. Морской дьявол распластался на бетонном полу, как мягкий, маняще искрящийся ковер, черный со спины и белоснежный с подбрюшья. Конечно же я не могла устоять перед соблазном – прыгнула на его спину и попробовала поплясать. Не знаю, что произошло, только в следующую минуту, вскрикнув от боли, я повалилась набок и увидела, что нога у меня вся в крови. Японцы побросали свою работу. Двое из них подхватили меня на руки и потащили домой, к маме, и сами же обработали рану и забинтовали ногу, потому как мама растерялась. Нога долго потом не заживала.
Так что я не могу сказать, что общая враждебность японцев к русским распространялась и на нашу семью.
Американские корабли между тем регулярными рейсами вывозили их с Сахалина на Хоккайдо. Поскольку багаж был ограничен, бедные люди за бесценок продавали свои вещи на рынке. Чего только мама у них не накупила! Фигурки самураев и гейш – с блестящими волосами, в парчовых кимоно, на черных лакированных подставочках. Бронзовых и фарфоровых божков-копилки с очень длинными мочками ушей, чайнички с драконами, всевозможные статуэтки, веера, очень красивые тарелочки – фарфоровые, деревянные, лакированные и т.д. и т.д.
Иные от досады, что они не могут забрать с собой свои вещи, в сердцах выбрасывали все в море. А морская волна, не принимая «дары скорби», выносила их на берег. Я с огромным удовольствием копалась часами на пляже в песке, находя там самые неожиданные штуковины – костяные фигурки, крошечные блюдечки, чашечки и т.п. Для детского восприятия такие находки были подобны маленьким кладам.
Записываю сейчас свои воспоминания, а справа от меня на книжной полке стоит небольшая фарфоровая статуэтка японского божка. Нет, я не нашла ее в песке и мама не купила ее на базаре. С ней связана совсем другая история. Как-то, гуляя в одиночку по соседней улице Южного, я остановилась перед окном жилого дома (с прозрачным, а не «рисовым» стеклом), зачарованно глядя на статуэтку, стоявшую на подоконнике. Она не столько мне понравилась, сколько каким-то странным образом притянула к себе мое внимание и никак не хотела отпускать.
Терракотовое матовое тело в глазурованной красной накидке. На голом животе, на лице и даже на тыльной стороне ладоней тончайшей кисточкой прорисованы черные волосы. Брови изогнутые, черные, и очень живые глаза (с проколотыми для выразительности зрачками). Сидит божок в непринужденной задумчивой позе, как бы на полу или на земле. Я не могла оторвать от него глаз.
И тут из дома вышла японка, посмотрела на меня, улыбнулась и спрашивает: «Нравится?» Я кивнула: «Очень!» Женщина скрылась в доме и через минуту вышла со статуэткой в руках. «Раз нравится, значит он твой. Возьми, – сказала она, вкладывая ее мне в руки. – И никогда с ним не расставайся. Теперь это твой личный Бог Счастья. Он принесет тебе удачу.» Прижимая к груди подарок, я помчалась домой...
Годы спустя, когда выходила замуж, увезла свой талисман с собой в Ереван. Когда через 30 лет вернулась с семьей в Москву, о нем не забыла. А из Москвы он перелетел со мной через полмира в Америку, и всегда занимает самое почетное и безопасное (с учетом сейсмоактивности Калифорнии) место в моей комнате.

Здесь должна быть иллюстрация №18
Тот самый японский бог Счастья

Мама не долго выдержала на Сахалине. К осени 1947 года, сославшись на то, что мне уже восемь, а я еще не учусь, уехала вместе со мной обратно в Москву, оставив папу одного. Теперь уже насовсем. Я же долго еще с ностальгической тоской вспоминала сахалинскую экзотику и жизнь с отцом и с матерью.

Папа присылал нам с Сахалина консервы – красную икру, крабы, горбушу и... платил алименты на мое содержание. Вернувшись в Москву, он время от времени появлялся у нас дома. С мамой у них всегда сохранялись хорошие отношения. В Москве он работал все в том же Министерстве рыбной промышленности, старшим инженером отдела, и периодически отправлялся в долгосрочные командировки на край земли – строить рыбоперерабатывающие заводы и холодильные установки, восстанавливать или налаживать рыбный промысел.
Как-то из одной такой поездки – с Чукотки – он привез мне нанайскую оленью доху и унты. Очень красивые, отделанные орнаментом-инкрустацией из полосок цветного меха. И то и другое двустороннее – мех снаружи, мех внутри. Снабженная капором и рукавицами, доха имела только одно отверстие – для лица. Мама с бабушкой зимой заставляли меня все это носить, устраивая мне настоящий ночной кошмар. Во-первых, в ней было жарко, как в печке, во-вторых – перед друзьями неудобно ходить, как чукчя-матрешка. А главное, каждое ее надевание – через голову, как рубашку, вызывало у меня панику. Я путалась внутри, в темноте и духоте, не находя, куда совать голову, куда руки. Единственное, в чем пошли мне навстречу, это отрезали рукавицы.

В конце концов папа женился вторично, на русской голубоглазой женщине по имени Мила. В 1957 году у них родился сын, мой сводный брат, и папа назвал его своим любимым именем – Рустам. Много позже, когда Рустам обзавелся своей собственной семьей и детьми, он, совсем уж неожиданно, назвал свою дочь Элеонорой. Так у меня появилась племянница, полная моя тезка – Элеонора Манукян.
В 1956-м отца снова посылают на периферию. На сей раз – на Камчатку. Мила с семимесячным ребенком на руках последовала за ним, в Петропавловск-Камчатский, и выдержала 8 лет. Правда, каждое лето они проводили в Москве. Жили в московской квартире Милы. А в Клязьме папа купил старенький дом у реки с участком и все свободное время отдавал ему. Бабушка (Маргарита) на лето приезжала к внуку. Была и я у них частым гостем. Мила относилась ко мне сдержанно, но доброжелательно.
Осенью они возвращались в Петропавловск. Рустам отучился там первый класс, после чего Мила вернулась с ним в Москву. Казалось, папа, с его атлетической фигурой, непоколебим – в плане здоровья, как скала. Увы! Когда он остался один, у него случился первый инфаркт. Страшно подумать – он пролежал без сознания на полу своей квартиры несколько часов, пока его случайно кто-то не обнаружил... На Камчатке папа проработал почти десять лет, в последние годы занимая пост главного инженера Камчатского совнархоза. Тамошние заработки намного превышали московские, и он не спешил возвращаться. Но после второго инфаркта, в 1966-м, ему-таки пришлось распрощаться с Камчаткой и вернуться домой.
Увы, третий инфаркт подкосил его окончательно. Мы с мужем навещали его в больнице. Он держался молодцом до последнего, находя в себе силы шутить. Из больницы ему уже не суждено было выйти. 28 декабря 1968 года папы не стало. Ему было всего 58 лет. Папа умудрился родиться в Международный женский день – 8 марта, а похоронен был в канун Нового года, 31 декабря. В тот день мы все собрались у дяди Манука, его брата.
Нам с Рустамом не повезло – я жила с папой до 8 лет, а мой сводный брат лишился отца в 11. Мила замуж больше не вышла, и Рустаму пришлось пробиваться в жизни самостоятельно. Он совсем не пошел в своего отца – ни внешностью, ни мужественностью, ни целеустремленностью характера. Красивый милый мальчик, круглолицый, розовощекий, сероглазый, невысокого роста и по-девичьи застенчивый. У нас с ним разница в возрасте 18 лет, он всего на 3 года старше моего первого сына.


                5. СНОВА МОСКВА


Вернувшись в 1947 году с Сахалина в Москву, мы с мамой зажили прежней, обыденной жизнью, без экзотики и экстрима, без морских дьяволов и японцев с огромными ножами, без раздвижных дверей и бесхвостых кошек. Нас снова было трое – мама, бабушка и я.
В качестве приработка мама брала на дом кипы открыток и раскрашивала их анилиновыми красками. Цветные открытки тогда еще не научились делать. Те, что приносила мама, были отпечатаны контурно на плотной бумаге типа ватмана. Она клала перед собой образец и аккуратно закрашивала разными цветами плокости внутри контура. Мама часами корпела над ними. Постепенно и я освоила эту несложную технику и начала помогать ей. А бабушка развлекала нас тем, что читала вслух.
Хорошо рисуя, мама вообще очень любила что-нибудь мастерить – безделушки, статуэтки, ювелирные украшения, декоративные панно, кукол, и участвовала со своими поделками на выставках прикладного искусства.
Постепенно вся наша комната зарастала осликами из проволоки, забавными персонажами из шишек, стилизованными фигурками из дерева, колпачками с рожицами на чайник, мягкими игрушки... Особенно хорошо у нее получился большой черный пудель, вытянувший вперед и назад лапы. А еще мама делала сама для себя бижутерию – из косточек персика, из семян, из бисера или бусинок, из бирюзы. На какой-то мудреной раме с гвоздиками она плела шарфы. Из цветных гипюровых и атласных лоскутков вырезала цветы и компоновала их в салфеточки, скрепляя белыми капельками-шариками из клея с краской... У нее была страсть все красить или покрывать лаком. Так все дедушкины статуэтки, отлитые из бронзы или чугуна, и сахалинские реликвии оказались покрытыми лаком. Это превратилось в ее постоянное хобби, остававшееся при ней до тех пор, пока артроз не загнал ее окончательно в постель. Но пока до этого было далеко.

Здесь должна быть иллюстрация №19:
Портрет мамы, карандашом

Жизнь еще долго улыбалась маме. Ей все было нипочем. Она обожала природу. Гуляя по лесу или собирая цветы на лугу, она звонко распевала песенки, типа: «В поле маки-васильки. Все они мне любы. Васильки – твои глаза. Маки – твои губы». Или: «Тихо, все в лесу молчит. Лишь кукушечка кричит...» У нее была масса поклонников, в число которых попал и знаменитый диктор Юрий Левитан, практически мамин ровесник (его настоящее имя Юдка). В ее альбоме сохранилось его фото с подписью. Многие художники рисовали ее портреты, дарили ей свои пейзажи и натюрморты (которые украшали стены нашей московской комнаты, практически не оставляя просветов).
Мама любила устраивать вечеринки у себя на Зубовской. Бабушка накрывала столы, а мама пела, играла на аккордеоне. У нее был свой учитель музыки, дядечка с рыжей вьющейся шевелюрой (имени не помню), и свой фотограф, маленький, неказистый, которого, будто в насмешку, звали Аполлоном.
А еще мама была заядлой театралкой. Ходила на спектакли, в оперу, оперету, на балет. И очень красиво одевалась – в вечерние туалеты до пят, парчовые, шифоновые, гипюровые, атласные с пуховыми болеро поверх, закалывая волосы бабочкой, усыпанной «лжебрилиантами». Когда я стала постарше, она брала и меня с собой. Поскольку мама и дома любила слушать по радио те же мелодии, я уже с детства довольно хорошо разбиралась в серьезной музыке, знала наизусть известные арии и какой композитор какую оперу или балет написал.
А хранительницей нашего маленького очага была бабушка, бабуся, как я ее называла – добрая, мягкая, умная, все понимающая. И безропотная. Хлопотала по дому, вкусно готовила. Всегда на обед первое, второе, десерт. А второе со всякими мудреными соусами, подливками. Она пользовалась тетрадочкой с рецептами, которые записывала еще со слов своей матери, а потом и свекрови. Вот по ней бабушка и готовила.
Никто ни до, ни после нее не делал таких вкусных пирожков с капустой. Я вообще-то терпеть не могу тушеную капусту ни в чем, включая пирожки. Но у нее они были особые. Капуста беленькая, с вареным измельченным яичком, и пирожки снаружи беленькие, смазанные яйцом и запеченные в духовке. Еще помню ее картофельные котлеты под грибным соусом или соусом из тонко наструганной стручковой фасоли, тушеное с черносливом мясо.
Как бабушка готовила, никто из нас не знал, поскольку кухонька в Москве была крохотная, второму человеку просто не протиснуться. А видели мы ее в основном уже за трапезой или сидящей за книжкой на своем привычном месте за столом – в аккуратном платье с кружевным воротничком, в пенсне на кончике точеного носа, с неизменной папироской в мундштуке. Бабушка очень много читала. Практически все свободное время. Да, забыла добавить к ее портрету: рано утром, когда мы еще спали, она шла на кухню, клала на газовую плиту старинные щипцы, накаляла их и завивала себе волосы. Таким образом у нее всегда была идеальная прическа. Как-то я спросила ее: «Бабуся, тебе не надоело каждый день завиваться? Мы же не ждем гостей. Для кого ты это делаешь?» Она удивленно посмотрела на меня: «Как для кого! Для себя, в первую очередь.»

Здесь должна быть иллюстрация №20
Елена Виллер (моя бабушка)

Позднее мой муж, который любит надо мною подтрунивать, не раз говорил, что женился на мне после того, как увидел мою бабушку, истинную аристократку.
Правда, была у нее и одна слабость – она любила пропустить рюмочку-другую. Да не всегда было с кем. Разве что, когда у нас собирались гости. Мама вообще не признавала алкоголь. Основным же компаньоном бабушки по этой части был ее сын, Мира. Вернувшись с войны раненым и бездомным, он поначалу жил у нас, в Клязьме, а потом неудачно женился практически на первой попавшейся женщине, и потихоньку спился, за что моя мама его чуралась.
Приходя навестить свою мать (где-нибудь в месяц раз), он непременно захватывал с собой бутылку. Так они и общались друг с другом – очень тепло и задушевно, за рюмкой водки и за приготовленной бабушкой закуской. Иногда, еще реже, мы ходили с бабушкой к дяде Мире. Там было то же самое, только стол накрывала его жена Ира. При этом я ни разу не видела  бабушку пьяненькой.

Не могу сказать, что школьные годы оставили в моей памяти глубокий след. Школа №47, в которой я проучилась все 10 лет, находилась (да и сейчас, наверное, находится) в Неопалимовском переулке, между Зубовской площадью и Плющихой, минутах в 10 пешим ходом от дома. Мою первую учительницу звали «Маривана» (то бишь Мария Ивановна). Маленькая полноватая женщина, на уроки она приходила в коричневой вязаной шали поверх меховой шапки и в галошах поверх валенок. Мы таскали с собой чернильницы, ручки с перьями и разлинованные тетрадки, на которых учились калиграфически выписывать буквы и слова. Самым желанным для меня был урок рисования, потому, наверное, что я вообще любила рисовать и меня за мои рисунки всегда хвалили. А еще – последний урок, после которого можно было бежать домой, вернее – во двор.
Наш дом на Зубовской площади (или на Смоленском бульваре) выглядел довольно оригинально, чтобы не сказать странно, как снаружи, так и внутри. Его внутренний двор образовывали сразу пять прижатых друг к другу домов разной этажности, расположенных буквой «П». (Собственно, почему я использую прошедшее время? Наверное потому, что сама там давно не живу. Но дом-то стоит, как стоял, на прежнем месте.) От Садового кольца его двор отделяет мощная двурядная колоннада грязно-кремового цвета, на высокой платформе. Проезжая по Кольцу, ее просто невозможно не заметить.

Здесь должна быть иллюстрация №21
Наш дом на Зубовском бульваре

Окна у нас были огромные, во всю стену. А под окнами только нашего, третьего этажа по внутреннему периметру «буквы П» проходит единый, сильно выдающийся карниз, как минимум в полметра шириной. Поскольку я была тем еще сорванцом, карниз этот не могла не оприходовать. Выбравшись однажды на него через окно, я, к великому ужасу мамы и бабушки, прошлась по нему от начала и до конца. Но были выходки и похлеще.
Самый верхний этаж (кажется восьмой) имеет опоясывающий бетонный балкон, на котором живущие там выращивают цветы. Однажды с дворовой детворой мы поспорили, кто сумеет забраться на верхний этаж по пожарной лестнице, сорвать с балкона цветок и принести его вниз. Естественно я вызвалась первой. Мне было, если не ошибаюсь, лет 8 или 9. Я благополучно вскарабкалась до самого верха, сорвала целый кустик довольно неказистых фиолетовых астр и, держа его в зубах, начала спускаться, прекрасно понимая, что если мама узнает о моих подвигах, мне не сдобровать.
Где-то на уровне третьего этажа мне снизу громким шепотом крикнули: «Давай скорее! Участковый идет!» Держась одной рукой за железную перекладину лестницы, я стала искать глазами человека в форме милиционера. Видимо, у меня закружилась голова. Я разжала пальцы и полетела вниз. К счастью, прямо под пожарной лестницей была покатая крыша, прикрывавшая вход в подвал. Грохнувшись на нее, я скатилась на землю. Единственной мыслью в голове было, что мне от мамы здорово влетит.
Я вскочила и, как крысенок, юркнула в подвал, залезла там куда-то за кучу хлама и затаилась. Дети сказали участковому, где я живу. Он вызвал маму. Они долго не могли меня найти. А потом мне пришлось пролежать неделю с сотрясением мозга.

Теперь перейду от наружных «странностей дома» к странностям внутренним. У нашей двери на лестничной клетке было три звонка. Переступив порог, человек попадал в очень длинный широкий коридор, делавший изгиб под прямым углом, с вереницей огромных, прямо-таки витринных окон (таких же, как с другой стороны – в комнатах). Напротив парадной двери была наша квартира, а дальше по коридору еще две. Все три изолированные, со своими кухнями и совмещенными санузлами. Маленькие, подслеповатые окошки (потому что их никто никогда не мыл), расположенные под потолком, а потолки там высотой метра три с половиной, выходят из кухни и ванной в этот коридор.
О том, какой была квартира, которую мы делили с латышкой-большевичкой, я уже рассказала. Стесненные условия заставляли нас изворачиваться, чтобы устроиться на ночь. Мама спала на широком диване у окна. Меня укладывали на здоровенный бабушкин сундук, украшенный кованными стяжками и запиравшийся массивным ключом, весом с килограмм, не меньше. А когда я стала уже совсем большой и не помещалась на нем, мне в ноги подложили два чемодана, поставленные на попа. Рядом с моим сундуком на ночь ставили раскладушку для бабушки.
Мама любила засиживаться допоздна, и бабушка вместе с ней. Но мне ведь нужно было вставать рано и идти в школу. Чтобы свет от настольной лампы (очень высокой, каким-то чудом сохранившейся с дореволюционных времен) мне не мешал спать, мой сундук отгородили ширмами, которые мама сама расписала красивыми белыми аистами и хризантемами на черном фоне.
Сложности были не только со сном, но и с моими уроками. То ли для того, чтобы мне не мешали, то ли для того, чтобы я не мешала, мне в том общем, до нелепости большом коридоре (на его изгибе) поставили стол со стулом, и с тех пор это стало моим царством. Немногочисленные соседи ходили мимо не часто, света было вдоволь. А широченные каменные подоконники мама уже успела все заставить горшками с домашними растениями. Получился почти что зимний сад. Там я делала уроки. Там, предоставленная самой себе, где-то лет с десяти начала сочинять свои первые стихи и «романы». И так этим увлеклась, что продолжала писать где только можно и где нельзя – во время уроков, держа общую тетрадь на коленях, на своем сундуке за ширмой, под одеялом, когда меня укладывали спать.
Что же касается тесноты, то ко всему ведь можно привыкнуть. Мама умудрялась даже принимать здесь гостей, тех самых, с которыми познакомилась и подружилась, работая во время войны в Окнах ТАСС. Они не только все размещались вокруг стола, но и танцевали под патефон на пятачке между моим сундуком и бабушкиной ножной машинкой Singer.
Теснота не помешала нам обзавестись очаровательным песиком, черным спаниэлем, без которого мы уже не представляли свою семью. Бабушка накануне как раз дочитала маме роман Диккенса «Домби и сын», и мама не задумываясь назвала нашего четвероногого друга Домби. Мне в свое время повезло точно также. Вынашивая меня в своем чреве, мама зачитывалась пьесой Ибсена «Кукольный дом», где героиню звали Нора. Так я стала Норой. (Элеонора – это уже полный вариант, для будущего паспорта.)

    Ах, милый Августик...

Кстати об имени. Еще перед Сахалином, лет в шесть, меня крестили в очень красивой церкви на Комсомольском проспекте, у метро Парк Культуры. Батюшка накрыл мне голову салфеткой, сверху положил руку и, читая молитву, спрашивает: «Как тебя зовут, дочь моя?» Я пищу из-под салфетки: «Нора». Он давит мне на голову ладонью: «Нет такого имени в святцах». «Элеонора...» «Нет такого имени в святцах... – И, после заминки: – Отныне ты будешь Лариса.»
Поскольку дети меня иногда дразнили «норой» (с ударением на втором слоге), я умоляла маму называть меня Лорой. Но это имя ко мне так и не прижилось. Зато с церковными батюшками, которые в ту пору мне казались какими-то сверхлюдьми, сделанными из другого теста, отношения складывались довольно оригинальные.
Когда мы снимали дачу в Звенигороде, совсем близко от нашего дома была церковь, службу в которой вел очень красивый, похожий на Христа, молодой священник с бородой и длинными волосами. А я, целый день гоняя в одних трусах, перед концом службы околачивалась около церкви, чтобы на него поглазеть. Приметив меня, он часто выносил мне, как гостинец, в складках своей рясы просвиру, а потом грозил пальцем и качал головой: «Нельзя к батюшке нагишом подходить».
Бабушка у меня была верующая, мама – меньше, но тоже. И мы втроем всегда ходили в Новодевичий монастырь на Пасху, стояли там всю ночь, до Крестного хода, когда священник, размахивая кадилом, начинал зычно выкрикивать: «Христос Воскрес!», а ему вторили все собравшиеся: «Воистину Воскрес!».
Бабушка пекла кулич и делала в старинной деревянной формочке с крупными буквами «ХВ» очень вкусную творожную пасху с цукатами и ванилином. А мама старательно расписывала вареные яички – так старательно, что их потом жалко было есть. На следующий день после заутрени  во дворе храма ставили длинные столы, на которых верующие раскладывали куличи и яички для освящения. Бабушка всегда поручала эту миссию мне.
Помню, как-то я, уже подросток, стою одна среди бабулек со съестными пасхальными атрибутами, а вдоль стола идет батюшка с большой кистью или метелкой в одной руке и кадилом – в другой. Рядом с ним служка с ведром святой воды. Батюшка обмакивает метелку в воду и обрызгивает ею все, что лежит на столе, напевая себе что-то под нос. Когда он поравнялся со мной, мне послышалось, что он, вместо молитвы, мурлычет песенку «Ах, милый Августик, Августик, Августик». Я уставилась на него с удивленным любопытством. Перехватив мой взгляд, он лукаво улыбнулся одними глазами, хорошенько вымочил свою метелку в ведре и, вместо кулича, окатил меня святой водой с ног до головы. На радостях я бежала домой вприпрыжку.


                6. А.М.ГЕРАСИМОВ И ЕГО НЕИЗВЕСТНЫЙ ПОРТРЕТ


Здесь должна быть иллюстрация №22
Портрет мамы, кисти А.М.Герасимова

Сколько я себя помню, в нашей московской квартире, на самом видном месте висел большой портрет мамы, кисти А.М.Герасимова (размером 1,5 метра на метр). О его существовании никто из искусствоведов, скорее всего, не знал, поскольку, закончив работу, Герасимов подарил его маме, назвав: «Вызов Жизни». На портрете мама изображена в не очень-то женственной позе и в свойственной Герасимову грубоватой манере – стоя, со спины, с одной рукой на бедре, другой опираясь на что-то высокое. У нее было вечернее платье до пят, черное, шифоновое, в нужных местах на подкладке, а спина и руки просвечивали, что и задался целью отобразить художник: тело сквозь легкую полупрозрачную ткань. Вообще он писал маму в основном маслом, как и все свои портреты, но этот решил сделать акварелью, чтобы придать ему воздушность.
Для Герасимова мама была другом и своего рода музой практически до самой его смерти (он прожил 82 года). Познакомились они еще во время войны, в Окнах ТАСС, куда Герасимов наведывался по долгу службы. Он относился к ней несколько даже покровительственно, как к дочери (еще бы – разница в 34 года), и по-отечески опекал, а вместе с ней и всю нашу маленькую семью – на протяжении лет двадцати, всегда приходя на помощь в нужную минуту.
Вот лишь один эпизод: Со школьных лет я увлекалась рисованием. Посещала изо-студию в Доме пионеров, ездила группой с этюдником за город – на пленер, летом на даче рисовала пейзажи и натюрморты. Старшеклассницей проводила часы напролет в Греческом зале Музея Пушкина, срисовывая античные статуи. Герасимов наблюдал за мной, просил показывать ему мои рисунки, оценивал их, отмечая ошибки. А когда я практически сразу после школы вышла замуж и уехала в Ереван, Александр Михайлович отправил со мной письмо знаменитому армянскому живописцу Мартиросу Сарьяну, которого он лично знал, с просьбой взять меня под свое покровительство.
Мы с мужем у Сарьяна дома-таки побывали. Мартирос Сергеевич, которому в ту пору было уже под 80, по-армянски радушно принял нас – с угощением; показал свою мастерскую и холст, над которым работал в тот момент; расспросил о Герасимове, вспоминая эпизоды их общения и своей жизни в Париже, где они пересекались – оставив очень теплое о себе воспоминание...

Здесь должна быть иллюстрация №23
У нас дома (слева направо: бабушка, мама, Герасимов, я...)

У нас часто собирались художники, литераторы, поэты. Герасимов среди них был самым почетным маминым гостем. Сидя вместе со всеми за столом, я прислушивалась к мало понятным мне горячим спорам о направлениях в искусстве, о трудностях времени и тому подобном. В промежутках между беседами и чревоугодием, мама музицировала – пела, как всегда, аккомпанируя себе на аккордеоне.
Мамина неизменная подруга, тетя Лиза, с которой они дружили с 17 лет и до самой смерти (обе чуть-чуть не дотянули до ста), щебетала без умолку. А «дядя Саша», как я его называла, не выпускал из рук трубку, очень колоритно попыхивая ею. Так в моем детском сознании запечатлелись эти застолья.
«Дядя Саша» резко отличался от всех маминых друзей, появлявшихся в нашем доме. Он и вел-то себя как-то по-особенному – мягко, но отстраненно и с достоинством. Говорил мало и неспешно. Я ни разу не видела улыбки на его лице. С трубкой он практически не расставался. Когда приходил к нам, через минуту все наполнялось сладковато-пряным ароматом струившегося от него дымка. Сам составлял для себя табачную смесь, добавляя в нее донник. И мы с мамой каждое лето, живя на даче, собирали и сушили для него эту душистую травку с мелкими желтыми цветочками. Одевался он тоже не как все, с неизменной бабочкой под подбородком и белой манишкой на выпуклом животике. А зимой так и вовсе – боярин Морозов, да и только: соболья папаха на голове, соболья шуба на плечах, воротником наружу, остальным мехом внутрь. С него с самого бы картины писать!
Один он к нам приходил редко, в основном со своими друзьями – художником-графиком Михаилом Владимировичем Маториным, профессором МГХИ им. Сурикова; и литератором-искусствоведом Михаилом Порфирьевичем Сокольниковым, редактором издательства «Academia», написавшим о Герасимове книгу. Оба – с женами. Только жены Герасимова мы ни разу не видели. (Мама говорила, что его жена страдала каким-то психическим расстройством и он с нею не мог показываться на людях. На всякие официальные и неофициальные приемы, включая ЦДРИ, в гости и на банкеты, он предпочитал приглашать мою маму.)
В связи с этим вспоминается еще один любопытный эпизод. У дедушки была любимая вещица – бронзовая статуэтка «Леда», работы французского скульптора-монументалиста Jean-Jacques Feuchеre (1807-1852). Высокохудожественное произведение искусства эротического содержания, в котором запечатлен момент любовного слияния Лебедя с Ледой. В древнегреческой мифологии Зевс, плененный красотой земной девы Леды, принял облик лебедя и овладел ею, после чего она, как и положено жене лебедя, снесла два яйца – в каждом по двойне. Сюжет сей был многократно обыгран в литературе, поэзии и изобразительном искусстве, включая таких мастеров кисти, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Корреджо.
Эта работа в доме Виллеров, еще при прадеде, не понаслышке знавших толк в искусстве, высоко ценилась. Но в военные голодные времена мама вынуждена была отнести ее в комиссионный, о чем потом очень жалела и горевала.
Как-то раз она попала с Герасимовым в гости к какому-то известному деятелю искусств и, войдя в дом, окаменела от неожиданности. На почетном месте стояла та самая «Леда», до боли знакомая и любимая ею с детства. Мама бросилась к ней, перевернула, убедившись, что снизу она, как прежде, подбита зеленым, потертым от старости сукном, и прижала к себе. Герасимов и хозяева с удивлением наблюдали эту странную сцену. Смутившись и возвращая статуэтку на место, мама объяснила, что не смогла сдержать эмоций, увидев реликвию своего отца, с которой нужда заставила ее расстаться.
То ли мамин рассказ произвел на хозяев впечатление, то ли авторитет Герасимова был слишком высок, а только когда после застолья гости направились к выходу, хозяин дома вручил маме тяжеленный сверток со словами: «Это по праву принадлежит вам. Пусть Леда вернется домой». И Леда вернулась. И была с мамой до конца ее дней. Только мама умудрилась и ее покрыть лаком. И еще – использовала в качестве пресса, поскольку весит эта литая статуэтка килограмм пять, не меньше.

Здесь должна быть иллюстрация №24
Мама (В том же вечернем платье, что на портрете)

А.М.Герасимов был широко известен, как автор целой галереи портретов вождей, и, по той же причине, в постсоветское время был незаслуженно предан забвению. Он имел неограниченную власть в мире искусства и полную свободу действий. Следовал ли он своим убеждениям или то была сделка с собственным «Я», сказать не берусь. Общеизвестно, что он был любимчиком Сталина. Еще бы ему не быть. Никто так не прославил Иосифа Виссарионовича в живописи, как Герасимов. Портреты Ленина и Сталина его кисти в советское время считались хрестоматийными – широко тиражировались, входили во многие учебники страны, их знал каждый школьник. Вне конкурса среди этих полотен «Ленин на трибуне», заменивший «обезбоженному» народу «икону», зовущую в светлое будущее. 
Можно сказать, что Герасимов был придворным, вернее «прикремлевским» художником, запечатлевшим на своих холстах, помимо вождей, всех видных партийных деятелей. А во время Второй Мировой Войны – всех полководцев. В конце ноября 1943 года именно его отправляют в Тегеран на конференцию «большой тройки», чтобы он на месте мог увековечить исторический момент – встречу трех лидеров союзных держав антигитлеровской коалиции: Рузвельта,Черчилля и Сталина. (Картина хранится в Третьяковской галерее.)
А.М. был щедро отмечен званиями и правительственными наградами: заслуженный деятель искусств, первый народный художник СССР, четырежды лауреат Сталинской премии, плюс ордена Ленина и Трудового Красного Знамени, медали и масса других «знаков отличия».
Многолетняя дружба связывала Герасимова с Климентом Ворошиловым, проделавшим долгий путь от сельского пастушка к председателю президиума Верховного Совета СССР. У них было много общего: однолетки, оба из русской глубинки и из простой семьи. Вот только в репрессиях Герасимов, уж точно, участия не принимал. Хотя... как посмотреть. Как должностное лицо, стоявшее у руля власти над изобразительным искусством всей страны, он, можно сказать, «репрессировал» советских художников, не признавая ничего, кроме соцреализма, а следовательно обрекая на голодное бесславное существование всех инакомыслящих.
Ворошилов наведывался к Герасимову даже в Мичуринск, в его усадьбу –погостить. Они общались семьями. Эта дружба породила целую дюжину портретов Ворошилова (камерных, парадных, конных), во главе с самым известным огромным полотном: Сталин и Ворошилов гуляют по мокрому от дождя Кремлю. В народе эту картину прозвали: «Два вождя после дождя». За «придворную» приближенность к сильным мира сего многие недолюбливали Герасимова, считая, что он так высоко взлетел именно потому (или только потому), что писал портреты вождей.
А ведь Александр Михайлович был очень талантливым художником со своим характерным почерком и видением, что не осталось незамеченным и за рубежом. Первая послевоенная выставка советской живописи за пределами СССР (1947), так называемая, «Выставка четырех» – А.Герасимова, С.Герасимова, А.Дейнеки и А.Пластова, имела колоссальный успех в Вене, Праге, Бухаресте и Белграде.
Огромное полотно А.Герасимова «Первая конная армия» (почти с пятью десятками персонифицированных персонажей), выставленное в 1937 году на Всемирной выставке в Париже, получило высшую награду – «Гран-при». Картина широко экспонировалась как внутри страны, так и за рубежом – в Вене, Софии, Нью-Йорке. А потом, когда часть изображенных на полотне попала под сталинские репрессии, надолго исчезла в запасниках Третьяковки.
Другой групповой портрет (старейших художников), был отмечен не только очередной Сталинской премией, но и золотой медалью на Всемирной выставке в Брюсселе. Уж зарубежных-то ценителей искусства вряд ли можно заподозрить в необъективности или в пристрастии к соцреализму. На портрете запечатлены четыре советских художника: И.Н.Павлов, В.Н.Бакшеев, В.К.Бялыницкий-Бируля и В.Н.Машков. Если бы Герасимов не написал больше ничего, кроме одного этого полотна, он, думается, уже вошел бы в историю изобразительного искусства, как большой мастер.
Александр Михайлович дружил со многими художниками. Особенно теплые отношения связывали его с этими четырьмя. Однажды он решил увековечить их всех вместе на холсте. Заезжая к каждому в отдельности, он уговаривал их поехать к нему в мастерскую, не объясняя причины. И только когда все были в сборе, поведал им о своем замысле.
Его творческая мастерская находилась, по тогдашним временам, за чертой города – на Соколе, в уютном домике с садом на улице Левитана. Именно там Герасимов и писал свой групповой портрет, каждый раз лично привозя и отвозя каждого. Создав для картины и для общего настроения соответствующий антураж – интерьер, натюрморт на столе, а главное – непринужденность, он не препятствовал непрекращающимся во время позирования беседам между хорошо знавшими друг друга художниками, стремясь передать на холсте их естественное живое общение. И действительно мастерски его передал.
Как-то Иван Николаевич Павлов, старейший российский и советский гравер (тот, что на групповом портрете «четырех» первый слева) в очередной раз пригласил Александра Михайловича к себе на дачу. А тот взял с собой нас с мамой. Я была совсем еще девчонкой. Мне запомнился пышно цветущий сад, куст жасмина, досчатый стол с угощением под березой и большой лохматый пудель, с которым я играла, такой же белый, как его хозяин. На сохранившемся снимке Павлов мне что-то объясняет или показывает в своем саду. Я очень дорожу этой фотографией. Ведь она, можно сказать, историческая.

Здесь должна быть иллюстрация №25:
Я с гравером Павловым И. Н.

Свой творческий путь Герасимов начинал с берущих за душу сельских пейзажей, воспевавших русскую природу, жанровых сцен из жизни простых тружеников, с натюрмортов. Обожал рисовать цветы – полевые, садовые, в вазах и в простых стеклянных банках, в ясную и дождливую погоду, на веранде, на окне, на столе, перед зеркалом.
Всякий раз, вернувшись из очередной поездки за рубеж, он спешил в родной Козлов (Мичуринск), где с наслаждением писал милые сердцу натюрморты, пейзажи. Там появились на свет жанровые сценки: портреты дочери в пронизанном солнечным светом саду, жены, и красочный «Семейный портрет за чайным столиком на веранде» – жена, дочь, его сестра и он сам.
Именно в Козлове на едином дыхании (за 3,5 часа) была написана одна из лучших его работ – «После дождя (Мокрая терраса)», которую сразу же приобрела Третьяковка. Он вообще очень любил изображать умытую дождем природу, сверкающую свежестью, чистотой и бликами. И у него это мастерски получалось.

Более чем востребованный в Кремле, как живописец, Герасимов отличался и завидной социальной активностью, что очень скоро сделало его фигурой номер один в мире искусства. Доктор искусствоведения, профессор, академик, первый председатель оргкомитета Союза Художников СССР, первый и бессменный (1947-1957) президент Академии Художеств СССР, в реорганизации которой, как и Союза Художников, принимал самое деятельное участие. В институтах им. В.И.Сурикова и им. И.Е.Репина он возглавлял Государственную комиссию по присуждению дипломов. В Ленинградской Академии вел творческую мастерскую и т.д. И все это в приложении к его основному занятию – творчеству.
Со смертью Сталина надломилась карьерная лестница Герасимова. «Шаг за шагом он был освобожден от всех прочно занимаемых им должностей» – так обычно интерпретируют биографы эту часть его жизненного пути. Но при этом как-то не учитывают, что в год смерти вождя А.М. было уже 72 года – для советской страны возраст глубоко пенсионный... Поскольку культ Сталина рухнул, то и написанные Герасимовым портреты вождя перекочевали из парадных музейных залов в запасники. Но то были гримасы переменчивого времени. Вот чего никто не мог отнять у художника, так это его таланта, а значит и его вклада в российскую культуру.
Похоронен А.М.Герасимов в Москве, на Новодевичьем кладбище.

Где-то мне попались на глаза такие фразы: «Наделенный от Бога большим талантом, он стал служить не своему Таланту, а Вождям»; «Свою кисть он сознательно отдал на службу торжествующей коммунистической власти в обмен на личное преуспевание. Успех и признание не заставили себя долго ждать»; «Его огромные по размерам холсты, полные плакатного пафоса, становились эталонами официального стиля советского искусства».
А стоит ли вообще  ставить художнику в укор то обстоятельство, что он являлся выразителем своего времени, своей эпохи? Что он, в определенном смысле, был ее лицом, зеркалом. История мировой живописи пестрит портретами вельмож, царей, полководцев. И никто не обвиняет их авторов, сохранивших для нас облик тех людей, в карьеризме, угодничестве, в сделке с самим собой.
Впрочем, я отнюдь не ставила перед собой задачу давать оценку творчеству Герасимова и тем более – разбирать его, как личность, обвинять или оправдывать. Я всего лишь хотела вспомнить о том, что колизии нашей семьи и этого человека в какой-то период жизни пересеклись, оставив в памяти яркий след.


                7. МАМИНА ВТОРАЯ ЛЮБОВЬ

Здесь должна быть иллюстрация №26:
Кирилл Калайда (мамин второй муж)

В 1950-м в нашу жизнь вошел замечательный человек – Кирилл Николаевич Калайда (1917 г.р.), мамина вторая и самая большая любовь. Ему было 33 года, маме –35, а мне – 10-11. Профессиональный художник и архитектор, он занимался художественным оформлением Москвы, ее ключевых объектов, и праздников. Его имя мало кому из москвичей было известно, но с плодами его творческих трудов сталкивались на каждом шагу абсолютно все.
Его отец, судя по фамилии, был украинцем. Кирилл Николаевич никогда о нем не говорил, а мы не спрашивали. А вот с матерью, Маргаритой Артемьевной, несколько раз пересекались. Красивая, суперинтеллигентная женщина, черноокая, чернобровая брюнетка с благородной проседью на висках. Этакая восточная княгиня. Армянка по крови, но коренная москвичка. Сын унаследовал не только ее глаза, но и породу. (Впрочем, о породе отца, как я уже сказала, судить не могу.) Она была пианисткой и, в свое время, выступала в концертах вместе с Рахманиновым. Моя мама виделась с ней только в экстренных случаях, поскольку отношения их теплотой не отличались.
Дело в том, что мама была третьей гражданской, как теперь говорят, женой Кирилла Николаевича. Предыдущие две тоже имели своих детей, что его матери явно не нравилось. У нее с сыном была хорошая квартира на Бауманской, но она, естественно, не пускала в нее очередную жену «с довеском», и он уходил жить к своей избраннице.
В плане жилплощади вариант моей мамы, наверняка, оказался самым для него тяжелым. Как мы жили в Москве, я уже описывала – мама, бабушка, я и собака в 14 кв метрах малогабаритной коммунальной квартиры. Кирилл Николаевич спал с мамой на стареньком диване. На ночь бабушка отгораживала их моими ширмами с аистами. Это я сейчас понимаю, что за личная жизнь у них была, когда в затылок сопели старуха и довольно взрослая уже девица-подросток (и еще хорошо, если сопели). Так он, будучи первым лицом по художественному оформлению столицы Советского Союза, прожил с нами десять лет.
У нас по-прежнему собирались гости. Но теперь это были в основном друзья Кирилла Николаевича. Зимой они с мамой ходили на лыжах. Иногда брали с собой и меня. Летом выходные проводили с нами на даче, а в будние оставались в Москве. Мама к тому времени устроилась, не без помощи К.Н., художником-декоратором в универмаге. В летний отпуск они уезжали вдвоем на море.
За все время нашего совместного проживания с Кириллом Николаевичем я не помню случая, чтобы в семье вспыхнул скандал или кем-то было высказано недовольство. Шутки, улыбки, взаимное уважение и безграничная симпатия с нашей стороны по отношению к нему. Да иначе и быть не могло.
Рафинированный интеллигент, неприхотливый, покладистый в быту, тонкий острослов, он был душой и украшением любой компании, с каждым находил общий язык, никогда ни в чем себя не выпячивая, и в то же время неизменно становясь центром внимания и притяжения. Он умел быть одинаково своим человеком и на самом высоком уровне, и с бабушками-сороками, коротающими свой век на лавочке. Он мог, шутки ради, подойти к пацаненку, уплетающему бутерброд, и с подкупающей естественностью попросить: «Ма-аленький, дай колбаски!»
В его обществе окружающие не замечали уже никого, ловя каждое его слово, буквально глядя ему в рот. Друзья и сослуживцы его обожали. А мою маму я никогда прежде не видела такой счастливой. Он был ее кумиром... Да и моим тоже. Будучи с детства строптивой и своенравной, не признающей ничьих авторитетов, его я обожала. Я верила каждому его слову, зная наперед, что если он подсказал, посоветовал что-либо, значит, так оно и должно быть. И никак иначе. Нет, он не стал мне ни отчимом, ни тем более отцом, хотя бы в силу своей занятости. Скорее – гуру, уважение и доверие к которому сродни поклонению. Это был особый, Богом отмеченный человек.
До сих пор помню скороговорки, которым он меня учил для четкости дикции. Не откажу себе в удовольствии упомянуть хотя бы одну (на вариации «м», «н» и «л»):

На мели мы лениво налима ловили.
Для меня вы ловили линя.
О любви не меня ли вы, Мила, молили?
В туманы лимана манили меня.

Или хохмы, типа этой: «Вот било смиху як батко помер. Батко был великий, а хроб зарубили малэньки. Его туды пхают, а он нэ лизя. Маткэ плаче, а мы смеимся.»
Я знала от мамы, что ее избранник – прекрасный художник и архитектор. Его изысканные эскизы я могла разглядывать часами. Знала, что он – эрудит. (Он наизусть мог цитировать едва ли не все произведения Ильфа и Петрова, а мама, развлечения ради, иногда устраивала ему веселый экзамен – открывала произвольно энциклопедию, читала заголовки, и он безошибочно на все развернуто отвечал.)

Здесь должна быть иллюстрация №27:
В саду на даче.

Но не знала, что этот тонкий, одухотворенный человек с аристократическими манерами и мальчишескими выходками, пропитанными свойственным только ему шармом, молча страдавший язвой желудка (бабушка готовила ему диетические блюда), прошел всю войну, побывав в ее горячих точках, не раз и не два заглянув в глаза Смерти, имел награды (орден Красной Звезды и орден Отечественной войны). По крайней мере, я не слышала, чтобы дома он заговорил о войне и о своей причастности к ней.
В 1941-м Калайда был зачислен слушателем в Военно­Инженерную Академию имени Куйбышева, после чего получил направление в Карелию, и в чине капитана стал командиром отдельной саперной роты штаба фронта на Масельском направлении. А когда Южную Карелию отстояли, их подразделение было переброшено в Заполярье, в район Кандалакши (на юго-западе Мурманской области России), где он командовал отдельной маскировочной ротой инженерных войск.
После демобилизации Кирилл Николаевич целиком посвятил себя однажды избранной специальности. Его первой самостоятельной работой стала архитектурная реконструкция и художественное оформление Елисеевского магазина. Ему принадлежит авторство в оформлении витрин и интерьеров таких торговых гигантов столицы, как «Детский мир» и ГУМ, а после того как, в 1949-м было принято решение открыть в Москве рестораны и магазины национальных республик – ресторанов «Арарат» и «Узбекистан», магазинов «Киргизстан» и «Казахстан»...
Как Кирилл Николаевич работал над оформлением витрин и интерьеров «Детского мира» я хорошо помню. Стол, диван, мой сундук – все было завалено эскизами. А потом мы с мамой несколько раз ездили на Дзержинку смотреть, как мысль, запечатленная на бумаге, воплощается в жизнь. Витрины были огромные и выглядели очень эффектно.
В 1957 году в Москве... не проходил, нет – разразился, как майский гром после долгой суровой зимы, первый в СССР Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Ах, какой это был незабываемый праздник! Москва ликовала, все ее жители были на улицах, площадях, в парках. Никто не мог усидеть дома. Люди, десятилетиями варившиеся в собственном соку, увидели вдруг в своей привычной среде молодежь из 130 стран мира, приветливую, коммуникабельную, жизнерадостную.
Их возили по Москве в обыкновенных открытых грузовиках, раскрашенных в цвета лепестков фестивального цветка. Задумка получилась гениальная, обеспечившая контакт и единение гостей с москвичами, обступавшими колонну грузовиков такой тесной стеной, что те едва могли двигаться. Улыбки, рукопожатия, танцы и песни, попытки объясниться без знания языка собеседника – все было переполнено эмоциями с обеих сторон. Вся Москва всколыхнулась в те дни в едином порыве безудержного веселья.
Ближе всего к моему дому (всего три тролейбусных остановки) был Парк Культуры и Отдыха им. Горького, и мы с друзьями спешили туда, чтобы влиться в этот многоцветный интернациональный апофеоз. Запомнились чешские шпигачки и пепси-кола, впервые нами отведанные, как «заморский деликатес». И молодые улыбчивые иностранцы, пожимавшие нам руки, одаривающие нас значками, адресами, открытками. Эти реликвии мы долго потом бережно хранили. А еще запомнился чернокожий африканец, протянувший мне руку для рукопожатия. Я впервые видела живого негра. Он был весь, как эбонитовая скульптура. Но меня повергла в шок бледно-фиолетовая ладонь этого иссиня черного человека и я, к моему стыду, не смогла заставить себя пожать ему руку.
К этому восхитительному празднику правительство Москвы готовилось два года, на всех уровнях. Работал в стрессовом режиме и Кирилл Николаевич. Миссия у него была самая ответственная – оформить стадион «Лужники» для четырехчасового открытия фестиваля... 

Здесь должна быть иллюстрация №28:
- Давай, милый, давай!

В том же 1957 году К. Калайда стал заместителем начальника Управления городского оформления и рекламы Мосгорисполкома (сокращенно Мосгороформле-ние), а потом и начальником, то есть главным художником Москвы, на протяжении тридцати последующих лет определявшим лицо столицы Советского Союза. А если учесть, что все прочие города стремились брать пример с Москвы, то и всей страны. Он отвечал за художественно-рекламное оформление ключевых объектов и районов столицы, включавшее праздники, выставки и прочие торжественные мероприятия.
В 1958 году в Брюсселе открылась первая после войны Всемирная выставка, проходившая под девизом «Человек и прогресс». За архитектуру и оформление советского павильона отвечал Калайда, находившийся в Брюсселе с начала его строительства. Павильон СССР, построенный из стекла и алюминия, был признан лучшим из лучших. Специальное жюри, оценивающее уровень оформительского искусства, присудило ему Гран-При.
В ноябре 2006 года, когда Кирилл Николаевич уже давно пребывал на пенсии в возрасте почти 90 лет, корреспонденты московской муниципальной газеты «Мещанская слобода» побывали у него дома, после чего в газете появилась статья под броским заголовком: «Художник всея Руси». В ней был отражен весь трудовой и творческий путь пройденный этим незаурядным человеком, с акцентом на 1950-1980-е годы, когда от К.Н.Калайды зависел облик всей Москвы.
В 1967 году, отмечалось в «Мещанской слободе», для координации рекламной деятельности бесчисленных Министерств и ведомств, определения «идейно-художественного направления» рекламы в стране и экономической эффективности рекламных мероприятий, был учрежден Межведомственный совет по рекламе при Минторге СССР. «Калайда возглавил одну из пяти секций совета – секцию эстетики. Его заместителями стали главный художник Всесоюзной Торговой Палаты Р.Р. Кликс и главный архитектор Гипроторга Минторга СССР О.А. Великорецкий. Таким образом , через систему Минторга деятельность Кирилла Николаевича распространялась на весь Союз... Под его началом трудилось почти три тысячи человек – декораторов, монтажников, живописцев, и семь предприятий, которые осуществляли праздничное оформление города по его эскизам, включая Красную площадь.»
И еще одна выдержка из статьи «Художник всея Руси»: «С именем этого человека связана целая эпоха в художественном оформлении города. В течение 30 лет он был, по сути, главным художником города. На протяжении этого времени, вплоть до 1988 г. Кирилл Николаевич был бессменным председателем художественного совета «Мосгороформления». Через его руки проходили все эскизы, все проектные разработки Управления, будь то рисунки гигантских агитационных панно или установок, эскизы рядовых витрин или центральных универмагов, этикетки к бутылке фруктового сока или фирменных бланков магазина – все, вплоть до декорирования праздничных колонн демонстрантов в красные дни календаря. Без его замечаний и одобрения не проходил ни один проект.»
К летней Олимпиаде 1980 года по его эскизам обрели праздничный облик центральные площади, подъезды к столице и весь маршрут, по которому в Москву должен был прибыть олимпийский огонь.
Многие годы Калайда был председателем партийной организации Московского Союза Художников. В 1976 году ему было присвоено звание заслуженного художника Российской Федерации. В 1988 году он вышел на пенсию в возрасте 70 с лишним лет, но продолжал работать преподавателем в Архитектурном институте. «Так заканчивались три последних десятилетия в жизни советской Москвы, вкус и цвет которых во многом определял Кирилл Николаевич Калайда», писали о нем.
По воле прихотливой судьбы, но не по моей вине, я потеряла связь с человеком, почти 10 лет заменявшим мне отца. В 1958 году я вышла замуж и уехала из Москвы, а вскоре после этого мама и Кирилл Николаевич расстались. Он ушел к четвертой жене, тоже, кстати сказать, с ребенком, и на том наши контакты навсегда оборвались. Мама тяжело переживала этот разрыв, долго не могла придти в себя.


            8. ЕЩЕ ОДНА СКАЗКА ДЕТСТВА – АРХАНГЕЛЬСКОЕ


И снова возвращаюсь в свое детство.
В далеких 50-х лето было для меня чем-то особенным. Собственно, ясно чем – отсутствием тесных московских рамок, кирпично-бетонной ограниченности отведенного для жизни пространства. Им на смену приходило раздолье, бескрайность неба и полей, ветерок, запутавшийся в листве, многоцветье влажных трав, соловьиные трели, говорливость лесного ручья, теплые, заросшие тиной озера с бесплатными лягушачьими концертами на закате.

                «Прелести» пионерского лагеря

Поначалу меня попробовали отправлять в пионерский лагерь. В принципе, там было интересно, хоть и по-школьному все слишком организовано. Вставать по горну, строиться на линейку по горну, по горну же на обед. Для каждого мероприятия – своя мелодия, под которую дети придумали куплеты. Утром это звучало так: «Вставай, вставай, дружок! С постели на горшок. Вставай, вставай, парточки надевай.» А приглашение к трапезе так: «Бери ложку, бери хлеб, и садися за обед.»
Кормили так себе. Достаточно упомянуть многократно переваренные на завтрак яйца с резиновым, сизо-зеленым желтком. Но были сборы у вечернего костра и походы «по горам, по долам». В баню нас водили раз в неделю всем отрядом – мальчиков отдельно, девочек отдельно. И все бы ничего. Но в лагере все мы заражались вшами. А это «удовольствие» то еще! Мама и бабушка два-три раза за смену приезжали меня навещать. Мы уходили в лес, стелили на траву одеяло, и бабушка по несколько часов подряд вытаскивала у меня личинки вшей, перебирая каждый волосок. А волосы-то длинные, ниже пояса и довольно густые.
Когда возвращалась домой, бабушка мазала мне голову керосином и заматывала ее на несколько часов полотенцем. Благодаря ей мне удалось от этой напасти избавиться, сохранив волосы. Но снова отправлять меня в лагерь больше не рискнули. С тех пор каждое лето, три месяца в году мы снимали дачу – сначала в Звенигороде. Именно там я научилась плавать в Москве-реке – на первых порах по-собачьи. Мама была моей основной подружкой, ежедневно ходила со мной на песчаный пляж. Она больше загорала, а я весь день плескалась в воде.
А потом мы открыли для себя Архангельское, и все остальное подмосковье перестало для нас существовать. Теперь мы проводили лето только здесь, в Воронках или Михалково – одной из двух деревушек, в которых когда-то жили крепостные Голицыных и Юсуповых. Михалково стояла совсем на отшибе. Всего 35 домов посреди полного безлюдья. Перед ней пшеничное поле с васильками и маками, за ней лягушачье болотце, а все остальное пространство – лес, лес, лес.

Здесь должна быть иллюстрация №29:
Дрессирую соседскую козу.


                В деревне Михалково...

Как-то, собирая цветы в поле, я увидела ворону, почти вороненка, с переломанной лапой. Животных я всегда любила, любых, поэтому раненую птицу в беде не оставила, принесла домой. Ходить на одной лапе она не могла, и тогда я положила ее в корзинку и отправилась, бог знает куда, на поиски ветеринара, пройдя с десяток километров пешком. Было мне в ту пору лет двенадцать. До ветеринара я все же добралась. Он осмотрел перебитую лапку птицы, усмехнулся и говорит: «Ворон обычно отстреливают, как вредителей, а ты, глупая девочка, притащила ее на лечение.» Чуть не плача, я стала умолять его помочь пострадавшей. Пожилой седовласый деденька в халате надо мной сжалился и, поворчав, положил сломанную лапку в лубок.
Ворона поправлялась на редкость быстро. Я назвала ее Кларой и держала на веревочке, в углу веранды. Вскоре она стала совсем ручной, отзывалась на свое имя. А когда мы садились есть, она бегала вокруг стола и громко каркала, требуя подачки. Частенько залезала в миску к Домби. Пес у нас был послушный и мой запрет не обижать лесную гостью соблюдал. Поскольку девчонкой я была ужасной воображалой, любила повыпендриваться, то начала кататься на велосипеде по деревне вместе с Кларой. Она восседала очень гордо, крепко вцепившись лапами в руль. Свободный конец веревки был у меня в руке.
Но однажды ворона сложила все пальцы в щепотку и веревка соскользнула с ее лапы. Взмахнув у моего носа крыльями, она вспорхнула и исчезла из вида. Как потерянная, я бродила по деревне и звала, звала ее. И вдруг услышала откуда-то с вышины, в ветвях, знакомое «Кар-р-р!» А в следующий момент – хлопанье крыльев, и моя Клара с разгону плюхнулась мне прямо на грудь. Моему восторгу не было границ. Ворона ко мне вернулась! По доброй воле! Про веревку мы больше не вспоминали. Она стала полноправным членом нашей семьи. И на велосипеде каталась со мной уже без привязи.
Но бедная Клара переоценила свои возможности и доброту нашего пса. Домби, вне сомнения, ревновал меня к Кларе. К тому же, хоть он и был псом покладистым, но до тех пор, пока дело не касалось сахарной косточки, которую он мог часами самозабвенно грызть. А я, натаскивая его на то, чтобы он охранял мой велосипед, пока я собираю цветы, обучение начинала с кости: со зловещим видом тянула к ней руку и нехорошим голосом приговаривала: «Отдай...Отдай...». Домби грозно морщил нос, рычал, потом бросался на кость и начинал ее остервенело грызть.
Так вот Клара, не зная всего этого, так и норовила у Домбика чего-нибудь стибрить. То, что она хозяйничала в его миске, он еще кое-как терпел. Но когда она беспардонно уселась на кость, которую он грыз, и попыталась вместе с ним ее поклевать, пес такой наглости не выдержал и цапнул ее за горло... Могилка бедной Клары осталась в Михалкове, под осиной.

Здесь должна быть иллюстрация №30:
В Михалкове.

И еще один эпизод, связанный с этой деревушкой. Так сложилось, что до моего переезда в Америку, ну в очень зрелом возрасте, у меня был только один случай, когда я посадила дерево. Да и не дерево даже, а ветку вербы, которая так долго стояла у меня на окне в банке с водой, что пустила корни. Согласовав место с хозяйкой дачи, я пристроила вербу у нее на участке. И естественно забыла об этом. Много-много лет спустя, когда мне уже было 35, я внезапно очень серьезно заболела. Мне никто не мог помочь и, как это бывает в таких случаях, я обращалась к разным экстрасенсам, приезжая ради этого в Москву. Т.к. Архангельское навечно осталось самым любимым моим местом, мы туда всякий раз с мужем наведывались. В основном теперь уже – в открывшийся посреди леса ресторан «Архангельское» (или в «Русскую избу» - дальше по шоссе, в Ильинском). А один раз добрались и до Михалково.
Нашли мою старую хозяйку, разговорились. Пришлось напоминать, кто я. И тут она мне сообщает:
- А ты помнишь, как посадила прутик у меня в саду? Он вырос в красивое пышное дерево, всем на загляденье.
- Правда! – обрадовалась я. – Где оно? Покажите!
Хозяка помрачнела:
- В него ударила молния, обуглила и переломила ствол пополам.
- Когда это случилось? – осторожно спросила я.
- В прошлом году. В начале лета.
Она назвала время, когда я так неожиданно заболела. Мне стало не по себе. Неужели здесь могла быть какая-то связь? Знакомая экстрасенс, которой я об этом рассказала, ответила однозначно. На дереве, которое сажает человек, объясняла она, навсегда остается его аура, и между ними сохраняется невидимая связь.
- Не переживай, – сказала мне тогда хозяйка, – посмотри, твое дерево не умерло. На оставшейся части ствола появились первые зеленые побеги...

                И в Воронках

В Михалкове мы снимали дачу года два, а потом переметнулись в Воронки. Воронки поцивильнее и к Архангельскому ближе. Домов там уже с две сотни, свой сельсовет и небольшой продуктовый магазинчик. Вообще же все продукты мама привозила с собой из Москвы. А я встречала ее с велосипедом на Ильинском шоссе, на автобусной остановке, что у самого входа в музей-усадьбу. Сумки вешала на руль, маму сажала впереди себя на раму, и через 10 минут мы дома.

Здесь должна быть иллюстрация №31:
Я и мама в Воронках.

 Разделенные дорогой на две части, Воронки стоят на возвышении. Точнее – перед полуоврагом-полуущельем, заполненным водой. Слева от дороги пруд мелкий, заросший тиной, а справа – вполне пригодный для купания. Позади деревни – поле. А за полем лес. Лес и впереди, по ту сторону пруда, до самой Усадьбы «Архангельское», известный, как ландшафтная Воронковская роща. Но там правительственные дачи (еще их называли, косыгинскими или маршальскими) – сразу две, по обе стороны дороги.
Надо сказать, что в Архангельском и в примыкающем к нему Ильинском таких дач девять штук. Одна из них принадлежала Алексею Косыгину, другие – Маршалам победы Леониду Говорову, Ивану Коневу, Кириллу Мерецкову и кому-то еще. Огромные, отгороженные глухим забором участки леса с просторной усадьбой и подсобными помещениями внутри, снаружи они выглядели необитаемыми.
Ну а у нас, в Воронках, условия были поскромнее – две комнатки и терраска, кабинка с дыркой в полу во дворе, вода в колодце или в овраге, из родника. Спускаешься, бывало, с ведерком к ручью, а там лось с ветвистыми плюшевыми рогами стоит, тоже на водопой пришел, и ни чуточки тебя не боится, даже отойти в сторону не спешит. Красота природы, нас окружавшей, все компенсировала.
Весной сады благоухали сиренью, от которой легко и радостно кружилась голова. В начале лета я лазала на дурманящую ароматом черемуху и варварски ломала на букет ее хрупкие, отягощенные цветением ветки. За черемухой шли ландыши и ночные фиалки – скромные белые волшебницы, живущие в глубинах леса. По нежности, красоте и аромату, от которого можно сойти с ума, с ландышем не сравнится ни один цветок.
Поход с лукошками за грибами дарил свои эмоции. Радостно было наткнуться на многочисленное семейство опят, облепивших старый пень, углядеть сопливеньких крепышей-маслят с кокетливо налипшими на шляпки листочками. Веселые, разноцветные сыроежки будто сами просились в лукошко. Подосиновики с тяжелой, темнокрасной шляпой на высокой ножке – субъектики посолиднее и встречаются в лесу не часто. Особая статья – белые грибы, буровики. Стоит такой, весь из себя, где-нибудь под елкой. Шоколадная шляпка, как с картинки. Ножка беленькая, толстенькая, ребристая. А пошаришь вокруг, под палыми еловыми иголками, и, если натолкнешься на его деток, еще не успевших вылезти на поверхность, считай, что поход за грибами удался на славу. На обед бабушка нажарит на керогазе их огромную сковороду – с луком, картошкой и укропом. А из белых грибов еще и суп сварит. Или замаринует их.
В мареве позднего лета на прогреваемом солнцем пригорке я собирала в кружку землянику под дружный хор мух и кузнечиков, в компании с вьющейся столбиком мошкарой. А когда, скажем, готовилась к экзаменам в институт, уединялась вместе с Домби на буйно цветущем ромашковом лугу позади дома. Стелила плед под сенью березы, и никто, кроме комаров, мне не докучал. Разве что привязанная к колышку хозяйская коза, снабжавшая нас парным молоком.
Все лето я бродила с этюдником по лесам, полям и ручьям, рисуя акварелью пейзажи. Купалась в любую погоду, даже в грозу и ливень, в пруду, гоняла на велосипеде по лесным тропам и проезжим дорогам, играла в волейбол и пинг-понг. Вечером дачники и местные устраивали на утоптанной площадке перед Сельсоветом танцы под Луной или посиделки с играми, типа «фантика», «ручейка», «испорченного телефона»... и первые несмелые переглядки с каким-нибудь мальчиком.
Этим мальчиком был для меня Сережа Голобородько, «абориген». На редкость чистый и порядочный парень. Он жил вдвоем с матерью и, заменяя отсутствие отца, все умел делать по дому и по хозяйству сам. Сережа был явно ко мне неравнодушен, но за несколько лет нашей дружбы так ни разу и не сказал мне об этом. Чтобы быть поближе ко мне, он тоже купил себе этюдник и краски и начал рисовать. Это его увлечение в конце концов окончилось тем, что он стал профессиональным художником.
Зимой я иногда приезжала в Воронки покататься на лыжах, и местные ребята учили меня съезжать с горки. Вообще все они хорошо относились к дачникам, никого не обижали, не задевали, а если надо, то и защищали, как своих. Правда, однажды это вылилось в трагедию.
Среди воронковских мальчишек сформировалась небольшая группа местной шпаны, задиристой, агрессивной. Мы, дачники, с ней естественно не общались, а они нас не трогали, но заставляли держать ухо востро. Как-то раз ко мне приехал из Москвы один знакомый парнишка, с которым мы вместе посещали изо-студию. Он не был моим поклонником. Просто приехал к знакомой девочке на этюды, потому что я много рассказывала во время занятий о красотах Архангельского.
Закрепив на берегу воронковского пруда свои мольберты с этюдниками, мы увлеченно занялись рисованием. И тут на пригорке появились те самые парни. Понаблюдав за нами, их главарь подозвал к себе моего товарища (к своему стыду я даже не помню его имени), отвел в сторону... Я услышала крики. Бросилась к ним и остолбенела, увидев, что лицо моего гостя заливает кровь.
Мальчишки тут же разбежались. Я притащила пострадавшего домой, бабушка обработала ему рваную рану на голове, забинтовала, и мы с мамой повезли его в Москву, в больницу, где бедняге наложили несколько швов... А потом, когда мы уже все вернулись в Москву, к нам вдруг пришла мать этого мальчика и гневно сказала:
- Мне очень хотелось увидеть девочку, из-за которой моему сыну проломили голову.
Я не знала, куда себя деть от стыда.
То был первый и последний, и совсем нетипичный случай агрессии местных за все годы, что мы снимали там дачу.

                Юсуповский дворец

Здесь должна быть иллюстрация №32:
На перепаде двух террас.

Бывшие владения Юсуповых, ныне Музей-усадьба «Архангельское», минутах в 20 пешей ходьбы от Воронков. Вдоль шоссе Ильинское вся его необъятная территория обнесена высоким забором (метра в 3): окрашенные белой краской кирпичные столбы, а между ними толстые чугунные прутья, связанные по горизонтали чугунной же вязью из венков. Каждый прут, подобно копью, заканчивается наконечником. Я так подробно описываю этот забор, потому что, сколько жила в Архангельском, столько лазала через него (используя венки в качестве ступенек), чтобы сократить себе дорогу, минуя пропускные ворота, а заодно – и музейную билетершу.
В самом дворце уж точно было на что посмотреть. Одна только коллекция картин чего стоит. Там: в библиотеке Юсуповых, работала Лора, дочь маминой подруги (той самой тети Лизы, с которой они дружили всю жизнь). С юных лет Лора посвятила себя искусству и науке, и проводила свои каникулы здесь. Я вытаскивала ее из библиотеки, и она, лучше всякого гида, подробно все мне рассказывала и показывала. Но притягивал меня в Архангельском не столько дворец, сколько его парк, утопающий в зелени и цветах, щедро декорированный прекрасной скульптурой...

До Юсуповых территорией этой, как известно, владели Одоевские, Черкасские, Голицыны. «Архангельским» ее начали называть благодаря церкви Михаила Архангела. Поначалу церквушка была совсем небольшая, деревянная, а потом (в 1660-м) крепостной зодчий князя Одоевского, Павел Потехин, построил на ее месте очень привлекательный каменный храм, который и стоит там по сей день.
По-настоящему же усадьба Архангельское ведет свою историю с князя Н.А.Голицына, получившего эти земли в качестве приданого его жены. Дворец (Большой дом) для него строили 40 лет по проекту французского архитектора Ж.Ж.Герна, находившегося при дворе Павла Первого. И одновременно разбивался парк, превративший пологий неровный сход к реке в помпезные террасы. Своей планировкой парк обязан итальянцу Джакомо Тромбаре, ландшафтному архитектору.
Н.А.Голицыну удалось собрать с полсотни скульптур, то есть одну четверть того, чем парк богат сегодня. А уникальная библиотека – заслуга его деда, одного из самых доверенных людей Петра I, Дмитрия Михайловича Голицына (оставившего после себя около 6 тысяч редких томов).
При следующем владельце, князе Николае Борисовиче Юсупове, купившем у Голицына Архангельское, усадьба расцвела и превратилась прямо-таки в царский дворцовый комплекс – «русский Версаль», как ее называли. Юсупов был известнейшей личностью в России – директор Эрмитажа, главный управляющий Оружейной палаты, министр Департамента Уделов, почетный член Российской Академии Художеств, руководитель многочисленных декоративно-художественных производств... и один из богатейших людей империи, обладавший к тому же тонким вкусом подлинного ценителя изящных искусств.
В Большом доме усадьбы собраны уникальные произведения искусства – гравюры, скульптуры, предметы декоративно-прикладного искусства, китайский фарфор, антикварная (уже для тех времен) мебель. Одна только коллекция живописи князя насчитывает более 400 полотен. Около 70 из них – западно-европейские мастера XVII-XIX веков. Здесь можно было полюбоваться творениями Рембрандта, Клода Лоррена, Корреджо, Буше, Гверчино, Доменикино, Тревизани, целой серией огромных жанровых полотен Джованни Тьеполо, и т.д. и т.д. Библиотека, заложенная Д.Голицыным, при Юсуповых увеличилась до 16 тысяч томов, став одной из крупнейших и редчайших в России.
Познакомиться воочию с красотами и эстетическими ценностями княжеской усадьбы желали даже российские императоры – все Александры и все Николаи. В память об их посещениях в парке устанавливали именной, увенчанный гербом обелиск. Их было пять. Сохранилось три.
Н.Б.Юсупов (1750-1831) придал Архангельскому окончательный блеск и облик. Он даже построил и открыл театр с крепостными актерами, а художника-декоратора для него – Пьетро ди Готтардо Гонзаго (1751-1831), отыскал в Италии, в театре Ла Скала. Гонзаго расписал для Юсуповых 12 сменных декораций.
Усадьба Архангельское, расположенная на высоком берегу старого русла Москвы-реки,  поражает своей раздольной и одновременно строгой планировкой. Ее просторные террасы, спускающиеся от основного дома-дворца к реке, зеленые прямоугольные лужайки, прямые и витиеватые (по бокам) аллеи напоминают итальянские сады эпохи Возрождения, французские парки, английские классические ландшафты.
Украшение парка, его романтическая составляющая – могучие, трехсотлетние лиственницы. Они обрамляют среднюю террасу и служат естественным фоном для беломраморных скульптур, выстроившихся вдоль боковых аллей. Скульптуры здесь повсюду, куда не кинь взгляд. Они окантовывают перепады высот между террасами, венчая ажурные баллюстрады, они спускаются вместе с вами вдоль помпезных мраморных лестниц, уютно группируются в полные трогательного очарования мраморные фонтаны из пухлых малышей. (Один фонтан – «Амуры с дельфинами», работы итальянского мастера Д. Джиромелло. Автора другого – «Мальчика с гусем», не знаю.)
Здесь можно увидеть аллегорические фигуры четырех Частей Света, мифических животных, богов древнегреческой мифологии и героев Древнего Рима, римских императоров, полководцев, мыслителей, атлетов и т.д. и т.д. Ваялось все это по заказу сначала Голицына, а потом – Н.Б.Юсупова, в мастерских Кампиони, в Москве, и братьев Трискорни, в Санкт-Петербурге. Для многих своих заказов Юсупов выписывал мрамор из Каррарских каменоломен – тот самый мрамор, теплых телесных тонов с прожилками, из которого ваял свои творения гений-гениев Микеланджело. Подобного масштаба и уровня коллекции, достойной украсить любой, самый взыскательный музей мира, не найти ни в одном другом частном собрании России.
Стоят скульптуры под открытым небом, серые, с разводами от многолетней, въевшейся в камень грязи. В советское время на зиму на них надевали прозрачные пластиковые футляры. Сейчас укрывают деревянными ящиками. Одни работы – копии с мировых шедевров, такие, как Венера Медицейская, Геркулес (он же Геракл), Геракл и Антей. Другие изваяны были впервые, а значит оригиналы.
Свою историю здесь имеет каждое отдельно взятое произведение. Все пересказать невозможно, хоть и очень хочется, потому как каждый кусочек этого дивного места – не ниточка даже, а поющая струна, увлекающая воспоминаниями в далекое детство и юность, проведенные и пережитые здесь. Что ни скульптура – эстетический пир для души и глаз, погружение в мир красоты и гармонии. А их на территории парка около двух сотен.

Здесь должна быть иллюстрация №33:
Я в парке усадьбы «Архангельское»

У меня было несколько любимых работ, к которым я всякий раз бежала, как на встречу с лучшими друзьями. Вне конкуренции среди них «Скорбь» или «Скорбящий гений». Работа совершенно потрясающая. От нее невозможно оторвать глаз. Хочется смотреть и смотреть, обходя со всех сторон, и снова возвращаться. Юноша, отлитый в натуральную величину в бронзе, позеленевшей от времени, сидит на постаменте, одну ногу поджав под себя, другую безвольно свесив. В правой, отведенной в сторону руке сорванный с головы лавровый венец. Печально склонив голову, он опирается на перевернутый факел – символически тушит пламя безвременно угасшей жизни. Это единственная в России работа немецкого скульптора К. Барта. Считается, что «Скорбь» – надгробье старшему сыну З.Н.Юсуповой. Увы, это не совсем так.
Здесь нельзя не вспомнить древнее проклятие рода Юсуповых, согласно которому из каждого поколения их детей только один сможет перешагнуть рубеж в 26 лет. И продолжаться это должно было до тех пор, пока род Юсуповых не иссякнет. Действительно ли проклятие преследовало семью или это цепь роковых случайностей, а только именно так все и происходило в каждом поколении.
И в конце концов род остался без прямого продолжения по мужской линии и должен был угаснуть с его последним представителем – Н.Б. Юсуповым. У Николая Борисовича было трое детей – сын Борис и дочери Зинаида и Татьяна, редкие красавицы и богатейшие невесты России. Борис умер в младенчестве от скарлатины. Татьяна умерла от тифа в 22 года.
Нежнейшая, одухотворенная статуя «Ангел молитвы», изваянная из белого мрамора, по заказу Юсуповых, великолепным мастером М.Антокольским, стала ее надгробием: Юная неземная дева с закрытыми глазами и распростертыми за спиной крыльями прижимает к груди крест. Едва касаясь ступнями мраморных роз, она, кажется, вот-вот взлетит.
Этот надгробный памятник раньше стоял на высоком холме над Москвой-рекой, на ее могиле. Но в советское время, с целью сохранить гениальное творение, памятник перенесли в глубь парка, в похожий на часовню павильон «Чайный домик». Чтобы получше разглядеть в тесном полумраке мраморное диво в деталях, я, помню, надолго прижималась лицом к чугунным прутьям решетки сквозных дверей, уносясь вместе с ней в иные миры.
 После того, как теперь уже единственная дочь Юсупова, Зинаида, вышла замуж за графа Феликса Феликсовича Сумарокова-Эльстона, оба родившихся у них сына, Николай и Феликс, автоматически получили фамилию отца. Николай Борисович вынужден был обратиться к императору Александру III с просьбой разрешить его зятю именоваться еще и князем Юсуповым, дабы титул этот и фамилия перешли к его сыновьям. И такое разрешение было получено. Сыновья Зинаиды Николаевны были записаны, как Юсуповы-Сумароковы-Эльстоны.
Николай, в отличие от своего демонического, безнравственного младшего брата Феликса (хорошо известного по истории с убийством Распутина), был нрава кроткого и к тому же разносторонне талантлив, подавая большие надежды на яркое будущее. Увы, семейное проклятье избрало именно его очередной жертвой.
Вот я и возвращаюсь снова к бронзовому юноше с венком и факелом. Зинаида Николаевна увидела эту скульптуру на выставке во время одной из своих поездок за границу и была ею очарована. Ах, как я ее понимаю! Скульптура так ей понравилась, что она загорелась желанием во что бы то ни стало ее приобрести. Ее предупреждали, что этого делать не стоит, поскольку ее предназначение – надгробный памятник. Графиня не послушалась...

Здесь должна быть иллюстрация №34:
Бронзовый памятник «Скорбь».

Вскоре после того, как памятник был доставлен в Архангельское, в том же году, старшего, самого любимого сына княгини не стало. Неудачно влюбившийся Николай был застрелен на дуэли соперником в возрасте 25 лет.
Безутешная мать начала строить в усадьбе огромный храм-усыпальницу для сына и для всего своего рода, с раскинутой крыльями в обе стороны колоннадой. Но не успела перенести туда его прах – помешала революция...
Среди скульптурных шедевров Архангельского есть и еще один – статуя Екатерины II, изваянная немецким скульптором московского разлива Ж.Д.Рашеттом, в образе богини правосудия Фемиды. Бронзовая Екатерина сидит в флигельке, превращенном в ее «Храм», и, в отличие от «Ангела» в Чайном домике, хорошо просматривается. Обозревая ее, взгляд сам скользит от босых ног в сандалиях по мягким складкам ее одежды к острым выпуклостям колен и дальше – к грациозно-величественной осанке, изяществу царственных рук, к властно вскинутой, но женственной головке, увенчанной лавровым венком.

Эти безмолвные хозяева усадьбы сопровождают гостя до нижней террасы, с которой открывается потрясающий вид на нетронутую цивилизацией природу – на живописно струящуюся мягкими извивами Москву-реку, Лохин-остров, окольцованный ее руслом (самый, как считается, экологически чистый район подмосковья) и бескрайнюю равнину до самого горизонта. Только вот вид этот давно уже зажат в каменные тиски.
Молодая советская власть еще в 1919-м передала часть территории Усадьбы Юсуповых под санаторий-госпиталь для выздоравливающих красноармейцев. С 1933 года усадьба «Архангельское» стала подведомственной территорией Министерства обороны РФ, которое построило здесь Центральный военный клинический санаторий «Архангельское», на 500 мест – для старшего и высшего начальствующего состава. Огромные длинные корпуса в несколько этажей на нижней террасе сократили до минимума редчайшую ландшафтную перспективу, которой так гордились Юсуповы, ради которой, собственно, и задумали всю усадебную планировку. Позже к этим двум корпусам добавился спортивный городок у Москвы-реки (как продолжение нижней террасы), клуб и два новых корпуса – лечебно-диагностический и спальный – на 200 мест. В ведении Министерства обороны оказался не только санаторий, но и подходы к Москве-реке, и приусадебный пруд.
 
                Старое русло Москвы-реки и Барские пруды

Дно в старом русле у берегов неглубокое, илистое, а на поверхности белые и желтые водяные лилии (или кувшинки) сказочной красоты. Добраться до них – целое приключение. Увязать ногами в илистом дне малоприятно и даже страшновато: мало ли какой «зверь» там или коряга притаилась. Еще хуже, когда плывешь на глубине, а длинные гибкие стебли водорослей обвиваются вокруг твоего тела и горла. Но венок из лилий – достойная награда за страх и риск.
В мои времена в реке почти никто не купался. Да и зачем, когда совсем рядом санаторный благоустроенный пруд с купальней, деревянной пристанью и лодочной станцией. Из посетителей музея мало кто про этот пруд знал и мало кто туда добирался, потому как он не включен в туристический обзор и находится в самом дальнем правом углу усадьбы, в низине, на уровне реки, за перелеском. А мы, «местные всезнайки», практически пробирались туда контрабандой. Но, поскольку никакой охраны тогда не существовало, то и гонять нас было некому.
Прудов вообще-то два. Раньше оба они принадлежали Юсуповым. «Барскими» их, наверняка, назвали еще крепостные крестьяне. Между прудами, по бывшей цельной территории усадьбы еще при Александре II было проложено шоссе для связи Москвы с Ильинским, где у императрицы была летняя подмосковная резиденция.
В 30-е годы Министерство обороны обнесло свои новые владения с «прилегающими к санаторию» землями центральной части усадьбы высоким забором (тем самым, через который я так любила перелезать). Этот забор, протянувшийся вдоль левой стороны Ильинского шоссе, оставил бесхозной всю правую территорию усадьбы – второй пруд, ее ландшафтные рощи вместе с «Театром Гонзаго» и каретным двором у шоссе.
Оба пруда, несмотря на их поверхностное разделение – единая система «сообщающихся сосудов», с протоком под шоссейным мостом, благодаря которому, взяв лодку в санаторном пруду, можно спокойно плавать на ней и по «дикому» пруду. А еще во второй пруд впадает родниковый ручей, живописно струящийся по густому лесу. Романтичное путешествие по нему на легких байдарках было нашим любимым развлечением. Я, можно сказать, выросла на этих байдарках, и так к ним привыкла, что могла грести даже стоя. Моим неизменным спутником был Домби. Он гордо и неподвижно восседал на носу, свесив длинные уши, и ни разу не было случая, чтобы мое неустойчивое суденышко из-за него перевернулось, даже когда мы с ним петляли по лесному ручью над корнями деревьев.

Здесь должна быть иллюстрация №35:
На байдарке в Барском пруду.

Я так много времени проводила в воде, в любую погоду – плавала, ныряла – с того моста, что между прудами, да еще и не снимала с себя мокрого купальника, что в конце концов серьезно заболела, устроив себе воспаление почек. Не могла ни ходить, ни кататься на велосипеде из-за нестерпимых болей в спине. Меня уложили в постель и посадили на строжайшую безбелковую диету. А потом я годами лечилась – на всякий случай. (Пишу об этом не для того, чтобы поплакаться, а потому что чуть позже мне это любопытным образом аукнется.)

                ...с продолжением в Москве

Плавала я не только летом, но и зимой – в открытом бассейне «Москва», освоив практически все стили – кроль, брас, баттерфляй и на спине. И вообще чувствовала себя в воде гораздо лучше и свободнее, чем на суше. Ныряла и, хорошо держа дыхание, делала весьма продолжительные заплывы у самого дна. Особым, ни с чем не сравнимым кайфом было в мороз плыть в теплой воде, окутанной таким густым паром, что мы там все натыкались друг на друга. Иногда и пар не спасал – брови и выбившиеся из-под резиновой шапочки волосы покрывались инием.
В поиске острых ощущений я вылезала на кафельный край бассейна, покрытый льдом, и прыгала оттуда в воду. Однажды во время такого маневра поскользнулась на льду, его острый скол вспорол мне тыльную сторону ступни. На ногах обычно кровь долго не останавливается – рана кровоточила несколько дней.
Вторым зимним развлечением были коньки, благо Парк Культуры им. Горького рядом. В парке на зиму заливали все аллеи льдом. Мы ходили на каток классом, групкой или вдвоем с подругой. Катались парами, держась за руки. Когда было особенно холодно, оборачивали ноги газетой – тепло держит лучше любого шерстяного носка. Самой романтичной считалась Аллея Ландышей (в форме ландышей – фонари). Играет музыка, поет под коньком лед, поет душа. Щеки пылают от морозца и удовольствия... Притомившись, прыгнешь бывало в сугроб у обочины, а там лоточница. Горячий какао в бумажном стаканчике и булочка с запеченной в ней сосиской – предел мечтаний.

Здесь должна быть иллюстрация №36:
В 15 и падать весело

                9. ШКОЛЬНАЯ ПОДРУГА


Детство как-то незаметно утекало в прошлое, уступая место другим интересам, другим занятиям. Впрочем, шальные выходки еще долго уживались с процессом взросления, чему весьма способствовала дружба с одноклассницей Галей Кравченко.
Галя росла без отца и без матери. Родители были в разводе, а мать, не желая ущемлять свою свободу воспитанием ребенка, подкинула ее своей матери. Условия у них с бабушкой были похуже наших. Коммуналка и тесная, узкая комната. Особой внешностью и породой Галя не блистала, но имела очень своеобразный характер – ироничный, своенравный, непредсказуемый, что притягивало к ней поклонников, друзей и подруг со школьной скамьи. И меня в том числе. 
Она так ловко вертела мальчишками, заставляя их сходить по ней с ума, что ей можно было только позавидовать. При этом ни одно увлечение до романов не доходило – все на уровне переглядываний, записок и вздохов. Ее влекла неизвестность, недосказанность, как игра в кошки-мышки, когда она не была уверена, что влюбила в себя очередную жертву. А как только убеждалась в своей победе, тут же теряла к воздыхателю всякий интерес. И тот мог хоть головой об стенку биться, грозиться, что покончит с собой (бывало и такое) – она оставалась холодна и безразлична. Плетя свои интриги, пару раз Галя уговорила меня переодеться в мальчишку и пройтись с ней под ручку перед ее воздыхателем. Однажды мне чудом удалось избежать тумаков.
Такой же категоричной и взбалмошной она была и в дружбе. С ней постоянно нужно было держать ухо востро. А еще у нас была общая страсть – «писанина», как пренебрежительно называла это моя мама. Мы с ней обе сочиняли стихи и «романы», а потом читали их друг другу.
В школе мы были самыми недисциплинированными «хулиганками», лидировали по части срыва уроков или козней исподтишка и так докучали учителям, что нас в конце концов рассадили в разные классы. А моя мама запрещала мне с Галей дружить. Но наша дружба от этого не пострадала.
Мы с ней заведовали живым уголком. Все школьные животные были на нашем попечении. Как-то я принесла домой новорожденных цыплят – два очаровательных желтых комочка, и держала их в обувной коробке под батареей. Цыплята, как ни странно, не погибли, начали расти, сменив желтый пух на белые перья, а на круглых головках прорезались гребешки. Их чириканье и возня, конечно же, мешали нам ночью спать. И мама строго-настрого наказала мне унести цыплят из дома. Я притащила их в живой уголок, где они благополучно продолжали расти.
В восьмом классе мы на пару с Галей влюбились в нового лаборанта по химии, худосочного прыщавого юношу, и, чтобы привлечь к себе его внимание, на перемене запускали в кабинет химии своих цыплят, а потом носились за ними между партами в тщетной попытке их изловить. А он нам помогал. На том наш «роман втроем» и закончился...
Цыплята, как по заказу, оказались петухом и курочкой. Пришла весна, в школе начались экзамены. Тишина в коридорах и классах «стерильная». И тут вдруг мой петушок звонко раскукарекался на всю школу. Нас с Галей срочно вызвали к директору и приказали «немедленно ликвидировать курятник».
Нарисовалась проблема – домой голосистую парочку не возьмешь ни к Гале, ни ко мне. На улицу не выкинешь... Сели мы в поезд и отправились в Клязьму, к моему отцу. Новых питомцев он принял, клятвенно пообещав их не съесть. Свое слово папа сдержал. И курочка в долгу не осталась – ежедневно на протяжении нескольких лет она несла ему очень крупное белое яичко.
Мама Гали жила в Апрелевке, а Галя навещала ее. Несколько раз я составила ей компанию. Бурная жизнь у этой женщины с возрастом закончилась, и на закате дней она поселилась в сараеподобной пристройке к чужой избе, где и доживала свой век в полном одиночестве. Галя регулярно ездила к ней, помогала по дому, возила продукты, готовила, покупала лекарства. Апрелевка тогда была еще совсем деревней. Мы ходили в лес, собирали на болотах клюкву, общались с ее мамой, на которую Галя была удивительно похожа.

До восьмого класса обучение в школах было раздельное. А в восьмом нас объединили с мальчиками. Не могу сказать, стало лучше, или хуже. В определенном плане, добавилось неудобств. Пристальное внимание мальчишек, а то и их задирание раздражали. Все они были какие-то нескладные, инфантильные. А самым странным и нескладным был Марк Фальковский. Длинный, сутулый, черноволосый, с иронично- насмешливым выражением черных, похожих на блестящие маслины, глаз. Он ни к кому не приставал и вообще мало говорил, а уроки отвечал на одни пятерки. И вообще был явно умным, начитанным, только черезчур стеснительным. Будто стеснялся сам себя.

Здесь должна быть иллюстрация №37:
Мы с Галей Кравченко.

Но в какое-то время мы с Галей, отправляясь на прогулку, начали замечать, что он со своим товарищем следует за нами на более чем почтительном расстоянии. А прогулки наши, как и других ребят школы, заключались в фланировании по Зубовской площади, практически перед колоннами дома, в котором я жила. Так продолжалось довольно долго.
Галя знала Марика с детства, они выросли в одном дворе. Поэтому она подошла к нему и спросила, зачем он за нами ходит. Он лишь смущенно отвел глаза. Тогда она спросила напрямик: «Тебе нравится Нора?» Он покраснел до ушей. Совсем уж взяв на себя роль свахи, Галя задала ему третий вопрос: хотел бы он со мной дружить? Он кивнул в ответ. Она вытащила из кармана мою крошечную фотографию, какие клеют на документах, и торжественно вручила ему, пообещав, что узнает у меня, хочу ли я дружить с ним.
В ту ночь я осталась ночевать у Гали и мы с ней шептались до утра, обсуждая случившееся, как нечто из ряда вон выходящее. На следующий день она сообщила ему, что я согласна, и наказала ждать меня вечером, после уроков у нее в подъезде.
На свое первое свидание я пришла в мамином прорезиненном плаще с капюшоном, без рукавов, черном внутри, ядовито зеленом снаружи, хотя дождя вроде бы не было, и с Домби на поводке. Я поднялась к Гале по парадной лестнице на второй этаж. Она сообщила, что Марик будет ждать меня на первом этаже с черного хода, и буквально вытолкнула на лестницу, так как я упиралась.
Марик действительно стоял внизу. На меня не смотрел. Ковырял носком ботинка что-то на ступеньке. А потом вдруг разговорился, рассказывая, как он рос в этом дворе, показал свои окна и признался, как из рогатки стрелял косточками кому-то в окно. Галя в это время места себе не находила от любопытства. Каждые две минуты она выбегала на лестничную площадку, свешивалась через перилла и спрашивала шипящим шепотом:
- Ну как вы там?
Наше свидание продолжалось минут десять, после чего я сказала, что мне пора, и убежала наверх.
- Ну что?!. Рассказывай! Как он? – атаковала меня Галя.
- Да ну его, дурак какой-то, – отмахнулась я. – Не хочу я с ним дружить.
Марик все это время ждал внизу. Галя спустилась к нему и с трагическим видом сообщила, что наша дружба отменяется. Как она мне с укором рассказала, он побледнел, стал сам не свой, долго молчал. А потом достал из нагрудного кармана крохотную перламутровую коробочку, вытащил из нее мою фотографию и, отдав ее Гале, не прощаясь, ушел.
О своем поступке я жалела все оставшиеся школьные годы. Марк не простил мне его. Он не смотрел в мою сторону, не разговаривал, откровенно меня игнорируя перед классом. И при этом стал еще более странным. У него появились даже какие-то неадекватные движения, когда он выходил к доске отвечать урок. Он не подошел ко мне даже на выпускном вечере.
Через год после окончания школы Галя, случайно встретившись с Марком у себя во дворе, остановилась поболтать об одноклассниках (она всегда все обо всех знала), и не ожидая уже от него никакой реакции, сообщила, что «Нора собирается выйти замуж и навсегда уехать из Москвы». Он вдруг занервничал, спросил, где может меня найти. Время было летнее и я, как всегда, жила с семьей в Архангельском. Она дала ему мой адрес.
Каково же было мое удивление, когда в Воронках вдруг появился Марик Фальковский. Мы с полчаса просидели на стволе поваленного дерева, у пруда. И он впервые признался мне в своих чувствах. Голос его при этом звучал сухо, почти враждебно. Под конец он сообщил, что приехал попрощаться, так как и сам с семьей уезжает в Израиль. 
Галя поддерживала связь со многими нашими одноклассниками долгие годы, и от кого-то узнала, что Марик в Израиле стал успешным ученым-математиком, но рано умер, где-то годам к пятидесяти. Не желая в это верить, я пыталась отыскать о нем какие-нибудь сведения в интернете – увы, безрезультатно.

В школьные годы я иногда ездила к папе в Клязьму. У меня там даже завелись друзья, с которыми мы лазали в чужие сады за яблоками. То есть лазали мальчишки, а меня ставили «на шухер». А чтобы не попалась, мне надевали на голову кепку, под которой можно было спрятать косы.
Недалеко от папиного дома был небольшой учебный аэродром для планеристов. Я несколько раз ходила смотреть, как взлетают самолеты, и познакомилась там с одним очень славным парнишкой лет 17-и. Практически я им увлеклась. Благодаря ему я впервые поднялась в небо – вместе с ним, на планере. Был у него и мотоцикл. И тоже благодаря ему я испытала острые ощущения от скоростной езды по шоссе – ветер рвет тебя на части и захватывает дух от страха и удовольствия.
С ним было интересно. Хотелось встречаться и дальше. Но я возвращалась в Москву. Он изъявил желание приехать ко мне. Мы договорились встретиться в Парке Горького.
Встретились. Чинно прохаживались по аллеям, не зная о чем говорить. А я иду и ем себя, что, наверное, ему со мной скучно, неинтересно, потому что я стеснительная, не знаю, как себя вести, и совсем не умею крутить мальчишками, как Галя... Галя! Вот она бы ему сейчас непременно выдала что-нибудь этакое, от чего он подскочил бы на месте... А почему бы и мне не попробовать!
И я возьми да брякни галиным безразлично-насмешливым тоном:
- А знаешь, ты совсем мне не нравишься, я пришла в парк просто так, от нечего делать.
Ничего не ответив, он замкнулся в себе. Не сговариваясь мы повернули к выходу. Дошли до метро и попрощались. Навсегда. Эксперимент не получился.

Кроме Гали были и другие подруги. Это, в первую очередь, Лена Гаврилюк. Мы были обе уже в старших классах, когда ее семья переехала в наш дом на Зубовской. Мама Лены познакомилась в лифте с моей мамой, и, чтобы Лене не было на новом месте совсем скучно, меня привели с ней знакомиться. По маме Лена еврейка, такая же кареглазая брюнетка, очень видная и красивая.
Мы долго дружили – сначала вдвоем, потом семьями. Лена вышла замуж за чудесного парня, Стасика, настоящего русского богатыря, от присутствия которого ее дом стал еще теплее и гостеприимнее. Приезжая в Москву из Еревана, я неизменно ехала к ним, с ночевкой. А Лена с дочкой Мариной приезжала пару раз на лето к нам в Ереван. Мой старший сын не только подружился с Маришкой, но и влюбился в нее настолько, что тайком от нас умудрялся летать к ней в Москву (нам говоря, что он за городом с друзьями).
Еще была Белла, тоже евреечка, холеная и чуть манерная. Мы познакомились и подружились летом в Архангельском, когда снимали дачу в Михалкове. Нам было обеим лет по 9-10. А потом продолжали встречаться в Москве. И, наконец, Таня Живых, жившая на улице Горького, во дворе за гранитной аркой, в двух шагах от Кремля. С ней мы тоже познакомились в Архангельском. Она была дочкой военного, то ли полковника, то ли генерала. Вокруг нее всегда было много друзей, среди которых уже обозначился ее будущий муж, Игорек. Они интересно и весело проводили время, и я с удовольствием к ним присоединялась.


       10. ВАЛЯ-КОШАТНИЦА, ПОЭТ-АЛЬФОНС  И «МАГИСТРАЛЬ»


А потом у нас с Галей появилась новая знакомая – очень странная женщина лет 35-и. Она жила на пенсию, как нетрудоспособная, занимая приспособленную под жилье ванную комнату в коммунальной квартире, умудрялась на свою пенсию держать в этой коморке шесть кошек и еще ходить по чердакам, кормить кошек бездомных. Среди домашних питомцев у нее была фаворитка – ангорка по кличке Эсмеральда. Тетя Валя водила ее гулять, как собачонку – на поводке. А сама семенила следом в сатиновых шароварах на резиночке. «Валя-кошатница», так ее все называли с намеком на ее ментальную ущербность. Может ущербность и имела место, но скорее социальная, а не ментальная. Она была талантливой поэтессой и очень начитанной женщиной, только одинокой, неприкаянной и несчастной... со своими «козликами».

Здесь должна быть иллюстрация №38:
Сквер Девичье поле

Познакомились мы с ней на Девичке, где любили после школы гулять, делать устные уроки или обмениваться новыми стихами. (Тем более, что мне нужно было выгуливать Домби.) Девичкой мы называли очень уютный, очень зеленый скверик, зажатый между Пироговкой и Плющихой и имевший в плане форму треугольника. Официально он именуется Девичьем полем, поскольку земли эти еще в 1685 году были отписаны царским указом Новодевичьему монастырю, к которому они примыкают. Сквер украшен фонтанами, памятниками  Л.Н.Толстому и Н.Ф.Филатову и многофигурным монументом летчикам. (Видно сказалось соседство Военной Академии им.Фрунзе.)
Однажды, услышав, что мы читаем стихи, тетя Валя подсела к нам на скамейку, попросила показать ей наши тетрадки и сделала очень толковые замечания, а потом пригласила к себе в гости. Мы в нее как-то сразу поверили и начали к ней захаживать, принося на ее суд свои «писульки», ее кошкам – гостинцы, а ей – огрызки помады, выпрошенные мною у мамы. К тому времени мы были уже восьмиклассницами.
Как-то в школе мне поручили написать стихотворение к 7 ноября и выступить с ним на праздничном митинге. Стихи-то я писала, но романтически-сентиментальные, про любовь, про животных, про природу, находясь под влиянием обожаемого мною Есенина. А что можно сказать про революцию, даже близко себе не представляла. И я бросилась за помощью к тете Вале – в ее купеобразное, пропахшее кошками царство.
Она почесала свои тусклые редкие волосы на затылке, задумалась на минуту, подперев ладонью мясисистую маковку носа, взяла карандаш и без остановки на клочке бумаги стала писать.
 Это до смешного патриотическое и пафосное стихотворение, сочиненное ею на скорую руку, я выучила наизусть и, бессовестно выдав за свое, прочла через микрофон с круглого возвышения Клуба завода «Каучук» перед целой толпой собравшихся. Каким-то непостижимым образом оно сохранилось в закоулках памяти:

Мы здесь сегодня собрались отметить
Великий день – Седьмое Ноября.
Он ярким солнцем всем народам светит,
О нем все в мире говорят.
Как планета вкруг жаркого Солнца
Совершает свой огненный рейс,
Так и он – от китайца к эстонцу –
Шар земной облетает весь.
Его знает киргиз с алеутом,
В него верит индеец и негр.
Его враг ненавидит люто
За его небывалый разбег.
Пусть же день его юности будет
Днем последним для вражьих племен.
Пусть набат его землю разбудит
К новой эре грядущих времен!

Вот так! Не больше и не меньше.
Тетя Валя поведала нам, что является членом какого-то литературного клуба или кружка, где собираются молодые поэты и писатели, и однажды предложила поехать с ней на их очередное заседание. Поскольку к ней самой мы не особо серьезно относились, то и приглашение восприняли соответственно. Но не отказались, больше из любопытства, и прямо после школы, даже не переодевшись – в коричневых школьных формах с белыми воротничками и в черных фартуках с крылышками – поехали с ней на метро до Комсомольской, на площадь Трех вокзалов. (Тетрадки с недописанными романами, как всегда, лежали у нас в портфелях.)
По дороге тетя Валя призналась, что влюблена в одного из членов клуба – поэта Льва Халифа, что он грек, что очень талантлив и «красив, как бог», но альфонс. Что такое «альфонс», мы еще не знали, но само слово, да и имя его, показавшиеся нам сказочно-загадочными, заинтриговали. И мы уже с нетерпением ждали встречи с «Альфонсом-Львом-Халифом».
Мои первые впечатления от литературного клуба были шоку подобны. В большом просторном помещении вокруг дорожкой составленных столов сидели десятка два-три взрослых людей, начинающие и профессиональные поэты и писатели, многие из которых, как сообщала тетя Валя, уже печатались. А во главе «дорожки» очень приятный седовласый мужчина – душа и руководитель клуба, Григорий Михайлович Левин, поэт, писатель, критик, литературный педагог и просто необыкновенный человек. Он несколько удивленно, но радушно улыбнулся при виде двух школьниц на заседании для взрослых, и, помедлив, позволил нам, как вольным слушателям, занять свободные места.
Левин обращался к кому-нибудь из присутствующих и просил прочесть свое стихотворение или отрывок из прозы. А потом предлагал остальным услышанное обсудить, и сам давал комментарии. Где-то посредине заседания прозвучало заветное имя: «Лев Халиф». Мы с Галей схватили друг друга за руки, вертя головами.
Из-за стола поднялся... ну, грек – не грек, но действительно очень красивый молодой человек, лет 24-х, с копной длинных каштановых волос, только весь какой-то дерганный. Откашлялся, нервно потеребил галстук, откинул с лица волосы и, выкинув вперед руку, нараспев продекламировал:

Если вас ударить в глаз,
Вы пожалуй вскрикните.
Раз ударить и другой,
А потом привыкните.

Он читал что-то еще. Но мне врезались в память только эти вот строки, и выражение лица тети Вали, не сводившей с него зачарованных глаз. Включая в свои воспоминания сей забавный эпизод, я решила поинтересоваться, а существовал ли вообще такой поэт Лев Халиф.
И всезнайка Интернет услужливо поведал мне, что существовал и существует по сей день, в возрасте 85 лет. Что жизнь его не складывалась или складывалась туго. В Москву приехал из глубинки поступать в Литературный институт – не приняли. Не имея жилья, ночевал у друзей, на вокзалах, в парках и в женских общежитиях, откуда его гоняли. В Союз Писателей сначала включили, потом исключили. Из страны в 77-м практически выдворили.

Здесь должна быть иллюстрация №39:
Лев Халиф (нашла на Facebook)

Уехал по израильской визе в Америку с девизом «Ша, я еду в США». Поселившись, по его собственным стихам, на задворках Нью-Йорка (в гетто черных и латинос), коротает одиночество в обществе усатых рыжих тараканов, едва сводя концы с концами, «сквозь разорванный ботинок ощущая пульс земной». Издал в США злую книжку: «ЦДЛ» (ЦДЛ, по Халифу – Центральный Дом не Литераторов, а Лилипутов), за которую Сергей Довлатов окрестил его «помесью тореадора с быком».
За что окрестил? И за что изгоняли? Может за сентенции, подобные этих: «Литературная канализация... Все кому не лень, кто хоть как-то умеет держать в руках и подслюнивать карандаш… все прут в писатели... А вот и мы – союза писателей член». Или таких: «Места, засиженные Мухиной – эмблема родины моей», «Столица вся обцеретелина  – такой в Москве церетуал!»
Увы, бывает в жизни и так. Фортуна порой остается слепа и к яркой внешности, и к несомненному таланту. И тогда ему, непризнанному, ничего не остается, кроме как озлобиться на всех и вся.
Напоследок приведу одно, менее ядовитое творение Льва Халифа, из поздних:

Старость – явно за что-то месть –
не рука отнимается, не нога – отнимаешься весь
от всего, что в глазах еще не померкло,
хотя и не слишком торопишься лезть
раньше времени к батьке небесному в пекло.
Старость – явно за что-то месть,
Старость – это молодость в камере пытки,
где всегда не хватает посадочных мест,
но зато лежачих в избытке.

...Оказалось, что в тот памятный для меня день тетя Валя привела нас в литературное объединение «Магистраль», широко известное в среде творческой интеллигенции не только Москвы, но и всей страны.
Открыто оно вроде бы было для железнодорожников, в их Центральном Доме культуры (ЦДКЖ). На самом же деле под отеческим крылом Левина начали собираться молодые писатели и поэты Москвы, не имевшие к железнодорожной отрасли никакого отношения.
В Википедии дана лаконичная справка: «Магистраль» – неофициальное литературное объединение известных советских писателей и поэтов. «Менее того» – формально «Магистраль», очень скоро превратившаяся в главный столичный литературный клуб, значилась всего лишь как кружок при ЦДКЖ.
Крещение «Магистралью» прошли Булат Окуджава, Саша Аронов, Елена Аксельрод, Эльмира Котляр, Наталья Астафьева, Владимир Войнович, Павел Хмара, Хулио Матеу, Владимир Акимов, Владимир Леонович, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Павел Антокольский, Семен Кирсанов, Михаил Светлов, Назым Хикмет и многие-многие другие.
А посему не трудно будет представить, какую гордость и щенячий восторг я испытала, когда Левин, забрав с собой мою тетрадь, на следующем заседании зачитал вслух отрывок из моей полудетской повести, не поленившись разобраться в рукописном, с помарками и исправлениями тексте, и объявил, что перед ним «способный прозаик», которого он зачисляет в члены клуба. Единственным огорчением было то, что взял он только меня, без Гали.
С того дня я года два аккуратно посещала объединение. Пройдя заветную дверь с переулка, взбегала на второй этаж и, не веря в то, что это происходит со мной, вливалась в дружный, удивительно доброжелательный творческий коллектив «небожителей», коими они мне все представлялись.
«Магистраль», как литературная студия, кружок, объединение, клуб, возникла в 1946 году и просуществовала без малого полвека – до дня смерти ее создателя и бессменного руководителя Григория Михайловича Левина (в 1994). До конца шестидесятых она (он, оно) официально базировалась в ЦДКЖ.

Здесь должна быть иллюстрация №40:
Лит. объединение Магистраль

Здесь почитывали и разбирали запрещенных и опальных авторов, здесь царила полная свобода творчества и слова. Не случайно свои же называли Григория Михайловича «председателем Пира во время Чумы». Как явление инакомыслящее, не вписывающееся в общепринятые рамки, объединение терпело гонения, проверки, подозрения и недовольство со стороны вершителей человеческих судеб. Его несколько раз закрывали. А потом и вовсе лишили железнодорожного пристанища. На какое-то время объединение прекратило свое существование, но в семидесятых возродилось вновь, поменяв среду обитания с ЦДКЖ на ВИНИТИ (Всесоюзный институт научной и технической информации), а потом – на Дом культуры завода «Калибр».
«Фактически это был главный столичный литературный клуб, – пишет Дмитрий Сухарев, поэт, переводчик, бард и ученый-биолог. – Где бы запел свои песни Булат, если бы не было "Магистрали"? В ней начиналась жизнь стихотворных сборников, обретали вес имена.»
Сюда стремилась попасть вся литературная Москва. Поэтесса Лариса Миллер вспоминает: «Кто-то из друзей посоветовал мне: "Пойди к Григорию Левину. Он чокнутый. Будет часами говорить с тобой о литературе и разбирать твои стихи." Все так и вышло. И слава Богу. Когда такие "чокнутые" уходят, мир становится пугающе пресным и пустым... "Магистраль" была той форточкой, через которую мы дышали.»

Разбирая произведение начинающего автора, Левин искал не недостатки, а зерно таланта, точное попадание хотя бы одной строкой, одним словом, и на этом попадании советовал сконцентрироваться, чтобы идти и развиваться дальше. «Никакой «техники» в поэзии не существует, – учил он. – Никакого «профессионализма» – тем более. Поэт – не профессия. Иногда говорят о мастерстве, но и это не самое точное определение. Есть душевное состояние, и есть умение создать образ, погрузиться в него...»
Натолкнувшись на подлинный «дар от Бога», он не успокаивался, пока не  открывал перед его обладателем дорогу к известности. Для общения со своими подопечными для него не существовало времени суток.
Темпераментный, самоотверженный эрудит и энтузиаст, этот человек был одержим литературой, поэзией и своими учениками-друзьями, отдавая им всего себя без остатка. И ему платили тем же. Достаточно прочитать книгу «Рыцарь поэзии. Памяти Григория Левина», вышедшую в 2012 году и составленную из статей-воспоминаний членов литературного объединения «Магистраль». Каждое слово в этой книге насыщено любовью, восхищением и благодарностью.

Цитирую: «Он один сделал то, что может сделать целый институт. У Гриши не было кабинета, не было секретарши, не было шофёра, его не вызывали в ЦК, и он сам туда не ходил. У него не было постоянного помещения, и его гоняли с одного места на другое. Но если собрать книжки всех его учеников, это будет не просто библиотека – это будет литература.»
Андрей Вознесенский пишет о своих коллегах по перу: «Всех их озаряло нищее самосожженчество Левина. Бескорыстие его. Некоторые, покинув гнездо, становились и конъюнктурщиками, и агрессивными завистниками. Но присутствие мэтра гасило в них низменные качества. В «Магистрали» они были поэтами.»
А Павел Хмара выразил свои чувства в шутливой стихотворной форме:

О, «Магистраль» – великая держава,
И из неё в литературный мир
Ушли Войнович, Храмов, Окуджава,
Гомер, Овидий и Вильям Шекспир!
И я теперь уже уверен в этом,
Я в этой мысли затвердел, как сталь:
Когда поэт становится ПОЭТОМ?
Когда его признает «Магистраль»!

Кто-то лаконично изрек: «В каждом поэте должно быть хотя бы немножко Гриши Левина». Еще лаконичнее выразил свои чувства Булат Окуджава – всего в трех словах: «Он сделал меня».
С кончиной Левина «Магистраль» потерялась и зашла в тупик. Но не заросла бурьяном. Год спустя, в 1995-м, она снова возродилась, обретя статус старейшей литературной студии России. Ее нынешние члены собираются в Доме-музее Марины Цветаевой, в «Кафе поэтов», дважды в месяц – с октября по июнь. Но, думается, что без Левина, ее создателя, вдохновителя, ее стержня-магнита, «Магистраль» неизбежно должна была потерять свою глубину, профессионализм и шарм. Потому что Левины рождаются не часто.

Здесь должна быть иллюстрация №41:
Григорий Левин


                11. ДЕДУШКА ИВАНОВ


Был и еще один любопытный, на мой взгляд, эпизод в мои школьные годы. В колоннаде нашего дома на Зубовской я начала часто замечать очень колоритного старичка. Он всегда одевался во все белое – белые штаны, белая холщевая рубаха поверх, как у сказочного былинного героя, белые от седины волосы по плечам и такая же борода до пояса. И над всем этим молодые, смешливые, ярко голубые глаза, на взгляд которых я, проходя мимо, неизменно натыкалась. Иногда я видела его и на Девичке.
Однажды, выгуливя Домби, я сидела на лавочке и зарисовывала в блокнот росшее напротив дерево. Он присел на край скамейки, наблюдая за мною. А потом и заговорил, спросив, давно ли я рисую. Я ответила, что давно. Что посещаю изо-студию в Доме пионеров и выпускаю в школе стенгазету. Голубоглазый дедушка рассказал мне, что он –художник, ученик Чистякова и Савицкого (были два таких очень сильных художника-педагога, оба академики – П.П.Чистяков и К.А.Савицкий), что превыше всего в изобразительном искусстве он ценит крепкий рисунок и именно ему в своем творчестве отдает предпочтение.
С того дня я уже не чуралась странного деда, а сама подходила к нему всякий раз, как видела, и мы с ним подолгу беседовали. Рассказав, что живет вдвоем с женой и что все свободное время (когда не гуляет) отдает рисованию, он пригласил меня к себе, пообещав показать свои работы. Приглашение я приняла, но на всякий случай взяла с собой Галю.
Он действительно жил вдвоем с женой в тесной квартирке на первом этаже рядом с нашей школой, и действительно был художником высокого класса. Только, по бедности или по какой иной причине, рисовал не красками, а цветными карандашами, добиваясь потрясающей реалистичности, живописности и объемности всего, что изображал. Я даже представить себе не могла, что цветными карандашами можно творить такое.
Придя домой, я взахлеб рассказала маме и бабушке обо всем увиденном, о том, как потрясающе рисует Дедушка Иванов. А надо сказать, что мама в упор не замечала моей заклиненности на стихах и «романах», но всегда поощряла мои занятия изобразительным искусством, считая, что именно это и только это – мой путь. Еще бы! Прадед занимался искусством, дед был скульптором, папа прекрасно рисовал, мама считала себя художницей. Да она ею и была, только по части прикладного искусства. Даже отчим был художником! Услышав про Дедушку Иванова, мама захотела с ним встретиться, и на следующий день я привела его к нам домой. Дедушка пришел с папочкой своих рисунков. Они маме очень понравились и она договорилась с ним, что он будет заниматься со мной, готовя меня к поступлению в Художественный институт.
Так у меня появился свой персональный педагог по рисованию, научивший меня восторженно и трепетно относиться к натуре – ко всему, что я рисовала. Как-то он поставил передо мной старый глиняный кувшин с трещиной и отколотым кусочком горлышка.
- Да он же разбитый! – запротестовала я.
- Вот именно! – улыбнулся всеми своими морщинками дедушка. – Вот ты и передай толщину стенок сквозь трещину, скол, все как есть, как видишь, чтобы я тебе поверил... Знаешь, что мне говорил величайший педагог Павел Петрович Чистяков? Что рисунок есть основа всего, фундамент. Кто не понимает его или не желает признавать, у того нет почвы под ногами. Вот я и хочу дать тебе эту почву, этот фундамент.
И я начала старательно срисовывать поврежденный кувшин и впервые поняла, какое это удовольствие следовать натуре во всех ее мельчайших подробностях, штрихами лепя на плоской бумаге объем и форму, скрупулезно отмечая свет и тень, блик и рефлекс. Попробовала сделать то же самое в цвете – не акварелью, как меня учил мой педагог в изо-студии, а цветными карандашами. Но у меня даже близко не получалось повторить то, что так виртуозно делал дедушка Иванов.
Увы, наши занятия прервались самым непредвиденным образом. В один прекрасный день раздался звонок в дверь и в дом влетела всклокоченная, с крашеными рыжими волосами жена дедушки. Базарным тоном она накинулась на мою маму, заявив, что из-за нас теряет мужа. Что каждый день, перед выходом из дома, он подолгу вертится перед зеркалом, прихорашивается. Что он влюбился «в эту паршивую школьницу», то бишь в меня, на нее смотреть не хочет, говорит ей, что уйдет от нее.
Все это было так неожиданно и нелепо, что мама, бабушка и я растерялись, не зная, что ей сказать. Скорее всего, и у дедушки, и у его жены с головами было не все в порядке. Мама пообещала, что занятия наши прекратятся, и рыжая фурия в гневе покинула наш дом.
С того дня, завидев издали дедушку, я старательно обходила его стороной. И вскоре за выпускными экзаменами совсем о нем забыла. А несколько лет спустя, когда я уже была замужем и жила в Ереване, в один из моих приездов в Москву у нас вдруг снова появилась жена дедушки, только не рыжая, а вся седая. Теперь это была совсем другая, убитая горем женщина. Она извинилась перед нами за свое прошлое поведение и, рыдая, рассказала, что дедушка умер, что она хочет устроить посмертную выставку его работ и просит меня помочь ей в этом.
Я пообещала попробовать, обратилась за помощью к Герасимову, и выставку его мы смогли организовать.


                12. МОЙ ПЕРВЫЙ ПОКЛОННИК

Здесь должна быть иллюстрация №42:
Я в 10 классе.
Заканчивая школу, я окончательно решила, что буду поступать в Строгановское училище. А писательские наклонности останутся моим хобби. Два-три раза в неделю я отправлялась  в Музей им. Пушкина. Там разрешалось рисовать в залах античной скульптуры. Нас обычно собиралась группа в пять-шесть человек. Нам даже комнатку выделили за гардеробом, где мы хранили свои мольберты, табуреты и прочие принадлежности, чтобы не таскать их каждый раз через всю Москву.
Мы рассаживались посреди Греческого зала и, забыв обо всем, проваливались... пусть не в творческий, но очень сладостный процесс. Боже, как мне нравилось срисовывать Афродиту, Венеру Милосскую, Лаокоона, Дискобола, Аполлона, Нику Самофракийскую, Амазонку, микеланджеловских Давида и Моисея! И всякий раз я с благодарностью вспоминала наставления дедушки Иванова.
Конечно, группа молоденьких начинающих художников, старательно скрипящих карандашами в торжественной тишине музейного зала не могла не привлекать к себе внимания посетителей. К счастью, в будние дни их бывало не много. И все же за нашими спинами всегда кто-нибудь останавливался, что вовсе не доставляло удовольствия, особенно в моменты, когда не все получалось. Но это ведь не студия, а музей. Так что приходилось мириться.
Один из таких любопытных оказался черезчур назойливым. Он уже, казалось, обошел меня со всех сторон, изучая или наблюдая, а потом и начал фотографировать. Я подняла на него недовольный взгляд. Нахмурилась. Непрошенный фотограф был молодым человеком лет двадцати. Светловолос, сероглаз, я бы сказала, «излишне интеллигентен» (это когда интеллигентность и аристократизм замещают мужественность).
Перехватив мой взгляд, он тут же подскочил ко мне и, извинившись за назойливость, стал объяснять, что он живет и учится в Черновцах, и что я приковала его внимание тем, что поразительно похожа на его сестру. Он фотографировал меня, чтобы показать сестре, что у нее в Москве есть двойник.
- Я завтра уезжаю, – в заключение сказал он. – Если вы дадите мне свой адрес, я пришлю вам ваше и ее фото, и вы сами убедитесь.
Не поверить ему у меня не было оснований и, чтобы он поскорее оставил меня в покое, я дала ему свой адрес.
А через неделю или две мне пришло первое письмо из Черновиц. Никаких фотографий в нем не было. Только признание, что про сестру он все выдумал, чтобы заполучить мой адрес. А дальше шли сентиментально-поэтические восхваления в мой адрес, каких я никогда ни от кого прежде не слышала. Вот лишь одно из них: «Вы чистая и нежная, как лепесток белой розы». Ну какая, скажите на милость, девушка перед таким устоит! И я влюбилась – не в него, а в его сладкие речи. И ответила на письмо. Так завязалась наша переписка, ставшая для меня чем-то вроде наркотика посреди серой московской обыденности и совсем не романтичных сверстников.
Моего нового знакомого звали Габриэль Билич, что тоже для меня звучало, как музыка – не Коля, не Петя, не Вася, а Габ-ри-эль... Он рассказал мне в письмах, что вся его семья – потомственные врачи. Что отец его хирург, и он тоже учится на хирурга. Что отец свободно говорит на пяти языках, а он – на семи. Таким образом они выписывают журналы на двенадцати языках. Что он заядлый театрал и отводит душу лишь когда приезжает в Москву. На Новый Год он прислал мне в подарок шикарную книгу-альбом «Шедевры рисунка», которую я, проштудировав вдоль и поперек, бережно хранила. Поистине что-то новое и незнакомое вошло вместе с ним в мою детскую еще жизнь. Как ожившие страницы из романа прошлого века.

Вот и кончилась школа. Позади выпускные экзамены. На выпускном вечере на мне было крепдешиновое палевое платье с розочкой из того же материала на груди и первые туфли на небольшом каблучке. После школьного бала мы все отправились пешком на Красную площадь. Возвращаться обратно было сущей пыткой из-за натертых на пятках пузырей. Пришлось скинуть туфли и топать по предутренней, умытой поливальными машинами Москве босиком – да не по тратуару, а по самой середине Садового кольца... В ту ночь мы выпорхнули из строгих школьных стен в Большую жизнь.
Я решила поступать на скульптурный факультет, не знаю, каким местом тогда думая и на что надеясь. В Строгановку молодежь шла с крепкой подготовительной базой, скажем, с такой, какой я могла похвастаться по части рисунка. Поскольку условий для занятий скульптурой у меня дома не было, единственное, что мне удалось попробовать, взяв впервые в десятом классе в руки пластилин, это слепить автопортрет в половину натуральной величины, очень слабенький, и голову Домби, тоже меньше натуральной величины.
Домби мне позировал идеально. Но для этого его приходилось помучить: я клала перед ним или ему на нос кусочек сахара и периодически строго повторяла: «Ждать». Бедный пес сидел не шелохнувшись по полчаса, кося на меня умоляющий глаз и тихонько подскуливал. 
Начались приемные экзамены. И именно в это время в Москве объявился Габриэль. После нашей почти годовой переписки он чувствовал себя, по меньшей мере, моим другом, и приехал прямо к нам домой – приглашать меня на спектакль в Театр им. Вахтангова. Конечно же, у меня не хватило силы воли отказаться, и в театр я с ним пошла.
На следующий день был другой спектакль. Потом третий... Нет-нет, я ни в коем случае не пытаюсь переложить на плечи Габриэля вину за то, что конкурс не прошла. Это было вполне закономерно и ожидаемо. Но и беготня по театрам в разгар экзаменов, думаю, внесла свою лепту.
Габриэль и в жизни вел себя, как в письмах, как в старинных романах. Иногда мне казалось, что его пылкость граничит с бестактностью. Когда он, например, подкрался ко мне сзади и, не спросив моего согласия, срезал у меня прядь волос – на память. Другой раз я держала во рту стебелек цветка. У меня вообще была такая привычка, будь то роза или полевой цветок... Лепесток прилип к нижней губе. Он снял его и бережно положил между страниц своей книги – снова на память. А еще он меня постоянно фотографировал... Такая слащавость должна быть больше свойственна кисейным барышням, но не мужчинам. Но тогда на меня это производило впечатление.
Да, забыла сказать, что Габриэль был в Москве проездом. Он закончил институт и по распределению был направлен детским хирургом в Караганду. Я пришла, по его просьбе, на вокзал проводить его. Он стоял на перроне, смотрел на меня тоскливым взглядом, скрипел от полноты чувств зубами. Сказал, что очень скоро снова приедет в Москву – уже не КО мне, а ЗА мной. И очень надеется, что я дам свое согласие. Напоследок снова «воровато», будто боялся получить отпор, он чмокнул меня в щеку и вскочил в вагон тронувшегося поезда. Это был первый в моей жизни поцелуй.


                13. ВСТУПЛЕНИЕ ВО ВЗРОСЛУЮ ЖИЗНЬ


Школа кончилась. Институт не начался. Нужно было что-то делать до следующей попытки. Впереди целый год. Кирилл Николаевич устроил меня на работу, очень нестандартную и интересную. Назывались мы все там художники-муляжники. В наши обязанности входило изготавление муляжей ресторанных блюд для кулинарных школ. С этой целью бралось настоящее блюдо, скажем, яичница-глазунья из двух яиц, и снималась с него гипсовая форма. А потом по форме из горячего парафина отливались муляжи. Но ведь каждое блюдо имеет еще и свой цвет. У яичницы есть желток, есть белок, и подрумянившиеся края. Или жареная картошка, цыпленок-табака – сколько в них оттенков! И мы раскрашивали свои муляжи масляной краской до полной их идентичности с оригиналом. Если нужно было передать горячий соус, блюдо заливали канифолью, сохраняющей свой блеск. (Про фрукты и овощи я не говорю – это элементарно.)
Выглядели наши творения на редкость правдоподобно. Я приносила готовые блюда домой, похвастаться перед своими, и мы их пару раз, шутки ради, подкладывали гостям. У тех даже мысли не возникало, что перед ними муляж. Только когда вилка не втыкалась, а скользила по поверхности, гость (или гостья) поднимал на нас недоумевающий взгляд.
Бригада наша состояла из восьми человек. Все взрослые мужчины и женщины лет по 30-40. Ко мне, соответственно, отношение покровительственно-отеческое. Один большой стол на всех. А когда сидишь по восемь часов друг против друга, орудуя кисточкой, мозги остаются незанятыми. И каждый начинал что-нибудь рассказывать о себе, так что все про всех все знали – кто чем дышит, чем увлекается, какими семейными узами связан. Атмосфера в нашем цеху царила самая позитивная. Так что работать там было легко и приятно.
Потом выяснилось, что один из наших работников свободно говорит по-французски. Он сам вызвался научить и нас, «чтобы не терять даром времени». Мы тут же откликнулись. Жаль, что уроки были исключительно устные – с занятыми руками и глазами другое и невозможно. До сих пор помню стихи, которые мы за ним повторяли.

Габриэль писал мне длинные письма, интересные, содержательные, трогательные. Я на них аккуратно отвечала. Но его невестой себя, хоть убей, не чувствовала. То есть я не чувствовала к нему вообще ничего. А он так быстро шел в гору, что уже через год стал главным детским хирургом Караганды.

Здесь должна быть иллюстрация №43:
Накануне кардинальных перемен

В то лето мы, как обычно, снимали дачу в Воронках. Только теперь я, как мама и Кирилл Николаевич, приезжала туда после работы. Архангельское давно уже стало для меня вторым домом, подарившим мне прелесть общения с миром прекрасного – с дивной русской природой, с одной стороны, и с искусством, с другой. Как оказалось, здесь мне был уготован и еще один сюрприз, призванный в корне изменить всю мою жизнь.
Рядом с нами обосновалась не совсем обычная армянская семья, с которой мы познакомились и по-соседски общались. Возглавляла ее немолодая женщина, Айкуш Вартанова – миниатюрная с виду, но со стальным характером, деятельная, волевая, властная. Она относилась к когорте старых большевиков, дружила в свое время с Микояном и Шаумяном, и не только чудом избежала печальной участи многих ей подобных, но и сумела остаться на плаву, до самой пенсии проработав зам. директора ЦУМа – крупнейшего по тем временам универмага Москвы (чем пользовалась вся ее многочисленная родня в годы неистребляемого советского дефицита). По статусу тете Айкуш полагалась номенклатурная дача. Но в тот год у ее сына появились дети, и она захотела снять дачу поближе к Москве.
Сын тети Айкуш, Алик Вартанов, инженер-строитель 24-х лет – высокий, статный, год назад женился на студентке консерватории, скрипачке Юле Лариной. Алик со смехом рассказывал, что когда еще только ухаживал за Юлей, они компанией поехали отдыхать на Черное море, и Юля, вместо того чтобы купаться, загорать и развлекаться, с утра до ночи не выпускала из рук смычок, отравляя своим пиликаньем всем им жизнь. И, как результат такой целеустремленности – сразу по окончании консерватории ее взяли в оркестр ансамбля Моисеева, в качестве ведущей альтистки. Всю свою жизнь Юля провела в гастролях с ансамблем по разным странам мира. Эта хрупкая маленькая женщина (по национальности еврейка) при своих габаритах умудрилась произвести на свет сразу двух сыновей...
Какой непредсказуемой, какой жестокой порой может быть жизнь! Из всей их семьи давно уже никого нет в живых. Тетя Айкуш ушла первой. За ней – Алик, спившийся к 50 годам. Оба его сына, Андрюша и Сережа, росли наркоманами и скончались совсем молодыми. А потом не стало и Юли.
Но в тот субботний день позднего лета Жизнь улыбалась всем нам ласковым архангельским солнцем. К Вартановым приехала родня из Москвы. А с ними родственник, командировочный из Еревана. Женщины, занятые столом, отправили Алика гулять с двойняшками, а ереванский гость, которого звали Христом, составил ему компанию. Алик был моложе Христа на два года, но по степени родства приходился ему двоюродным дядей. Отношения же между ними были не столько родственные, сколько доверительно-дружеские. 
Катя по ухабистой сельской дороге огрмную двухместную коляску со спящими малышами, они оживленно о чем-то беседовали. Поздоровавшись с Аликом, я хотела пройти мимо, но он поймал меня за руку.
- Погодите, Норочка, не убегайте! Я должен познакомить вас с моим... племянником, – он весело рассмеялся и, обращаясь к своему спутнику, с театральной эмоциональностью добавил: – Подумай только! Здесь, в лесной глухомани, мы встретили единственную интеллигентную девушку, и она оказалась армянкой! Правда, наполовину. 
(Кстати, Алик и сам был полукровкой, поскольку его отец, от которого тетя Айкуш ушла, носил звучную фамилию Шереметьев.)
На фоне фонтанирующего обаянием и шутками Алика, Христ показался мне необщительным и даже скучным. Но стоило ему заговорить своим бархатным, располагающим голосом, устремив на меня такие же бархатные, очень красивые и добрые глаза, как у меня тут же возникло чувство доверия и симпатии к нему на каком-то интуитивно-подсознательном уровне. 
 
Алик пригласил меня на их семейный обед и сам зашел за мной, чтобы я не передумала.
Меня приняли радушно. За столом Христ оказался рядом. Ненавистная застенчивость снова меня подвела. Из-за неловкости (или от неуклюжести) я уронила какую-то еду себе на платье, и была ужасно тронута, когда Христ молча встал из-за стола, исчез на минуту, а потом, вернувшись, незаметно, под столом протянул мне смоченную в воде салфетку.
После обеда, когда Юля ушла кормить и укладывать двойняшек, а тетя Айкуш занялась посудой, Алик спросил меня, чем в этой деревне можно заняться, чтобы не умереть со скуки и не пожалеть, что он испортил своему брату-племяннику выходные. Я ответила, что сегодня есть только одно развлечение – танцы в клубе городка Архангельское, минутах в сорока ходьбы отсюда. Он оживился:
- Почему бы и нет, если ты составишь нам компанию! Ведь одни мы все равно дорогу не найдем.
Я, не задумываясь, согласилась. Побежала домой, переоделась, предупредила родителей, и вот мы уже вышагиваем втроем по шоссе.
Позади слышу шаги и приглушенные голоса. Обернулась – за нами идут те самые местные парни, что разбили голову моему товарищу прошлым летом. Какое-то время я шла, как во сне, не зная, что делать. И наконец, резко остановившись, пошла назад, прямо на этих парней. 
- Если вы их тронете, – со всей решительностью заявила я главарю, Витьку, – я сообщу про вас в милицию, припомнив вам и прошлогоднюю историю.
- Да ты чего! – пошел на попятную Витек. – Белены объелась? Мы на танцы идем. Какое нам до вас дело.
Я вернулась к своим новым знакомым, удивленно наблюдавшим за мною, и уж не помню, чем объяснила свою «выходку».
Мы провели приятный вечер. Я танцевала по очереди то с Христом, то с Аликом. Отвечая на вопросы Христа, рассказала все о себе. Да собственно и рассказывать-то было нечего: кончила десятый класс, попыталась поступить в институт, не прошла по конкурсу. Теперь работаю там-то – до следующих экзаменов.
Компания Витька за нами издали наблюдала, но не приближалась. И когда мы возвращались в Воронки, снова шла позади, на значительном расстоянии, что всю дорогу держало меня в напряжении.
Весь мой следующий день снова прошел в обществе Алика и Христа. Сначала мы втроем, вернее – впятером, гуляли по окрестностям с коляской. Потом я знакомила Алика, Христа и Юлю с Усадьбой Юсуповых, как старожил, взяв на себя роль гида. Там, среди мраморных героев Древнего Мира, фонтанов, баллюстрад, розариев и романтичных гротов, чувствуешь себя совсем иначе – подтягиваешься и расслабляешься одновременно, расправляя плечи и раскрывая душу.
В понедельник, рано утром, мы все вместе уехали на автобусе в Москву – каждый на свою работу. Но Христ сначала проводил меня до дверей нашего муляжного цеха.
Мои немногочисленные сотрудники его «засекли» и, стоило нам занять свои рабочие места, атаковали расспросами, кто, мол, да что, откуда взялся. В их добром к себе отношении я не сомневалась, и потому охотно рассказала, как и где мы познакомились. 
К концу рабочего дня Христ ждал меня у выхода. Сейчас уже не помню, где и как, но мы встречались практически каждый вечер, в основном втроем. Открытого ухаживания со стороны Христа не было. Алик проявлял ко мне даже больше чисто мужского внимания. В общем и целом наши встречи и застолья носили дружеский характер.
А потом вдруг Христ позвонил днем мне на работу и глухим прерывающимся голосом попросил срочно приехать к нему домой. Положив трубку, я растерянно обвела взглядом коллег, не зная, как реагировать. Все вместе они устроили целый совет, решая, опасно или не опасно мне ехать домой к мужчине. У Христа в Москве было много родственников. Приезжая в командировку, он обычно останавливался у одного из братьев матери, дяди Сурена. В данный момент семья дяди была на даче, и он в их квартире жил один.
Совет наш решил, что скорее всего с человеком действительно что-то стряслось непредвиденное, и ему нужна помощь. А значит я должна ехать. Но с меня взяли слово, что как только доберусь до места, сразу же позвоню им.
...Увидев Христа, с трудом открывшего мне дверь, я испугалась. Он был белого цвета, весь в испарине и от жутких болей в животе буквально катался по полу. Я бросилась к телефону, вызвала «скорую». Второй мой звонок был на работу с дурацкой фразой: «Все в порядке. Ему действительно плохо».
«Скорая» приехала быстро, и я с ним отправилась в больницу. Оказалось – острый приступ аппендицита. Его срочно положили на операционный стол... На следующий день пришла его навестить. Чувствуя себя уже намного лучше, он рассказал мне, что у него был младший брат, который 9 лет назад утонул в городском пруду в 15-летнем возрасте. Эта трагедия полностью выбила их всех из колеи, а родители практически по сей день живут в трауре. Поэтому он не хотел, просто не имел права волновать их. Если бы он вчера позвал кого-то из родственников, они тут же сообщили бы его отцу и матери, и те примчались бы сюда. Вот почему он обратился за помощью ко мне.
Такой поворот накладывал на меня определенные обязательства, и я регулярно навещала его в больнице, пока он не выписался. А когда выписался, мы продолжали каждый день встречаться. Как-то, гуляя по Москве, зашли в Александровский сад, и там Христ неожиданно сделал мне предложение, на которое я, меньше всего расположенная выходить замуж, ответила согласием.

Здесь должна быть иллюстрация №44:
Христофор Мандалян (мой будущий муж)
К тому времени все мы, с началом сентября, уже вернулись в Москву.Через день или два Христ объявился у нас дома вместе с женой другого своего дяди – Флорой, и официально попросил моей руки у мамы с бабушкой. Тетя Флора, работавшая в Союзе композиторов, была веселой, задорной, бескомплексной, с броской внешностью и так хорошо подвешенным языком, что могла заговорить и уговорить кого угодно.
Я скромно сидела, сложив на коленях руки, и наблюдала всю сцену как бы со стороны. Надо же, дожила, думала я. Неужели это происходит со мной? Меня сватают, как в кино. О том, что, дав согласие, я должна буду выйти замуж, я как-то совсем не думала.   
Командировка Христа подошла к концу, ему нужно было возвращаться в Ереван. Я с ним попрощалась, и начала получать от него письма, как от Габриэля. Только Габриэлю отвечать перестала. Наедине с бумагой я всегда чувствовала себя намного увереннее и раскованнее, чем при личном общении. Перо у меня, видно, «подвешено» лучше, чем язык, потому что, как мне потом рассказывал Христ, его мама, прочитав мое письмо, очень удивилась и недоверчиво спросила: «Ты говоришь, ей 18? А рассуждает, как взрослая женщина.»
Так в переписке прошло несколько месяцев. И вдруг телеграмма: Приезжаю тогда-то. Встречай. Вот еще, фыркнула про себя я, и не подумаю...
И не подумала. Осталась дома. А вечером звонок в дверь. Прибыл мой суженый. Собирайся, говорит, нас ждут. Кто ждет, где ждет и зачем – не объясняет. Приезжаем в тот самый дом в Старомонетном переулке, на Полянке, где Христа скрутил аппендицит . Только на сей раз хозяева дома – дядя Сурен, его жена Эмма и сын Гарик, и полный стол гостей. У матери Христа четыре брата и две сестры, все Думаняны, из которых только одна сестра Маро тоже жила в Ереване, а остальные – в Москве. Дядя Сурен, доцент Архитектурного института, среди них самый старший. И все они, или почти все, в тот день собрались. Нет, не для знакомства со мной, а потому что Христ приехал не один, а со своей матерью, которая настояла на том, что должна увидеть будущую невестку.
Маму Христа звали Елена Манвеловна. Полная, невысокая женщина с красивыми, лукавыми глазами. Собственно, глаза были удивительно похожи у них у всех. Дяди Христа и их жены весело переговаривались, шутили, произносили друг за друга тосты. А я сидела, как аршин проглотив, и не знала, как себя вести.
Ну и завертелось. Мы пригласили Христа с мамой и с их родственниками к себе. Принимали их моя мама с Кирилл Николаевичем, которым все, естественно, были очарованы. Потом прием устроил мой отец, у своего брата Манука. Папа пришел без Милы, а мама – без Кирилл Николаевича. Они сидели за столом рядышком, очень задушевно болтая, на удивление родне Христа. И даже вместе танцевали. Потом нас приглашали к себе то один брат моей будущей свекрови, то другой. Были у них и более дальние родственники, в основном перебравшиеся в Москву из Баку. Так что застолья следовали одно за другим.
Поняв, что все это приняло серьезный оборот, мои родители с опозданием вдруг всполошились. Взять и отпустить дочь, внучку одну, в незнакомый город, наверное, непросто. И мама моя возьми да скажи Елене Манвеловне: «А вы знаете, у моей дочери больные почки». Могу себе представить, какой это вызвало переполох среди родственников Христа. Для армян семья и дети первостепенны. А жена с больными почками – угроза не только серьезных проблем, но и будущему потомству, которого просто может не быть. Я не присутствовала при их разговорах, но Христа, видимо, пытались отговорить, потому что он (как я узнала намного позже) сказал матери: «Она или никто».
Его пригласил к себе в гости мой отец – одного. Усадил за стол и начал спаивать. Сам папа привык не просто к крепким напиткам, а к чистому спирту. Там, где он жил в своих длительных командировках – на Чукотке, на Камчатке, спиртом согревались во время морозов. Уж не знаю, таково было его гостеприимство или он проверял будущего зятя на прочность, а только Христ рассказывал мне потом, что стоически держался, пока не почувствовал, что перешел грань. Он молча выбрался из-за стола, нашел выход и чудом добрался до ближайшей урны.
Следующее приглашение последовало от Кирилл Николаевича – днем, в ресторан, о чем никто не счел нужным поставить меня в известность, даже Христ. Отчим побеседовал с ним о том о сем, видимо пытаясь понять, что он за человек, и начал его отговаривать: Нора, мол, еще совсем ребенок, ей учиться надо.
- Я знаю, что такое Ереван, – говорил он. – Она там не приживется. Не сможет.
Кирилл Николаевич и со мной имел беседу, предостерегая, что если я уеду, то через пару недель сама оттуда сбегу. Я слушала в полуха, думая про себя: с чего они так всполошились. У меня есть куча времени все обдумать и принять решение.  Как оказалось, «кучи времени» как раз и не было.
Елена Манвеловна спросила меня, действительно ли я хочу поступать в художественный ВУЗ и, услышав утвердительный ответ, сказала, что отец Христа работает бухгалтером в Ереванском Художественно-Театральном Институте, и что там с января начинаются подготовительные курсы. Так что ехать мне нужно прямо сейчас. Это было полной неожиданностью. Вот так, сразу!?.
Христа срочно отозвали обратно в Ереван. Его мать сказала ему: «Не беспокойся. Я останусь. Подожду, пока Нора соберется, и мы вместе приедем.» И он уехал. На сборы мне дали неделю. Елена Манвеловна сделала мне подарок – купила в ЦУМе у тети Айкуш (то бишь по блату и, наверняка, по ее совету) плащ болонью, пользовавшийся в те годы огромным спросом. И вот мы уже в поезде. Я мчусь навстречу неизвестности, в город, который никогда не видела, в чужую мне семью, в совершенно новую для себя среду обитания.
Из-за того, что мы с Христом жили в разных городах, с моим замужеством все получалось «не как у людей». Родители оставались в Москве, а я уезжала с будущей свекровью сразу к ним в дом – до свадьбы и вообще до регистрации брака. О моем приданом мама даже подумать еще не успела. Мне собрали те вещи, которые я носила – получился один чемодан и один небольшой дубовый сундук, очень старый, бабушкиных времен, с выгнутой полуцилиндом крышкой, с коваными стяжками и замками. (Спасибо, что никто над ним не посмеялся.) Ах да, еще я прихватила с собой свой велосипед, не пожелав с ним расставаться. Сегодня я классифицировала бы такой отъезд, как «позорище». Но тогда все воспринималось мною как-то иначе.
Не могу сказать, что мною руководила какая-то сумасшедшая, безрассудная любовь. Попав в водоворот обстоятельств, доверившись судьбе, что ли, я на уровне подсознания сделала свой выбор, о котором ни разу потом не пожалела. Потому как и теперь, по прошествии целой жизни, убеждена, что трудно было бы найти человека, более надежного, более порядочного, более заботливого, сдержанного и терпеливого, все прощающего и без слов понимающего, чем мой муж. Причем сама я, по характеру – далеко не подарок. Я часто любила в шутку обыгрывать его имя, заявляя, что живу «у Христа за пазухой». И это действительно так.
Но, честно говоря, немного была удивлена на членов своей семьи. У них-то жизненного опыта было побольше, чем у меня. Как могла мама вот так отпустить свою единственную дочь? В те времена торговли живым товаром еще и в помине не было и на органы людей не крали (не научились еще трансплантации), так что, с одной стороны, бояться было нечего. Да и с родней Христа они познакомились. И все же... И все же...
Нет, я не виню маму. Но, думается, мама сама потом не раз пожалела, что отпустила меня. Потому что с Кирилл Николаевичем у нее все кончилось через год после моего отъезда. А в 1972-м умерла моя бабушка (в 83 года). И мама осталась совсем одна. Характеры у нас у обеих, мягко говоря, сложные – мы не слишком уживались друг с другом. Так что забрать ее в семью мужа я не могла. Я часто приезжала в Москву – в командировки, на лето и просто так. Она приезжала к нам погостить (Христ устраивал ее в санаторий). Но то было не навсегда.
Да, забыла упомянуть. Привыкнув делиться абсолютно всем с Галей, я уже испытывала потребность где-то выложить то, что у меня накопилось на душе, и видимо поэтому завела дневник. Не простой дневник. Дело в том, что я – левша и не левша. Скорее – двурукая. Я нормально всю жизнь пишу правой рукой. Шью, держу ножницы, играю в пинг-понг – левой. Рисую и леплю одинаково обеими руками. А писать могу левой с той же быстротой, что и правой, но зеркальным почерком – справа налево, как писал Леонардо да Винчи. (И даже – двумя руками, одновременно и синхронно, только в разные стороны.)
Так вот, свой дневник я вела левой рукой, чтобы его никто не мог прочесть. Уехав в Ереван, я оставила его дома. А мама с бабушкой поставили зеркало и прочли его весь, от корки до корки. Вот такое вопиющее нарушение прав человека.
Моя другая бабушка (Маргарита), повидимому в тайне переживавшая, что ее сыновья женились в свое время на русских женщинах, была прямо-таки счастлива, узнав, что ее единственная внучка выходит замуж за армянина, да еще и переезжает в Армению. Прощаясь со мной, она сняла со своей руки два золотых кольца – все, что у нее оставалось ценного, и подарила их мне.


                14. ЗА КАВКАЗСКИМ ХРЕБТОМ


Итак, моя жизнь сделала крутой виток – от беспечной юности к семейной жизни, да еще и в совершенно незнакомой мне среде. Я в Армении! В Ереване! Дом, в котором жила семья Христа и в котором предстояло отныне жить и мне (Теряна, 99), находился практически в центре города, но «в глубоком тылу» – под горой, на которой возвышался Матенадаран, венчая Ленинский проспект, главную улицу города. (Матенадаран – крупнейшее хранилище-музей древнеармянских рукописей и одно из крупнейших в мире по части древних монускриптов в целом.)
Дом на Теряна 99 был небольшой, одноэтажный, с плоской крышей и открытым балконом, увитым виноградом. Рядом с домом полисадник. Над ним распростерли могучие ветви два старых дерева – абрикосовое и грецкий орех. Через дорожку – сад побольше, с фруктовыми деревьями и грядками. Сады и грядки поливались очень своеобразно: В предзакатные часы со склона горы в сады направлялись воды арыка – тонким ручейком. Когда ручеек достигал нашего сада, нужно было с помощью лопаты направлять его движение сначала к одной грядке, потом к другой, третьей. После того, как весь сад оказывался увлажненным, ручеек перенаправляли к соседу.
Соседей в пределах видимости было несколько. Все они настолько сроднились между собой, особенно в тяжелые, голодные годы войны, что жили, как одна комунна, в любую минуту готовые друг другу придти на помощь, деля горести и радости, как свои собственные. Объединял их всех довольно большой общий двор, на котором Христ вырос, гоняя с мальчишками в футбол или играя в жестокую «лапту». Основным же его увлечением с детства и всю жизнь были и остаются книги.
Удивительно, но с первых же дней я почувствовала себя дома, в доброй, обволакивающей любовью и заботой атмосфере. Я нашла здесь не только спутника жизни, но и вторых родителей, даже куда более теплых и внимательных, чем мои собственные. Отец Христа, Левон Христофорович Мандалян – человек неугомонный, всегда спешащий куда-то, всегда в тонусе. После напряженного рабочего дня он не разваливался в кресле с газетой, а тут же принимался что-то делать по дому (натирать, в частности, полы). Он был однозначно главой семьи, а Христ, хоть и полностью уже вставший на ноги взрослый человек, чувствовал себя, в первую очередь, сыном под папиным крылом. По крайней мере, дома.
Привезли меня в середине декабря, а в ЗАГС нас угораздило пойти в канун Нового Года, и местные газеты поместили статью о нас с нашими фотографиями, с поздравлениями «паре, начинающей с новым годом новую жизнь». Таким образом, мое появление в Ереване оказалось отмеченным в прессе – забавно.

Здесь должна быть иллюстрация №45:
Вот это фото и попало в газеты.
 
Подведем «анкетный» итог: С 31 декабря 1958 года я, Манукян, Элеонора Александровна, 1939 года рождения, сменила вольную жизнь на семейную, выйдя замуж за Мандаляна, Христофора Левоновича, 1932 г.р. И отныне я – Мандалян, Э.А.
Свадьбу играли несколько дней подряд. На нее приехали родственники из Москвы, Баку и Тбилиси, не считая ереванских. С моей стороны была только мама. Кажется, она произвела фурор на мужскую часть гостей – своей внешностью, моложавостью и раскованностью. В свадебном наряде я с ней лихо отплясывала рок-н-ролл, в те времена в Москве очень популярный, не подозревая, что на армянской свадьбе невесте положено вести себя скромно, сдержанно и не отрывать, по возможности, глаз от пола. Да и для новоявленной тещи рок-н-ролл тоже не лучший способ самовыражения. Но, по-моему, все остались довольны, а о маме, как о явлении, долго потом вспоминали...

- Ну что ж, давай посмотрим, какой из тебя выйдет скульптор. Начинай с меня, – сразу после свадебных торжеств деловито заявил Левон Христофорович. (К своему стыду, я так и звала свекра и свекровь – по имени-отчеству, хотя они, как никто, заслуживали от меня «папу» и «маму».)
По его просьбе, из института принесли глину, станок, стеки и защитную пленку (заворачивать скульптуру, когда не работаешь, чтобы глина не высыхала). Ежедневно часа по два свекр исправно позировал мне. Лицо у него было выразительное, не стандартное, так что поймать сходство не составило труда. Его портрет стал моей первой творческой работой в Ереване. И по-моему удачной.

Здесь должна быть иллюстрация №46 и № 47:
46. Портрет Л.Х.Мандаляна (моего свекра)
47. Портрет Е.М.Думанян (моей свекрови)

Потом я слепила Елену Манвеловну. И она тоже у меня получилась. Даже теперь, много-много лет спустя, я часто смотрю на фотографии их портретов, вспоминая их самих. Потом мне позировала соседская девочка и соседская древняя старушка, и я открыла для себя, что лепить, ощущая под рукой податливую глину, послушно принимающую нужные тебе формы, еще приятнее и интереснее, чем рисовать.
С января я действительно стала посещать подготовительные курсы в институте и готовиться к экзаменам. Основная трудность заключалась в том, что преподавание в Художественном институте, а следовательно и приемные экзамены, осуществлялись на армянском, в котором я – ни бум-бум, хотя все преподаватели в той или иной степени знали русский язык. При очередной командировке в Москву Христ сумел получить в каком-то министерстве бумагу, разрешающую мне сдавать экзамены на русском – с тем, чтобы через год сдала сочинение на армянском.

В Армении была четкая классификация: дети шли учиться либо в армянскую школу, либо в русскую. Последней отдавала предпочтение интеллигенция, взращенная на русской литературе. Те, кто кончал армянскую школу, очень плохо говорили по-русски, и наоборот. Институты делились по тому же принципу. Христ окончил русскую школу и «русский» факультет Политехнического института. Мне в этом плане крупно не повезло. 
Помимо подготовительных курсов по лепке и рисунку, я самостоятельно изучала в институтской библиотеке армянский язык, что было необходимо мне не только для учебы, но и для повседневной жизни. Для всех друзей Христа, как и для него самого, русский был основным. Но в общении между собой они неосознанно переходили на более колоритный и емкий, привычный им с детства родной язык. Собираясь компанией, ради меня они старались говорить по-русски. Однако стоило им пропустить рюмку-другую, контроль ослабевал. И тогда я сидела среди них чужая-чужой. Ощущение не из приятных. Так продолжалось около года, пока я эту проблему худо-бедно для себя не решила, научившись даже читать и писать по-армянски.
Языковой барьер – не единственная трудность, с которой мне пришлось столкнуться при переезде в Армению. Здесь властвовала своя ментальность, своя система ценностей, свое отношение к женщине, основанное на домострое. Если женщина замужем, с другими мужчинами ей лучше не общаться, иначе тут же можно заработать клеймо. Брюки в те годы девушки еще не носили и уж тем более не катались на велосипедах.
Ничего этого не зная, я надела брюки, оседлала своего двухколесного коня и выехала покататься на городские улицы. Прохожие уставлялись на меня, как на инопланетянку. Мальчишки улюлюкали вслед, и мне пришлось срочно возвращаться домой. Другой раз я в брюках пошла в институт. Заметила, что встречные прохожие украдкой хихикают, глядя при этом не на меня, а куда-то за меня. Обернулась, а за мной, выстроившись в шеренгу, следует целая ватага мальчишек, повторяя мои движения и походку. Таким способом они выражали протест «обрюченной» девице.
Понимая, что я с трудом вписываюсь в чуждые мне тесные ереванские рамки, ни свекр, ни свекровь, ни сам Христ ни разу не попытались меня осадить, в чем-то ограничить по той причине, что у них так не принято.
К примеру, в Ереване было не принято женщине заниматься спортом. А для меня спорт (развлекательный) был частью моей жизни. Взбунтовавшись, я заявила, что буду хотя бы играть в пинг-понг. (Пинг-понгу меня и маму научил на даче Кирилл Николаевич.) Узнав, что в Консерватории, находившейся в двух шагах от нашего дома, есть соответствующая секция, я в нее записалась. И вот тут Христ впервые попробовал воспротивиться. Но я-таки на своем настояла и на секцию регулярно ходила. Тогда он купил стол пинг-понга со всеми принадлежностями, установил его у нас во дворе перед домом и сам начал учиться играть. Вскоре он уже был не только достойным противником, но и обыгрывал меня. О секции я и думать забыла.
А потом начались поиски места для моих занятий скульптурой. В доме, кроме открытой веранды, пристроиться было негде. Веранда проблемы не решала, поскольку летом там нестерпимо жарко, а зимой холодно, вплоть до морозов. Тогда Христ вспомнил про подвал под домом, в котором они держали продукты – лук, картошку, яблоки, маринады и соленья. Потолки в подвале были низкие настолько, что не позволяли выпрямиться в полный рост, и все обвешаны гроздьями винограда, который сохраняли таким путем практически всю зиму. И Христ начал копать, углубляя пол до тех пор, пока над головой не образовался зазор. Так у меня появилась какая-никакая «мастерская» и даже место, где мы постоянно держали открытым стол пинг-понга.

Ах, да, совсем забыла о Габриэле... Вовлеченная в водоворот фундаментальных перемен, я смалодушничала и не сообщила ему, что выхожу замуж и покидаю Москву. И он, где-то через месяц после моего отъезда, вдруг появился у нас дома с пачкой фотографий, что нащелкал меня в прошлый свой приезд. Мама удивленно посмотрела на него:
- А разве Нора не написала вам, что выходит замуж? Она больше здесь не живет. Она в Ереване.
По рассказам мамы, он побледнел, губы у него задрожали. Не сказав ни слова, он изорвал все мои фотографии в клочья и, не попрощавшись, ушел.
Устыдившись, я написала ему покаянное письмо. Он ответил мне в свойственной ему манере: «Разве можно обижаться на Солнце за то, что оно светит не тебе». Ах, ах! Да, и еще сказал, что все равно будет ждать меня, что каждый год 27 января – в день, когда впервые увидел меня (он запомнил эту знаменательную дату, только я, вот, забыла), где бы он не жил, он будет приезжать в Москву и к часу дня приходить к Музею Пушкина.
Умел же этот человек воздействовать на девичье воображение, взращенное на стихах Есенина. Конечно, письмо я мужу показала. Как не похвастаться такой неземной ко мне любовью. И всю предысторию он тоже знал. (Я позволяю себе иронию по отношению к Габриэлю, наверное, потому, что до конца никогда не могла поверить в искренность и бескорыстность его чувств. И еще потому, что, как мужчина, он оставлял меня равнодушной.)


                15. АРМЯНСКИЙ КОЛОРИТ

Здесь должна быть иллюстрация №48:
Мой рисунок: «Мы»

Пришла короткая южная весна с первым в моей жизни цветением абрикосовых садов. Зрелище сказочное! Цвела вся Араратская долина, лежащая у подножья двуглавого Арарата. Библейский, исконно армянский Арарат, укрытый вечными снегами, ныне высится по ту сторону турецкой границы, превратившись для ереванцев в призрачную декорацию, проступающую из небытия лишь в ясную погоду. А Араратская долина распростерта по эту сторону границы.
В мае созрела тута, росшая у нас в саду. Ее я тоже видела и пробовала впервые. Тутовое дерево это шелковица, на листьях которой выращивают шелкопряда, обеспечивающего человека тончайшим натуральным шелком. В Армении, насколько я знаю, производством такого шелка почти не занимались, а тутовое дерево использовали для себя, как плодовое. Вернее – ягодное.
Сбор туты – восточная экзотика. Один человек залезает на дерево и трясет ветки. А под деревом стоит как минимум четыре человека, держа за края натянутый брезент или простыню, в которую сыпятся с дерева спелые, очень нежные и сочные ягоды. Их едят сырыми. Из них делают варенье. А главное – очень распространенную в Армении тутовую водку.
Но что такое тута по сравнению с армянским абрикосом! Вкуснее и слаще его разве что персик, которого еще нужно дождаться, потому как он созревает только в самом конце лета. В июне старое абрикосовое дерево, росшее над нашим домом, сплошь покрылось ярко желтыми плодами с оранжевой щечкой – поцелуе Солнца. Размером с самое крупное яйцо. Вот где я отводила душу, вспомнив свою детскую страсть к лазанью по деревьям! Ветки у старожила такие толстые, что на них можно было лежать. И я сидела там с книжкой часами, благо было чем подкрепиться.
Урожай собирала в основном я. А свекровь варила из абрикоса на всю зиму варенье, джем и компот, делала абрикосовый сок, выкладывая банки, которые мы все дружно закатывали металлическими крышками, на полках в подвале. Часть абрикосов высушили на солнце, превратив в урюк, курагу, засахареные сухофрукты. И, разумеется, вдоволь ели свежие плоды, не забывая и про соседей. У здешнего абрикоса даже косточки съедобные, не уступающие по вкусу миндалю.
Все это было для меня в диковинку – очень интересную и вкусную. В Москве мы никогда не делали запасов впрок. Во-первых, хранить было негде, во-вторых, не из чего делать. В третьих, самой такой традиции не было – сбегал в магазин, купил, что тебе надо, грамм по 200, съел и снова в магазин. Я поначалу удивлялась, зачем свекровь делает запасы в таких количествах. Потом поняла: местные женщины использовали сезонные ягоды, фрукты, овощи и запасались впрок на тот период, когда их уже не будет. К тому же не надо ходить на рынок – спустился в подвал, и как минимум половина обеда обеспечена.
Что еще делала моя свекровь..? Ах, да, соленья – белокачанную или фиолетовую капусту, цветную капусту, морковь, перец, зеленые помидоры и огурцы, укладывала рядами с чесноком и укропом в большом стеклянном баллоне и заливала рассолом. Ну и, разумеется, варенье из разных плодов и ягод, в основном вишневое. Отдельно мариновались и закатывались в литровые банки свежие виноградные листья, чтобы потом заворачивать в них доулму (голубцы по-русски).
А еще здесь было принято зажарить кусочки баранины и уложить их в кувшин, залив по самое горлышко растопленным бараньим жиром. Хаурма, как это называется, остается в таком виде без холодильника месяцами. Она очень вкусная – и в холодном виде, и в любом, приготовленном из нее блюде...
Кстати о баранах. Христианство, привнесенное апостолами Иисуса Христа, Фаддеем и Варфоломеем, начало вытеснять в Армении язычество уже в I веке. А после того, как в 301 году царь Трдат III провозгласил его государственной религией, Армения стала первым христианским государством в мире. И тем не менее языческий, по сути своей, обряд жертвоприношения успешно соседствует здесь с христианством по сей день. Хотя... культовое жертвоприношение присуще многим религиям. А в христианстве оно занимает ключевые позиции, как главное таинство добровольного самопожертвования Иисуса Христа, и сохраняется по сей день в обрядах богослужения – через символическое вкушение плоти и крови Христовых (просвира и красное вино). Но то жертвоприношение символическое. А тут все «взаправду».
Если в семье осуществляется какое-нибудь долго ожидаемое событие (появление ребенка, поступление отпрыска в институт) или удается избежать нависшей над кем-то беды, один из членов семьи дает Всевышнему обет: совершить матах –зарезать во славу Его барана (или петуха, в зависимости от финансовых возможностей). Перед тем, как жертву лишат жизни, ее ведут (или несут) к церкви, получают от священнослужителя добро и освещенную соль. А тому, ради кого совершается данное действо, жертвенной кровью рисуют на лбу крест. На матах разрешается только вареное мясо, без каких-либо приправ, даже без овощей. И, чтобы жертва была принята, мясо это нужно раздать, как минимум, семи семьям. Если столько на трапезе не набралось, его несут в лаваше соседям или отдают первому встречному.
Барана, как известно, режут на Кавказе и просто так, когда собирается большая компания и нужно много мяса для шашлыка. Жестокая получается ситуация. Иногда, если есть где держать, живое мясо покупают заранее, за несколько дней. Привязывают ягненка во дворе к дереву, кормят, поят его. Дети с ним играют. Он ведь, как любое животное, славный – пушистый, безобидный и беззащитный. Члены семьи к нему привыкают. А потом, каково это, видеть, как ему перерезают горло, свежуют, как все дружно и весело обгладывают его косточки. Вылазок на природу с живым бараном и в нашей компании было предостаточно – такова классика армянского быта.

Суровая и величественная природа Армении – это нечто! Бездонные ущелья; рельефные, будто вырубленные божественным резцом скалы, вертикально взмывающие в небо; мягкие очертания покрытых лесами гор; подернутые синевой вереницы хребтов, убегающих за горизонт. Края Разданского ущелья, например, что проходит через Ереван, украшены выдавленными наружу из самого чрева Земли фантастическими формациями призматического столбчатого базальта, напоминая сталактитовый лес – целая стена из геометрически правильных многогранных столбов, в десятки метров высотой, и невозможно поверить, что рука человека не прикасалась к ним.
Огромные каменные снаряды, выброшенные когда-то жерлами огнедышащих вулканов, можно встретить повсюду. Японские ландшафтные дизайнеры, обожающие украшать валунами сады, нашли бы такие художества природы восхитительными. Армянам же веками, если не тысячелетиями, приходилось вручную собирать их, освобождая очередной клочок земли под плантации или посевы. Красиво это или не очень, но белеющие в горах валуны – неотъемлемая часть пейзажей Армении.
Многоэтажные пещерные города Гориса, созданные совместными усилиями воды, ветра и человека, поражают воображение. Причудливые вертикальные всплески скал, получившие название Каменный лес, напоминают музей сюрреалистической скульптуры. По фантастическому своеобразию природы Горису нет равных. Здесь, как и везде в Армении, над пейзажами миллионы лет трудились вулканы. В кратере одного из них, на высоте более 2,5 тысяч метров, образовалось «Черное озеро» – Севлич, с только ему присущей флорой и фауной.

Здесь должна быть иллюстрация №49:
На Севане

Среди в общем-то немногочисленных озер Армении, конечно же, вне конкуренции Севан, с незапамятных времен заполнивший тектоническую расщелину в скалах. Севан – любимейшее место отдыха и гордость армян. Он тоже находится довольно высоко в горах (около 1900 м), чистейшая, прозрачная вода в нем даже в летнюю жару не превышает 17 гр. по Цельсию, к тому же со дна бьют холодные ключи, есть и опасные водовороты. Озеро такое большое (самое большое на Кавказе), что бывают даже шторма. Несмотря на все подвохи и опасности, в нем все равно купаются.
Уж и не знаю, сколько раз мы, собравшись большой или маленькой компанией, проводили на берегах Севана выходные дни, с неприменной завершающей трапезой в ресторане. Потому что нельзя добраться до Севана и не отведать его нежнейшую, вкуснейшую форель.
А как хороша Армения весной! Стаявший с горных хребтов снег и весенние легкие дожди пробуждают задремавшую на зиму природу. С веселым журчанием, а то и с грохотом несутся с гор и бегут по дну ущелий резвые ручьи. Пояс лугов на склонах самой высокой в Армении четырехглавой горы Арагац (где находится знаменитая Бюраканская обсерватория) сначала покрывается подснежниками, потом ярко-красными маками, величиной с блюдце... (В Калифорнии, например, маки желтые и мелкие.) А потом и сплошным многоцветным ковром полевых цветов. Отправляясь весной на Арагац за цветами, мы добирались до нестаявших еще снегов. Тепло, солнце припекает, в долине уже цветут фруктовые деревья, а тут под ногами трехметровой толщины снег. Ну и, конечно же, я скидывала обувь и бегала по нему босиком.
В горах Армении много целебных и съедобных трав, из которых готовят летние блюда, вкусные чаи, лекарства. Это урц (горный чабрец), дахц (дикая мята), авелюк (разновидность конского щавеля), тархун (эстрагон) и др. Местные жители, часто целыми семьями, карабкаются за ними по крутым склонам, с большими мешками за спиной. К середине лета беспощадное солнце сжигает всю низкую растительность, окрашивая горы в безжизненные рыже-бурые тона – царство змей, скорпионов и грызунов.


                16. В УЧЕБУ С ГОЛОВОЙ

Пришла пора экзаменов. Я выдержала их и стала, наконец, студенткой. Институт назывался Художественно-Театральным потому, что, с учетом малых габаритов республики, объединял в себе два ВУЗа. Одно готовило специалистов в области кино и театра, а другое – в области изобразительного искусства. В 1994-м этот искусственно созданный тандем распался на два учебных заведения, и теперь один называется Ереванским государственным институтом театра и кино, а другой – Ереванской государственной художественной академией.
Моим преподавателем по специальности был всемирно известный скульптор Ара Сарксян (1902-1969) – профессор, академик (Академии художеств СССР), народный художник Армении и СССР. Более дюжины изваянных им монументов, отлитых в бронзе или высеченных в камне, украшают Ереван и другие города республики. Из ереванских широко известны два памятника: композитору Александру Спендиарову и поэту и писателю Ованесу Туманяну, установленные в парке перед шикарнейшим, по своей архитектурной значимости, зданием Театра оперы и балета им. Спендиарова.
Родившийся в Константинополе и получивший образование в Европе, Ара Сарксян приехал на свою историческую Родину, отдав ей не только свой талант скульптора, но и выдающиеся организаторские способности. Это по его инициативе и его непосредственными усилиями был создан Художественно-Театральный институт, первым ректором которого он долгие годы был – до 1959-го (то есть как раз до того года, когда я туда поступила). Но и оставив административную работу, Ара Сарксян продолжал руководить кафедрой скульптуры и сам вел скульптурный факультет.
Я застала его уже грузным, выглядевшим намного старше своих лет, хотя ему было всего 57. Я ничего о нем не знала, что отнюдь не оправдывало мою выходку, из-за которой я с первых же уроков умудрилась рассориться с Ара Миграновичем. Он обсуждал с каждым из своих новых студентов тему для первой скульптурной композиции. Когда очередь дошла до меня, я сказала, что хочу взять какой-то эпизод из новеллы О.Генри. Сарксян очень удивился и посоветовал мне подумать и выбрать что-нибудь другое, более мне близкое и современное. Я заупрямилась и практически ему нагрубила, заявив:
- А что, обязательно надо выбирать колхоз или рабочую тему?
После короткой словесной перепалки я, фыркнув, направилась к выходу. Сарксян сказал мне в спину:
- Если вы сейчас уйдете, то больше сюда не вернетесь.
В ответ я демонстративно хлопнула дверью, не подумав даже в этот момент, что подвожу свекра.

Здесь должна быть иллюстрация №50:
Скульптор Ара Сарксян

Дома мне рассказали, что за личность Ара Сарксян, привыкший к тому же быть полновластным хозяином института. Но не это подействовало на меня, а то, что он был очень хорошим, добрым человеком, отдававшим всего себя работе и своим студентам. Мне стало стыдно. Несколько дней спустя я извинилась перед ним в присутствии всей группы, а он сделал вид, что ничего не было. Уж не знаю, по доброте душевной или ради Левона Христофоровича, много лет работавшего с ним и пользовавшегося в институте большим уважением.
Надо сказать, что свекр был натурой больше художественной, в бухгалтерах оказавшейся в силу обстоятельств. Он с молоду мечтал быть артистом, играл даже в каких-то спектаклях. И еще – совсем неплохо писал. После него осталось несколько напечатанных на машинке и вручную переплетенных книг. Соответственно и круг его общения был напрямую связан с искусством и институтом, в котором он работал.

Группа наша состояла всего из семи человек и я среди них была единственной представительницей женского пола. С одной стороны, это имело свои преимущества – однокурсники относились ко мне с повышенным вниманием, помогали мастерить железные каркасы для глиняной фигуры (что совсем не так просто, когда фигура в натуральную величину). А с другой – создавало определенные трудности.
Прихожу, к примеру, на урок рисования. В центре студии сидит на возвышении абсолютно голая натурщица. Ну, этим меня не шокируешь, я выросла на срисовывании обнаженных тел, правда мраморных или гипсовых. Но когда на месте женской натуры оказалась мужская в «том же наряде», я устроила очередное представление, заявив, что не вернусь в студию, пока натурщик не наденет плавки. Тут уже взбунтовались мои однокурсники, возразив, что полностью обнаженная натура предусмотрена программой и что мне следует смириться. Я уперлась и настояла на своем – натурщики позировали нашему курсу только в плавках.
Кстати, у нас был потрясающий педагог по рисованию – Врам Шабо Шакарян. Для меня он стал вторым дедушкой Ивановым. Он также был представителем старой школы, жил своей профессией, кайфовал, беря в руки карандаш, и то же самое пытался воспитать в нас – любовь к крепкому реалистическому рисунку, как к основе основ в любом виде и жанре изобразительного искусства.
Шакарян, как и московский дедушка, имел свои странности. Он не садился в городской транспорт, трогательно и забавно относился к своей жене. Их часто можно было встретить на улице, держащимися, как дети, за руки (обоим было за 60).
Испытывая искреннее чувство признательности к своему педагогу за те навыки, что он мне дал, я, по зову души, сразу же после окончания института написала о нем небольшую хвалебно-благодарственную статью и отправила ее по почте в редакцию центральной республиканской газеты «Коммунист».
Статью опубликовали, а меня пригласили в редакцию и предложили писать для них. С тех пор журналистика и стала моей второй профессией. Через несколько дней после появления статьи в газете Шакарян вдруг объявился у нас дома. Впервые. Потоптавшись смущенно на месте, он вытащил из кармана брюк замусоленную шоколадную конфетку в бумажной обертке, с растроганным видом сунул ее мне в руку и поспешил к выходу. Если бы он пришел с коробкой конфет или с цветами, я наверняка бы об этом забыла. А вот конфетка «из широких штанин» врезалась в память.

Здесь должна быть иллюстрация №51:
Художник Врам Шабо Шакарян

Но все это было позднее. А пока что я – студентка, готовящаяся стать мамой. Запомнился один пустяковый, может быть, но тронувший меня эпизод. Наша студия, располагавшаяся на первом этаже, выходила в студенческий двор (где, кстати сказать, на мою беду, стоял стол пинг-понга). Пока мы занимались, на улице выпал первый снег. Увидев покрывшийся белым ковром двор, мы высыпали наружу и принялись играть в снежки. С мокрой руки у меня соскользнуло в снег обручальное кольцо. Я была в панике и жутко расстроена. Отыскать его не представлялось возможным.
Однокурсники посовещались между собой, несколько человек куда-то исчезли. Оказалось, ходили за керосином. Облив горючим снежный покров, они подожгли его. Когда снег весь стаял, кольцо нашлось... Такое не забывается.


                17. У НАС РОДИЛСЯ СЫН!


Беременность протекала легко и, кроме округлившегося животика, других неудобств не доставляла. Я продолжала лазать по крутому склону холма, на котором стоял Матенадаран, и по деревьям в нашем саду, что вызывало у соседей бурные протесты и причитания: «Вай, аман!..». Замужние армянки так себя не вели. А одна соседка, старая дева, ходила кругами под тутовым деревом, на котором я (за месяц до родов) сидела, и очень эмоционально пыталась растолковать, почему мне нельзя этого делать.
«У тебя в животе, – «научно» объясняла она, – сидит ребеночек с соской во рту. Если ты будешь делать резкие движения и слишком высоко поднимать руки, соска может выскочить у него изо рта и он умрет.» Но я была уже достаточно начитанной девочкой и ей не поверила.
Елена Манвеловна, не забывшая предостережений моей матери, следила за моими почками, как могла – заставляла пить морковный сок, который сама для меня выжимала, и отвар из корней петрушки. Что конкретно мне помогло, не знаю, но про почки я и не вспоминала.

Здесь должна быть иллюстрация №50:
Скульптор Ара Сарксян

21 июня 1960 года у нас с Христом родился сын – Рубен Мандалян. Маленькое сероглазое чудо со смешным хохолком на макушке. И все в доме завертелось иначе. Соски, бутылочки, пеленки, бессонные ночи и первая беззубая улыбка, первое «Агу».
Познакомиться с новым человечком приехала сначала мама (за неделю до его рождения), а потом по очереди и остальные родственники – папа и обе бабушки. Мне было так странно и так радостно видеть их у нас, в Ереване. (Кирилл Николаевич оказался не только плохим пророком – ведь я не сбежала из Армении через две недели, но и ненадежным мужем, заставив маму долго и мучительно переживать их разрыв.)
Бабушка (Маргарита), обычно по-стариковски беззлобно-ворчливая, неулыбчивая и немногословная, вся сияла. И очень понравилась членам моей новой семьи. Она была счастлива вновь оказаться на Родине, которую не видела с 13 лет. А папа, благодаря появлению внука, в Армении вообще оказался впервые. За время его пребывания у нас в гостях я успела слепить его портрет и отлить его в гипсе.

Здесь должны быть иллюстрации №52:
52а. Бабушка Маргарита с правнуком
52б. Слева свекровь, справа моя армянская бабушка. А посредине я.

Все это было летом. А с сентября у меня возобновились занятия в институте. Свекровь взяла заботы о маленьком на себя. А я бегала с лекций и студийных занятий домой его кормить. Свекр, приходя с работы, деловито брался за утюг и гладил пеленки, складывая их аккуратными стопками. А когда Рубик начал ходить, брал его гулять, знакомя с жизнью, в которую малыш вступил.
Ах, бедный, бедный Левон Христофорович. Он так ждал внука! Это маленькое существо, наверняка, сумело бы излечить его душу. Но Рубику не было еще и двух лет, когда неожиданно выяснилось, что у его дедушки саркома легких с метастазами.
Как я себе представляю, он так и не смог пережить трагедию с его младшим сыном, Левиком – ни психологически, ни физически. Каждую субботу, независимо от погоды, он ездил на кладбище и подолгу оставался на могиле сына. В тот последний раз на улице свирепствовал порывистый холодный ветер и лил дождь. Мы пытались отговорить его, удержать дома, но он только рассердился на нас и все равно поехал. Вернулся насквозь мокрый, продрогший. Слег с воспалением легких, а через пару месяцев саркома дала о себе знать шишками на теле.
Христ повез отца в Москву. Его дяди нашли лучшего хирурга. Но спасти Левона Христофоровича не удалось и мы его потеряли. Помимо безмерного горя, Христ впервые ощутил растерянность. Ведь теперь вся ответственность за семью ложилась на него. Первое, что он сделал, это взял вторую работу.


                18. НЕМНОГО О МУЖЕ


В школе Христ был все годы отличником, старостой класса, и шел на золотую медаль. Но летом (между его девятым и десятым классом) в семье случилась трагедия. Христ в это время гостил у родственников в Тбилиси. Его вызвали в Ереван, не предупредив по какой причине, не рискнули сказать. И он, пребывая в полном неведении, вошел в свой, полный людей дом и увидел на столе, в гробу, любимого младшего братишку.
Шоковое состояние долго не отпускало. Он полностью запустил учебу. Утром выходил из дома с портфелем, но шел не в школу, а на кладбище и сидел там весь день. Так продолжалось до тех пор, пока мать, женщина волевая и мужественная, не догадалась об этом. Ей удалось убедить сына в необходимости вернуться к учебе и к нормальной жизни.
Учителя к такой страшной беде отнеслись с пониманием. Десятый класс Христ закончил. Но уже без медали. Он сумел-таки взять себя в руки и серьезно занялся подготовкой к институту. Поскольку образование у него было русскоязычное, то и в Политехническом он выбрал единственный, только открывшийся факультет с преподаванием на русском языке – электротехнический. Но на него был огромный конкурс. Из 20 вакантных мест 14 заняли медалисты. А на оставшиеся 6 – 40 человек на место... Христ был зачислен одним из первых и благополучно отучился все пять лет.
Получив в 1956 году диплом, он начал работать во Всесоюзном научно-исследовательском институте комплексного электрооборудования (ВНИИКЭ).
ВНИИКЭ всеми нитями был неразрывно связан с Армэлектрозаводом (Армянским электромашиностроительным заводом), поскольку в том же 1956 году от него отпочковался, поначалу как его филиал. Оставаясь мозговым центром завода, ВНИИКЭ так быстро набирал обороты, что, благодаря собравшимся под его крышей высококвалифицированным специалистам, завод превратился в гиганта электротехнической промышленности союзного масштаба.
Главным конструктором и директором НИИ был Вадим Алексеевский, с которым мы не раз встречались на коллективных вылазках семьями – на Севан, им же организуемых.

Здесь должна быть иллюстрация №53:
Христ Мандалян

При ВНИИКЭ открылся засекреченный отдел по разработке высокооборотных синхронных генераторов для оборонной промышленности (с автономным электроснабжением и с блоками автоматического регулирования, управления и защиты). Для того, чтобы наладить их производство, требовалось принципиально новое научное сопровождение, новая теория индукторных генераторов с пульсирующим потоком.
Христ вошел в ограниченное число сотрудников отдела, тщательно отобранных Алексеевским, и работал, в прямом и переносном смысле, за закрытыми дверями, сначала как ведущий инженер, потом – начальник лаборатории, заместитель начальника отдела. Поскольку область эта внедрялась впервые, в отделе все делалось на свой страх и риск. А риск безусловно был, особенно когда они сами испытывали созданные ими генераторы, работавшие на бешеных скоростях и при высоком напряжении. Испытывали по ночам, чтобы не подвергать опасности весь институт.
То, чем они занимались, подразумевало частые командировки Христа – не только на профильные заводы, разбросанные по всей стране, но и на секретные военные объекты, с непосредственным участием в процессе внедрения и апробации генераторов в деле, т.е. – при транспортировке зенитно-ракетных установок (как на суше, так и на воде). Генераторы, разработанные непосредственно Христом в 1960-е годы, по сей день используются в оборонной промышленности...
Ну а когда скоропостижно скончался папа Христа, он взял дополнительную работу на Армэлектрозаводе и приносил целую кипу бумаг домой, над которой корпел до поздна.
Пыталась чем-то помогать и я. Понятное дело, не в масштабах Христа. В свободное от занятий и домашних дел время подрабатывала тем, что рисовала этикетки к коробкам конфет для Кондитерской фабрики, мастерила какие-то макеты, расписывала на стенах веселые панно в детском саду, в пионерском лагере, в поликлинике.
В институте заинтересовалась керамикой. Рядом с нашей скульптурной студией была студия-мастерская факультета керамики. Часто туда заглядывая, я освоила практически все этапы этого древнего ремесла: гончарный круг, формовку, отливку жидкой глины по гипсовым формам, ретушь сырых керамических изделий (пригодились навыки с парафином, приобретенные в скульптурно-муляжном цеху). Вскоре уже сама могла делать обжиг в муфельной печи и глазуровать терракотовые изделия перед повторным обжигом. То было увлечение для души, а не для заработка.


                19. ОТГОЛОСКИ ПРОШЛОГО


Я очень скучала по Москве, по своим близким. Кажется, у Христа была командировка, и он взял с собой меня и маленького Рубика. Разместиться нам втроем на Зубовской не представлялось возможным, и мы остановились у тети Айкуш, которая жила одна в старом доме на Тверской-Ямской. Она здорово мне помогала смотреть за малышом и даже отпускала выходить из дома, оставив Рубика с ней.
Вспомнив вдруг, что оказалась в Москве как раз накануне 27 января – того дня, когда Габриэль грозился ждать меня у Музея им. Пушкина, я решила, любопытства ради, съездить на Волхонку, хоть нисколько не сомневалась, что то был, «мягко говоря», романтический треп. И... испытала удивление, чувство вины и неловкости, когда в помпезной колоннаде центрального входа увидела одинокую и какую-то безнадежную фигуру Габриэля. Я не знала, что делать и как поступить – подойти или поскорее исчезнуть, пока он меня не заметил... Но он заметил. И я подошла.
И снова сценка из душещипательного романа XIX века: он прильнул губами к моей руке, в глазах вселенская тоска и одновременно надежда: я здесь, в обозначенное им время, стою перед ним. Не значит ли это?.. Нет, не значит. Не пожалела ли я? Нет, не пожалела. Счастлива ли? Да... да!.. Он отвернулся, стремясь скрыть от меня слезы, и, не оглядываясь, побежал вниз по лестнице. Я его не остановила.
Казалось бы, по законам жанра – вот она, большая, жирная точка на нашем так и не начавшемся романе. Ан, нет! Он писал мне письма еще лет восемнадцать, а я на них иногда отвечала. И еще – раз в году, на мой день рождения присылал мне какую-нибудь книгу-альбом по искусству. У нас дома собралась небольшая «библиотека Габриэля».
В конце концов он женился – в 36 лет, и вырастил двух сыновей. А в своей профессии, как и следовало ожидать, достиг максимальных высот, о чем я смогла узнать благодаря интернету. Вот выдержка из Википедии: Габриэль Лазаревич Билич – доктор-профессор медицинских наук, академик Российской академии естественных наук, вице-президент Национальной академии ювенологии, академик Международной академии наук, директор Северо-Западного филиала Восточно-Европейского института психоанализа. Автор более трех сотен научных трудов, пяти атласов по анатомии и биологии, многократно переиздавашихся, двух десятков учебных пособий, восьми учебников, двухтомного Большого толкового медицинского словаря и т.д.
Чтобы не возвращаться к данной теме, вспомню, забегая вперед, еще один эпизод своей жизни, связанный с Габриэлем... Мне было лет 35, когда я неожиданно и серьезно заболела. Неизвестно откуда взявшийся тиреотоксикоз. Меня поместили в московскую больницу, назначили операцию.
Оперироваться мне очень не хотелось. Вспомнив, что Габриэль первоклассный хирург, к тому времени бывший уже доктором-профессором, я попросила маму связаться с ним и спросить совета. (Он тогда все еще жил в Караганде.) Не помню уже, как она это сделала – телеграммой или по телефону, а только на следующий день в моей палате стоял Габриэль собственной персоной. Сказал, что уже был у главврача, переговорил с хирургом, познакомился с моей историей болезни и считает, что я вполне могу довериться такому светиле. А пока, раз уж он прилетел в Москву, то не посмотреть хотя бы один спектакль будет преступлением. С дежурным врачом он уже тоже договорился и ждет меня в вестибюле одетой.
Через 10 минут я была внизу. Мы сели в такси и взяли курс к центру города. Пообедали в ресторанчике на Старом Арбате, а оттуда – в Театр им. Моссовета. Я никогда не забуду тот вечер, но не потому, что после стольких лет вновь увиделась с Габриэлем (хотя за такую отзывчивость была ему безмерно благодарна), а из-за спектакля, на который он меня повел. Ничего подобного я не видела и не переживала ни до, ни после.
Показывали «Глазами клоуна», по одноименному роману западногерманского писателя, лауреата Нобелевской премии, Генриха Бёлля. Ах, какой это был спектакль! Все держалось на одном актере – Геннадии Бортникове. Молодой, красивый, какой-то по особому одухотворенный, по особому пластичный и умопомрачительно талантливый. С первых минут появления на сцене он приковал к себе внимание зала. Затаив дыхание, не отрывая от него взгляда, мы сидели, как зачарованные, ловя каждое слово, каждый жест. Это было таинство. Священнодействие. Апофеоз эмоций.
Роль клоуна Ганса принесла Бортникову невероятный успех. Вот лишь несколько эпитетов, которыми его награждали зрители и критики: «неправдоподобно красив», «неземное существо с изломанной, почти ритуальной пластикой движений», «с растерянной полуулыбкой и нездешними глазами», «он весь как открытая рана, как большая кричащая совесть». «У него неповторимый голос и руки – в одном его жесте столько театра, что хватит на три премьеры.»
Но ничто не может даже близко передать того, что он делал на сцене и какое воздействие оказывал на зрителя. Когда спектакль кончился, зал взорвался. Через несколько минут сцена превратилась в цветущий сад. Сорок минут зрители не отпускали актера несмолкающей авацией и криками «Браво!!!», пока он, наконец, не сел в изнеможении прямо на пол и не признался виновато: «Простите, я больше не могу».
Во время гастролей в Париже, в 1966-м, он покорил и французов, окрестивших его русским Жераром Филипом. Местные миллионеры, пытаясь удержать Бортникова во Франции, предлагали открыть специально для него театр. И как этот удивительный человек объяснял потом свой отказ? Он сказал, что не мог принять их предложение, потому что ему не на кого было бы оставить московских кошек и собак.
Оказывается у гениального Геннадия был «синдром тети Вали-кошатницы». Каждый раз, выходя из дома на Калининском проспекте, он набивал карманы гостинцами для бездомных четвероногих и еще брал целую сумку. В театр он шел пешком – дворами. Облагодетельствованные актером собаки и кошки неотступно следовали за ним, а потом терпеливо ждали в переулке за театром окончания спектакля, чтобы проводить его домой (не за бесплатно, разумеется). Злые языки говорили, что это его единственные друзья, потому что он был «вещью в себе», закрытой для общения. Семьей тоже не обзавелся.
Геннадий Бортников родился в 1939-м. В 2012 году, провожая в последний путь маму, я неожиданно увидела на Немецком кладбище его могилу. Великий актер умер в 2007 году от инфаркта. А страна, по-моему, даже сполна не осознала, что в его лице имела и что потеряла.
Мы с Габриэлем в тот вечер из театра, как положено, ушли. А зрители плотной стеной блокировали весь двор перед служебным входом в ожидании, когда появится их кумир. Так бывало после каждого спектакля, из года в год – он бессменно играл Белля два десятка лет.
Продолжая пребывать в какой-то эйфории и не очень сознавая, что делаем, мы с Габриэлем в неположенном месте побежали на другую сторону широченного Садового кольца. В чувство нас привел удар, от которого мы, как мячики, разлетелись в разные стороны. Это нас наподдала машина. Из нее выскочил водитель – бледный, руки трясутся, губы дрожат. К его и нашему счастью, мы отделались легким испугом. Водитель, очень интеллигентный молодой мужчина, извинялся и ругался одновременно, предлагал подвезти нас. Одним словом, нам пришлось его успокаивать.
Габриэль ночным рейсом возвращался обратно, ему нужно было спешить в аэропорт. Он посадил меня в такси, и мы попрощались. Больше я его не видела и писем мы уже друг другу не писали.

Здесь должна быть иллюстрация №54 и №55:
54. Дипломная работа «Плодородие»
55. Эскиз к дипломной работе

                20. А ЖИЗНЬ ИДЕТ...


Первое время на летние месяцы мы снимали дачу в Архангельском, и жили там вместе с бабушкой и мамой. И теперь уже наш сын бегал со мной по любимым мною с детства местам, а бабушка читала ему книжки, как когда-то мне. Ну а потом как-то незаметно подмосковье заменили армянские пансионаты, по красоте природы ничем ему не уступавшие. Да и сервис там был получше, поскольку не надо было думать о продуктах и готовке.

                Я – школьная учительница!

В 1964-м я закончила институт. И хоть никакой педагогике нас не учили, даже предмета такого не было, в дипломе у всех выпускников моего курса было записано: «скульптор-педагог», что подразумевало обязательное преподавание в школе. Так я оказалась учителем рисования и черчения в ереванской средней школе №71 им. Нельсона Степаняна. Рисование преподавала в младших классах, а черчение в старших.
Армения в национальном плане была одной из наиболее однородных республик в СССР. То есть в ней в подавляющем большинстве жили армяне (сейчас – в еще большей степени). Соответственно, любой представитель другой национальности сразу бросался в глаза, как белая ворона. Ну а я, хоть и наполовину армянка, выдавала себя, что чужачка, в первую очередь своим московским говором и плохим знанием армянского. Так вот, не желая быть белой вороной среди детей, я вспомнила, что моего отца при рождении окрестили Ашотом, и в школе представилась Элеонорой не Александровной, а Ашотовной. Так меня там и звали.
Методических пособий никаких не было, и я их разрабатывала для себя сама. В известном плане, преподавание оказалось для меня очень полезным. Дело в том, что при всей своей шальной натуре я смолоду была слегка закомплексована, чувствовала  себя неловко в любой компании и вообще на людях. А тут предстояло явиться сразу перед четырьмя десятками пар глаз, устремленных на меня. Казалось, не смогу себя преодолеть.
Но стоило мне войти в класс, и произошло чудо. Страх, а вместе с ним и скованность улетучились. Я ощутила контакт с сидевшими передо мной детьми, зная наперед, что хочу им рассказать и чему научить. Я рисовала им на доске очередное задание, подробно объясняла, чего от них жду, а потом, заглядывая каждому в альбом, поправляла рисунки и помогала тем, кто в этом нуждался. Я учила их пользоваться карандашом и кисточкой, учила законам смешивания красок и их совмесимостей, объясняла разницу между холодными и горячими тонами, между техникой акварели и гуаши. Ставя перед ними натюрморт, объясняла, как передать на бумаге объем, что такое свет, тон и полутон, блик и рефлекс, культура штриха. Я объясняла им законы перспективы, а это целая наука, основанная на геометрии. Учила рисовать человека, основываясь на классических закономерностях и пропорциях человеческой фигуры. То есть стремилась передать им все то, что знала сама, без учета, что имею дело не с одаренными детьми изостудии, а с обыкновенным школьным классом.
Я приносила на урок альбомы по искусству и показывала им шедевры мировой живописи, не делая исключения для репродукций с обнаженной натурой. С последним не обошлось без накладок. Девочки смущенно молчали, отводя глаза, а мальчишки демонстративно фыркали и хихикали. Те же, что похулиганестее, подбегали с последних парт к моему столу, чтобы получше их разглядеть.
И тогда мне приходилось читать им целую лекцию о том, что совершенное человеческое тело во все времена вдохновляло художников, что такими нас создала природа и ничего стыдного и «криминального» в этом нет. Я предлагала своим ученикам попытаться увидеть красоту и гармонию в пластике обнаженной фигуры. И мне-таки удалось переломить этот подростковый синдром и приучить их другими глазами смотреть на искусство.
Рисование, как известно, предмет второстепенный, «несерьезный», на общую успеваемость не влияющий, и дети это прекрасно знают. Но, повидимому, уроки у меня получались интересными, потому что послушать их приходил не только директор школы, Георгий Матвеевич, но и другие педагоги. Все они с удивлением отмечали, что впервые видят, чтобы на рисовании дети так смирно себя вели – не бегали по классу, не шумели, а внимательно слушали и с увлечением выполняли все, что от них требовалось.
К тому времени я обзавелась большим зеленым попугаем, Гошей, и, когда бывала дома, он предпочитал клетке мое плечо (и мою чашку кофе – подтягивая ее клювом к себе из моих рук и дигустируя ее содержимое первым). Воспользовавшись таким доверием любимой птицы, я несколько раз брала Гошу с собой в школу – в качестве натуры на урок рисования, что доставляло детям огромное удовольствие: учитель с живым попугаем на плече! Позволяла себе и похулиганить. В ответ на моего попугая один из озорников притащил в класс небольшого ужа и пустил его гулять по парте с явным намерением воздействовать на меня. Да не на ту напал!
Прохаживаясь между рядами, я подцепила ужа, и, не прерывая объяснения урока, небрежно намотала его себе на палец. Эффект был соответствующий: 10 : 0 – в мою пользу. Тот мальчонка не знал, что я и сама горазда на подобные штучки.
Я люблю всех животных и не боюсь их с детства (кроме насекомых). Животные это прекрасно чувствуют. У меня всегда было ощущение, что при желании я спокойно войду даже в клетку льва, и он меня не тронет. С ужами, ежами, тритонами, ящерицами, крысами, мышами и черепахами я тоже с детства была на «ты» (не случайно заведывала в школе живым уголком), у меня даже есть фото с ужом вокруг шеи. А позднее – с тяжеленным удавом на плечах (в Индии). В детстве, да и в юности тоже, я любила на даче шокировать друзей тем, что ловила в лесу совсем маленького лягушонка и клала его себе в рот. Пока губы оставались сомкнутыми, лягушонок смирно сидел у меня на языке. А, стоило открыть рот – тотчас оттуда выпрыгивал... И не надо брезгливо морщиться! Лесной лягушонок, размером с монетку – очень даже чистенькое создание. Не зря ведь французы их едят.
Другой раз тот же мальчишка попытался сорвать мне урок (один из моих первых уроков – видно, в качестве проверки новой «училки» на прочность). Я указала ему на дверь. Он заупрямился: «Не выйду...» Тогда я завела ему руку за спину (папин прием джиу-джитсу), и он, как миленький, резво затрусил, подблеивая, впереди меня к двери под дружный хохот класса.
Выкидывала я по молодости фокусы и похлеще. Вспоминается в этой связи один забавный эпизод из моих преподавательских будней. У нас была завуч – Майя Сергеевна Богдасарова, колоритнейшая особа, о которой без улыбки невозможно вспоминать. Полноватая, пышногрудая, за глубоким декольте не скрывавшая даже в школе своих прелестей. Ее медно-рыжие, вьющиеся мелким бесом волосы были уложены в громоздкую прическу, а ресницы она так тщательно красила каждое утро, уделяя внимание каждой отдельно взятой ресничке, что могла из-за этого опоздать на урок.
Майе, как личности артистической, с самого начала место было не на скучных уроках и педсоветах, а на сцене, хотя педагогом русского языка и литературы была отменным. Собственную персону Майя носила по школе с комичным достоинством, обставляя каждое свое появление, как театральный дебют.
Однажды, на пальто, скинутом мною на кресло в учительской, я обнаружила запутавшуюся мышку – маленькую, серенькую, с черными бусинками испуганных глаз. Я взяла ее – она не сопротилялась, засунула себе в карман и отправилась на поиски завхоза, чтобы показать ему, что у нас в школе непорядок. Вместо завхоза мне в коридоре попалась завуч, то бишь Майя Сергеевна, как всегда, вся из себя, при полном макияжном параде и в декольте, очень солидно отчитывавшая каких-то родителей за плохую успеваемость их чада.
Я окликнула ее и со словами: «У меня для тебя подарок», полезла в карман. К тому времени мы с ней уже почти сдружились и общались вне школы. Майя доверчиво протянула руку и я вложила ей в ладонь серый теплый комочек. Откуда мне было знать, что она до смерти боится мышей! В следующий момент истошный вопль, громче школьного звонка, огласил гулкие своды коридора. Респектабельная, пышная мадам, отшвырнув мышонка, опрометью бросилась бежать по коридору неведомо куда, тряся одной рукой, а другой превращая в бесформенный хаос рыжее сооружение на голове... Такого позора наша завуч долго не могла мне простить и не разговаривала со мною, как минимум, месяц.
Помимо пышного бюста и не менее пышных рыжих волос Майя обладала уникальным голосом – низким, глубоким, звучным, с переливами. Одним словом – цыганским. У них в семье это, видно, было наследственным. Ее родная сестра, Ада Богдасарян, жившая в Москве, стала профессиональной певицей и много лет пела в ресторане «Россия», у Красной площади. Иные захаживали туда специально «на Аду». Пару раз слушали ее в «России» и мы с Христом. Но бедная Ада умерла в 35 лет. Майя, будучи уже в разводе и растившая сына, забрала к себе и дочь своей сестры, восьмилетнюю Люсю, со временем дала ей образование и поставила на ноги.

Здесь должны быть иллюстрации №56а и 56б:
56а. Майя Багдасарян поет для нас романсы
56б. И в двухтысячные – на сцене после выступления

В отличие от сестры, Майя пела только для друзей. Пела изумительно, сама себе аккомпанируя, в основном романсы и старинные армянские песни. Вот на этой волне мы с ней и сблизились. Она стала украшением почти всех наших застолий. Наши гости и Христ, слегка подвыпив, балдели от ее романсов. Я тоже балдела, но на трезвую голову, поскольку не пила. И даже посвятила ей стихотворение:

Ты не женщина, ты – стихия!
Из эмоций ты вся и страстей.
Посвящаю тебе стихи я
Без подтекстов и без идей.

Ты – буран при тихой погоде.
Ты – лавина грохочущих скал.
Ты – одетая строго по моде,
Тесен мир для тебя и мал.

А когда тебя песни душат
И нет сил их держать в себе,
Ты врываешься в наши души
И становится легче тебе...

Интересно, что с развалом СССР, когда все стало возможно, Майя Богдасарян таки осуществила свою давнюю мечту и вышла на большую сцену. Ее услышал и полюбил весь Ереван. Эта грузная, пышная до крикливости дама, в возрасте за 60, собирала полные залы и была востребованной лет до 75. А ее покровительницей и фанаткой стала первая леди Армении, жена президента Сержа Сарксяна, Рита.

                Прощай, Теряна 99!

Где-то году в 1966-м нашу семью ждали кардинальные перемены – все дома в нашем дворе подлежали сносу, а их жильцы – выселению. Ужасно жалко было расставаться с полюбившимся домом, с какой-никакой мастерской в подвале, особенно – с садом и его старыми добрыми деревьями. Но делать нечего. Надо.
Перед тем, как покинуть насиженное место, мы с Христом решили устроить прощальный сабантуй. Созвали своих друзей. Я разрисовала все стены веселыми карикатурами на нас самих и наших друзей – все равно ведь снесут. Посвятила каждой паре по четверостишью, типа:

Карен влюбленный робко ходит
За своей Леной по пятам.
В вине он счастья не находит,
Ведь пьяным быть ужасный срам.

Карен Алиханян был одноклассником и однокурсником Христа, работал с ним во ВНИИКЭ, позднее стал основателем и директором Научно-Исследовательского, Проектно-Конструкторского и Технологического Института Электромашиностроения в Ереване (НИИЭЛЕКТРОМАШ). Его жена, Елена Мартиросян, с которой мы в те годы были близкими подругами – дочь известного в Армении боевого генерала Гайка Мартиросяна, выпускница Медицинского института, профессиональная пловчиха, основатель и директор Института Косметологии в Ереване. Карен и Лена были в молодости очень красивой парой, особенно Лена. И сохранили свой облик до старости. Они, как и мы, эмигрировали в Штаты, живут в 20 минутах езды от нас, и мы с ними очень часто общаемся. (Увы, долго и тяжело проболев, в 2014-м Лена скончалась.)

С тех пор, как у кого намечался юбилей или знаменательная дата, меня просили написать поздравительные стихи, да еще и художественно оформить их.
Тогда, в молодости, на все находилось время, и день казался безразмерным. Как-то на день рождения Христ подарил мне фотоаппарат, и я тут же увлеклась фотографией. Сама щелкала, сама проявляла пленку, сама печатала снимки. Разводила химикаты и ночами, при красном свете, затаив дыхание, следила, как на белой бумаге в ванночке с проявителем проступают контуры. А потом собирала снимки в альбомы. Так что вся история моей семьи и наших друзей у меня запечатлена в фотографиях.
Помню, к приходу гостей я не ленилась слепить из сливочного масла лебедя, а из помидор и яиц – соорудить мухоморы с белыми майонезными крапинками. Вот только печь никогда даже не пробовала (ну разве что оладьи, блины или творожники на завтрак), и вообще от готовки и кухни старалась держаться подальше. Лепить, рисовать, писать могла сутками, не уставая, а от быта – избавьте! Спасибо, что свекровь была домовитая, хозяйственная, все умеющая.
Нет, это совсем не значит, что всю домашнюю работу я переложила на ее плечи. Стирку, глажку, мытье окон, полов и т.п., что свекрови по возрасту было уже тяжело, я, конечно же, брала на себя... А еще – практически все для себя шила сама. Причем нигде этому не училась. И выкройками не пользовалась. Просто раскладывала на столе материал, брала ножницы, прикидывала на глазок, что мне надо, и кромсала ткань. Шить было даже интересно, потому как в выборе фасона есть элемент творчества. Потом добавилась и свекровь, ходившая в основном в сшитых мною платьях, потому как фигура у нее была нестандартная и подобрать готовое не получалось. Однажды я даже сшила из своей цигейковой шубы шубку для пятилетнего Рубика, и он ее несколько зим носил...
В общем, в тот последний день на Теряна 99 было шумно и весело.

Здесь должны быть иллюстрации №№ 57а и 57б:
57а. С папой
57б. Папа, я и Рубик

Дом, в который нас должны были переселить, еще только строился, и нам пришлось как минимум год прожить по найму. А потом мы вселились, наконец, в нашу новую квартиру на Московской улице, на последнем, одиннадцатом этаже. Квартира была трехкомнатная, с лоджией, но не очень удобная. И Христ собственноручно принялся ее перекраивать. А я ему помогала. Последний этаж имел свои преимущества – можно было выходить на плоскую бетонированную крышу. И недостатки – лифт часто портился, и приходилось топать все одиннадцать этажей пешком. Удовольствие маленькое, особенно, когда тащишь домой сумки с продуктами.
Но однажды я обнаружила, что 11 этажей это совсем немного. Случилось землетрясение, от которого я, к моему великому стыду, потеряла голову и пулей бросилась вниз, на одном дыхании проскочив всю высоту дома. До сих пор не могу себе этого простить.

                Немного о друзьях

Под нами жила простая, но очень хорошая семья – Грануш, Фрунзик и пятеро их детей. А с ними на одной площадке – профессор университета, Рафик, с женой Седой и дочкой Татой. И с теми, и с другими мы так сдружились, что устраивали танцы по ночам. А дети Фрунзика и Грануш выползали из своих постелек, сонные, в ночных пижамках и рубашонках, и начинали отплясывать вместе с нами.
Но это так, эпизоды. Вообще же у нас была своя сложившаяся компания – бывшие однокурсники, одноклассники, сослуживцы Христа (или сразу всё вместе, как с Алиханяном). О Карене и Лене я уже немного рассказала. Самой «вкусной» из всей компании парой были Миша и Ирма.

Здесь должны быть иллюстрации №58а и №58б:
58а. Слева Ирма и Миша Минасбекяны, справа, рядом с Христом, Карен Алиханян
58б. На студенческом юбилее (справа налево) Я, Христ, Елена Мартиросян, Карен Алиханян

Михаил Минасбекян – выпускник московского института им.Баумана (МВТУ), доктор технических наук. Работал во ВНИИКЭ начальником отдела газотурбинных установок. По его инициативе и его усилиями в Армении был построен оборонный завод союзного масштаба «Армавиакомплекс», директором которого естественно стал он сам. Затем, оставив с таким трудом созданное им детище, ушел на партийную работу, где прошел по цепочке: секретарь Ереванского Горкома партии – завотделом ЦК КП Армении – первый секретарь Ереванского горкома. Последнее назначение пришлось на самые трудные и смутные для города, и Армении в целом, времена (Спитакское землетрясение, митинги и демонстрации, связанные с Карабахом, пикеты и ввод союзной военной техники). Народный депутат и член Верховного Совета СССР.
Вернувшись снова в Москву, был назначен заместителем Председателя Государственного комитета СССР по национальным вопросам, получил шикарную квартиру с видом на Кремль. А потом разменял ее на три квартиры – две для женившихся сыновей и одну для себя с Ирмой, на Смоленском бульваре. После развала страны основал и стал бессменным руководителем весьма успешной московско-армянской Торгово-промышленной компании МАКо.
Ирма «по профессии» идеальная жена и мать. (Высшее образование – само собой.) И просто прекрасная женщина. Уже в Москве, в те самые – трудные годы, семью Минасбекянов постигла страшная трагедия – они потеряли старшего сына, что в корне изменило всю последующую их жизнь.
С Мишей и Ирмой мы тесно общаемся, когда бываем в Москве, переписываемся через интернет и перезваниваемся. Дважды они приезжали к нам в Лос-Анджелес. Но последнее время Миша, который старше Ирмы лет на десять, болеет и из дома практически не выходит.
Если мне близкой подругой была Лена, то Христу ближе всех был Миша. Они просто жить не могли друг без друга. В те молодые годы мы всей компанией регулярно встречались и очень весело проводили время, засиживаясь допоздна. Устраивали всякие игры, танцевали, пьянствовали. Миша пел блатные песни под гитару, и вообще был редкий балагур. Устраивали мы вылазки и за город, с детьми – в горы, на дно ущелья, на Севан, в экзотический Горис. А то и в Тбилиси, на машине – кутнуть на полную катушку, вкусно покушать и просто погулять.

                Летние развлечения

Рубик рос. Пошел в школу, что находилась через дорогу от нас, в глубоком дворе. Я пробовала водить его в разные спортивные секции, но он тут же подхватывал какую-нибудь простуду, и на том секция заканчивалась. Больше всего он любил что-нибудь мастерить, зачастую тайком от нас. Уже став взрослым, признавался, как делал всякие взрывные устройства – из серы в бутылках, и тому подобные «шалости». А вообще у него с детства и по сей день прекрасные руки. За что ни возьмется, все получается на самом высоком уровне.

Лето мы теперь проводили втроем (с Рубиком) в основном на курортах – в Сочи, Анапе, Гаграх, Адлере, Ялте... Часто нас собиралась вся наша компания, потому как у всех были маленькие дети. Однажды мы взяли с собой и свекровь. С каким удовольствием бедная женщина впервые в жизни плескалась в прибрежной волне!
Никогда не забуду свое собственное знакомство с Черным морем. Выросшая на тихой спокойной воде подмосковных прудов и рек, я даже предположить не могла, какую силу и опасность таит в себе море.
В тот первый день слегка штормило, но я не послушалась предостережений Христа и с безрассудным нетерпением ринулась в запенившуюся у берега волну. Христ – за мной. Плыть оказалось легко и приятно. Более упругая соленая вода сама держала тело на поверхности. Христ – прекрасный пловец. За несколько минут мы уже были далеко за волнорезом. Блаженствуя, я полежала на спине, созерцая глубокое южное небо, а потом собралась в обратный путь. Да не тут-то было.
Гребу, гребу до изнеможения, но ничуть не приближаюсь даже к волнорезу, скорее наоборот – меня относит все дальше. Сначала я выдохлась. Потом началась паника, близкая к истерике. Христ пытался объяснить мне, что на море нужно плавать иначе – ждать волну и с ней делать рывок, а в промежутках отдыхать. Я не понимала. Тогда он попросил меня просто лечь на воду, лицом вниз, и держать руки по швам, а тело вытянутым, как струна. Добившись желаемого, он начал толкать меня сзади, в ступни, заставляя скользить по поверхности. Где-то за пол часа нам удалось добраться до берега.
Конечно же, довольно скоро я освоила все премудрости морского купания и уже без страха плавала даже в пятибальный шторм, ловя адреналин от катания на высокой волне, когда все остальные сидели на берегу, не рискуя войти в воду. Случалось, правда, что волна накрывала с головой и протаскивала по дну в сплошной мути из песка и камней, закручивая тело штопором и норовя содрать купальник и шапочку. Однажды, в Анапе, я даже спасла одного из наших друзей – Ромика Пахлеваняна, попавшего в глубокую яму на дне – я выволокла его за волосы на мелкое место.
Черное море – это ни с чем не сравнимое блаженство и кайф! И не беда, что жили мы на съемной квартире, скорее – в комнате, в поршивых условиях. Что еда была не ахти – пельмени, чебуреки. Ее компенсировали великолепные фрукты на базаре. Домой мы возвращались довольные, отдохнувшие и черные от загара.
А однажды взяли на троих круиз по курортным городам советского побережья черноморья – от Сухуми до Севастополя, на малоудобном – тесноватом и душноватом, «Адмирале Нахимове». Этот пассажирский корабль, построенный немцами в 1925 году и носивший название «Берлин», на немцев успел хорошо поработать и даже дважды тонул, подрываясь на минах. Но оба раза был восстановлен и снова спущен на воду. А после войны он почти 30 лет прослужил Советам, совершая круизные рейсы по Крымско-Кавказской линии. Но летней ночью 1986 года, недалеко от Новороссийска, был, как хорошо всем известно, протаранен другим судном и затонул. На его борту находилось 1234 человека, из которых спасти не удалось 423...

                На недельку в Карабах

Году в 1970-м у меня вдруг сами отыскались карабахские родственники (не без помощи бабушки, разумеется). Они навестили нас в Ереване и, пригласив погостить, забрали меня с десятилетним Рубиком с собой. Жили они в Мартакерте, в собственных домах с огородом и садом. Один родственник (Боря) был журналистом, другой (Юра) – многодетным отцом (его специальности не помню). Но помню его детей – пять девочек от 3 до 13-и лет – Ашхен, Анжелика, Гаяне, Рита, Нелли – очень самостоятельные, доброжелательные и совсем не капризные.
Их дедушка, родной брат моей бабушки, каждое утро отправлялся на работу – на виноградники, хотя ему уже было за восемьдесят. Чтобы приготовить обед, жена Юры долго бегала по двору за кудахчущей курицей, а изловив ее, отрубала голову, ощипывала, потрошила и отправляла в медный котел часа на четыре – дворовые куры с крепкими мышцами жесткие, их мясо долго надо варить до мягкости. Как я поняла, жили они совсем небогато, и зарезать курицу позволяли себе только ради гостей. Под вечер вся семья усаживалась во дворе за обеденный стол. Дед ставил графин с молодым красным вином и заставлял меня, Рубика и всех своих внучек, включая трехлетнюю, выпивать по бокалу, утверждая, что это полезно для здоровья.
Карабах мне очень понравился – сочная зелень, густые леса, озера и реки. И у Юры, и у Бори были свои машины, и они нас с Рубиком повозили по окрестностям. Дали и мне поводить.
Где-то через неделю приехал Христ. У него начался отпуск, который мы собирались провести втроем. Христ погостил в Мартакерте пару дней, и мы взяли курс на Черное море.

Я продолжала работать в 71-ой школе, регулярно писала статьи для газеты «Коммунист», рисовала иллюстрации, сказки в картинках, раскладки для детей под рубрикой «Сделай сам» – для двух детских журналов «Цицернак» («Ласточка») и «Пионер». А потом и начала делать карикатуры для юмористического журнала «Возни» («Ёж»), аналог «Крокодила».
А полночи отдавала своему любимому занятию – сочинительству. Научилась печатать на машинке. И меня начали издавать, пока только в Армении. Это были детские сказки и фантастические рассказы для школьников.
Увы, при всем моем позитивно-творческом отношении к школе, она не была, да и не могла быть для меня основным местом деятельности. Я меньше всего готовилась в педагоги и была уверена, что долго там не останусь. А задержалась на 20 лет.
У меня вообще никогда не получалось посвятить себя целиком и полностью чему-нибудь одному. Еще отец мне часто говорил: Не разбрасывайся, иди в одном, однажды выбранном направлении и добивайся совершенства. Я понимала, что совет верный, но не могла ему следовать. Вот и на этот раз, когда подвернулась возможность работы в кино, я, не задумываясь, бросилась туда, где меня ждал потрясающе интересный неизведанный мир. А школа... школа осталась, но ушла на второй план.


                21. ПОГРУЖЕНИЕ В ИНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ


За всю свою жизнь я испробовала немало профессий, но самой интересной была работа в кино, переносившая как бы в иную реальность, дарившая массу ярких, незабываемых впечатлений. Ее специфика уникальна еще и тем, что с каждым новым фильмом, непохожим на предыдущий, ты погружаешься в новую для себя среду, ментальность и время. Ощущения эти могу сравнить разве что с теми, что испытывешь путешествуя по разным странам.
Мне посчастливилось попасть на «Арменфильм» года через два после окончания института. Тогда, в 1966-м, там запускалась новая музыкальная кинокомедия «Карине», а ее режиссером-постановщиком был Арман Манарян (1929-2016), личность незаурядная и безусловно талантливая. Не случайно о нем писали, что его творчество «определяло лицо армянского национального кинематографа всей второй половины XX века».
С сожалением только что узнала, что месяц назад он скончался, в возрасте 87 лет. Когда тебе самой уже, ого-го, сколько, все чаще и чаще приходится слышать, что покидают этот мир близкие тебе и просто некогда знакомые люди. Грустно, но, увы, закономерно, и от этого никуда не денешься – диалектика Жизни.
Родом Арман был из Ирана (Тегеран), но образование получал в Ереванской консерватории (дирижерское отделение), то есть к музыке имел самое прямое отношение, а затем – и во ВГИКе, в Москве. О себе ярко и, так сказать, аккордно заявил уже своей дипломной работой – комедийной короткометражкой «Тжвжик» («Печенка»), снятой по одноименной новелле западно-армянского писателя Атрпета – так ярко и искрометно заявил, что его фильм тут же окрестили жемчужиной армянского национального киноискусства, а о нем самом заговорили, как о явлении в кинематографе. Да и могло ли быть иначе, если главную роль в том фильме сыграл гениальный Грачья Нерсесян.
По окончании ВГИКа Арману сразу дали на «Арменфильме» зеленую улицу – в виде полнометражного художественного фильма. Ну а я вошла в состав его съемочной группы – в скромной роли ассистента художника-постановщика.
И началась жизнь, похожая на сон. Быть может оттого, что я впервые окунулась в волшебные будни кинопроизводства, мне все было в диковинку, все безумно интересно и празднично. День пролетал на едином дыхании. Да и фильм-то был не обычным, а сказочно-иллюзорным – экранизацией оперетты Тиграна Чухаджяна «Леблебиджи». Национальный колорит на грани гротеска имел свою конкретную привязку: армянская диаспора Константинополя конца XIX века.

Здесь должна быть иллюстрация №59:
Афиша к фильму «Карине»

Мне повезло втройне оттого, что художником-постановщиком музыкальной комедии-буфф был уникальный во всех отношениях Валентин Подпомогов (которого я буду вспоминать отдельно и подробно). Фильму-водевилю, легкому, веселому искрометному и изящному, и декорации требовались соответствующие – условные, воздушные, яркие. Их по эскизам Вали построили, окрасили, а мы с ним потом их расписывали. Каждая сцена, каждый кадр являл собой богатое поле деятельности для полета художественной фантазии. А Валя был редким фантазером, так что мы с ним самовыражались, как могли.
Арман Манарян умело подбирал актеров – с одной стороны молодых, задорных, полных обаяния – Лидия Арутюнян (Карине), Жирайр Аветисян (ее жених Армен), Тигран Левонян (друг Армена, Маркар); Варвара Карапетян (подруга Карине, Шушан); с другой – маститых и известных – Ашот Каджворян (отец Карине, Ор-Ор ага); Вардуи Вардересян; Ерванд Манарян – старший брат Армана Манаряна; колоритнейший Арман Котикян, для которого эта роль стала, увы, последней; Гурген Ген – та еще личность и др.

Здесь должна быть иллюстрация №60, 61 и 62:
60. Арман Манарян, режиссер-постановщик;
61. Лидия Арутюнян в роли Карине;
62. Арман Манарян с женой Лидией Арутюнян. 2012

В молодой актрисе Лиде Арутюнян Арман нашел не только героиню фильма, но и свою любовь на всю оставшуюся жизнь. Они поженились сразу же по окончании съемок и не расставались до самой его смерти. В фильме Лида все свои арии «пела» под фонограмму. То есть за нее пела знаменитая оперная певица Гоар Гаспарян (1924-2007).
Репатриировавшись из Каира в Армению, на свою историческую Родину, вместе с мужем дипломатом, и поселившись в небольшой типовой квартире в Ереване, Гоар поначалу никому не была известна и выступала по вечерам в небольших клубах.
Мой муж познакомился с ней именно в этот период. Она жила на одной площадке – дверь в дверь – с квартирой его близких друзей. Гоар, совсем еще молоденькая, будучи в Армении человеком новым и неустроенным, очень часто захаживала к соседке то за советом, то «за солью», то за помощью, или просто поболтать. На удивление скромная и позитивная женщина, глубоко порядочная и доброжелательная, внешне она была ничем не привлекательна – ни в молодости, ни тем более потом: маленького роста, неказистая и даже нескладная.
Она и на сцену клуба выходила с какой-то деревянной неуклюжестью, вызывавшей у зрителя недоумение: Что, мол, эта клуша здесь делает? Но стоило ей открыть рот, и следом рты открывались у всех присутствующих – от неожиданности, от восторга, от изумления, граничившего с шоком.
Талант такого масштаба просто невозможно было не заметить. Ей не было равных. И вскоре она уже пела в Театре оперы и балета им. Спендиарова, как ведущая солистка, и оставалась ею несколько десятилетий. Люди ходили в оперу на ее голос.
Встречая ее у своих друзей, муж, наверняка, потом даже не вспомнил бы о ней, если бы через пару лет не услышал ее в опере, которую регулярно посещал, а имя ее не начало бы греметь на весь Советский Союз. Гоар Гаспарян была признана одним из лучших колоратурных сопрано мира.
Как она пела! Видно сам Господь Бог через родителей дал ей при рождении вещее имя: «гоар» по-армянски означает драгоценный камень, сокровище. Соотечественники ее иначе и не называли – сокровище Армении.

Здесь должна быть иллюстрация №63 и 64:
63. Гоар Гаспарян с мужем Тиграном Левоняном
64. Гоар и Тигран в 2002


У Гоар был очень хороший и верный муж, чью фамилию она до конца носила. Но в 32 года она влюбилась в будущего оперного тенора, а на тот период – своего ученика, 20-летнего красавчика Тиграна Левоняна (1936-2004), и вышла за него замуж. Для пуританской Армении такой мезальянс классифицировался как скандал. Можно себе представить, сколько толков и пересудов он вызвал – и в отношении ее поступка, и в отношении его. А главное, никто не верил, что их союз может быть долговечным.
Они прожили душа в душу 47 лет. Тигран не был «вещью при знаменитости». Он полностью себя реализовал и как певец (народный артист Республики Армения), и как режиссер, и как администратор – профессор Ереванской консерватории, директор Театра им. А. Спендиарова (1991-1999). Несмотря на такую разницу в возрасте, Тигран Левонян ушел из жизни первым (в 68 лет). 80-летняя Гоар была безутешна. А три года спустя последовала за ним в мир иной.
Гоар Гаспарян была отмечена всем, чем только можно отметить яркий талант: народная артистка СССР и Армянской ССР, Лауреат Сталинской премии, Герой Социалистического труда, Кавалер ордена Месропа Маштоца (высший орден Армении), профессор Ереванской консерватории. Но самое главное ее звание: великая армянская певица, которой стоя рукоплескали зрители разных стран мира...
Во время съемок «Карине» Гоар было 42 года. Она несколько раз появлялась на нашей съемочной площадке. Ведь в фильме был задействован не только ее голос, но и ее муж, снимавшийся в одной из главных ролей (друг героя, Маркар). Голоса Тиграна и Гоар, записанные на магнитофон, постоянно звучали в воздухе, что создавало удивительную ауру и приподнятое настроение. Гоар, как я упомянала, пела за Карине. А Тигран исполнял сразу две партии – за Маркара и за Армена, виртуозно меняя до неузнаваемости тембр голоса.

Съемки фильма проходили не только в павильоне, но и на натуре. Наша съемочная группа выехала в городок Раздан, что в 50 км от Еревана. Все его достопримечательности – монастырь Макраванк, XIII века, да небольшое Ахбюракское водохранилище, или озеро Раздан, как его все называют. Озеро лежит в обрамлении гор. Посредине крошечный зеленый островок. А на берегу, на высокой скале, возвышается над водой ресторан из розового туфа. Вот его-то мы и облюбовали для съемок, дополнив бутафорскими декорациями.
Нас расселили по квартирам, и пробыли мы там практически все лето. Поэтому свекровь с моим сыном поселилась вместе со мной, а муж приезжал к нам на выходные. Поскольку мой непосредственный «босс», Валентин Подпомогов был тот еще гуляка и любитель «заложить за воротник», приезды мужа заканчивались кефом где-нибудь посреди озера, на островке, где местные, по поручению Вали, заранее ловили рыбу, жарили ее на костре или варили уху. И вся эта дачно-творческая жизнь протекала в окружении артистов и массовки, разодетых по моде прошлого века, да не Армении, а Константинополя, и под ласкавшее ухо музыкальное сопровождение. А Валя еще и умудрился сняться в эпизодической роли подвыпившего игрока...

Благодаря тому, что первый советский мюзикл, как его окрестили, очень бережно и деликатно был дублирован лучшими актерами «Мосфильма», «Карине» смогли увидеть и оценить по заслугам зрители всей страны. (Премьера в Москве состоялась в 1969-м.) 
Был в США известный режиссер и кинорежиссер Рубен Мамулян (1897-1987), король американских мюзиклов середины прошлого века, имеющий на Бульваре Голливуд свою звезду. Побывав в Ереване и посмотрев «Карине», он воскликнул: «Вот уж не ожидал увидеть в Армении картину, не уступающую по уровню всемирно известным музыкальным фильмам!»

Здесь должна быть иллюстрация №65:
Амо Бекназарян. Мемориальная доска

В 1966 году киностудии «Арменфильм» присвоили имя Амо Бекназаряна. Амбарцум Бек-Назаров, он же Бекназарян (1891-1965) – выдающийся советский кинорежиссер, сценарист и актер, отмеченный Сталинской премией. Зная, что я скульптор, директор киностудии попросил меня сделать его барельеф. В цеху, где строились декорации, мне выделили место, и я слепила памятную доску с портретом знаменитого режиссера, заложившего основы армянского кинематографа. С тех пор этот барельеф, отлитый в бронзе, красовался над центральным входом в киностудию. (Я употребляю прошедшее время, потому что после развала СССР перекупленный американскими армянами «Арменфильм» практически перестал существовать, а построенные для него в советское время новые помещения находятся в ужасающем запустении.)
Выделенное мне место так за мной и закрепилось. В свободное от основной работы время я лепила там портреты армянских кинознаменитостей, которые охотно и с удовольствием мне позировали. В их числе был наш режиссер-постановщик Арман Манарян, сохранивший мальчишескую внешность – худощавый, импульсивный с острым, почти колючим взглядом из-под бровей.
Хорена Абрамяна (1930-2004) я уже начала лепить (конечно, слово «ваять» подходит больше, да как-то уж очень выспренно звучит), но его отозвали в другой город на съемки, и портрет, едва начатый, так и остался незаконченным. Его знала и любила вся страна за сыгранные им роли (более чем в 40 картинах), и, в первую очередь – за роль Арсена в фильме «Песня первой любви».
Фрунзе Довлатян (1927-1997) – актёр, кинорежиссёр, сценарист, народный артист СССР – моя следующая натура. (Боже, как же тяжело делается на душе, когда приходится проставлять эти проклятые двойные даты и осознавать, что всех этих людей уже давно нет в живых!) Фрунзик и Хорик были друзьями не разлей вода. Оба видные, красивые. По обоим девушки сходили с ума. И они, по-моему, этим во всю пользовались, не отказывая себе в развлечениях. Они и в фильмах, как правило, снимались вместе, включая те, где Фрунзик был режиссером и сценаристом. Наверное потому, что других таких видных парней в «Арменфильме» просто не было.
Довлатяна Фрунзе, как успешного режиссера, хорошо знал советский зритель старшего поколения. Хотя бы по таким фильмам, как «Здравствуй, это я!»; «Братья Сарояны»; «Одинокая орешина». Он считался даже одним из тех режиссеров, кто определял лицо советского кино 1960-х. 
Фрунзе был не просто хорош собой, он обладал особой царственно-мужественной внешностью с магнетическим взглядом, что вызывало у меня ассоциации с каким-нибудь древним урартским или ассирийским царем. (Правда, то была только внешняя оболочка, не подкрепленная соответствующим характером.) Мне ужасно хотелось сделать его портрет, просто руки чесались.
Он согласился сразу. И аккуратно мне позировал до тех пор, пока работа не была полностью завершена. Думаю, я смогла добиться желаемого – портрет получился, и был принят на выставку Союза Художников. Я им даже горжусь.
Сделала я портрет и Валентина Подпомогова, но с опозданием лет на десять, уже в своей собственной студии-мастерской. Портрет был отлит в бронзе и закреплен на отполированном гранитном кубе. Поскольку этих выдающихся деятелей армянской культуры никто, кроме меня, так и не изваял, думаю, их изображения в моем исполнении останутся надолго, как память о них.

Здесь должна быть иллюстрация №66 и 67:
66. Портрет кинорежиссера и артиста Фрунзе Довлатяна
67. Портрет художника Валентина Подпомогова

Валя, много лет работавший художником-постановщиком, был на коротке со всеми киношниками – от режиссеров и операторов до осветителей. А в силу своей суперкоммуникабельности, со многими близко дружил. Ну а я, как его ассистент и, разумеется, друг, через него со всеми ими знакомилась и общалась. В частности – с актером Геном, утверждавшим, что «дружба – понятие круглосуточное», и потому аккуратно являвшимся на киностудию в дни зарплаты и гонораров. Нет, он приходил не за своим гонораром, а в надежде, что кто-нибудь из «круглосуточных друзей» пригласит его «по старой дружбе» обмыть свой гонорар.
Другим близким другом Вали (без кавычек) был Сергей Параджанов (1924-1990), забегавший к нему всякий раз, как у него случалось что-нибудь хорошее. Таким хорошим стал, например, подписанный киностудией договор с Параджановым (в 1968-м), как с режиссером и сценаристом, на запуск фильма «Саят-Нова». Только название ему оставить не дали, и он вынужден был заменить его на «Цвет граната», хотя фильм был целиком и полностью посвящен Саят-Нове, музыканту и поэту-лирику XVIII века. Даже отснятый уже материал заставили десять раз перемонтировать и искромсать. И все равно советская цензура не смогла полностью загубить это потрясающей красоты произведение, которым восторгался потом весь мир.
Мне удалось поприсутствовать на съемках миниатюр, проходивших не в церкви св. Иоанна, села Ардви (как остальные), а в павильоне «Арменфильма», полюбоваться его статичными, словно живопись, сценами и перевоплощениями грузинской актрисы Софико Чиаурели (1937-2008), представшей в фильме сразу в нескольких ипостасях –юного Саят-Новы; аллегории Любви поэта; Музы поэта; Ангела и т.д. Было ужасно интересно наблюдать, как творит этот режиссер-авангардист с таким видением, с таким уникальным восприятием мира.
Но предпочтение все же отдаю его более раннему фильму, ввергающему в настоящий эмоциональный шок – его гуцульскому шедевру «Тени забытых предков». Ничего более прекрасного и удивительного я не видела. Французы, выстраивавшиеся на этот фильм в длинные очереди, дали ему свое название: «Огненные кони», а в рецензиях писали, что он не похож ни на какой другой фильм. Были мнения и покруче. Например, что это лучшая картина в мире, снятая до сих пор.

Сожалею, что в мою киногалерею скульптурных портретов не попал Фрунзик Мкртчян (1930-1993). Он настолько был характерен, что слепила бы его играючи и получила бы от достигнутого сходства максимум удовольствия. Но в те годы он мало появлялся на студии, в основном снимаясь в Москве, в комедийных ролях.
Во второй половине жизни Фрунзик ставил спектакли в Армении и за рубежом, и основал собственный театр. Сейчас его театр так и называется – Ереванский артистический театр им. Фрунзе Мкртчяна. А руководит им после смерти Фрунзика его младший брат, Альберт Мкртчян, тоже режиссер. В молодости Альберт был куда более симпатичным, но далеко не таким колоритным и талантливым, как Фрунзик.
С Альбертом меня столкнула работа в кино. Он тогда только вышел из «колыбели» практически всех армянских киношников – московского ВГИКа, и снимал для телевидения свой первый художественный фильм – «Фотография», этакую печально-безрадостную историю об армянской деревне в годы Второй Мировой Войны. Я была в том фильме художником-постановщиком, хотя оформлять там по сути было и нечего. Вся наша небольшая съемочная группа провела месяц в высокогорной деревушке, с которой по ночам Луну можно было созерцать не над головой, а у себя под ногами – на дне ущелья.
Эта наша экспедиция помогла мне лучше узнать глубинный быт сельских жителей Армении, который я сполна потом отразила в своем эзотерическом романе «Ншан» или «Ясновидящая», рассказав историю простой деревенской девушки, мистическим образом потерявшей зрение, но обретшей взамен зрение психическое.  Даже приезд съемочной группы в село, где жила моя героиня, я целиком списала, так сказать, с натуры.
 Роман этот позднее был опубликован несколько раз в Ереване и в Москве, в том числе – в московском журнале «Наука и религия», с анонсом, что он готовится к экранизации. Но об этом позже.

По инициативе Подпомогова, от музыкальной кинокомедии мы перешли к мультфильму. Валя вдруг вспомнил, что в Армении уже лет 20 нет мультипликации и предложил директору студии ее возродить. Получив добро, он набрал себе группу из трех-четырех художников, в которую вошла и я. Поскольку никто из нас никогда мультипликцией не занимался, нас на пару месяцев отправили на стажировку в Москву, в «Союзмультфильм».
А там как раз полным ходом снимали одну из серий «Маугли». Больше десятка художников-мультипликаторов и два художника-постановщика трудились над фильмом, и все до одного мужчины. Я попала к Владимиру Зарубину и Виталию Боброву. Они тогда работали над сценой, где Багира мчится рядом с питоном Каа и пытается разными уловками склонить его на свою сторону.
Багиру озвучивала актриса Людмила Касаткина, а Каа – Владимир Ушаков. Видеть, как они это делают, не только интонациями, но и мимикой вживаясь в образ своего героя, было очень интересно и забавно. Но когда потом отснятую сцену зациклили на непрерывный повтор (чтобы при просмотре легче было находить недоработки), диалог этот, без конца повторявшийся, так прочно въелся в мозги, что, кажется, снился по ночам: «Так они называли меня желтой рыбой?» «Да! Да! рыбой, и ещё червяком! Земляным червяком!»
А чего стоил Сергей Мартинсон с его неповторимым голосом, когда он озвучивал шакала Табаки, прихвостня Шерхана, повторяя все его ужимки и гримасы: «А-ха-а! Старый волк промахнулся! Акелла промахнулся! Аха-а-а!» Или Анатолий Папанов, воплощавшийся в Шер-хана. Уже только ради того, чтобы увидеть в работе таких великих наших актеров, стоило побывать на «Союзмультфильме». Что же касается профессиональных навыков, то их, конечно же, за месяц-два не приобретешь, особенно от художников, занятых своим делом. Так что поездка получилась больше познавательная.
Да мы, собственно, на традиционную мультипликацию у себя поначалу и не замахивались. Рисовали на прозрачном целлулоиде образы в разных ракурсах, а потом передвигали их под камерой – такая техника подчеркнутого примитивизма, как стиля, называется «перекладками». 
Но главное, что Подпомогов, с нашим участием, положил начало возрождению мультипликации в Армении и свой рисованный фильм выпустил. За ним последовали и другие. А тот, первый, назывался «Капля меда», по одноименной поэме Ованеса Туманяна, в которой рассказывается, как из-за ничтожной ссоры, возникшей между продавцом и покупателем вокруг упавшей капли меда, шаг за шагом разгорелась жестокая война, унесшая множество жизней. Тема актуальная и нравоучительная во все времена. А в наше – особенно! Поэма заканчивается четверостишьем:

И в ужасе среди могил
Живой живого вопросил:
С чего ж, откуда и когда
Такая грянула беда?


                22. ТРАГИКОМИЧНЫЙ ГЕНИЙ-ХОХМАЧ


А теперь о Подпомогове, Валентине Георгиевиче (1924-1998). Наша дружба, начавшаяся в 1966-м, с фильмом «Карине», продолжалась 30 лет – до его кончины. Школа, которую я прошла за годы общения с ним, дала мне несоизмеримо больше, чем все пять лет учебы в Художественном институте, хотя сам Подпомогов нигде никогда не учился – ни рисованию, ни живописи, ни даже элементарной грамоте. Предпочитая подшучивать над собой первым, он охотно рассказывал о том, как в детстве надолго застрял в 4 классе, пока отчаявшиеся учителя его из школы не вытурили. Так он на всю жизнь и остался с четырехклассным образованием, что выдавало его всякий раз, как он брал в руки ручку.

Здесь должна быть иллюстрация №68 и 69:
68. Валентин Подпомогов
69. Елена Мартиросян, Валентин Подпомогов и я

Однако это ничуть не помешало ему быть бессменным главным художником при Ереванском горсовете – его головняки годами украшали колонны демонстрантов на всех праздничных шествиях. И уж тем более, наверное, в художники-постановщики с начальной школы не берут. А Подпомогов за свою жизнь оформил с два десятка полнометражных картин и выпустил с десяток мультфильмов.
Если что ему и мешало, так это пристрастие к загулам. Зная Валин характер, перед каждым первомаем или 7 ноября председатель горсовета и секретари горкома устраивали за ним охоту, чтобы он, чего доброго, их не подвел. То же самое было и с кино. Получив с запуском новой картины аванс от постановочных, он тотчас пускался в загул. Проходила неделя... другая... месяц – Валя, по его собственному выражению, не просыхал.
Окружающим могло показаться, что он только «гуляет». А где-то там, под черепной коробкой, шла напряженная работа – зарождался, обдумывался, шлифовался внешний облик будущего фильма, «ключ», в котором он должен быть решен. Наконец, за неделю, а то и за сутки до сдачи эскизов он усаживался за планшет. Это надо было видеть! Композиция легко и свободно ложилась на картон, проступая во всех деталях, как фотография в проявителе. В эти моменты он казался сверхчеловеком, проводником Высших Сил. 
Валя был художником от Бога. Он мог нарисовать человеческую фигуру в любом ракурсе, начав с любого места, даже с большого пальца ноги. Сколько изящества, вкуса и мастерства в каждой его работе, в каждой вещи, которой касалась его рука! В его доме все было сделано им самим. (Ну может, кроме коллекции старинного оружия на стене и огромного омара над баром.) Камин с чеканным барельефом хранителя огня, бар с театральными масками, лестницы на мансарду с узорными балясинами. Стиль? Эклектика с заявкой на средневековье.
Потому что мастерской у Вали не было, а ее у него не было долго, он превращал в мастерскую квартиру. Жена Эмма и дети, Жэка и Котик, ютились где-то по углам или в тесной лоджии, а на почетном месте в столовой неизменно стоял верстак. Паркет был покрыт опилками, стружками, пятнами краски и клея. Домочадцы все молча, я бы даже сказала, благоговейно сносили. Казалось, в воздухе так и витало невысказанное: Валюше все можно. Он – гений. 
Как-то раз нам с ним срочно нужно было сделать большой чеканный барельеф. Мы чеканили (а это очень шумный процесс) лист бронзы до полуночи у Вали дома, на их семейном ложе, не давая его близким спать. И никто, ни жена, ни дети, даже намеком не выказывали недовольства. Мы работали вместе не только на киностудии, но и брались за разного рода «халтуры», как их тогда называли, одной из которых было огромное каменное мозаичное панно в конференцзале Бюраканской обсерватории.
Получив, наконец, мастерскую – сырую, подвальную дыру без окон, без дверей и в придачу с крысами, Валя принялся из нее делать «конфетку», и совсем забыл, что есть у него дом и семья. Там работал, там и жил. А жена и дети навещали его. Впрочем на семейные торжества он исправно являлся – с кучей друзей.

Здесь должна быть иллюстрация №70:
Фотография на память

Двери его мастерской не закрывались. К нему тянулись люди без разделения на профессии, возраст и взгляды – киношники и композиторы, художники и врачи, ученые и совсем молоденькие актеры и актрисы. Не отпугивал их ни подвал, ни огромный, черный, сатанинского вида пес, которого он завел. Валя вообще обожал собак. До этого у него было два боксера. А когда один из них попал под машину, не ветеринары, а лучшая профессура города, хирурги-светилы по всем правилам своего искусства всю ночь оперировали пса у него дома, на обеденном столе.
Для Вали дружба была понятием круглосуточным не на словах, а на деле. Наши друзья Карен Алиханян и Лена Мартиросян (та, что на фото выше), ставшие и его друзьями, получили новую квартиру. В качестве подарка к новоселью мы с ним неделю расписывали в их гостиной фреску во всю стену, да еще и с вырезанным в штукатурке углубленным рельефом. Ни одно наше застолье не обходилось без Вали. Случалось, что нагулявшись в другой компании и возвращаясь домой далеко за полночь, мы с мужем сворачивали к его дому. Муж кидал в окошко камушек. Валя с Эммой тотчас просыпались, двери распахивались, и наш кеф продолжался до утра.
Будучи по отцу украинцем, а по матери армянином, Подпомогов родился и вырос в Ереване, впитав в себя весь армянский колорит. Отзывались о нем примерно так: «Наш Валюша – соль Армении», «Кто не знает Подпомогова, тот не знает Армении!» С годами его начали почтительно величать «маэстро», но обращались непременно на «ты».
Телосложения щуплого, «изящно-компактный», он был смолоду пронзительно лыс. И потому практически не расставался со шляпой, беретом или пилоткой. Но лысины своей не стыдился и при каждом удобном случае ее обыгрывал.
Да собственно обыгрывал он абсолютно все, даже собственные недуги. У него был врожденный порок сердца. «Меня ни одна холера не возьмет, – заверяет он. – Я ж при жизни заспиртовался.»  К нему вызывают в очередной раз «скорую». Врач озабоченно спрашивает: «Что вы чувствуете, больной?» (У Вали при этом сердце колотится, как бешеное, с перебоями). В ответ «больной» с видом ударника отбивает ладонями по столу нестройную дробь, демонстрируя свои сердечные ритмы.
В другой раз, катаясь по полу от почечных колик, он спросил прибывшего врача явно с подвохом: «Доктор, это рак?» – «Ну что вы, дружок – камешки», - утешил доктор. «Камешки? – с комично-ехидным лукавством прищурился Валя, сидя на полу в промежутке между приступами. – А что под камешками?»
Когда его укладывали в больницу элитной «Лечкомиссии», для врачей и всего медперсонала наступали праздники. Из его палаты то и дело слышались взрывы смеха. На пасху он для всех филигранно расписывал яйца. Над дверями его палаты появлялся профессионально выполненный плакат, типа: «Советский больной – самый здоровый больной в мире».

Здесь должна быть иллюстрация №71:
Домовой

Вале всегда претила чрезмерная манерность и чопорность, он тут же придумывал какую-нибудь выходку, чтобы шокировать «выпендрежников». А выходкам его не было конца, недаром его близким другом много лет был «великий хохмач» Генрих Оганесян (режиссер кинокомедии «Три плюс два»).
Как-то раз они с Эммой были приглашены на званый обед. Эмма долго уговаривала Валю надеть его единственный приличный костюм, тщательно ею вычищенный и отутюженный. В таком парадном виде они и предстали перед блиставшими бриллиантами и золотом дамами и их затянытыми в галстуки мужьями. В ожидании приглашения за стол, Валя рассказал какую-то историю про лазутчиков, которые умеют становиться невидимыми, а затем наглядно продемонстрировал, как именно: встал на колени, засунул голову под большой ковер, лежавший на полу, и прополз под ним по всей его длине. Оказалось, что ковер был новый, с обратной стороны щедро присыпанный тальком. К ужасу Эммы, он вылез из-под него с противоположной стороны с ног до головы белый.
В другой раз в аналогичном обществе, нахлобучив до бровей старую, помятую шляпу и нацепив на ноги и руки четыре перчатки, он начал с уханьем скакать на четвереньках по комнате, изображая испуганную обезьяну в клетке. Во время съемок «Карине» режиссеру понадобился клеенчатый фартук для кузнеца – не новый, а рабочий, с прожженными дырами. Художник по костюмам растерялся. Валя тут же придумал как «состарить» фартук «на две дырки». Заявив, что он так худ, что у него торчат наружу тазобедренные суставы, он бросил его на землю, уселся поверх и заставил протащить его несколько метров на фартуке, как на салазках.
 
Но это все внешнее. А что внутри? Однажды я дала Вале послушать дивной красоты медитационную музыку, исполняемую на синтезаторе, мистическую, уводящую в иные миры – «Ветер Времени», Клауса Шульце, «Музыку небесных сфер», Андрея Климковского и т.п. Валя буквально вырубился на целый час, целиком в нее погрузившись. В тот же день скопировав кассету, он с тех пор писал свои картины только под эту запись.
Вот мы и добрались до картин. Не половину даже, а две трети своей жизни Валя занимался чем угодно, только не станковой живописью. Его неистощимая фантазия и изобретательность не знали предела, находя выражение в разного рода «халтурах». Лучшие надгробные памятники Ереванского кладбища, пантеона в частности, выполнены либо лично им, либо по его эскизам (в том числе и мною). Много лет мы уговаривали Валю попробовать себя в настоящей живописи. Он упорно отмахивался, пока, видимо, сам для нее не созрел... Сев, наконец, за холст, он создал необычайной выразительности грустную обезьяну, зажатую в раму, как в клетку, и назвал картину «Ностальгия». Его обезьяна, представшая на выставке, потрясла весь Ереван. Им тогда уже было прожито ровно полвека.

Здесь должна быть иллюстрация №73:
Ностальгия

Войдя во вкус, Валя начал-таки писать картины. Правда, рождались они из под его кисти на так часто, как хотелось бы. Потому что кутежи и общение для него по-прежнему оставались вне конкуренции.
Картины Подпомогова это нечто! Являя собой абсолютный контраст с тем «Валюшкой», каким он позиционировал себя перед окружением, они наполнены мрачным трагизмом. Описывать живопись словами очень сложно. Ее надо... не видеть даже, а смотреть собственными, а не чужими глазами. Но его картины – дело иное. Их можно пересказывать, как драмы Шекспира.
Работал он в стиле «старых мастеров» эпохи Ренессанса. Цвет был для него вторичен. Гамма в основном серебристо-серая. Главное – идея, которой подчинялось все – линия, форма, фактура. Его полотна – целые философские трактаты, мистически-пророческие, насыщенные напряженной внутренней драматургией. Мимо них пройти невозможно. Они останавливают и надолго, заставляя вникать в детали, задумываться и сопереживать... не автору, а всему человечеству. Потому как запечатленные в них идеи носят в основном глобальный характер.
Вот, к примеру, на большом полотне, названном им Mea culpa («Моя вина»), монументальнейшее творение рук человеческих – конгломерат культур и народов, этакая конусообразная башня, начинающаяся храмами и пирамидами Египта... выше – армянские христианские храмы с любовно выделенным на ладони облака Звартноцем... Башня заканчивается кристаллами современных небоскребов, уходящих в небо. А над нею, подобно терновому венку, рассеивающееся полукружием облако – облако от ядерного взрыва, погубившего создателей этого величественного монумента, возводимого тысячелетиями. К обезлюдевшим сооружениям тучами устремляются крысы (как известно, не боящиеся радиации).
А вот два могучих железных быка натужно тянут плуг, пытаясь вспахать голую скалу. Это символ Армении, возделанной непосильным трудом на мало пригодных для обработки землях. Картина так и называется «Страна Айастан» («Страна Армения»).
Дружбой тоже можно закабалить, считал Валя – превратить в раба. И создал великолепное полотно – «Памяти друга», заключив его в овальную бронзовую раму (некогда украшавшую портрет княжны Нарышкиной). Череп благородной лошади с длинной, тщательно расчесанной гривой, выписан с трогательной выразительностью, ничем не уступающей традиционному салонному портрету. На черепе уздечка, петлей наброшенная на крюк, а рядом на стене подкова. Что это? Орудия любви или власти?

Здесь должны быть иллюстрации №66 и 67:
Память о друге

Perpetuum mobile («Вечный двигатель»). Согбенные скорбью больше, чем ношей, скрытые под накидкой фигуры бесконечной вереницы людей несут на спинах распятого Христа. Нам видны лишь его ступни и мощный поток света, уходящий от Христа в небо.
К теме Спасителя Валя обращался неоднократно, ни разу не повторяясь, находя новое, ни на что и ни на кого не похожее решение. «Отторжение» – в воздухе, над Землей, объятой адским пламенем, парит лишь оболочка распятого тела, содранная кожа. А душа упорхнула, как птица из разоренного гнезда.
Христос на фоне черных клубов дыма, упавший на колени – на тлеющие еще от пепелища угли. В его глазах слезы. Ладони простерты к зрителю с немым, полным боли укором: Люди! Что вы сделали с вверенной вам Землей!? Позднее картину назвали не «Христос», а «Пророк».
Большое монументальное полотно «Мадонна с младенцем» Валя писал на заказ – для Эчмиадзинского храма, как икону. Поэтому оно отличается от остальных работ абсолютной своей законченностью и колоритом, выдержанным в теплых, красных тонах. В последний момент католикос нашел, что у Мадонны слишком «грешные глаза», и Валя отдал картину нам с мужем.
На «Тайной вечере» льющийся сверху свет отбрасывает на стол не тень от Христа, а терновый венец, которого на челе Спасителя еще нет. Вместо 12 апостолов справа и слева от него – зажженные свечи, тени от которых превращаются в силуэты человеческих фигур в капюшонах. Одна из свечей погасла и чадит. Ее дым окутывает Христа. Это, конечно же, Иуда.
Свеча – неизменный элемент картин Вали. Как искра надежды, даже в самой трагической, в самой безысходной ситуации. Апофеоз «симфонии» свечей в картине «Бессмертие». Представьте каменистую дорогу в ночи, уходящую в небо. На дороге, как бредущие люди, одни только свечи, звездами мерцающие вдали. На переднем плане они уже погасли, превратившись в оплавленные огарки, слившиеся в сплошную массу, в которой угадываются обнаженные человеческие тела. А над всем этим, в полную высоту вертикального холста, полупрозрачная могучая свеча, горящая ровным ярким пламенем – гимн гению человеческому. Валя посвятил картину Шекспиру, которого обожал, наверное, еще и потому, что сам был немножко Шекспиром в живописи.
Полотна Подпомогова, как правило – протест, вызов несправедливости во всех ее проявлениях. «Борьба» – еше одно распятие. Но распята на сей раз Природа на железобетонном кресте цивилизации. Корчится в предсмертных судорогах голое сухое дерево, впиваясь скрюченными корнями в растрескавшуюся землю. Оно еще живо, оно еще борется!
Подпомогова, как любого армянина, глубоко волновал геноцид армян. Он посвятил ему не одну картину. Самая монументальная из них – «Реквием». Огромное полотно. На голой, выложенной каменными плитами земле осколки разрушенных сооружений (следы древней армянской цивилизации). Вдали чудом уцелевший храм, вернее его остов. А на переднем плане могучий, низвергнутый полуразбитый колокол. Ветер гонит клубами пыль. Еще дымит пепелище, делая нас, зрителей, сопричастными тому времени, той трагедии. Черные многослойные тучи низко клубятся над землей. Но в самом центре среди туч раскрылось небесное окно, из которого пролился на землю божественный свет.
Когда начались события в Карабахе, Сумгаите, Баку, Подпомогов посвятил им целую серию эмоционально насыщенных, величественных и скорбных, и, конечно же, весьма своеобразных полотен.

Валя виртуозно умел передавать фактуру любого материала. Иные обвиняли его за это в ремесленничестве, как бы в упрек сравнивая с Шиловым. Если дым – он зримо невесомо струится и даже пахнет дымом. Если тлеющий уголек, кажется, тронь – обожжешься. Неотъемлемой частью картины он считал раму, как ее продолжение и оправу. И поэтому делал их только сам, ни разу не повторяясь.
Интересная деталь – кого бы ни писал Валя (а он никогда не работал с натуры), в каждом персонаже он изображал себя. Будь то знаменитая грустная обезьяна в «Ностальгии», «Домовой» (их у него три), уютно устроившийся в замочной скважине, коленопреклоненный Христос или жертва концлагеря с простреленной навылет головой и застывшим в живых еще глазах недоумением: За что!? («Посвящение») – все это он, Валя, легко узнаваемый. Везде разный – беспомощный или величественный, комичный или трагичный, но всегда трогательный в своем вселенском одиночестве.

Не правда ли, трудно совместить все эти работы с обликом их создателя – гуляки, кутилы, шутника. Где он настоящий? В качестве биографической ремарки так и подмывает сказать: Конечно же, в произведениях. Как художник, он одинок и мрачен в глубинах своей души. И подлинное его нутро нашло свой выход в его полотнах. А остальное – маскарад... маскировка. Но нет, не скажу. Для этого я слишком долго и слишком хорошо его знала. Он одинаково искренен, одинаково «играл себя» и когда доводил до гомерического хохота друзей, и когда создавал полные трагизма произведения, от которых иной раз мороз дерет по коже.
Да, большинство его сюжетов безрадостны и пессимистичны – настолько, что ими страшно, почти невозможно украшать свое жилище. Им место в крупных музеях, где бывает много нас, homo sapiens, которым такой «пессимизм», ой, как полезен.
И все же наш дом украшают полотна Подпомогова: «Страна Армения» (Быки); «Христос» (портрет в терновом венке); «Глас небес» (колокола в небе и один, расколовшийся, на земле); «Память о друге»; «Покинутый» (остов парусника на песке с рваными нарусами на ветру); «Мадонна с младенцем»; «Ной» (спускающийся по облакам над Ереваном с горы Арарат в сопровождении животных); эскиз декорации к фильму «Черный снег» и еще кое-что. Практически все они, за исключением двух-трех, были подарками. А «Память о Друге» Валя снял со стены своего зала в музее и вручил мне там же – в качестве сюрприза к дню рождения, к великому неудовольствию директора музея, Игитяна.
По-дружбе, Валя оформил обложку к моему научно-фантастическому роману «Дерево Дракона». А я – по-дружбе, слепила его портрет, отлив его в бронзе и посадив на гранитный куб. Уезжая в Америку, большую часть своих скульптурных работ я оставила у Вали дома и в мастерской... 

Свои регалии – заслуженного художника Армянской ССР и Лауреата Государственной Премии Армянской ССР – В.Г.Подпомогов получил не за картины, а за работу в кино и оформление праздничных демонстраций. А вот значимость его, как живописца, оценивала общественность. Стоило ему начать писать, и картины его тут же стали самыми дорогими в Армении. Их приобретали на валюту коллекционеры, они уходили за рубеж. А в ереванском Музее Современного Изобразительного Искусства Армении Подпомогову был отдан большой круглый зал.
Директор и основатель музея Генрих Игитян (1932-2009) был близким другом Вали и пропагандистом его творчества. Искусствовед, художник, автор нескольких книг по искусствоведению и множества альбомов, каталогов и монографий, депутат Верховного Совета СССР последнего созыва, Игитян прославился еще и тем, что во время его выступления на первом съезде КПСС Горбачев поднял на него голос, а он в ответ «облаял» генсека.
С Генрихом у меня связаны тяжелые воспоминания – из-за страшной трагедии, постигшей его семью. Тогда, в начале 70-х, он открыл в Ереване единственный в мире Музей детского рисунка. А так как я вела в школе экспериментальные классы по декоративно-прикладному искусству и устраивала выставки детских работ, наши пути пересекались. Музеем руководила жена Игитяна, Жанна. Часто общаясь с нею, мы почти подружились. Она собиралась провести лето со своими двумя детьми на море и уговаривала меня с сынишкой составить ей компанию. Мы обсуждали возможности такой поездки, но что-то мне помешало и я отказалась. Жанна улетела с детьми одна. При посадке в Батуми их самолет разбился. Никто не выжил...

Мы жили уже в Лос-Анджелесе, когда в 1995-м среди здешних армян прошел слух, что Подпомогов скончался. Я бросилась звонить ему домой. От дочери Жэки узнала, что «слухи о его смерти несколько преувеличены», но Валя в настоящее время в больнице. Звоню ему в палату. И что слышу: «Поздравь меня! – кричит он в трубку. – Я женился! Мы тут в больнице чудненько проводим время!» А сам уже почти ничего не видел.
Валя перещеголял даже великого Рубенса, женившегося на 17-летней Елене Фурман в 55 лет – ему на момент нашего разговора стукнуло 72. Его избранница Ася лет пять назад пришла к нему в мастерскую совсем юной девушкой и, без памяти в него влюбившись, так там и осталась, в сыром холодном подвале, где зимой стены покрывались инеем... Эмма жила дома и, зная про Асю, продолжала боготворить мужа. А когда заболела и слегла, Ася ухаживала за ней до последнего.

Здесь должна быть иллюстрация №74:
Валя и Ася Подпомоговы
   
После смерти Вали прошло уже 18 лет, но Ася хранит ему верность. Она убеждена, что Валя – гений, и хочет, чтобы об этом знал и помнил весь мир. Ася Подпомогова по-прежнему живет в его мастерской, посвятив себя пропагандированию наследия своего кумира. (Мы с ней общаемся через Facebook.)  

    
                23. КАРЬЕРНЫЙ ВИРАЖ СУПРУГА


Трудовая стезя Христа резко изменила направление в неожидаемую ни им, ни мною сторону. Сначала его избрали секретарем партбюро ВНИИКЭ, что стало началом коренных перемен в его карьере. К тому времени он уже неплохо зарабатывал в своем институте и был на очень хорошем счету, как специалист. Объездил чуть ли не весь Советский Союз с командировками. Поскольку Христ – человек во всех отношниях положительный и работу свою знающий, к нему и отношение (коллег, сотрудников, начальства) было соответствующее. То есть он чувствовал себя абсолютно на месте, ничего другого от жизни не хотел и карьеризмом никогда не страдал.
Но тут в ЦК КП Армении освободилось место инструктора в отделе промышленности и транспорта. Заведующим отделом был Карлен Гамбарян. По его поручению его заместитель, Рэмма Светлова, ездила по предприятиям, подыскивая подходящую кандидатуру. В числе трех отобранных оказалось и имя Христофора Мандаляна. Изучив их «досье» и проведя собеседования, Карлен Амаякович остановил свой выбор на нем.
Христ растерялся. Ему неудобно было ответить отказом, он начал тянуть время, искать отговорки. Гамбарян же был дядя крутой, отказов и возражений не принимавший. Он хорошо разбирался в людях, и Христа сходу просканировал. Могу без излишней скромности за мужа сказать, что среди партийных работников мало было людей его уровня интеллигентности, образованности и порядочности. И, кстати, одним из таких «редких экземпляров» был и сам Гамбарян. Я очень хорошо его помню, потому что потом он не раз собирал сотрудников с женами у себя дома.
Встретив сопротивление со стороны Христа, он подключил «тяжелую артиллерию». Месяц спустя после их собеседования, Христа вызвали к секретарю ЦК Армении по промышленности, Арзуманяну Г.А., который час его обрабатывал. Но Христ устоял. Помнится, в тот период мы с ним подолгу не могли уснуть, обсуждая по ночам все «за» и «против». Христ любил свою работу и совсем не был готов променять ее на партийную.
После Арзуманяна, в нарушение всех субординаций, его пригласили к первому секретарю ЦК Кочиняну А.Е. А от него в тот же день – снова к Гамбаряну. И Христ вынужден был сказать ему напрямую, что отказывается от предложенной ему должности, потому что на зарплату инструктора он просто не сможет прокормить семью: мать не работает, жена только что кончила институт, маленький ребенок и еще – съемная квартира.

Здесь должна быть иллюстрация №75:
75. Христофор Мандалян

У него, во ВНИИКЭ, как у заместителя начальника отдела по перспективным разработкам, был оклад 200 рублей. 120 рублей он получал на Армэлектрозаводе. Плюс от 50 до 100 ежемесячной премии. Итого получалось порядка 400 рублей, что по тем временам было очень даже солидно. Оклад инструктора ЦК – 140 рублей. Было над чем призадуматься.
В ответ на отказ Христа Гамбарян объявил ему, что уже решил этот вопрос. Как оказалось, накануне он вызвал к себе директора ВНИИКЭ, Алексеевского, поговорил с ним по душам и попросил, в качестве материальной поддержки, сохранить за Христом два дня в неделю его позиции с окладом 150 р. Алексеевский с удовольствием согласился, поскольку и сам не хотел его отпускать.
Так Христ стал инструктором ЦК КП Армении. Через год его перевели в Ереванский горком партии – заведующим аналогичного отдела. Первым секретарем горкома был Л.П.Гарибджанян. А третьим, то есть непосредственным начальником Христа – Демирчян Карен Серопович (1932-1999). Христ и Карен – однолетки, оба почти одновременно окончили Политехнический институт, только разные факультеты. В их выпуске была и жена Карена, Римма (с химического факультета). Так что приятельские отношения с обоими у Христа сложились еще в студенческие годы.
Большой любитель пеших прогулок, Карен Демирчян предпочитал с работы возвращаться своим ходом, и при каждом удобном случае подбивал Христа составить ему компанию, а потом уговаривал подняться к нему, где Римма ждала мужа к обеду. Застолья были приятными и теплыми.
С той поры и до развала страны, то есть на протяжении 20 лет, какой бы пост каждый из них не занимал, их дружеские отношения, основанные на полном взаимном доверии и уважении, позволяли им очень тесно сотрудничать, понимая друг друга с полуслова.
Проработав два года в Горкоме, Христ вернулся в ЦК КП Армении – на должность заместителя заведующего отделом промышленности и транспорта, и остался на этом месте еще два года. Его начальником снова был Гамбарян.

Здесь должна быть иллюстрация №76:
Карлен Амаякович Гамбарян

Карлен Амаякович, возможно, был единственным в новом окружении мужа, кто вызывал у меня искреннюю симпатию и уважение. Вид у него был грозный и неприступный. Слова ронял скупо, смотрел исподлобья – не подступись. А под этим панцирем – добрейший и позитивнейший человек, который таял, как масло на сковороде, едва тяжелый взгляд его останавливался на внуках...
Как мне объяснял Христ, отдел их заведовал всеми основными сферами деятельности республики – тяжелой и легкой промышленностью, строительством, транспортом, связью. А работало в нем всего семь человек: заведующий, его зам и пять инструкторов. Только к концу 80-х он разделился на несколько отделов – по отрослям.
В 1974-м Христ вернулся в свой родной Ленинский район, где начинал трудовую деятельность во ВНИИКЭ и на Армэлектрозаводе. Только вернулся он уже хозяином всего района – первым секретарем Ленинского райкома партии, и оставался на этой должности долгих восемь лет. Демирчян к тому времени уже был первым секретарем ЦК КП Армении.
Ленинский район был средоточием практически всей промышленности Еревана и – львиной доли республики. Стать его хозяином было не только престижно, но и крайне ответственно. Христ с этим отлично справлялся, пользуясь в республике большой популярностью и уважением.
В 1982-м он снова оказался в ЦК КП Армении – в качестве заведующего организационно-партийной работой. Его отдел ведал кадрами всей республики. Без санкции Христа не назначался и не увольнялся ни один ключевой работник. Практически зав. орготделом по значимости приравнивался к секретарю ЦК.
Теперь к регалиям Христа добавились следующие: член ЦК КП Армении, депутат Верховного Совета Арм. ССР, член Ереванского горкома партии, депутат Ереванского городского и Ленинского районного Советов народных депутатов. И награды: орден Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», медаль...
Да только все это меньше чем через десять лет должно было уйти в безвозвратное прошлое и потерять всякий смысл и ценность.

Здесь должна быть иллюстрация №79:
На озере Севан. (справа налево) Артисты Хорен Абрамян и Армен Джигарханян, Христ Мандалян...


                24. ПОПОЛНЕНИЕ


Погруженная по уши в свою работу, в свое творчество, в свои интересы, я – каюсь – была абсолютно убеждена, что одного ребенка мне более чем достаточно, и даже думать не хотела о втором, несколько раз эгоистично и безжалостно избавляясь от нежелательной беременности. А потом вдруг на меня снизошло понимание, что я не должна, не имею права оставлять своего сына одного в жизни, что у него должен быть брат или сестра. И когда со мной это случилось в очередной раз (мне было уже 34), не колеблясь приняла решение вторично стать мамой.
3 октября 1973 года нашу семью пополнил крохотный человечек – Карен Мандалян. Разница между братьями получилась непозволительная – целых 13 лет. Рубик уже был подростком, со своими интересами и кругом друзей. Но появление брата воспринял с восторженным энтузиазмом, совсем по-взрослому заявив, что я сделала ему самый большой в жизни подарок. И действительно, он души не чаял в малыше.
Христ в ту пору уже мало принадлежал себе, а следовательно и нам. Партийная работа его заглатывала все глубже. Домой он приходил выжитый. А потом у него начались проблемы с сердцем, заставлявшие его по месяцу лежать в больнице и проходить реабилитации в санаториях. И там, и там я была с ним. Рубик в эти периоды был маленькому Карену и братом, и отцом. Он возился с ним, купал его, кормил с ложечки, носил на плечах, сам мастерил для него игрушки или накупал их при каждом удобном случае.

Здесь должна быть иллюстрация № 81:
Христ с сыновьями

Малыш рос веселый, жизнерадостный, с легким, открытым характером. Христ по долгу службы много ездил по республике, и иногда брал меня и Карена с собой. (Рубику уже с нами было неинтересно.) Про «карситы» тогда мы и слыхом не слыхивали, да и ремней безопасности не было. Карен сидел на переднем подлокотнике между отцом и водителем, и только каждые пять минут спрашивал: «А мы скоро приедем?». (В машине его часто укачивало.) Везде, куда бы мы не приезжали, нас встречали с радушием и накрытыми столами – бенефиты новой должности Христа.
Поскольку мы с ним много работали (плюс моя аспирантура), а Елена Манвеловна уже основательно сдала и следить за ребенком ей было не под силу, встал вопрос няни.

Здесь должны быть иллюстрации №81б:
Мой второй сынишка Карен

Первая, к кому я, краснея и стесняясь, обратилась, была наша соседка этажом ниже – Грануш. К моему удивлению, она охотно согласилась. С того времени и до нашего отъезда из Армении (в 1989-м) она была у меня бессменной «домоправительницей» – и на Московской, где мы жили бок о бок, и потом, когда мы переехали в другую квартиру и другой район, а подросший Карен уже не нуждался в присмотре. Грануш убирала дом и вела хозяйство. Отношения сохранялись самые дружеские, она просто стала для нас своим человеком. Христа она боготворила, называя его не иначе, как «наш Христос». Еще бы. Ведь он решал все проблемы ее пятерых детей – учебы, работы, вступления в партию, вопрос армии для ее единственного сына Харута.
 

         25. НА ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ВОЛНЕ


Не оставляя всех прочих своих занятий – искусство, журналистику, литературу – я все больше втягивалась в преподавание. Вести только рисование было скучно, и, вспомнив свои побочные студенческие увлечения, я предложила директору школы, Георгию Матвеевичу Кутонянцу, открыть кружок керамики. Он заинтересовался, задумался, и сделал мне встречное предложение – не кружок, а уроки труда, охватив таким образом гораздо большее количество учащихся средних (5-8-х) классов.
В школе существовало разграничение: на уроках труда девочки занимались домоводством, а мальчики слесарничали. Вот мужскую часть нескольких классов и решено было передать мне в порядке эксперимента. Правда, позднее часть девочек с домоводства устроила бунт и, по их настоянию, им разрешили присоединиться к нам.
Под новый предмет «Эстетическое воспитание через прикладное искусство» выделили просторный кабинет из сдвоенных классных комнат на первом этаже бокового крыла школы. А мне нужно было его от и до оборудовать, по собственному усмотрению.
И началась беготня по заводам и фабрикам. Ведь мне предстояло обеспечивать на протяжении всего учебного года несколько десятков учеников всем необходимым. Хоть пробивные способности у меня всегда были на должном уровне, без помощи мужа вряд ли бы что-нибудь получилось. Он как раз тогда и был уже первым секретарем Ленинского райкома партии, и все нужные мне предприятия находились в его районе.
Я заявлялась к директору соответстующего предприятия (Фаянсового завода или Керамической фабрики) и рассказывала, что в нашей школе решено начать обучение детей керамике, и перечисляла, что мне для этого нужно. И буквально на следующий же день в школу №71 доставлялась на фабричном транспорте керамическая глина (скульптурной массой и жидкая – в бидонах), высококачественный шамот в неограниченных количествах, готовые гипсовые формы и разноцветные глазури.
Переданные мне школой маленькие лабораторные печи, с окошком 15 см, вопроса не решали, о чем я и пожаловалась мужу. Он вызвал к себе директора Фаянсового завода и поручил ему построить в нашей школе большую муфельную печь. Прибыла бригада рабочих во главе со специалистом. Сгрузили в подсобном помещении кабинета целый блок огнеупорного кирпича, спирали, кожух... И через пару недель я уже была счастливой обладательницей огромной печи в полтора метра диаметром.
При содействии мужа и по моим эскизам кабинет прикладного искусства красиво оформили – с целой вереницей застекленных шкафов из полированного дерева – для хранения детских изделий. Белые унылые стены целиком обшили деревянными панелями. Соорудили ажурную декоративную полустену (на просвет), отделившую мой кабинет от общего помещения. Для кабинета завезли добротный письменный стол и мягкие кресла с журнальным столиком. На окна, по всей длине я повесила золотистого цвета занавески. Установили музыкальную аппаратуру, телевизор и холодильник – все это было для простой советской школы (в которой гвоздя от завхоза не допросишься) недостижимой роскошью. Вот теперь можно было и приступать к урокам.

Здесь должны быть иллюстрации №82:
Кабинет прикладного искусства. Школа №71, город Ереван

Ребята трудились самозабвенно. Они лепили всяких забавных зверушек и человечков. Они учились отливать жидкой глиной в гипсовых формах чашки, чайники, кувшинчики; извлекать их сырыми, еще дышащими; обрабатывать швы, закреплять ручки. А после того, как изделия подсохнут, ставить их на обжиг; глазуровать и обжигать вторично, придавая им яркие, сверкающие цвета.
Я перетаскала в свой новый кабинет всю свою библиотеку по искусству, и мои ученики имели возможность, закончив работу, расположиться в креслах и поизучать шедевры искусства под хорошую негромкую музыку, побеседовать со мной о произведениях того или иного мастера. Понятно, что уроки эти они обожали, с нетерпением ждали их. А если я вдруг опаздывала, не расходились по домам, а топтались перед учительской, каждые две минуты спрашивая, где я и когда приду.
Георгий Матвеевич пребывал прямо-таки в эйфории. На стенах коридора перед учительской соорудили застекленные стеллажи и выставили на них керамические работы детей.
О моем эксперименте и, мягко говоря, нестандартном кабинете узнали в Министерстве просвещения. Начали наведываться его представители. Однажды появился и заместитель министра, Шарифов Сурен Алиевич, с делегацией работников просвещения из Москвы и корреспондентом московской газеты «Труд», Игорем Тарабриным, оказавшимся мастером на стихотворные экспромты.
Я, как всегда, устроила им нехитрое угощение – турецкий кофе, фрукты, печеное и грецкие орехи. Поскольку щипцов у меня не было, то, положив два ореха в ладонь и резко сжав ее в кулак, я, за беседой, привычно расколола для гостей несколько штук, что почему-то произвело на корреспондента сильное впечатление и он тут же разразился экспромтом, продекламировав его перед всеми присутствующими:

Да где ж вы встретите такое,
Чтоб творчества сияла плоть,
Чтоб нежной женскою рукою
Орехи грецкие колоть!

Душа волнением изранена.
И хоть не пил, я крепко пьян.
За совершенство форм керамики,
За нежность Норы Мандалян!

За первым экспромтом последовал второй:

Есть в Ереване женщин тыщи.
И не у каждой есть изъян...
Но где найдешь, где в мире сыщешь
Вторую Нору Мандалян!
Вот почему я и тоскую:
Уеду – не найду такую...
И не унять сердечной дрожи.
На горе осознать я смог:
Она и скульптор, и художник,
И журналист, и педагог.
Где нежности найдешь названье,
Когда любое по плечу,
Но только Нора – в Ереване,
А завтра я в Москву лечу.

Этот шибко эмоциональный москвич опубликовал в «Труде» большую – на разворот, статью обо всем, что увидел и что его так поразило. О нас уже писали и другие журналисты, ереванские и союзные, вплоть до интернационального журнала «Советская женщина», выходившего на 12 языках. Да и я сама часто помещала в «Коммунисте» статьи о своем эксперименте и о проблемах педагогики в целом.
Теперь уже не только мой муж, но и Министерство просвещения взяло над нами шефство. С Суреном Алиевичем мы постоянно пересекались – на банкетах, на конференциях, в командировках, у меня в кабинете керамики, когда он приводил очередную делегацию столичных гостей...  и постепенно мы стали друзьями. Дружба эта длилась много лет. Последний раз я навестила его в больнице (в Лечкомиссии), за месяц до его смерти.

Лет десять школьный кабинет был и моей мастерской, благо печь под рукой и глины вдоволь. Я установила рядом со своим столом скульптурный станок и после окончания уроков лепила для себя. А иногда и во время урока, вместе с учениками, что очень им нравилось. Поскольку других хозяев в нашем помещении не было и ключ хранился только у меня, я могла оставаться там сколько угодно.
Работы моих учеников выставлялись на выставках детского творчества – в Ереване и в Москве, на ВДНХ. А однажды и в Югославии, что было отмечено бронзовой медалью. Занятиями в школе наши уроки не ограничивались. Я только заикнулась, что хочу брать детей на экскурсии, и мне тут же предоставили автобус. Я возила их в ереванские музеи и на выставки, в Матенадаран, в зоопарк на наброски. Убедившись, что дети ведут себя идеально, рискнула увеличить дальность маршрутов.
Армения, как известно, древнейшая страна с богатым культурным наследием. Не зря ее называют музеем под открытым небом. В радиус досягаемости для нас попали такие шедевры истории и зодчества, как раскопки Кармир-Блура (Красного Холма) с урартским городом-крепостью Тейшебаини VII-VI в.в. до н.э. и доурартским поселением XIII-VIII в.в. до н.э.; единственный на территории Армении языческий храм Гарни, I века, этакий Парфенон в миниатюре из армянского базальта; монастырь Гегард (что переводится как «Копье», потому что именно там было спрятано знаменитое «Копье Силы», за которым так охотился Гитлер), VII века, с храмом, вырубленным внутри монолитной скалы; руины круглого трехъярусного храма Звартноц (Храм Небесных Ангелов или Бдящих Сил), уникального памятника архитектуры VII века, разрушенного землетрясением в Х в. (ныне его пытаются восстановить.) В основном все они находятся в живописнейших уголках дикой природы – над бездонным ущельем или на склоне крутой скалы.
Выражаясь казенным языком аспиранта: для того, чтобы пробудить и активизировать в подростке любовь к своей древней и прекрасной стране, к ее эстетическим ценностям, трудно, наверное, было бы найти что-то более действенное, более эмоционально окрашенное, чем такие вот экскурсии к памятникам старины.

Как выяснилось, мои экспериментальные уроки прикладного искусства, которые я вела по собственной методике и программе, оказались единственными в республике. И этот нестандартный подход привлек к школе внимание союзной Академии педагогических наук. А если быть более конкретной, то – лаборатории формирования научного мировоззрения НИИ общих проблем воспитания АПН СССР. Руководила лабораторией очень милая женщина Рогова Руфь Михайловна.
Ведущий сотрудник НИИ, доктор-профессор Любинский, Исаак Львович (1906-1988), курировавший Армению, после посещения, вместе с Шарифовым, моего кабинета и беседы со мной, начал во всех своих докладах, на конференциях и в письменных отчетах рассказывать «об уникальном армянском опыте». А потом, при очередном посещении Армении, стал уговаривать меня взяться за диссертацию, предлагая себя в качестве научного руководителя.
Научная деятельность меня ни с какой стороны не интересовала. А он настаивал, убеждал, что мне это необходимо, что вариант у меня беспроигрышный, поскольку диссертация будет основана не на умозаключениях, а на «живом опыте». И я согласилась. К тому времени с киностудии я уже ушла.
Ушла внезапно и для себя неожиданно. Поругалась в Валей Подпомоговым, а поскольку он был моим шефом, то хлопнула в сердцах дверью, как я это умею делать, и, уволившись с киностудии, в тот же день была зачислена в штат телестудии. О своем поступке я жалела потом много лет, потому что мне безумно нравилась творческая среда киностудии. Телевидение не шло с ней ни в какое сравнение, и я там долго не задержалась. С Валей мы не разговаривали года три. А потом, помирившись, остались близкими друзьями на всю (его) оставшуюся жизнь.

Здесь должна быть иллюстрация №89:
Композиция «Ах, Тамар!», бронза

Начались поездки на всякие конференции – в Москву, в Таллин и Ригу, где Любинский заставлял меня выступать с докладами. Эти выступления перед полным залом давались мне труднее всего, срабатывал мой проклятый комплекс. Благодаря аспирантуре я вдоволь поездила по Прибалтике, насладившись ее своеобразием и колоритом. Уже тогда поговаривали, что эстонцы и латыши русских не любят. Но никто из нашей делегации ни разу не почувствовал на себе ни неприязни, ни враждебности. Причем не только со стороны тех, кто нас принимал по долгу службы, но и на улицах. Напротив, их вежливость и услужливость была приятным и неожиданным контрастом с «русским хамством», с которым у себя дома приходилось сталкиваться на каждом шагу.
Имея в Армении аспирантку, Исаак Львович зачастил в Ереван. Мы устраивали ему приемы дома, возили по Армении и всячески оказывали внимание. А я ездила к нему на консультации в Москву и писала диссертацию. Интернета в те времена еще не было, поэтому все необходимые данные приходилось добывать в московской Библиотеке им. Ленина, где я просиживала часами... Лучше бы еще один роман за зря убитое время написала. Но плюс был хотя бы в том, что я часто бывала в Москве, виделась с мамой и своими друзьями и снова чувствовала себя там «как дома».
Защищалась я в Москве, в вышеупомянутом НИИ, в 1979 году. Исаак Львович, узнав, что дома, у мамы, у меня нет условий уединиться и подготовиться к защите, настоял на том, чтобы два последних дня я осталась у него. За что я ему была очень благодарна.
К тому времени моя болезнь уже была в разгаре – стоило чуть понервничать, и пульс зашкаливал за 150, что естественно создавало повышенную нервозность. Трудно было держать себя в руках. А мама этого не понимала, и наше общение заканчивалось конфликтами.
Исаак Львович жил с женой и стареющей незамужней дочерью на Остоженке, у метро Парк Культуры, в старинном особнячке, спрятавшемся за зеленью уютного дворика. Самая большая и светлая комната с балконом была отдана под профессорский кабинет. В нем все было большое и массивное, как и сам хозяин – дубовый письменный стол, просторное кресло, в котором спокойно могли поместиться двое. А стены – с пола до высоченных потолков – сплошь забраны полками с книгами в золоченых переплетах. На тот период их дочь была в отъезде, и мне предоставили ее комнату.
Защита, в любом случае, стресс и предельное напряжение. А в моем – особенно. Я очень боялась, что не выдержу, не смогу сохранять трезвую голову и спокойствие. Одна моя знакомая экстрасенс, Леночка Игнатенко, взялась поддержать меня. Она сидела во время защиты в зале и воздействовала на меня телепатически. Не знаю, то было самовнушение, самообман или реальная помощь, но, выступая с речью, я действительно совсем не нервничала, и все прошло гладко. За исключением одного.
Христ прилетел в Москву с Каренчиком и, чтобы иметь возможность присутствовать на моей защите, оставил его у мамы. Была зима. Мама взяла его гулять и простудила. У нас уже был заказан стол в отдельном зале самого модернового по тем временам Интерконтиненталя, на улице Горького. Но пришлось все переиграть, и стол для всех наших гостей накрыла у себя дома двоюродная сестра Христа, Светлана Думанян.

                Немножко об И.Л.Любинском

Любинский, уже переступивший за 70, был колоритнейшей фигурой, царство ему небесное, хоть и по-советски зашоренный. Заставлял меня, надо – не надо, цитировать в диссертации Брежнева, Ленина и Сталина. Иначе, говорит, никак нельзя.
Закрывая глаза на национально-карьерные особенности Исаака Львовича, могу сказать, что хотя на работе он держался подчеркнуто солидно и строго – не подступись, в неформальной обстановке это был приятный и веселый человек, умевший шутить и хорошо воспринимавший юмор (победившего в словесном состязании награждал 20-копеечной монеткой). Ко мне относился по-отечески тепло. Хоть и не исключаю, что не последнюю роль тут играло положение мужа и наше гостеприимство. Так или иначе, а я вспоминаю о нем с доброй улыбкой.
У него были две забавные, почти детские слабости. Первая – он любил хорошо, от души покушать, что весьма ощутимо отражалось на его весе. И вторая – стремился «конфисковать» все, что ему приглянулось, особенно у безответных аспирантов.
Исаак Львович не скрывал и даже бравировал тем, что принадлежал к «клубу подкоблучников». Его жена, Александра Львовна, бдительно следила за тем, чтобы он на разных приемах не увлекался сладким. Как-то в Ереване, на аля-фуршете в Министерстве просвещения (И.Л. приезжал в Армению один), он подозвал к себе официантку с блюдом пирожных и начал с неприличной скоростью поглощать их одно за другим. Сурен Алиевич подкрался к нему сзади и шипящим шепотом жены строго одернул: «И-изя!» Бедняга с перепугу всколыхнулся всем своим грузным телом и начал с комичной тревогой озираться по сторонам.
Что же касается второй слабости, то, как правило, это были авторучки, которые он коллекционировал. А поскольку я любила держать в сумочке нестандартные, красивые вещицы, мне было, не скрою, обидно, когда он их у меня бесцеремонно отбирал. Но случались приманки и покрупнее.
Наши добрые отношения сохранялись и после моей защиты. Буквально за неделю до его смерти, когда он уже совсем слег (с рожистым воспалением на ноге), мы с мужем, находясь в Москве, зашли его навестить. Исаак Львович увидел на муже куртку, которую я только что привезла ему из Америки, выложив за нее все, имевшие-ся у меня в наличии деньги, и начал ее выпрашивать. Спасло только то, что на улице было холодно, не возвращаться же мужу раздетым. А куртка хозяина, предложенная взамен, была для него, мягко говоря, слишком просторной...
...Через год вслед за мужем ушла из жизни и Александра Львовна.

Вернувшись в Армению остепененной, была переведена в НИИ педагогических наук Арм.ССР, где работать было совсем неинтересно. Там я подготовила и выпустила две-три монографии и одну книгу. В их числе «Программа и методические рекомендации по формированию мировоззрения учащихся 5-7 классов в процессе художественно-трудовой деятельности». (То есть пришлось продолжать привычное для нашей страны словоблудие.) И куда более интересная книга-сборник, изданная московским издательством «Просвещение», в которой мною был обобщен опыт школ Армении по части эстетического воспитания.
Рекомендованная Главным управлением школ Министерства просвещения СССР, под общей редакцией министра просвещения Армянской ССР Тухамяна, эта книга на 175 страницах, в красочной жесткой обложке и богато иллюстрированная, вышла как пособие для учителей. Верный себе Любинский, бывший ее научным редактором, настоял на названии: «Искусство и коммунистическое воспитание учащихся». Он тогда еще не знал, что все, что было связано с коммунизмом, очень скоро станет непопулярным.


                26. МОЙ МОСКОВСКИЙ ДРУГ ГРИША ЧУДАКОВ

Однажды, еще где-то в 1970-м, к маме в гости зашел ее новый знакомый. Жгучий брюнет с легкой проседью в густой шевелюре и в не менее густых усах, с лукавой искринкой в черных глазах. Мама рассказала, что познакомились они и подружились в Гаграх, когда она отдыхала там вместе со своей подругой Лизой, уже после того, как рассталась с Кирилл Николаевичем.
«Жгучий брюнет», которого звали Гриша Чудаков, очаровал нас с бабушкой с первых минут своего появления. Он чем-то удивительно напоминал моего теперь уже бывшего отчима – и обликом, и нутром. Тот же шарм, та же бездна обаяния, такой же острослов и интеллектуал. Ну, может, не совсем такой же, но близко к тому. Поскольку у нас – у всех троих, к Кирилл Николаевичу было отношение особое, то и Гришу мы восприняли с повышенной симпатией. Он был на 11 лет моложе мамы и на 13 лет старше меня, то есть как раз «посередке» между нами. А так как и мама моя, и Гриша своего возраста не чувствовали, то эти возрастные мелочи никого не волновали.
Гриша стал другом для нас обеих и желанным гостем в нашем доме на много лет. В тот период я часто приезжала в Москву из-за своей диссертации. У меня был круг друзей, ереванских и московских, периодически мы собирались у нас, на Зубовской, и весело проводили время. Гриша был душой любой компании и «гвоздем программы» в этих сходках. Он виртуозно, прямо-таки филигранно отплясывал со мной рок-н-ролл на свободном пятачке, умудряясь при этом ничего не задеть и не разбить. А еще, прикрыв глаза, очень своеобразно – с гротескной задушевностью, пел всякие заковыристые импровизации, типа вот этакой:

...Офелия, гамлетова девчонка,
Спятила, товарищи, с ума.
А потому что датская сторонка
Для народа хуже, чем тюрьма.
Спятила, в речку сиганула,
Даже не сняла с себя наряд.
И тут на смерть Гамлета потянуло,
И начал он калечить всех подряд...

Столь же проникновенно он читал стишки Александра Галича, очень в те годы в Москве популярного:

Ну так что ж тут говорить, что ж тут спрашивать?
Вот стою я перед вами, словно голенький.
Я с девчонкою гулял, с тети Пашиной,
И в «Пекин» ее водил, и в Сокольники.

Поясок ей покупал поролоновый
И в палату с ней ходил в Грановитую.
А жена моя, товарищ Парамонова,
В это время находилась за границею.

А вернулась, ей привет – анонимочка:
На фотоснимочке стою я и Ниночка!..
Просыпаюсь утром – нет моей кысочки,
Ни вещичек ее нет, ни записочки!

Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю,
Говорю, что все во мне переломано.
Не серчай, что я гулял с этой падлою,
Ты прости меня, товарищ Парамонова!

А она как закричит, вся стала черная:
- Я на слезы на твои – ноль внимания!
Ты мне лазаря не пой, я ученая,
Ты людям все расскажи на собрании!

Дальше в том же духе еще куплетов на десять. Поскольку по национальности Гриша был еврей, то в число его любимых песенок входила и такая:

А где мне взять такую морду
И для себя, и для друзей,
Чтобы никто не догадался,
Что я по паспорту еврей.

Если я попадала в Москву зимой, мы с мамой отправлялись в Архангельское на лыжную прогулку, а Гриша составлял нам компанию. Он был не только весельчак, но и галантный джентельмен по отношению к нам обеим.

Здесь должна быть иллюстрация №92:
С Гришей Чудаковым – с горы с ветерком

Как-то раз приезд Христа в Москву совпал с моим, и я познакомила их. И они тоже стали друзьями, потому что Гришу невозможно не полюбить. От него исходил мощный поток веселой, позитивной энергии.
Дружба наша продлилась до 1994 года, то есть до нашего отъезда в Штаты. Когда за длинным столом, накрытым в саду Загорянки на прощальный банкет, мы собрали всех наших родственников и друзей, Гриша, ко всеобщему удовольствию, сидел среди них.

Остается рассказать, кем был Гриша по жизни. К сожалению, именно «был», потому что в 2011 году его не стало.
Григорий Михайлович Чудаков (1926-2011), окончив редакционно-издательский факультет Московского полиграфического института, прочно и надолго связал свое имя с журналом «Советское фото», выпестовывая его на протяжении 30 лет – как ответственный секретарь, как зам. главного редактора, а потом, как многолетний (и последний в истории журнала) главный редактор.
Журнал пережил критический 1991-ый, отметил 65-летие своего основания, с развалом СССР был переименован в просто «Фотографию», а в 1994-м приказал-таки долго жить. Гриша обеспечивал его популярность и качество, устраивал шикарные выставки фотографии в Москве и за рубежом, выпустил несколько книг и альбомов о советской и всемирной фотографии на высочайшем полиграфическом уровне.
Еще в студенческие годы он женился на своей однокурснице и прожил с нею всю жизнь. Но детей у них не было. Со своей женой Гриша нас не знакомил. Знаю только, что она тоже была главным редактором какого-то журнала.
Только где-то к 67 годам осуществилась его мечта – он получил место под творческую студию в самом центре Москвы, в стареньком московском доме, из которого съехали все жильцы. Там он устроил себе индивидуальное «гнездо», там же преподавал историю отечественной фотожурналистики и мировой фотографии. Это, так сказать, в частном порядке. А официально – с 1964 и по 2011 год, то есть до самой своей смерти в 85 лет, был преподавателем факультета журналистики МГУ им. Ломоносова. О Грише Чудакове писали после его кончины: «Ушел из жизни один из последних могикан фотографии – той, какая она была у нас в стране в ХХ веке».
Для меня же он остался нашим хорошим другом, обаятельным человеком, распевавшим в компании полублатные песенки, отплясывающим со мной рок-н-ролл или лихо съезжавшим на лыжах с заснеженной горки.
    

                27. БЕДА ВОШЛА В НАШ ДОМ


В то злополучное лето 1979-го  мы отдыхали втроем (с Кареном) в Кисловодске, когда нас срочно отозвали домой – у Елены Манвеловны случился инфаркт. Ее забрали в больницу. Рубик, обожавший бабушку, не отходил от нее ни на шаг до нашего приезда, спал у ее постели. Я его тут же подменила. Но он не мог оставаться дома. Через несколько дней свекровь скончалась в больнице... у нас на глазах. Ей было 74 года.
Постигшую всех нас трагедию нужно было пережить. Эта женщина стала мне второй матерью, куда более чуткой, заботливой и внимательной, чем иная родная мать. Она была для нас даже не хранительницей семейного очага, а самим очагом, у которого мы все грелись. Отказываясь принять очевидное, Христ словно бы впал в ступор. Карен был еще слишком маленький, чтобы понять случившееся, а Рубик переживал уход бабушки особенно остро. Он страдал, испытывая прямо-таки физическую боль, казалось, снова превратившись в ребенка, хотя ему на тот период было уже 19. Рубик был очень привязан к бабушке. При моем образе жизни она ему зачастую заменяла и меня. К тому же, что греха таить, быть хорошей, полноценной матерью у меня никогда не получалось. А Рубик, мальчик тонкий и ранимый, это прекрасно чувствовал.


                28. МОЖНО НЕМНОГО И ПОХВАСТАТЬСЯ

Жизнь – штука мудрая. Эмоции – эмоциями, а она себе течет своим чередом и по своим коллизиям, заставляя нас если не привыкать, так смиряться. В последовавшие затем годы я попутно занималась своеобразным «набором статуса» или – всяких краснокожих книжиц.
Просто так, чтобы не отставать от Христа, вступила еще на «Арменфильме» – вслед за Валей Подпомоговым, в партию (хоть и прекрасно знала, что я и партия – понятия несовместимые). Потом, с промежутками в год или два, меня приняли в Союз Художников СССР, в Союз Журналистов СССР и наконец, самое долгожданное – в Союз Писателей СССР.
Членство в творческих союзах в советское время было не только очень престижно и почетно, но и давало большие преимущества, особенно в Москве. С журналистским удостоверением я могла беспрепятственно пройти в любое, даже закрытое учреждение, взять у любого человека интервью. По своим книжицам я водила московских подружек, маму или Христа в такие интересные места, как Дом Журналистов (ЦДЖ), Дом Литераторов (ЦДЛ) или Дом Работников Искусств ЦДРИ.
В ЦДЖ была обалденная кухня с горячими, только что испеченными калачами вместо хлеба и маринованным угрем на закуску. Но журналисты пили и курили по черному, поэтому на соседние столики лучше было не смотреть. Дом Литераторов, пожалуй, был самый скучный. Зато в ЦДРИ всегда можно было посмотреть какой-нибудь концерт в его уютном, небольшом зале. Поскольку я с детства видела, как мама, наряжаясь в вечерние туалеты, отправляется в ЦДРИ, у меня к нему было отношение особое (с тайным торжеством, что я теперь тоже туда вхожа). А еще у меня появилась возможность ходить на закрытые просмотры лучших фильмов в Дом Кино Союза кинематографистов на Васильевской, где собирались сливки московского общества. Но и это еще не все.
Меня прикрепили к поликлинике Союза Писателей с совершенно иным уровнем обслуживания (в сравнении с обычной). Мне полагались ежегодные бесплатные путевки в любой дом творчества Союза, чем мы воспользовались дважды, проведя один месяц в Крыму, в Коктебеле, другой – в Белоруссии, под Минском, и были очень довольны.
Мои рассказы и повести публиковались в крупнейших издательствах страны – «Молодая Гвардия», «Детская литература», «Просвещение». Были и другие – «Советский писатель, Олимп», в Москве, «Советакан грох», в Ереване, журналы: «Искатель», «Наука и религия», в Москве, «Литературная Армения», в Ереване – 12 солидных публикаций за десятилетний период (1983-1993), а в общей сложности три десятка наберется, включая авторские сборники и романы отдельной книгой.
 За публикации выплачивались какие-никакие гонорары. (А как же иначе. Ведь литература и журналистика – такой же труд, как и любой другой. Более того – труд творческий, интеллектуальный.)
Следующим моим приобретением в те далекие годы стала собственная творческая мастерская. Получив ее, я почувствовала себя абсолютно счастливой. У меня появилось, наконец, индивидуальное жизненное пространство. Мне выделили большой раствор в центре города, на Ленинском проспекте. Бельэтаж высотного здания с отдельной лестницей и входом с улицы. Окна во всю стену. Планировку мы делали сами: собственно мастерская с такой же, как в школе, огромной муфельной печью для обжига, кухня, ванная комната и кабинет, красиво обставленный и оформленный (двумя братьями резчиками по дереву) В мастерской я, понятное дело, лепила, а в кабинете писала свои статьи и романы и принимала друзей.
Была у меня там новейшая музыкальная стереосистема и видеомагнитофон с телевизором, позволявший смотреть хорошие зарубежные фильмы, кассеты с которыми я привозила из Москвы, с нелегального черного рынка. Так что в друзьях, желавших зайти на огонек, недостатка не было.
               

                29. ПУТЕШЕСТВУЯ ПО МИРУ...


Христ из-за своей работы был практически лишен возможности ездить заграницу. Лишь пару раз по службе был в Германии, но меня в поездках не ограничивал, и я, благодаря ему, повидала полмира. Нет, один, самый первый раз, мы поехали вместе – в Болгарию. Христ – в качестве руководителя группы.

                Транс под волынку

Поездка получилась очень приятная – настоящий полноценный отдых на высоком уровне, насыщенный эмоциями и впечатлениями. Нас прекрасно принимали, сытно и вкусно кормили. Мы жили в отеле на Солнечном Берегу, купались в ласковом Черном море и разъезжали с экскурсиями. Две из них мне запомнились особо. Первая – на пиратский остров. Нас забрал прямо с пляжа бот с «пиратами» на борту, загорелыми, полуобнаженными, с красными косынками на головах. Они шутили, грозясь скинуть нас за борт, пели, пританцовывая, пиратские песни. А потом высадили всех на маленький необитаемый остров, на котором уже жарилось на кострах мясо и разные морепродукты, и уплыли.
Помимо нас на остров высадили еще несколько групп – американцев, немцев, французов. Фишка тура состояла в том, что спиртное разрешалось потреблять без ограничения. Поэтому русские группы возить туда не рисковали. Наша оказалась первая – под честное слово Христа, что мы останемся «на высоте». Выпивка была действительно самая разная, ящиками. Все другие группы тут же упились. Нет, они не буянили и не бежали в кусты, а горланили песни и водили хороводы вокруг костра. Было смешно и весело, потому что 90% их всех были очень старые люди, и во время танцев бахрома под их подбородками танцевала вместе с ними.
Наши мужчины практически не пили, а потому и вели себя смирно. А когда пришло время возвращаться, организаторы тура положили с нами на бот ящик водки, сказав, что впервые видят непьющую группу на острове, и что этот ящик по праву наш.
Вторая экскурсия – к нестинарам (огнеходцам), была куда более интересной. Нас отвезли в горы, в этакий ресторан под открытым небом. В центре полыхал костер. Когда огонь угомонился, его обложили двухметровыми, собранными конусом шампурами с нанизанными на них огромными кусками мяса. Чуть в сторонке, в центре круглой площадки, метров пяти в диаметре, разожгли другой костер. Пока все мы насыщались шашлыком и вином, тот костер догорел. Ярко тлеющие уголья раскидали ровным слоем по всему кругу, после чего всех нас пригласили подойти. Близко стоять не получалось – жар обжигал лицо.
Таинство началось. Темная ночь без прожекторов – только Луна и звезды, и красноватые отблески пепелища. Нестинаров человек пять. Их ноги босы, лица бледны и отрешенны, глаза полузакрыты. Монотонный дуэт бубна с волынкой вводит их в необходимое состояние транса. Потоптавшись на месте в такт мелодии, они один за другим зашли на огненную площадку. Лица все так же бесстрастны. От ужаса мы затаили дыхание. А нестинары той же легкой танцующей походкой спокойно разгуливали босыми ногами по огню, время от времени наподдавая угли, чтобы взметнуть вверх столб огненных брызг.
Один из них подозвал к себе девушку из туристов и предложил ей «тур» по раскаленным углям у него на руках. Девушка согласилась. Он подхватил ее под ноги и спину и, пританцовывая, вошел в огненный круг. Через минуту девушка визжала и дрыгала ногами. От жара, идущего снизу, ей казалось, что ее поджаривают.
Зрелище незабываемое. Разумом постичь его невозможно, потому что оно чуду подобно. Потому что лишний раз доказывает, как мало мы знаем о том, что мы есть и на что способны. Если с точки зрения физики явление это необъяснимо, значит оно не относится к материальной сфере. Не случайно на ежегодной ассамблее ЮНЕСКО в 2009 году нестинарство было включено в список мирового нематериального культурного наследия.
Когда представление кончилось, я попросила одного из нестинаров показать мне ступню, и даже потрогала ее. Ступня была розовой, прохладной, без единого ожога. На мой вопрос, как такое может быть, он ответил, что когда они вводят себя в транс, готовясь ступить на расскаленные угли, ноги у них делаются холодными, как лед.
Позже из литературы я узнала, что, по признаниям самих нестинаров, к хождению по огню их толкает изнутри некая неведомая сила. И хотя для этого ритуала они берут с собой икону, церковь не признает нестинарство, считая его мракобесием, сатанинским промыслом.
Вторично мне довелось увидеть танец огнеходцев на углях в Шри-Ланке. Те же босые ноги, тот же транс. Только лица были скрыты под масками, широко распространенными в этой стране. Одна из них, самая популярная – с языками пламени вместо волос, будто специально создана для нестинаров.

                В гостях у бандерши

Кроме Болгарии, уже без Христа, я побывала в Югославии и во Франции, в Индии и Египте, в Шри-Ланке и Греции, Марокко и Тунисе, Италии, Испании, Турции, на Мальте и на Канарах. Каждая страна, особенно те, что хранили следы древних культур, давали так много пищи для ума и так много позитивных эмоций, что всякий раз я возвращалась домой с ощущением полноты жизни и благодарности судьбе и мужу за то, что все это смогла увидеть собственными глазами.
Франции была посвящена вся поездка. Так что с ней я познакомилась достаточно полно. Мне, влюбленной в импрессионизм, особенно был мил парижский Музей д’Орсэ, размещенный в здании бывшего вокзала, и Музей Родена в уютном особняке с парком. Нет нужды говорить о Лувре и Версале, об аббатстве Мон-Сен-Мишель, о Монмартре – магните для художников и туристов, о помпезной гробнице Наполеона в Доме Инвалидов. Обозрение ее организовано таким образом, что каждый, хочет он того или не хочет, вынужден склонить голову, чтобы увидеть огромный саркофаг с останками Бонапарта из шокшинского малинового кварцита. В диковинку был Пляс Пигаль с кабаре «Мулен Руж» в виде мельницы и с путанами, не позволившими себя сфотографировать.
Эйфелева башня это конечно символ и визитная карточка Парижа. Но ему не сравниться по силе и глубине восприятия, скажем, с Нотр-Дам-де-Пари (Собором Парижской Богоматери), бывшим до той поры для меня лишь литературно-оперным символом. Он потрясает и снаружи, и изнутри. А чтобы добраться до химер, охраняющих храм по краю крыши, пришлось долго и мучительно взбираться по крутой винтовой лестнице боковой башни, к тому же полутемной. Но подвиг того стоил – и сами химеры, и потрясающий вид на Париж с крыши Нотр-Дама.
О Париже можно говорить много, но стоит ли, потому как не скажу ничего нового. Наверное, нет второго такого города, который был бы так перепет и перехвален, как Париж. Поражали фривейные дороги, подсвеченные оранжевыми фонарями, нырявшие под взлетно-посадочные полосы аэропорта, пузатенькие приземистые аэробусы, на которых нас возили по воздуху в другие города и в которые можно было шагнуть чуть ли не прямо с земли. А их злополучный мистраль мне так насквозь «выветрил» голову, что я вернулась домой... нет, к счастью, не без мозгов, но с температурой 40.
Кормили нас из рук вон плохо – практически в любом ресторане, в любом городе на обед приносили сосиски с квашенной капустой, которую я терпеть не могу. Зато их хрустящие воздушные французские булочки вне всякой конкуренции. Наша группа снова и снова требовала их повторить, в первую очередь потому, что все оставались голодными, и официанты, без конца подносившие хлеб, не скрывали своего удивления. Удалось побывать на шоу в знаменитом варьете «Фоли-Бержер» с танцовщицами топлесс, увенчанными пышными, красочными плюмажами из страусиных перьев.
Чуть не забыла один забавный эпизод. Поскольку группа наша была армянская, а во Франции живет очень много армян, то после экскурсий, к вечеру, практически всех разбирали друзья или родственники. А те, что оставались невостребованными, норовили улизнуть от нашего негласного соглядатая в кинотеатр, на порнофильм... Один знакомый в Ереване, решив удружить, снабдил меня запиской к своей приятельнице в Париже и ее телефоном. Маясь вечером в одиночестве, я ей позвонила.
Через час в фойе отеля появилась шикарно одетая дама, властная и даже высокомерная. Пробежав глазами записку, она забрала меня без особого энтузиазма и доставила на своем Порше в ресторан. Приглушенный свет, негромкая, чувственная музыка, обитая красным бархатом мебель и много мужчин за столиками. Нас с ней очень предупредительно, прямо-таки подобострастно усадили за уютный столик, с которого просматривался весь зал. Принесли, не предложив меню, закуски и бутылку шампанского. К моей спутнице время от времени подходили броско одетые молодые особы и что-то говорили ей по-французски. А она, как я могла догадаться по тону, либо отчитывала их, либо отдавала какие-то указания.
- Пей! – чуть ли не тоном приказа сказала она, пододвигая ко мне бокал. – Ты знаешь, сколько в этом заведении стоит шампанское?
- А что это за заведение? – наивно спросила я.
Прищурясь, она внимательно вгляделась в меня:
- Мой ресторан. Разве наш общий друг не рассказал тебе про мой бизнес? Я –хозяйка борделя.
Представляю, какой глупый у меня был вид. Первое, что мне пришло в голову – что все здесь, наверное, заразное. Я с опаской отодвинула от себя бокал, что от нее не укрылось.
- Это ты напрасно, – почти враждебно прошипела она. – Все мои девочки стерильно чисты. Их проверяют с ног до головы каждую неделю.
Поняв, что все мои помыслы сосредоточены на том, как бы поскорее отсюда убраться, она через полчаса закруглила наше несостоявшееся застолье и отвезла меня обратно в отель. К счастью, мой визит в парижский бордель остался незамеченным, иначе я подложила бы мужу огромную грязную свинью.

Югославия меня очаровала. Море зелени и белые домики под красными черепичными крышами. Архитектура старых городов восхитительна, как и все вокруг. Из природных феноменов упомяну только знаменитые на весь мир Плитвитские озера в обрамлении сплошных лесов, каскадами вливающиеся одно в другое сквозь естественные травертиновые барьеры. Окутанные облаком водяных паров водопады. Лазуревый цвет озер кажется нереальным или искусственно подкрашенным.
Еще более поражает Адриатическое море, в котором мы купались. Вода чиста и прозрачна до направдоподобности – дно, усеянное морскими ежами, просматривается, как в стакане – метров на 20. Ежи – основное сырье для поделок у местных жителей. Они из них мастерят сувениры, пепельницы, вазочки.

                В мире мумий и пирамид

Самым невероятным, шоку подобным путешествием стал для меня Египет с его грандиозными памятниками скульптуры и архитектуры, с присутствием Смерти во всем, куда не кинь взгляд, поскольку вся, канувшая в Лету культура Древнего Египта это мертвые фараоны и памятники им. Пирамиды, усыпальницы, гробницы, мумии, саркофаги, статуи (с руками на коленях – живым фараонам, со скрещенными на груди – мертвым), фрески, запечатлевшие ритуал перехода фараона в иной мир, сокровища, извлеченные из их гробниц...
Сначала была Александрия. Конечно, я не упустила возможности искупаться в Средиземном море. Прыгнула в волны там, где некогда возвышался Фаросский маяк, поплыла... а через минуту мне белый свет стал не мил. Вода оказалась невероятно соленой, глаза буквально разъедало и жгло. На дне Средиземного моря возвышаются целые горы из соли, а воды его – крепчайший рассол.
Из экскурсий к достопримечательностям Александрии запомнился оставленный монархом царский дворец и кладбище-катакомбы Ком-эль-Шукафа. Гид уводил нас все глубже и глубже под землю в многоуровневый египетско-греко-римский некрополь II—IV веков. Заблудиться в его жутких лабиринтах, камерах и туннелях, грубо вырубленных лестничных пролетах ничего не стоило. Гробницы, саркофаги, скелеты или одни черепа повсюду – в нишах стен, среди колонн и статуй. Ощущение было такое, что мы спускаемся в преисподнюю, в сакральный мир мертвых, где не место живым, то есть нам.

Продвигаться вглубь страны можно только по узкой зеленой полоске, обрамляющей Нил, реку жизни, зажатую справа и слева желто-оранжевыми песками Сахары, Аравийской и Ливийской пустынь. Но мы проехали и проплыли (на филюгах) до Асуанской плотины, и дальше – до Луксора, охватив практически все чудеса этой удивительной страны.
Каир для туриста – в первую очередь, Египетский музей, самое большое в мире хранилище предметов древне-египетского искусства. Что ни зал – событие. Чего стоят высокохудожественные изделия, извлеченные из гробницы Тутанхамона. А зал мумий, среди которых 17 фараонов! Спеленутые по всем правилам сложнейших похоронных обрядов останки их, тысячелетиями сокрытые в матрешкообразных саркофагах, в гробницах и пирамидах, лежат теперь раскуроченные, цинично выставленные на всеобщее обозрение под стеклянными колпаками.
К трем великим пирамидам на плато Гиза – Хеопса, Хефрена и Микерина, нам предложили поехать на выбор – в повозке, верхом на верблюде или на лошади. Я выбрала верблюда. Когда пришло время спешиться, верблюд так резко упал на передние колени, что я чудом не перелетела через его голову.
Его величество Хеопс, самая большая пирамида в мире, Хефрен с остатками облицовки на вершине и Великий Сфинкс – увы, уже с трудом противостоят времени, вопреки арабской поговорке, что мир боится времени, а время боится пирамид. Четыре с половиной тысячи лет – срок более чем почтенный даже для них. И они потихоньку рассыпаются. Но туристам не разрешают уносить на память кусочки пирамиды, даже из тех мелких обломков, которыми они окружены.
Сколько же всего там некогда было! Несчетное количество статуй, храмы – наземные и подземные, тайники с сокровищами. Время все унесло или разрушило – ветрами или руками завоевателей.
К сожалению, я не рискнула отправиться в поход по лабиринтам Хефрена. Ходы там очень узкие, тесные и наверняка душные. А я уже пять месяцев носила в себе второго сына и успела оскандалиться перед группой, в первый же день собеседования грохнувшись в обморок.
Но во все гробницы в Долине Царей, конечно же, спустилась. Там, посреди каменистой Аравийской пустыни археологам удалось обнаружить и вскрыть 64 замурованные и заваленные валунами гробницы правителей Нового Царства, к сожалению, давно разграбленные. Так что нам, туристам, преодолев крутой стометровый спуск, оставалось лишь любоваться мумиями и уникальными фресками на стенах, рассказывающими о жизни и подвигах покойного, и о его путешествии в загробный мир. Лишь одна гробница, как известно, оставалась нетронутой – что и прославило юного Тутанхамона на весь мир. 
Луксор, Корнак! Даже в развалинах они сводят с ума своей грандиозностью, монументальностью, циклопическими масштабами. Они словно специально для того и создавались, чтобы подавлять человеческое эго, обезличивать его. Колоссальных размеров статуи фараонов, бесконечная аллея из тысяч бараноголовых сфинксов, колоннада храма Амона-Ра, подпирающая капителями небо... Да разве все перечтешь!
Из Египта я возвращалась совершенно ошалевшая и подавленная. Это тот случай, когда хочется сказать: увидев все это можно и умереть.

                От Ватикана до стриптиза

Вторым местом «по ошеломительности» для меня стал Рим с проступающими из-под многовековых наслоений фрагментами древних беломраморных храмов прямо посреди города, рядом с его современными постройками. Ну и конечно же Колизей. Фонтан Треви... Искусство и история повсюду. С юности моим кумиром был Микеланджелло. Я изучила досконально его скульптуры и живопись, знала наизусть написанные им стихи... До сих пор помню тот, где он отвечает поэту Джованни Строцци, восхищенному его надгробием Медичам. Строцци написал:

Ночь, что так сладко пред тобою спит,
То – ангелом одушевлённый камень:
Он недвижим, но в нём есть жизни пламень,
Лишь разбуди – и он заговорит.

А Микеланджело от имени «Ночи» ответил:

Отрадно спать, отрадней камнем быть,
О, в этот век, преступный и постыдный,
Не жить, не чувствовать – удел завидный.
Прошу, молчи, не смей меня будить.

И вот я там, где жил и творил этот гений всех времен. Я в Ватикане! Созерцаю собственными глазами его Сикстинскую капеллу и Страшный суд. И не верю сама себе, что все это наяву. А в Соборе Святого Петра, на территории Ватикана, находится Пьета, единственная работа, подписанная 24-летним Микеланджело. Я много видела ее копий. Но оригинал, изваянный из каррарского мрамора теплых, прямо-таки телесных тонов с прожилками, создает совсем иное восприятие. От Пьеты невозможно оторвать глаз. Не удивительно, что иных, неуравновешенных, она сводит с ума. Один такой в припадке помешательства нанес гениальному творению 15 ударов молотком, отбив руку Деве Марии и искалечив лицо. С тех пор Пьету держат за пуленепробиваемым стеклом.
Собор Святого Петра под уходящими в самое небо сводами, щедро украшен скульптурными композициями. В основном это одухотворенные творения другого удивительного мастера, не уступающего Микеланджело – Джованни Лоренцо Бернини.
Некоторых членов нашей группы, видимо оттого, что у себя дома они были лишены права выбора, снова интересовало в капиталистическом  свободном мире только одно – эротика. Они потребовали у гида показать им стриптиз.
- Помилуйте! Стриптиз под боком у папы Римского! О чем вы говорите! – ужаснулся пожилой итальянец. И как-то двусмысленно улыбнувшись, добавил: – Лучше я отведу вас в кинотеатр.
И отвел. Всю группу. Кинотеатр располагался рядом с Ватиканом. Фильм был самый обыкновенный. Но перед его началом, чтобы развлечь публику, неожиданно для нас показали со сцены в зрительном зале такой забористый стриптиз на двоих, что женщины нашей группы (и я в их числе) заерзали, не зная, куда деть глаза. Вот вам и «под боком у папы Римского».

                Галопом по Европам
 
В Рим нас привезли всего на три дня из Чивитавеккьи. Потому как это была лишь одна остановка теплохода, на котором мы совершали 25-дневный круиз по Средиземному морю с выходом в Атлантику. К Средиземному морю имеют выход 22 страны Европы, Азии и Африки.
Благодаря круизу мне удалось повидать столицу Турции, кусочек Греции, Марокко и Туниса, Италии и Испании, Мальту и Канарские острова. Каждая страна неповторима и экзотична по-своему.
Маршрут у нас был потрясающий. Из Черного моря (Севастополя) наш лайнер взял курс на Средиземное море. Миновав Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, мы оказались в Эгейском море с остановкой в Афинах. Дальше Ионическое море и стоянка на Мальте, в Ла-Валлетте, где нас прямо в порту встречали повозки, запряженные лошадьми в кокетливых щляпках с цветами и птичками. Обогнув Сицилию, вышли в Тирренское море и зашли в порт Чивитавеккья, откуда автобусом и отправились в Рим. А потом продолжили плавание – мимо Корсики, с заходом в Барселону (Испания).
Из Барселоны по Балеарскому морю взяли курс на Гибралтарский пролив, через море Альбаран, и вышли в открытый Атлантический океан. Конечным пунктом были Канарские острова. На обратном пути познакомились с Марокко – со стороны Атлантики, с его городами Касабланка и Рабат, где нам показали потрясающие танцы живота. Снова прошли через Гибралтар, вернувшись в Средиземное море и, проигнорировав Алжир, пристали к городу Тунис в Тунисе. Последней остановкой был легендарный Константинополь, ныне турецкий Стамбул, на Босфоре, а оттуда домой – в Севастополь.
В Стамбуле наша группа чувствовала себя неуютно и напряженно. Турки и армяне – непримиримые враги, между которыми всегда будет стоять непреодолимой стеной Геноцид 1915 года, уничтоживший полтора миллиона армян. Гид-турчанка пригласила нас вечером в полуподвальный ресторанчик на «животные танцы», как она выразилась (то есть танец живота), где мужчины параллельно демонстрировали свое искусство обращения с саблей, виртуозно ею жонглируя. Завороженные всполохами их лезвий, наши сидели застывшими от напряжения, хоть и старались не показывать вида.
Ислам чужд мне, как христианке по крещению. Особенно фанатизм, с которым мусульмане молятся. Но мечети в Стамбуле с их изяществом форм и восточной тонкой резьбой, по-моему, не могут оставить равнодушными никого. Особенно алебастровая мечеть (не помню ее название), сквозь стены которой просвечивал свет свечей изнутри.
А колоссальный Собор Святой Софии, построенный в Константинополе, как патриарший православный собор, и переделанный в мечеть с четырьмя высоченными минаретами по бокам, к счастью, в конце концов превратили в музейный памятник византийского зодчества.

Барселона, столица Каталонии, отмечена уже тем, что в ней жили и творили Пабло Пикассо, Антонио Гауди и Сальвадор Дали. Уникальный зодчий-фантазер Гауди придал Барселоне сказочно-фантастический облик, сделав ее единственной и неповторимой. Его полные детского очарования творения, радостные, красочные, замысловатые до непостижимости, похожи на рождественские торты или на декорации для Диснейленда. Незабываема прогулка по Старому городу с готическими зданиями и храмами времен Римской империи, по пешеходному Бульвару Рамбла со старинным рынком Бокерия. Девушки и женщины, встречавшиеся на улицах, меньше всего соответствовали сложившемуся у нас образу жгучей испанки.

Нам, несчастным советским туристам, выделили на 25 дней круиза по 25 долларов каждому. Поди, разгуляйся. А водить нас в каждой стране по магазинам и базарам входило в программу. Турция, как известно, славится выделкой кожи. Кожаные изделия там очень дешевые. На свои гроши я смогла купить себе замшевое пальто, а младшему сынишке, Карену – веселенькую дубленку, сшитую из кусочков. Он носил ее потом года три, пока из нее не вырос.

В Атлантике бушевал восьмибалльный шторм. Корабль раскачивало с одного борта на другой. Рестораны  и все едальные и питейные места опустели. Большую часть пассажиров прихватила морская болезнь. К счастью, я ее избежала. Мне даже нравилось ходить по коридорам и залам, держась за стены и поручни, смотреть с палубы, как с ревом разбиваются о корпус корабля мощные, дыбящиеся пеной волны. Я не пропускала трапезы и даже умудрялась играть в пинг-понг. Только за мячом приходилось бегать – его уносило с каждым креном палубы.

Неизгладимое впечатление произвели на меня Канары. Добрый, милый, гостеприимный мирок, в котором не водятся даже хищные звери, а температура в течение всего года меняется от +30 до +18 по Цельсию. Канарские острова означает «Собачьи острова», и там процветает культ собак всех мастей. Памятники этим благородным, преданным животным можно встретить повсюду. Нам по маршруту полагался только Гран-Канария, кругленький остров в сердце архипелага.
Принявший нас порт Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, вторая столица Канар – рай для советских туристов с тощим карманом, потому как торговля в нем беспошленная. Видимо, наши были там частые гости – на иных магазинах красовались вывески на русском языке – приглашения зайти или лаконичное: «мохер», «зонтик за 1 доллар».
На транспорте и пешком мы взобрались на самую высокую точку острова – на вершину горы, наверняка вулкана, поскольку весь архипелаг вулканического происхождения (и все пляжи тоже вулканические). Оттуда Гран-Канариа с его сочной зеленью выглядел этаким огромным изумрудом в оправе из серебряной пены прибоя и глубокой синевы океана.
Несколько часов мы полностью провели на пляже. И я там опростоволосилась, как в тот первый день своего знакомства с Черным морем. Только вот мужа не было рядом, чтобы меня спасать. Волна была крутая и сильная. Никто из наших не рисковал войти в воду. Склонность полихачить, сохранившаяся с детства, снова меня подвела. Я храбро ринулась в океан и, преодолев сопротивление завершающих свой бег волн, поплыла кролем, лихо вскидывая руки.
Минут через десять огляделась – ни людей вокруг, ни берега. Запаниковала, но взяла себя в руки, попыталась определить направление по солнцу, и повернула назад. Сколько времени плыла, не знаю. Главное, что увидела берег. Мне удалось выбраться на широкую полосу песка. Отдышалась, пришла в себя. Вокруг ни души. Сообразила, что наш пляж должен быть где-то слева.
Это «где-то» вылилось как минимум в час ходьбы. Волны снесли меня сильно в сторону. Руководитель группы и все наши повскакали с мест, увидев меня. Окружили, ругаясь и радуясь одновременно. Никто из них уже не сомневался, что я утонула. Меня не было часа полтора.
При посещении одного из парков Лас-Пальмаса я остановилась как вкопанная перед необычного вида деревом. В нем было что-то мистически-жуткое. Гладкая кора мертвенно серого цвета больше походила на кожу слона. Корни начинались с середины ствола и, как щупальца или насосы, впивались в землю. Его ветки, похожие на тугие связки сосисок, завершались плотным пучком серовато-зеленых листьев –кожистых, узких и острых, как лезвия кинжалов, длиной до 60 см.
Заметив мой повышенный интерес, какой-то местный житель достал перочинный ножик и сделал надрез в коре – «ранка», к моему великому изумлению, наполнилась «кровью». Густая темно-красная жидкость перелилась через край и закапала по стволу на землю. Позднее гид рассказал связанную со странным деревом легенду: Давным давно в смертельную схватку вступили дракон и слон. Дракон не раз нападал на слонов, убивая их и выпивая их кровь. Но последний в его жизни слон оказался сильнее остальных. Они сражались на равных и погибли оба. Их кровь, смешавшись, оросила землю. На том месте выросло дерево, в жилах которого течет кровь слона и дракона. Его назвали Деревом дракона.
Дерево-животное произвело на меня такое сильное впечатление, что я включила его в свой очередной научно-фантастический роман, который так и назвала: «Дерево Дракона». (Роман о потомственном хирурге-ученом – жестоком гении-убийце, сыне нацистского врача.)

Очень не хотелось покидать Канары, идеальное место для отдыха и гармонии с природой. Но наш плавучий дом отправлялся в обратный путь – через успокоившийся океан к узкому проливу между двумя материками. Группа у нас подобралась очень приятная, мы все подружились и весело проводили время на корабле в промежутках между остановками – играли в пинг-понг, купались в бассейне, вечерами ходили на концерты или в бар, танцевали. Ну и, конечно, любовались морскими пейзажами при Солнце и Луне. Так что 25 дней круиза прошли на одном дыхании. Обидно только, что все эти города и страны я созерцала одна, без своих. Снимки, которые я повсюду щелкала, увы, были лишь жалким отражением увиденного и пережитого.


                30. ДЖУНА


Летом 1984 года мы с мужем и младшим сыном отдыхали в «Форосе», на Даче Тессели. (Муж в ту пору был уже заведующим орготделом ЦК КП Армении и ему по статусу полагались путевки в цековские санатории союзного масштаба.)

                Форос – Тессели – Александров-Агентов

Форос – самая южная оконечность Крыма, на мысе Сарыч, с маяком, похожим на шахматную ладью. А Дача Тессели – двухэтажный особняк, построенный в конце XIX века царским генералом Николаем Раевским, подаренный Сталиным Максиму Горькому, а после смерти писателя включенный в курортный комплекс «Форос». Со временем ее приспособили для отдыха партийных работников, так сказать, второго звена. В то лето ее вместе с нами – дверь в дверь – делил Александров с супругой.
Андрей Михайлович Александров-Агентов (1918–1993) – личность более чем известная, хоть и занимал теневые позиции. Не случайно его на Западе окрестили «советским Киссинджером». Это был высоко интеллигентный человек, получивший солидное университетское образование, свободно владевший пятью языками, обожавший поэзию и, как никто, разбиравшийся во внешней политике. Более 20 лет он оставался бессменным помощником по внешнеполитическим делам у четырех генсеков – Брежнева, Андропова, Черненко и Горбачева.
Когда мы познакомились в Тессели, Андрею Михайловичу было уже за 60, что ну никак не отражалось на его подтянутой фигуре, холеном лице и прямо-таки юношеской подвижности. О таких говорят: живчик.
Уж не знаю почему – от скуки ли или от дефицита общения, он постоянно искал нашего с мужем общества, то приглашая вечером к себе – на бутылку коньяка, то напрашиваясь к нам в гости. (Забавно, они с женой обращались друг к другу на «вы», хотя были вместе со студенческих лет.)
Им с Христом было о чем поговорить, и они подолгу беседовали на разные темы, включая, разумеется, и политику. Днем мы обычно пересекались на пляже. 6 августа у меня был день рождения и мы отметили его вместе. Александров даже сочинил по такому случаю стихотворение:

Молодая муза древних гор кавказских,
Здесь, на синем море, в крымской тишине,
Где так нежен воздух, так играют краски,
Встретить Вас впервые выпало и мне.

Этот день особый, Вы мне говорите.
Горячо желаю Вам я вновь и вновь:
Милая – цветите! Умная – творите!
Пусть Вас окружают ласка и любовь.

Никогда не забуду тот день, когда, по милости Андрея Михайловича, я чуть не отдала концы... Я уже серьезно заболевала тиреотоксикозом, но еще не понимала этого, не зная, что мне категорически противопоказано пребывание на солнце. Мы же купались и загорали на полную катушку, тем более что в Форосе больше и делать было особенно нечего, а мы с мужем обожали море. Александров предложил мне устроить заплыв до маяка. Плавал он отменно. Я едва за ним поспевала. У меня началась сильная тахикардия, я задыхалась и захлебывалась, стараясь не показать вида, что мне плохо. А он плыл чуть впереди и без устали декламировал мне стихи, в основном свои, и даже не сбил дыхания.
Мне чудом удалось доплыть до берега. Заметив, что я не в себе, Андрей Михайлович и его жена, Маргарита Ивановна, неожиданно проявили ко мне живое участие. Они рассказали, что есть одна очень сильная экстрасенс по имени Джуна, которая лечит членов политбюро, и что сами они частенько прибегают к ее услугам и даже «обязаны ей второй молодостью», и предложили познакомить меня с ней, когда я буду в Москве.

Поскольку южное солнце мою проблему усугубило, то в Москву я попала почти сразу после Тессели. Меня положили в ЦКБ – «Кремлевскую», как ее называли, Больницу 4 Управления при Минздраве СССР (в ту самую, куда так неожиданно нагрянул Габриэль). Прекрасные условия и огромный старый парк. Хирург отделения, профессор, считавшийся светилой, настаивал на операции, которую мне делать совсем не хотелось. А потому в день, когда она была назначена, я предпочла из больницы сбежать.
Вспомнив об обещании Александрова, я позвонила ему. Он тут же выслал за мной свой «Зил». Водитель привез меня на улицу Горького, в его просторную пятикомнатную квартиру, богато и со вкусом обставленную. И, пока Маргарита Ивановна гостеприимно накрывала на стол, тот же водитель съездил за Джуной. Андрей Михайлович представил нас друг другу и попросил Джуну помочь мне.
Так состоялось наше с ней знакомство.

                Случайность ли?

Не могу сказать, что все в ней принимала на ура – мешал мой критический склад ума, да и личность она была сложная и неоднозначная. Забегая вперед, расскажу одну странную историю: Уже здесь, в Лос-Анджелесе, работая редактором в альманахе «Панорама», я опубликовала о Джуне большую статью, объективную, как сама считала, не ставя перед собой цели ни восхвалять ее, ни порицать. Просто написала так, как чувствовала. Увы, полного позитива не получилось.
Джуна о существовании статьи знать не могла. Но! В первый день, когда статья вышла, случилось следующее: Рано утром муж провожал младшего сына на работу. Наш небольшой домик стоял под сенью могучих старых лиственниц. Они о чем-то беседовали на «драйв вее» (на подъездной аллее) перед домом, потом сын сел в машину и тронулся с места. Помахав ему рукой, муж шагнул в дом. Страшный треск за спиной заставил его отпрыгнуть и обернуться: на то место, где они только что стояли вдвоем, рухнула огромная ветка дерева, диаметром в один обхват, закрыв собою всю аллею. Ветка была такая большая, что пришлось вызывать бригаду рабочих с машиной. Ее пилили на части и так вывозили.
Случайность? Возможно. Хотя случайностей в природе не бывает (все имеет свою причину, цель и следствие). А главное – тем дело не кончилось. В тот же день я, приехав в редакцию, припарковала, как обычно, машину, вышла, зацепилась за что-то ногой и грохнулась на бетонное покрытие. В результате у меня оказалась сломанной кисть правой руки и на протяжении двух месяцев я не могла ею писать, а значит и работать. Это уже не случайность и не совпадение, а мистика!
Тем не менее отважусь снова вспомнить о Джуне, но буду предельно осторожна – не из страха «быть наказанной» еще раз, а, в первую очередь, потому, что Джуны нет в живых. Да и, кроме того, мы с ней друг к другу очень тепло относились. Достаточно взглянуть на трогательные надписи на многочисленных фотографиях, которые она мне дарила.

                «Кремлевская целительница»

Итак, на следующий день после нашего знакомства у Александровых я отправилась на Старый Арбат. Ехала, предвкушая личное с ней общение. Увы. Во дворе было тесно от машин. В лифте и на лестничной площадке толпились люди. Люди были везде – в прихожей, в ванной, на кухне. Я вошла в гостиную – комнату примерно в 15 кв метров, заставленную стульями, креслами и пуфами. В центре над пожилой пациенткой колдовала Джуна. Остальные сидели вокруг, держа руки на коленях, ладонями вверх – заряжались биотоками целительницы.
Приветливо мне улыбнувшись, Джуна указала на свободный пуф, спросив, не спешу ли я. И так как я никуда не спешила, у меня было время осмотреться, вжиться в обстановку. В углу у окна тонированный гипсовый бюст Джуны, не очень удачный в плане сходства. Стены гостиной снизу доверху – а потолки в домах на Старом Арбате высокие – увешаны иконами и картинами. На картинах изображена Джуна – либо парящей над легендарными садами Семирамиды, либо излучающей руками таинственную целительную энергию.

Руки Джуны, ее основной рабочий инструмент, воспевали многие поэты и рисовали многие художники. Они у нее были и впрямь необыкновенные и очень красивые, какие-то инопланетные. Кисть изысканно вытянутая, пальцы тонкие, длинные, пластичные.
Сеанс лечения проходил у всех на виду, независимо от характера недуга. Какой-нибудь залетный господин, например, шептал ей на ухо на ломаном русском, стесняясь и краснея, про свою мужскую несостоятельность. Джуна деловито кивала, ставила его перед собой и начинала работать, воздействуя пассами на соответствующую проблеме область. Так же она лечила рак, радикулиты, воспаления, язвы.
На полу нераспакованными типографскими пачками лежали журналы и книги, в которых были напечатаны статьи о Джуне, стихи Джуны или интервью с нею. Она раздавала их своим гостям и пациентам. Больше всего в то время о ней писали в Югославии и соответственно больше всего зарубежных пациентов к ней приезжало оттуда. 
Личное пространство Джуны состояло из трех небольших комнат и гардеробной. (Позднее ей отдали сначала подвал четырехэтажного особняка, в котором у нее была на последнем этаже квартира, а потом и все четыре этажа, то есть весь особняк.)  Одна комната была детской, там жил сын Вахо, другая – что-то вроде кабинета, служила местом приема именитых посетителей. Третья – гостиная и основная приемная. Отдельной спальни у Джуны не было. Ее тахта стояла тут же, в алькове. Посторонние усаживались на нее, как на диван.
От пациентов рябило в глазах. Джуна же не только помнила всех по именам, но знала проблемы, судьбу и всякого рода подробности каждого. У нее вообще была феноменальная память. Недавно я прослушала одно из последних ее интервью с Дмитрием Гордоном – за год или два до ее кончины. Рассказывая о себе, Джуна называла огромное количество имен, причем не только фамилии, но и имя-отчество – своих именитых покровителей и пациентов, их детей и супругов, ученых, которые ее изучали и с ней работали, иностранных знаменитостей, которые ее чествовали и награждали.
Она провела со мной первый сеанс, после чего я ездила к ней практически каждый день, иной раз сбегая после вечернего обхода из специализированной на иммунных процессах больницы, куда меня снова уложили, иной раз засиживаясь до глубокой ночи среди ее друзей, потому что она меня не отпускала.
Там, в особняке на Старом Арбате много лет собиралась московская творческая элита, жаждущая в приятной компании подзарядиться энергией чудо-целительницы – актеры, певцы, поэты, композиторы. Кого только я у Джуны не повидала! Аркадия Райкина и Роберта Рождественского, Андрея Тарковского и Илью Глазунова, Андрея Вознесенского и Андрея Дементьева, иностранных дипломатов, приводивших к ней своих детей...

                Биография без прикрас

Биографию Джуны знает, наверное, каждый, кто так или иначе интересовался «первым официальным экстрасенсом советской страны», хотя в ней много путаницы и несоответствий, вносимых самой целительницей. Мне она известна без прикрас, рассказанная Джуной еще до того, как она начала вностить в нее «творческие коррективы».
Родилась эта уникальная женщина на Кубани, в маленькой деревушке Урмия Краснодарского края. Ее имя Евгения Ювашевна Сардис. В семье была седьмым ребенком, при неродной матери. Жили бедно, с 13 лет она работала в колхозе. Совсем молоденькой девушкой, оставив село, ушла в Тбилиси. Ей негде было жить и ее приютила дворничиха-курдианка. Несколько месяцев Джуна провела в ее семье. Свободной постели не было и она спала... на столе. Найдя работу то ли официантки, то ли бармена, начала жить самостоятельно. Потом окончила курсы массажистов и работала в больнице, где и были впервые замечены ее экстрасенсорные способности. 
Она начала заниматься целительством, быстро обретая популярность. К ней уже обращались за помощью представители тбилисской элиты. О ней узнали партийные власти республики. Джуна вышла замуж за сотрудника администрации главы Грузии Шеварнадзе – за Виктора Давиташвили, чью фамилию потом всю жизнь носила. У нее был ребенок, кажется, девочка, не прожившая и года. Сын Вахо, которого Джуна обожала и который был ее единственной по-настоящему сильной привязанностью, по крови ей не родной – приемный. Но она об этом предпочитала не говорить. Он был ЕЕ сыном.

У главы Госплана СССР и заместителя председателя правительства СССР, Николая Байбакова, пять лет болела жена и врачи не могли ее вылечить. Председатель Совета министров Грузии посоветовал ему испытать способности их местной кудесницы. Так в 1980-м Джуна вместе с сыном (муж остался в Тбилиси, а потом и вовсе исчез из ее судьбы) оказалась в Москве и сходу была взята в оборот союзной партийной верхушкой.
Сама она любила рассказывать, как ее привезли в столицу чуть ли ни под конвоем, не дав даже собраться. Ей дали временную квартиру на Соколе и няню для пятилетнего Вахо (чтоб не связывал целительнице руки). Оформили на работу.
Ей покровительствовали «сильные мира сего» (начиная с Байбакова, которого Джуна величала «отцом»), однако старались сами оставаться в тени и держать в тайне все, что было связано с именем «кремлевской целительницы». Джуна лечила многих членов правительства и политбюро. Вот только Брежнева, вопреки общепринятому мнению, не лечила никогда – кремлевские врачи ей генсека просто не доверили. Молва о ней росла и множилась, в основном – из уст в уста, вызывая живейший интерес, как положительный, так и отрицательный.
В ту пору в Союзе экстрасенсов официально не жаловали. Пресса пестрела издевательскими, разоблачающими «подвалами» в их адрес с обвинениями в шарлатанстве и мракобесии. Только Джуну – одну из всех – и не трогали. (Кашпировский и Чумак, допущенные на телеэкраны, появились позже.) Не исключаю защитного вмешательства цензуры, ведь она была для страны курочкой, несущей золотые яйца. А после того, как журналист Лев Колодный поместил в «Комсомолке» о ней большую хвалебную статью, Джуна стала знаменитостью в масштабах всей страны.
Ее популярность просочилась сквозь «железный занавес». К ней потянулись страждущие из-за рубежа – из Европы, с Американского континента, из Шри-Ланки... Проще сказать – отовсюду. Многие из них устремлялись в Союз специально из-за нее. Приезжали даже высокомерные шейхи со своим гаремом. К ней приводили слепых, глухонемых детей, детей с церебральным параличом, дебилов, косых, хромых, скрюченных. Вылечивала ли она их? Отвечу, как есть – не знаю.
Джуна обычно проводила курс из десяти сеансов. Потом просила через месяц приехать на повторный курс. Потом еще раз. Она демонстрировала нам результаты своих трудов. Скажем, девочка из Югославии, которую родители привезли в Союз уже третий раз, была глухонемой. После сеансов Джуны у нее появился слух процентов на 7-10. Много это или мало? По крайней мере обнадеживает и дает шанс бороться с недугом дальше.
Она была своего рода советской достопримечательностью, полузапретной к тому же. Чтобы попасть к ней, иностранцы проходили через специально организованные правительственные заслоны и там же выкладывали валюту за право получить курс лечения. А государство платило за них целительнице рублями, в несоизмеримо меньшем эквиваленте.
Так что от зарубежных пациентов ей перепадали разве что подарки. Но какие! Слиток золота, например, весом в 5 кг, от шейха Эмиратов; самородок рубина весом 3,5 кг; кольцо с бриллиантом в 15 карат, стоимостью $1,5 миллиона; сабли и мечи ручной работы, инкрустированные драгоценными камнями; старинные кресты и иконы. Есть в ее коллекции уникальный гребень, найденный при раскопках древнего египетского храма. Джуна очень его любила, утверждая, что он принадлежал самой Клеопатре. Так это или не так, специалисты считают, что на антикварном рынке гребень может стоить сотни миллионов долларов. Такие подарки просто так ведь не дарят. Значит, она помогала, значит, обращавшиеся к ней за помощью получали то, чего ждали.

                Тест на шарлатанство

Поскольку пациентами ее были высокопоставленные особы, и не только отечественные, в верхах было решено прояснить, действительно ли грузинская дива обладает особыми свойствами. Для изучения «феномена Джуны» Институту радиотехники и электроники (ИРЭ) АН СССР и его ведущим физикам – академику Ю.Гуляеву и докторам наук Э.Годику и В.Золину – было поручено открыть специализированную лабораторию, оснастив ее новейшей аппаратурой. А Джуну, как «основной объект» исследования, зачислили в штат в должности старшего научного сотрудника. То была первая и единственная в СССР государственная академическая лаборатория по исследованию «физических полей биологических объектов». Просуществовала она с 1981 по 1985 годы.
Институт радиотехники и электроники имени Котельникова изначально имел ярко выраженный военный крен. Он был создан по инициативе Берии и Маленкова с дальним прицелом на то, что следующая война будет «радиоэлектронной». И разработки там велись соответствующие.
Профессор Юрий Гуляев – серьезный физик очень широкого профиля, академик (ныне директор двух институтов РАН: ИРЭ и Нанотехнологий микроэлектроники –ИНМЭ, с рядом других, не менее впечатляющих должностей), мог бы и обидеться на то, что его и его сотрудников заставили заниматься «ерундой». Но не обиделся после того как государственные структуры, не задумываясь, выделили под эксперимент миллионы долларов.
«В итоге мы поняли, что "чудеса" этих феноменов – обычная физика. Ничего сверхъестественного у Джуны мы не нашли, – позднее сделал заключение Гуляев. – Хотя скрывать не буду, финансирование этих работ нам помогло продвинуться вперед весьма значительно. Мы создали комплекс приборов, которые по изменению биополей определяют целый ряд заболеваний, и что особенно важно — на ранней их стадии.»
Ну, тут, конечно, с академиком можно и поспорить. Не только финансирование сыграло роль, но и сама Джуна, весь метод лечения которой основан на взаимодействии биополей – ее и пациента.
«Разбираться в том, может ли человек летать на метле и тому подобном, ни мне, ни моему начальнику Юрию Гуляеву, как физикам, естественно, не хотелось, – рассказывал Эдуард Годик. – В существование неизвестных физике полей, которыми якобы "владели" экстрасенсы и целители, я не верил... Но, в связи с тем, что действие экстрасенсов связывали с некими биополями, мне пришло в голову визуализировать физические поля и излучения человека с помощью методов пассивного дистанционного зондирования, разработанных в нашем институте под руководством академика В.А.Котельникова. Куда только мы этими методами не смотрели – и в космос с Земли и из космоса на Землю – только до главного обьекта в этом мире, Человека, дело не доходило.»
На основе проведенных опытов Эдуард Годик, по его словам, «пришел к выводу, что за феноменом Джуны стоят не мистические "биополя", а уникальная способность организма замечать и реагировать на слабые, то есть ниже порога осознания, сигналы от внешней среды через органы чувств».
Джуна несколько раз брала меня с собой на эти эксперименты в Лабораторию, расположивщуюся в красивом особняке с атлантами и резными дубовыми дверями в самом центре Москвы (в Старосадском переулке, дом 8). Там я познакомилась с Юрием Гуляевым, Эдуардом Годиком и другими членами лаборатории и имела возможность понаблюдать, как именно они тестируют Джуну.
Ее помещали вместе с подопытным пациентом в изолированную и экранированную камеру. Джуна воздействовала на какую-нибудь определенную область пассами или наложением рук, а ученые, оставаясь снаружи, следили за тем, что происходит, через дисплей тепловизора (или термовизора). Область воздействия отражалась в инфракрасных лучах и изначально имела желто-зеленую цветовую гамму, но под воздействием Джуны обретала горячие оранжево-красные тона, которые долго потом сохранялись без изменений. Уж это я точно видела своими глазами.
Но главное, что, с легкой руки партийных лидеров страны и благодаря счастливой звезде Джуны, впервые в мировой практике было осуществлено исследование функционирования живого организма практически на уровне его эманаций. В программу включили следующие сферы его жизнедеятельности: инфракрасное тепловое излучение кожных покровов; радиотепловое и акустотепловое излучения (внутренние органы и мышцы); электрическое и магнитное поля (мозг, сердце, нервы, мышцы) и хемилюминесценцию (кислородный баланс).
С развалом СССР Годик эмигрировал в США, обосновался в Силиконовой долине, пытаясь заинтересовать американцев возможностями диагностических приборов, опробованных на Джуне. Там же в 2010 году он выпустил книгу: «Загадка экстрасенсов: что увидели физики», в которой есть такие строки: «Никто из постаревших физиков не жалеет сегодня, что без оглядки в молодости занимался тем, что многие на закате советской власти считали прихотью старцев Кремля, желавших омолодиться. Чем дальше уходит время, тем сильнее крепнет убеждение: годы работы в лаборатории были самыми счастливыми.»
По просьбе отечественных ученых Джуна проводила самые разнообразные эксперименты на подопытных животных. В частности – на препарированных лягушках, поскольку лягушка, да еще и препарированная, не может подвергнуться ни само-, ни просто внушению. Под воздействием биополей Джуны лягушачье сердце начинало сокращаться быстрее. Более того, оно реагировало даже когда Джуна лечила в той же комнате лаборанта. (Выходит, не напрасно пациенты тянули к ней во время сеанса руки.)
- Мы искусственные тромбы делали, потом они рассасывались, – рассказывала Джуна. – Но с тромбами я только на животных работала. У Белкина Арона Исааковича со сперматозоидами работала, затем с препарированными лягушками, крысами и уже позже – с пациентами-сердечниками (документальные кассеты у меня собраны все абсолютно), а с Кузником Борисом Ильичом мы на крови in vitro – в пробирках – работали, и с Алексеевым тоже, в Первом медицинском, и с Петровским. В первые дни знакомства подрались, а потом большими друзьями стали и самые дерзкие научные эксперименты проводили.

                Телепатический мост Сан-Франциско – Москва
 
Был и еще один очень интересный эксперимент, осуществленный у нее дома, на котором, по желанию Джуны, я тоже присутствовала. (Возможно, она привлекала меня к ним, как журналиста. Статью о ней в Союзе я так ни разу и не написала, а вот в свой роман «Ясновидящая» все эти опыты подробнейшим образом включила.)
На сей раз его проводила группа американских ученых из Сан-Франциско во главе с физиком-парапсихологом Расселом Таргом. И приехали они в Союз специально к Джуне.
Прием больных в тот день разумеется был отменен. Тесную гостиную Джуны заставили киноаппаратурой, включили юпитеры. Рассел, высокий, подтянутый, с шапкой густых кудрей, чувствовал себя непринужденно. Уютно, по-домашнему устроившись прямо на полу, у ног Джуны, он разом разрядил обстановку, сняв с нее напряжение.
Эксперимент на дальновидение, как его окрестили, заключался в следующем: американский экстрасенс, его звали Кейс Херрари, должен был в определенное время у себя, в Сан-Франциско, вытянуть один из шести закрытых конвертов с открыткой – видом какой-либо достопримечательности города, и отправиться к этому месту, чтобы обозревать его собственными глазами. А Джуна, сидя у себя дома, в Москве, должна была войти в телепатический контакт с Кейсом и попытаться увидеть то, на что смотрел он. Ей дали карандаш и лист бумаги, включили камеры и магнитофоны и попросили настроиться на незнакомого парня на другом конце земного шара, как бы слиться с ним воедино.
Рассел Тарг много лет работал над некой гипотезой, которую он, в отличие от ясновидения, назвал Remote viewing (дистанционное видение). Он пытался найти подтверждение и дать научное обоснование тому, что отдельные люди обладают неким психическим зрением. Однако убедительно доказать свою гипотезу так и не смог, и в ученом мире его опыты и выводы позднее окрестили лженаучными. (А ведь «дальновидение», как и ясновидение, действительно существует. Только ухватить его экспериментальным путем крайне сложно.)
- Что, что ты видишь? – мягко, но настойчиво вопрошал Рассел. – Рисуй!
- Я вижу что-то круглое посреди небольшой площади. Там четыре выхода. – Джуна нарисовала кружок с четырьмя лучами. – А еще я вижу профиль. Вот такой раскрашенный глаз и торчащие ушки.
Увидела она и дома, объединенные галереями, и церковь вдали.
Объект, который обозревал в Сан-Франциско Кейс, был каруселью на пирсе у океана. На изображении карусели можно было различить морду деревянной лошадки в профиль с нарисованным глазом и с ушами. А вдали, на берегу, виднелись дома и церковь.
- Я увидела эти ушки и этот глаз! – торжествующе вскричала Джуна, когда ей показали открытку.
По поводу «состоявшегося телепатического моста между Сан-Франциско и Москвой», как объявил Тарг, устроили конференцию. Джуна пришла на нее с целой свитой (и я в том числе). Друзья-киношники принесли с собой всю возможную аппаратуру, чтобы запечатлеть триумф Джуны. Она была такая счастливая, такая вся сияющая, как маленькая девочка на собственном дне рождения. Выступавшие ученые, вопреки ее ожиданиям, говорили буднично и нудно, о Джуне упоминали, как о неодушевленном объекте эксперимента... Они плохо знали Джуну с ее взрывным характером.
Порывисто вскочив, она громогласно выругалась и, как мачеха Золушки на балу, скомандовала своей свите:
- За мной!
Свита покорно покинула зал, таща за собой не пригодившуюся аппаратуру.

                Джуна – личность

Мы продолжали видеться с Джуной почти каждый день. Это было как наркотик. Пару раз, засидевшись допоздна, я оставалась у нее ночевать. Мы с ней очень сдружились. Она считала, что мы понимаем друг друга без слов, потому как «обе мы – фонтомы». Если в ее честь накрывали стол в ресторане, она настаивала, чтобы я пошла с ней.
Джуна любила веселье, любила танцевать и петь, только ей это не часто удавалось. Как-то раз она сама подняла всех нас и повезла в ресторан «Русь» на берегу Москвы-реки, заранее заказав стол человек на 20. Надо было видеть триумфальное шествие Джуны по ресторану! Швейцары, гардеробщики, официанты и метрдотель –все с восторгом и умилением приветствовали ее. Джуна пила, с удовольствием принимала хвалебные тосты, танцевала. На ней в тот вечер были черные брюки, полосатая матросская тельняшка и черная лента на лбу. Оркестранты, с которыми она явно была на короткой ноге, изменив свой репертуар, весь вечер играли и пели только ее песни или песни о ней.
Однажды я взяла ее к московским родственникам мужа и мы там после застолья устроили сеанс спиритизма. Джуна, естественно, была медиумом, и блюдечко в наших руках бегало, как живое. Можно было бы предположить, что она «химичит», толкает блюдце. Но у меня лично всякие подозрения отпали, когда я вызвала дух своего отца и он, обращаясь ко мне, называл меня так, как когда-то в детстве, о чем никто из присутствующих знать не мог.

Чем притягивала к себе Джуна? Только ли как экстрасенс? Думаю, спектр ее влияния был значительно шире. Она умела себя подать, сочетая в себе свойскость с закрытостью, радушие со своенравием, силу со слабостью, загадочность с непредсказуемостью. Умела быть центром внимания и хозяином положения в любой ситуации. Внезапные выбросы ее взрывного и агрессивного нрава вплоть до отборной брани и рукоприкладства, удивительным образом сочетались с женственностью и беззащитностью. Она умела слушать чужие советы и извлекать из них пользу. Однажды попавший в ее орбиту очень быстро становился ее преданным другом (при условии, что он был ей интересен), благодаря чему квартира «кремлевской целительницы» превратилась в притягательный «Салон Джуны», куда стремились попасть многие. Она в нем была центральным, единственным светилом, вокруг которого вращались все остальные, с разной степенью зависимости и приближенности.
У Джуны лечились, наверное, все, кто был в состоянии пробиться к ней и заплатить за лечение. Кстати пробиться было совсем не сложно – она никому не отказывала, а размер гонорара, насколько я знаю, не оговаривала – каждый решал эту дилему для себя сам, согласно объему своего кошелька и души. Один платил рублями, другой – дорогими украшениями, туалетами, электронной техникой, старинными иконами, картинами... Да чем угодно. Сначала ими забились до отказа стены, шкафы, полки и гардеробная в ее квартире. Потом подношения уже даже не распаковывались, а складывались под стенами кабинета, постепенно превращаясь в завалы.
Джуна ничего не просила, но и ни от чего не отказывалась. Она обожала наряжаться, причем экстравагантно, так, чтобы быть единственной в своем роде. Обожала украшения, которыми щедро декорировала себя под образ древней ассирийки. Ведь она должна была быть в центре внимания. Это как театр одного актера. В присутствии Джуны можно было говорить только о Джуне. И сама она говорила только о себе и своих достижениях.
Режим у Джуны был весьма своеобразный. Где-то с часу или двух начинался прием больных и продолжался часов до 8 вечера, после чего в доме оставались или шли на огонек только ее «приближенные». Засиживались до 2-3 ночи ежедневно. По-восточному хлебосольная и гостеприимная Джуна не скупилась на угощение. На кухне чуть ли не круглосуточно дежурил кто-нибудь из ее родственников с Кубани. Они все время что-то готовили, разносили чай для тех, кто в гостиной. Для «своих» тарелка обеда всегда была обеспечена. Иные, очень напоминавшие прихлебателей, являлись к ней ежедневно и, не дожидаясь приглашения, прямиком направлялись на кухню. А там, глядишь, и Джуна, сделав перерыв, на минуточку присядет выпить чаю, перекинуться с друзьями словечком под сокрушенные причитания родственниц, что у Джуны нет времени даже перекусить, что бедняжка совсем отощала.
Ночами, общаясь с друзьями и не прерывая светской беседы, она как бы между прочим подсаживалась то к одному, то к другому и клала руку на беспокоившее человека место – то был уже дружеский сеанс лечения, как знак особого расположения. Была среди завсегдатаев «Салона Джуны» и особая категория людей, тех, что нужны были ей – врачи, журналисты, литераторы, музыканты, поэты. Одни просвящали ее, другие прославляли, третьи помогали ей реализовывать тщеславные замыслы.
Эти люди напоминали мне мотыльков, вьющихся в ночи у фонаря, чтобы быть увиденными в лучах его света. Она смотрелась в них, как в зеркало. Они пели ей дифирамбы. Они учили ее что и кому надо сказать, на какую педаль нажать, чтобы добиться желаемого. Благодаря врачам Джуна осваивала медицинскую терминологию и на конференциях потом лихо «шпарила»: «Я воздействую на микроуровне – на межклеточные мембраны». Журналисты помещали о ней хвалебные «подвалы». Литераторы редактировали и издавали ее стихи. Художники «ставили ей руку» (и не только...), когда она вдруг увлеклась живописью. А коллеги-экстрасенсы обучались у нее «гимнастике рук», чтобы потом ее же, иссякшую, подзаряжать космической энергией. То была уже целая «Корпорация Джуна».
Иногда ее квартирка походила на Смольный. Дверь открывалась и закрывалась ежеминутно. Один, деловито влетая, рассказывал ей об очередной разоблачительной статье в адрес экстрасенсов. Другой с порога возмущенно докладывал, что против нее выступила группа врачей. Третий обсуждал неблагодарных ученых, которые после длительного эксперимента не вознесли Джуну до небес и слишком бледно выступили в прессе. Потом все сообща приступали к разработке планов и стратегии действий.
Обычно Джуна внимала своим консультантам с доверчивостью школьницы. Но случалось, осерчав, разражалась вдруг непотребной бранью. Ругаться она умела местерски, на все буквы алфавита, сопровождая брань не менее неприличными жестами. Но при этом ругаться имела право только она, и никто больше. Разрядившись подобным образом, она успокаивалась, голос ее снова журчал тихо и мягко. Она жаловалась на судьбу, на жизнь, на усталость, становясь беспомощной и беззащитной, как ребенок. Все хором бросались ее утешать.
Как-то раз я застала Джуну в ванне – при том же скоплении людей. Причем дверь в ванную комнату оставалась незапертой, войти мог каждый – как в Древнем Риме – и побеседовать с ней «за жизнь» пока она купается.
Спать Джуна ложилась под утро. Спала до часу-двух и, едва протерев глаза, приступала к работе, потому что на лестничной площадке пациенты с утра ожидали ее пробуждения.
Сыну Джуны досталась не лучшая доля. У нее на него просто физически не было времени. Трудно жить, когда в доме проходной двор и когда матери некогда даже словом с тобой перемолвиться, не то что воспитывать. Для общения с ребенком Джуна держала платного гувернера. Потом появились в доме и телохранители. До этого их роль выполняли брат и друзья. Ей, одинокой женщине, в квартире, где не закрываются двери ни днем, ни ночью, где все ломится от ценных подношений, без охраны, конечно же, было не обойтись.
Когда Вахо подрос и вышел из-под опеки, он оказался предоставленным самому себе, что в подростково-юношеском возрасте далеко не безопасно, более того – чревато... По официальной версии он погиб в автокатастрофе, будучи за рулем. По неофициальной – из-за пьяной драки в сауне, о чем Джуна сама в пылу гнева проговорилась (на своем последнем телешоу у Малахова). Правда представила это, как заказное убийство, целью которого было деморализовать ее.
Кстати, любопытная деталь: Джуна по паспорту Евгения. Полное имя сына Вахтанг. Квартиру им дали в переулке Евгения Вахтангова, соединяющем Старый Арбат с Новым. Как говорится, нарочно не придумаешь. Конечно, она восприняла это, как знамение свыше, и бурно возмущалась, когда переулок переименовали в Большой Николопесковский, считая, что это негативно скажется на благополучии ее маленькой семьи.

У Джуны было все и в неограниченном количестве – деньги, слава, всемирная известность, доступ в самые высокие инстанции. Нарядов и украшений хватило бы не на один десяток женщин, друзей и почитателей у нее было больше, чем у любой кинозвезды. Не было только ни единой свободной минуты, принадлежащей лично ей, и не было у Джуны личной жизни. В общем-то в этом калейдоскопе врашающихся вокруг нее людей она была удивительно одинока.
В известном смысле, Джуна сама себя сделала – легендами о своих невероятных свойствах и чудесных кармических перевоплощениях, выдуманной родословной (вплоть до провозглашения себя царицей ассирийской, а сына, соответственно – царевичем), приписыванием себе несуществующих дипломов и т.п. Она сократила во всех документах свой возраст лет на 15-20, умело скрывала даже очень важные моменты своей жизни и добавляла красок в свою бурную и без того богатую событиями биографию... 
Я многое знаю из того, чего почти не знает никто, потому что Джуна, проникнувшись ко мне любовью и доверием, была со мной откровенна – и о сыне Вахо, и почему она оставалась одна, без любимого мужчины, и о том, как она сочиняла стихи и писала свои картины. Но не уверена, что имею право разглашать ее тайны, которые она пожелала унести с собой в могилу.

                Феномен Джуны

«Феномен Джуны». Это словосочетание стало расхожим, стало ее вторым именем. Под феноменом подразумевались, конечно же, ее уникальные способности. А я хотела бы употребить ту же фразу в ином контексте: В чем он, феномен Джуны? Почему именно о ней столько говорили и писали? Причем не в одной стране – во всем мире! Почему она стала советским экстрасенсом номер один?
Я знаю многих, обладающих экстраординарными свойствами – эзотериков, парапсихологов, телепатов, ясновидящих, экстрасенсов. Нинель Кулагина двигала взглядом (психической энергией) предметы на столе. Москвичка Ольга Берлин видела человека насквозь, просвечивая его, как рентгеновским лучом, безошибочно определяла состав крови. Валерий Авдеев демонстрировал эффект телекинеза, вращал магнитную стрелку, не касаясь ее, ходил по раскаленным углям. Альберт Игнатенко разгоняет тучи, вызывает дождь и делает на сцене такие чудеса – подлинные – что ему и Дэвид Копперфильд позавидовал бы. Анатолий Кашпировский силой гипноза обезболивает оперируемого больного, подчиняет людей своей воле. И так далее. Джуна ничего такого делать не могла. Ее талант был узко направлен на лечение, что, кстати сказать, совсем не мало.
Академик Ю.Гуляев, до экспериментов с Кулагиной и Джуной в существование биополей вообще не веривший, делает скоропалительный вывод с позиции физики, что «феномен Джуны» заключается в воздействии тепловым излучением рук, причем не на больной орган человека, а на его проекцию на коже – на, так называемые, зоны Захарьина-Геда. Осмелюсь утверждать, что он заблуждается. Далеко не все тут так примитивно просто.
В процессе лечения руки целителя – всего лишь чуткий инструмент, а работа осуществляется головой (может даже на подсознательном уровне), сложная работа, многогранная. Сначала нужно определить очаг недуга, понять его природу – «холодный» он или «горячий» и как на него воздействовать. А дальше – в одних случаях, руки собирают и устраняют болевой или воспалительный синдром, снимают жар в очаге, в других – насыщают больной орган свежей живительной энергией, давая посыл на восстановление.
Упрощать возможности Джуны, всю жизнь посвятившей лечению людей, а следовательно развившей свои природные данные до максимума, значит недооценивать ее и не понимать сущности ее дара. Другое дело, что она – не Бог, и ее возможности имели пределы. Кому-то она помогала, а кому-то и нет.
Мне, например, увы, не помогла. Я общалась с ней несколько лет, и каждый раз при встрече она проводила со мной сеанс, а в итоге я так и не избежала операции, в результате которой чудом не осталась на столе. Н. Байбаков, инициатор ее переброски в Москву в надежде, что она поможет его больной жене, в своих мемуарах («Сорок лет в правительстве») записал, что после первых сеансов его жена стала чувствовать себя лучше, но «полностью вылечить ее так и не удалось». Аркадий Райкин, безоглядно веривший в Джуну (она даже квартиру получила благодаря его хлопотам вверхах), скончался через несколько лет после того, как она ему «вылечила сердце», от последствий ревмокардита. Лечившийся у Джуны Роберт Рождественский умер в 62 года от инфаркта. Другой ее пациент и друг, Андрей Тарковский, умер в 54 года от рака. Увы, таковы факты.
Но были люди, в том числе иностранцы, которые, на моих глазах, целовали ей руки, получив чудесное исцеление. Нет, Джуна, конечно же, не была шарлатанкой. Но такая вот завидная ей выпала судьба, что из числа многих не менее сильных экстрасенсов выбор пал именно на нее, сделав ее этакой советской Вангой. Людское воображение домысливало то, чего у нее не было. А она им в этом активно помогала. Кто-то сказал: она миф, которому дали зеленый свет. Вполне возможно, что на фоне всеобщего ажиотажа вокруг себя, Джуна и сама искренне верила в свою избранность и исключительность. 
Да и как не поверить в прошлом простой деревенской девченке, не имевшей образования, когда ради тебя открывают в столице лабораторию, закупают современнейшую аппаратуру за рубежом на миллионы долларов, дают квартиру в центре Москвы и оплачиваемую высокую должность, когда у твоего порога стоят черные «Чайки» и «Зилы», доставляющие тебя к членам правительства, когда к тебе устремляются люди из-за рубежа, готовые расплачиваться валютой и поистине царскими подарками, когда сливки московского общества почитают за счастье быть принятыми тобой, когда тебя коронуют и надевают мантии в разных странах мира, наделяя всевозможными званиями и титулами, орденами и медалями (их свыше 30).
Да от такого у кого угодно «крышу снесет». Так что заклиненность Джуны на собственной персоне вполне понятна и объяснима. При любом интервью она стремилась рассказать слушателям, где и как ее чествовали, как награждали, как ей целовал руку сам Папа Римский, Иоанн Павел II, а патриарх всея Руси Алексий Второй лично поздравлял с днем ангела. В постсоветский период она беспрепятственно путешествовала по всему миру, принимая приглашения на самом высоком уровне. «Представители ООН ко мне прямо домой приехали, а когда я в Америку для проведения научных экспериментов прилетела, мне звание "Женщина мира" дали, ооновский паспорт я получила и в Белом доме была.»
Нет, Джуна – однозначно явление, которое стоило бы изучить в разных аспектах, потому что она была одна такая. Она несла на своих хрупких плечах бремя обрушившейся на нее славы. А потом и бремя страшной беды (трагическую гибель 26-летнего сына в 2001 году), после которой стала затворницей и коротала свой век практически всеми забытая, блуждая в одиночестве по своему четырехэтажному дому. Судя по последнему телешоу с нею (у Малахова), бедная женщина не выдержала такой ноши. Сломалась. И это вполне закономерно.


                31. МОЙ ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ ОПЫТ

Тяга к Джуне была отнюдь не случайной, и не только из-за появившихся у меня проблем. С детства я интуитивно ощущала, что есть в жизни что-то еще за гранью привычной обыденности, ускользающее, едва уловимое, манящее и интригующее. Были какие-то проблески, заставлявшие в последствии интересоваться всем, что касалось ... как сказать-то не знаю... духовно-сенсорного опыта, что ли. «Проблески» эти мне казались естественными, присущими каждому.
Например, на грани сна и бодрствования я любовалась дивными картинами, возникавшими перед сомкнутыми веками, как на экране. В жизни зрение у меня было слабое (я носила очки), а картины эти отличались поразительной яркостью и четкостью, к тому же каких-то неземных, светящихся тонов. Потом вдруг возникал яркий луч света (как блик на изображении) и, попеременно выхватывая детали, освещал и укрупнял их, вынося вперед. Много позже из книг я узнала, что в эзотерике это назывется психическим зрением, видениями «третьего глаза», а светящиеся изнутри краски – астральными. (Их пытался запечатлеть на своих полотнах Николай Рерих.)
Ну и конечно – полеты, все на той же грани между сном и бодрствованием. Приближение долгожданного момента, случавшегося, увы, не часто, давало о себе знать легким, едва уловимым тремором во всем теле, видно, сопутствующим высвобождению из телесных оков. Затем следовал сладостный рывок и ни с чем не сравнимый восторг от стремительного скольжения над поверхностью земли. Бьющийся в волосах встречный ветер и распростертые под тобой ландшафты.
Вроде бы парадокс – физическое тело остается в постели, а ощущения от полета самые реалистические. Однажды я летела так низко над городом, что попала в развешенное на веревке между домами белье, ощутив на лице прикосновение прохладной влажной простыни. Впрочем, эзотерические учения утверждают, что тел у нас, как в русской матрешке, целых семь – каждое тоньше и сложнее предыдущего. Так что неизвестно, которое из них способно чувствовать острее.
Возвращение в тело (приземление) обычно происходит мягко и осознаваемо, сопровождаясь ликованием от пережитого и одновременно разочарованием, что все это было так быстротечно. Но пару раз непредвиденные обстоятельства заставляли меня преждевременно вернуться. (Для этого достаточно было, чтобы кто-то из домочадцев окликнул меня-«спящую» или тронул за плечо.) От резкого вхождения в тело возникал почти болезненный дискомфорт в груди, долго потом не проходивший.
Еще до того, как я начала изучать эзотерическую литературу, где-то в подростковом возрасте, я размышляла над загадками жизни и смерти, забрасывая пустоту вопросами. И бывало, что получала ответы во сне, четко осознавая, что никакой это не сон, что мне на наглядном примере дается ответ. Вот лишь один из них:
Мне очень хотелось понять, что такое Смерть, как она происходит и что за ней следует. Я думала об этом дня три. А на четвертую ночь увидела такую «картинку»:
Я смотрю на знакомую мне комнату откуда-то сверху и вижу сдвинутые столы. Люди – мои друзья и родственники, снуют вокруг столов, расставляют тарелки и приборы. Постепенно приходит осознание, что они готовятся к панихиде. Но чьей? Оказывается – к моей. «Как же так? – недоумеваю я. – Если я их вижу, значит я жива. Тогда почему они это делают?» Подсознание (или кто-то извне) снова подсказывает: Меня уже нет. Меня похоронили... «Но я же есть!» Я кричу. Окликаю по именам тех, кто там внизу, подо мной. Никто не отзывается, не поднимает головы. Они меня не видят и не слышат. И тут, все с той же неспешной постепенностью я понимаю, что между мной и ими непреодолимая глухая стена. Что кричать и звать бесполезно...
С того дня я больше не сомневалась, что Смерти не существует – есть лишь переход из одного состояния в другое.

С юности – не я даже, а моя мама – подметила, что стоит мне высказать какое-либо желание, и оно удивительным образом реализуется. (Увы, не всегда. Потому что желание, как я узнала позже, нужно уметь формулировать.) А если кто-то меня незаслуженно обижал, то обязательно оказывался за это наказанным, безо всякого, даже мысленного, с моей стороны участия. Потом я открыла в себе способность если не лечить, то оказывать помощь дистанционно.
Нет, экстрасенсом я себя не считаю, потому что не вижу, как некоторые из них, очаги болезни или внутренние органы. Но, скажем, повышенное давление или воспалительный процесс руками четко ощущаю – через тепло, холод, покалывания или пульсацию – и могу воздействовать. У меня получалось нормализовать давление, снять нагноение и заживить за несколько минут рану, затянув ее сухой корочкой, прекратить ожоговый процесс. У моей мамы, страдавшей бронхоспазмами (разновидностью астмы), я снимала приступы даже по телефону.
Уже здесь, в Америке, мы очень сблизились с семьей Люсик Варакян (о чем я обязательно буду рассказывать подробно). Люсик – врач, в экстрасенсов не верившая и, как наверное все врачи, даже относившаяся к ним негативно. Но когда у нее при мне начался приступ астмы и я его сняла, она поначалу приписала это случайности. Второй раз засомневалась. А потом уже сама обращалась ко мне за помощью.
Ее мать, тетя Грантуи, в отличие от дочери, уверовала в меня сразу, и как только у нее возникали проблемы, типа болей в спине или ноге, просила позвать не врача, а меня – даже в больницу. Один раз с ней случилось что-то совсем уж из ряда вон выходящее. Три дня подряд она сначала заговаривалась, никого не узнавая, а потом начала говорить только на болгарском языке (она была родом оттуда, но никто в семье болгарского не знал). Ни сама Люсик, ни лечащий врач ее матери не понимали, как с этим бороться.
Позвали меня. А я уж и подавно не знала, что это такое и чем могу быть полезна, слушая, как тетя Грантуи что-то увлеченно рассказывает мне на болгарском. Но тем не менее, раз от меня ждали помощи, взялась поработать с ее головой, стараясь дать мозгу приток свежей энергии и мысленно давая установку на нормализацию процессов кровообращения.
Поколдовав таким образом с полчаса – тетя Грантуи во время сеанса крепко уснула – я смущенно пожала плечами и поспешила ретироваться домой. Утром мне звонит Люсик и радостно сообщает, что ее мама проснулась бодрая, снова говорит по-армянски и даже не помнит, что с ней было. (Я и сейчас думаю, что это совпадение, что она и без меня пришла бы в себя. Но, с другой стороны, верить хочется, что смогла помочь.)

А вот другой, поразивший меня самою случай, имевший место значительно раньше предыдущего, еще в Ереване. Как-то из газет я узнала про одного психиатра, который, разуверившись в возможностях медицины, решил помогать больным уникальным методом: он лепил портрет своего больного в пластилине, иногда сутками – до тех пор, пока у больного не начинался катарсис, за которым следовало чудесное исцеление. Естественно, меня, как скульптора, не могло такое не заинтересовать.
Я много сделала портретов – своих родственников и друзей, режиссеров и киноактеров. При этом мне всегда удавалось уловить сходство. Но тут было нечто принципиально новое и очень мне созвучное. Я нашла в Москве того психиатра, пообщалась с ним, узнала, как именно он лепит и какую установку дает. Сомнений не было. Я нутром чувствовала, что это мое. Что я смогу сделать то же самое.
В Ереване у меня была подруга, актриса театра. У нее ни с того ни с сего начались вдруг припадки эпилепсии, иногда прямо на сцене. Я предложила ей сделать «лечебный портрет». Она с готовностью согласилась. Позировала мне спокойно, болтая о том, о сем. Где-то на третий или четвертый сеанс ее вдруг начало трясти, градом покатились слезы, она рыдала в голос, сбивчиво выбрасывая из себя признание о том, как к ней грязно приставал главный режиссер театра, а она никому, даже мужу, не могла об этом рассказать. Выговорив наболевшее, она успокоилась, затихла. Я впервые воочию наблюдала, что такое катарсис (очищение). Больше приступы эпилепсии к ней не возвращались. То был лишь один пример из нескольких, что я успела осуществить перед своим отъездом из Армении.

Вот такие моменты и подталкивали меня к изучению парапсихологии. Книги соответствующей направленности в советское время достать было практически невозможно. Даже Библию. Я покупала перепечатки на ксероксе в Ереване и в Москве, ездя по каким-то конспиративным квартирам, адреса которых мне шепотом сообщали в книжных магазинах, переплетала их, и за несколько лет собрала довольно общирную библиотеку по эзотерике.
Кстати о Библии. В какой-то момент мне очень захотелось ее иметь, но я не знала, где искать. В то лето мы отдыхали с мужем в Кисловодске, в санатории «Узбекистан». Подойдя к бабулькам, продававшим на улице фрукты, я спросила, нет ли у кого Нового Завета. Одна откликнулась, но сказала, что не уверена, хочет ли с ним расстаться. Я сообщила ей, где обитаю, и мы договорились, что если она надумает его продать, то принесет Завет к воротам на следующий день, в такое-то время.
У меня вылетело в тот момент из головы, что это был день моего рождения. Мы с мужем отметили его в ресторане и только под вечер вернулись в санаторий. Каково же было мое удивление, когда у ворот я увидела ту самую старушку, прижимавшую к груди Библию.
- А я тебя, милая, здесь уже четыре часа жду, – сказала она. – Подумала, если у кого-то есть нужда в Новом Завете, значит я должна его отдать.
Растрогавшись чуть ли не до слез, я обняла старушку. Извинившись за опоздание, спросила, сколько ей должна.
- Да что ты, милая! – отмахнулась она. – Святую книгу продавать грех. Бери. Она твоя.
Я была счастлива – у меня есть Новый Завет! И подумалось: теперь бы еще найти Ветхий Завет... С этой мыслью и вернулась в Ереван. Буквально на следующий день ко мне в мастерскую заглянул Валя Подпомогов. Со словами: «А у меня для тебя подарок», вытащил из-за пазухи Библию. «Мне, – говорит, – ее подарили, а я подумал, что тебе она нужнее.»
Зная, что я увлеклась эзотерической литературой, Валя как-то привел ко мне сразу человек пять парапсихологов. В процессе беседы я называла книги, которые хотела бы прочесть, и оказывалось, что у каждого из них было именно то, что мне нужно. Не прошло и нескольких дней, и все эти книги лежали у меня на столе, а валины парапсихологи стали моими друзьями на многие годы.
Однако, проштудировав большой объем такого рода литературы, я скоро поняла, что она лишь мешает мне, не приближая, а уводя от истины. Что все, что я ищу, находится не снаружи, а внутри меня, потому что я (как и любой из нас) и есть тот самый канал связи с необъятным океаном энергий и знаний, разлитых во Вселенной. И чтобы получить к ним доступ, достаточно заглянуть вглубь себя, должным образом организовав себя и настроив.
               
                Святая Мария

Как в любой области человеческой деятельности, в «тонких искусствах» есть люди менее или более предрасположенные, менее или более одаренные, менее или более восприимчивые. Меня всегда влекло к тем, кто «более». И, надо сказать, мне везло на контакты с личностями неординарными, наделенными какими-то особыми свойствами, обладающими особыми возможностями. Одних находила я сама. Другие находили меня.
Мама написала мне как-то, что, гуляя в сквере с собакой, познакомилась с одной женщиной, которую в округе называют «Святая Мария», и которая говорит странные вещи о Боге. Подробности их разговора меня очень заинтересовали. Приехав в Москву в очередную командировку и даже не распаковав чемодан, я, сгорая от нетерпения, пристала к маме, чтобы она отвела меня к «Святой Марии».
- Я не могу этого сделать, – развела руками мама, – потому что понятия не имею, где она живет. И телефона ее у меня нет. Мы встречаемся с ней только в скверике, случайно, иногда даже не каждый месяц.
И тут раздается звонок в дверь. Я открываю – на пороге стоит женщина в платочке и улыбается:
- Ты – Нора, дочка Натальи Борисовны.
- Д...да, – растерянно бормочу я.
- А я Мария. Пришла с тобой поговорить. Мне поручено многое тебе рассказать.
Выходит из комнаты мама, удивленно глядя на гостью:
- Мария?!. Как вы нашли меня? И откуда вы узнали, что дочка прилетает именно сегодня?!.
- Мне сообщили. Я все получаю Оттуда. – Она указала глазами наверх.
Я ели сдерживала нетерпение. Мы сели рядышком на диван. Маму она отослала гулять с собакой. (Между прочим, мою маму не очень-то «отошлешь». Но тут она даже не пыталась сопротивляться.)
Мария взяла меня за руку и начала рассказывать о себе. Как сильно болела, а врачи не знали, отчего ее лечить. Как впервые услышала Голос, сообщивший ей, какой диете она должна следовать, чтобы встать на ноги. Она послушалась, и через месяц хворь как рукой сняло. Голос начал ею руководить, подсказывая, что она должна делать, посылая в разные места с разными поручениями. Она все четко выполняла. Однажды он заставил ее даже лечь в психиатрическую клинику, чтобы помочь случайно оказавшейся там женщине. В этой клинике и прозвали ее Святой Марией. Я не буду пересказывать все, что от нее узнала, что предназначалось лично для меня. Но одно все-таки упомяну:
- Люди часто не ведают, что творят. Не понимают, что своими действиями заставляют страдать освобожденные души. Вот ты скульптор, скажи мне, правильно ли изображать Зою Космодемьянскую такой, какой ее пытали немцы – босой на снегу, со связанными руками? Ведь душа ее от этого продолжает маиться. А Христос! Люди его распяли, лишив земной жизни, и две тысячи лет держат на кресте, поклоняясь распятию, а не ему. Они держат Христа на кресте в храмах, носят орудие пытки у себя на шее, тем самым навечно зафиксировав его муки. А как объяснить им, что этого делать нельзя?
Выложив мне все, что она посчитала нужным, Мария ушла. И как в воду канула. Ни я, ни мама ее никогда больше не видели.

                Видящая насквозь

В Москве у меня была одна уникальная знакомая – Ольга Берлин. Женщина странная, своенравная и грубоватая, но обладающая редчайшим даром. Она видит человека в буквальном смысле насквозь. Видит его внутренние органы, сосуды и текущую по ним кровь. Видит ауру и по ней может составить характеристику каждого. Ее знал весь bon ton Москвы. Ни один мой приезд в столицу не обходился без визита к Оле. Водила я к ней и своих знакомых, если у тех возникали проблемы – в личной жизни или со здоровьем, и требовался точный диагноз.
Помнится, как-то я пришла к ней с родственницей мужа, назовем ее Ниной. Оля указала нам на диван, а сама поместила свой объемистый круп на крохотной низенькой скамеечке напротив и, не дав нам даже открыть рот, начала, не стесняясь в выражениях, рассказывать о том, как ей докучает милиция из-за бесконечных посетителей, как все это ей осточертело и пр. и пр...
Не выдержав, Нина тихонько, но раздраженно толкнула меня локтем в бок, мол, куда ты меня привела. А Оля просто настраивалась, ждала, когда снизойдет на нее озарение. Прервав самою себя на полуслове, она вперила в Нину свои большие бледно-голубые глаза и вдруг затараторила скороговоркой, будто боясь пропустить то, что вливалось ей в голову.
- Что муж твой бабник и изменяет тебе направо-налево, ты и без меня знаешь. Что у тебя папилома на интересном месте, для тебя тоже не секрет. И что ногу ты в детстве неудачно подвернула, отчего она у тебя чуть короче, я могла бы не говорить. Ну, гемоглобин низкий, бляшки в сосудах накопились и все такое... Но куда ты, милая, смотришь, мать твою! У тебя после грудницы уплотнение осталось в правой груди и теперь там плохая опухоль зреет. Какого черта ты теряешь время? Или тебе жизнь надоела?
От услышанного Нину бил такой сильный озноб, что у нее прыгали колени.

Вот эта Оля, просматривая как-то мою ауру, заявила, что мне необходимо развивать свои способности, а для этого нужен наставник высокого уровня. И у нее таковой имеется. Но человек он непростой, общается только с тем, с кем сам сочтет нужным, а точнее – почти ни с кем не общается. И пообещала попробовать познакомить нас.

                Духовный наставник

На следующий день этот человек, по имени Карен Ходикян, позвонил мне сам и сказал, что готов встретиться. Я предложила ему приехать ко мне домой (то есть к маме). Он приехал днем. На вечер у меня был запланирован поход в театр. Я рассчитывала, что беседа наша продлится не больше часа, ну максимум двух.
Должна сказать, что терпеть не могу праздные разговоры. Никогда не получалось заставить себя хотя бы ради приличия постоять при встрече с соседкой, поговорить «о том, о сем» – время жалко, да и неинтересно. Но то, о чем говорил Карен, затрагивало самое сокровенное, давая ответы на годами мучившие меня вопросы. Он уводил в тот самый мир, в который я давно искала входа. И я забыла обо всем на свете. Мама напоминала, что мне пора собираться в театр, что мне звонят друзья. Но я в сердцах заявила, что меня нет, что я для всех умерла, пусть меня оставят в покое... Мы проговорили до полуночи.
С того дня и на долгие годы Карен Ходикян стал моим духовным наставником. Человек фантастической эрудиции, в совершенстве владеющий английским и итальянским, перечитавший всю эзотерическую литературу на трех языках. На жизнь зарабатывал частным преподаванием английского. В своем духовном развитии он находился на том уровне, когда адепту необходимо на время полностью исключить себя из социума (индийские просветленные на этот период обычно становятся отшельниками, селятся где-нибудь в горной пещере, а то и замуровывают себя в ней на год-два). Карен постарался воздвигнуть вокруг себя стены невидимые. Он продолжал жить в семье (у него была жена и дочь Гита), но и их доступ к нему был ограничен. Впрочем, не в этом суть.
Наше дальнейшее общение происходило в его маленькой квартирке на краю Москвы, в Теплом стане, в кухне за столом, стены которой переставали существовать (в буквальном смысле), когда он раскрывал передо мной бездонные и безграничные горизонты. Я начала видеть ауру человека и растений, научилась по желанию выходить из своего тела... Впрочем, мне не хотелось бы здесь углубляться в такие подробности. Все это сугубо личное. Кто далек от подобной практики, меня не поймет и только посмеется. А кто знает, о чем речь, и так поймет.
Теперь, приезжая в столицу, я первым делом шла к Карену на очередной сеанс общения. Он был жестким учителем и без излишней деликатности указывал на все, что мне мешало продвижению вглубь себя – в первую очередь на мое Эго. Он сравнивал эго с обмотками на лампочке – чем их больше, тем слабее свет. Избавляясь от того, что тебе мешает, ты  освобождаешь свой внутренний свет.
Увы, я не во всем его слушалась. В частности, он утверждал, что изучение английского вскрывает какие-то запертые зоны в мозгу, ускоряя духовный рост, и считал, что я должна провести как минимум год в Москве, ничем другим не занимаясь, кроме английского – с его помощью. Имея семью в Ереване, я естественно такого позволить себе не могла. А английскому он учил по своей особой системе, подключая все пять органов чувств, заставляя вникать в ритм и музыку каждой фразы.

                В стране лотосов и священных коров

С каким-то особым трепетом я относилась ко всему, что было связано с Индией, с ее древней философией и мистическим опытом. Смолоду начав заниматься хатха-йогой и жнани-йогой, я не изменяю этой практике по сей день. Осилила в свое время Бхагават Гиту и Махабхарату, читала взахлеб Вивикананду и Йогананду, Книгу мертвых и многое другое. Эта литература потянула за собой Рерихов, Анну Безант, Блаватскую, Кастанеду, Шафику Карагулла... Одним словом, духовная практика Индии стала мне ближе и созвучнее христианства.
Готовясь к поездке в Индию, я спросила Карена, как мне себя там вести и чего искать, учитывая мое к ней отношение. Карен очень хладнокровно ответил: «Ничего делать не надо, просто ждать. Если ты действительно того заслуживаешь, к тебе подойдут». «Подойдут?!. Кто? Как? Зачем?» Вопросы остались без ответа.
Я прилетела в Индию. Бомбей (теперь Мумбай) произвел на меня впечатление большого мусорного ящика, хоть и экзотического. Машины на улицах вперемешку с рикшами, конными повозками, слонами и священными коровами. Гостинцы от четвероногих прямо посреди улиц. Нищие повсюду, бездомных полстраны. Дебильного, рахитичного вида грязные дети таскают грудных братьев или сестер, у которых еще не держится даже головка, у обочины дороги точат на палке драгоценные камни (или их подделки). Вымогательством занимаются и взрослые, и дети.
Повсюду грязь непролазная – от бездомных животных и людей. Прокаженные снуют под ногами толпы, гремя пустыми тыквами, привязанными к ним для оповещения окружающих. Недаром перед поездкой нам сделали прививки от всех возможных болезней. Страшно было пить их воду, принимать их пищу.
Экзотика со знаком минус. Уличные факиры нагло дурят публику, имитируя левитацию. Моя эйфория уступила место разочарованию. Впрочем, храмы и древняя архитектура в целом с лихвой перевешивали весь негатив. Один Тадж-Махал с его стенами, инкрустированными узорами из драгоценных камней, чего стоит! (Пытаюсь его заснять, подошел индус, говорит, снимайте через водоем, с отражением. Поблагодарив, послушалась. Смотрю, не отходит – А деньги за совет? Оказывается, такой у него бизнес.) Я сфотографировалась с удавом на плечах, не отказала себе в удовольствии прокатиться на слоне и на верблюде.
Только вот погонщик верблюда по дороге у меня все время что-нибудь выпрашивал – духи, карандаши (карандашами они не рисуют, а из графита делают какой-то наркотик.) Если я не лезла в сумку, он исподтишка щипал верблюда, и тот взбрыкивал задними ногами. Протянув в парке конфетку своей длиннохвостой прародительнице, вмиг оказалась в плотном кольце из десятка диких обезьян. Все это было удивительно и незабываемо.
Особо запомнился рассказ гида на стене мощной крепости Красный форт, когда мы спросили, чем так возбуждены то ли грифы, то ли стервятники, кружившие у нас над головами. Оказалось, что в закрытом парке по соседству с Красным фортом парсы  (древний народ, язычники, огнепоклонники и последователи зороастризма) «хоронят» своих покойников. Не хоронят, а оставляют на скале. Так они определяют путь души усопшего: В зависимости от того, кто насытится его плотью – дикие собаки или орлы, душа отправится соответственно либо в нижний астрал, либо в верхний. Урвав свою долю, орлы поднимаются в воздух и кружат с ней над фортом. Случается, роняют добычу на головы туристов. Милая перспективка, нечего сказать!
Как-то я зашла в храм Шивы, оставив у входа обувь и неся в ладонях цветок лотоса. Положила его у подножья статуи, убранной цветами, и постояв немного, собралась уходить. Служитель остановил меня, попросил подождать, снял со статуи большую гирлянду из живых лотосов и надел ее мне на шею. Знак или простое гостеприимство?
Из Бомбея нас на лодках повезли на остров Элефанта, где в толще базальтовых скал в глубокой древности был вырублен целый комплекс пещерных храмов. Этот комплекс когда-то служил центром индуистской и буддийской цивилизации. Теперь подступы к острову охраняют мангровые заросли, похожие на гигантских пауков. Там, в колонном зале центрального храма, доминирует шестиметровое трехголовое изваяние. Это священная триада главных божеств индуистского пантеона: Хранителя Вишну, Создателя Брахмы, и Разрушителя Шивы.
Я не знала заранее, что увижу на Слоновьем острове. В лодке меня, видимо, укачало на волне и я задремала. Перед сомкнутыми веками тут же вспыхнул яркий экран, а на нем, как в кино, один за другим всплыли три божества в красочных одеждах – шестирукие, с символической атрибутикой. Объемные, удивительно реальные, они приближались, улыбались и исчезали. Странное, волнующее ощущение от такого «приветствия» долго потом не проходило.

В калейдоскопе впечатлений о напутствии своего наставника я успела забыть. Но так само собой получилось, что я подружилась с нашей переводчицей, Лизой. Мы делили с ней один номер и в свободное от экскурсий время везде ходили вместе. Так что переводчик при необходимости имелся.
В тот день по программе у нас было посещение Храма Лакшми в Дели. Лакшми – богиня любви и счастья. Храм, посвященный ей, был огромен. Когда мы группой направлялись к его входу, от стены отделился индус необычного вида – в белых одеждах, в белой чалме, с длинной белой от седины бородой. Устремив на меня небесно-голубые глаза, он проговорил с улыбкой:
- Я должен Вам что-то сказать.
Я вцепилась в Лизу. Но она ответила, что не может задерживаться, потому что ей нужно в храме переводить группе объяснения местного гида.
- Не волнуйтесь, – успокоил похожий на церковную свечу старец. – Я подожду.
- Обыкновенный астролог-попрошайка, – фыркнула Лиза, не первый год сопровождавшая советские группы. – Здесь таких пруд пруди. Охотятся за легковерными туристами в поисках заработка. 
Нас водили по храму, как минимум, два часа. Мне все было не мило. Я лишь с тоской думала о том, что не смогла выслушать белого индуса. Когда же мы вышли из храма, он стоял на том же месте и смотрел на меня.
- Лиза, пожалуйста, – взмолилась я.
Мы подошли. И старец заговорил. Он рассказал мне, какая я, чего хочу от жизни и что мне нужно делать, чтобы добиться желаемого. Рассказал о членах моей семьи и ответил на мои вопросы. Меня в ту пору беспокоило состояние здоровья мужа, о чем я и спросила индуса. И услышала поразивший меня ответ: «С ним ничего не может случиться, потому что он под вашей защитой. У вас очень сильная энергетика.»  А напоследок он достал из кармана овальной формы кулончик из отполированной красной яшмы в серебряном ободке и протянул его мне со словами:
- Это Вам от меня и от Индии. Не расставайтесь с ним. Он будет охранять вас.
Я полезла в сумочку за деньгами. Он сделал полный достоинства протестующий жест.
Вернувшись в Москву я поспешила к Карену сообщить, что он не ошибся и ко мне там действительно подошли. Но может права была Лиза и так «подходят» ко всем туристам?
    

                32. КИА!


В 1982 году мы переехали на новую квартиру на улице Антараин («Лесная»). О, это была уже совсем другая квартира, на другом социальном уровне! Большие просторные комнаты – гостиная, три спальни, холл и кухня – как полноценные комнаты, две лоджии – из гостиной и из кухни, и три балкончика из спален, большая ванная с туалетом плюс отдельный туалет. Обставляли квартиру уже совсем иначе – импортной добротной мебелью. А за сантехникой и кафелем я ездила в Москву и сама все подбирала.

Почти одновременно с нами просторный раствор в подвальной части нашего «цековского» дома получил под творческую мастерскую ювелирных дел мастер Сергей Сарксян. Получил потому, что выполнял правительственные заказы на подарки для зарубежных гостей самого высокого уровня, вплоть до президентов. Лучше всего у него получались серебряные яйца с эмалью под Фаберже. Так как он был другом Вали Подпомогова, то и мы с ним вскоре подружились. Он изредка по-соседски заходил к нам, мы заглядывали к нему. Сережа сделал мне несколько украшений. А еще он очень вкусно готовил хинкали. И пару раз притаскивал ко мне в мастерскую огромный чан, угощая всю нашу команду каратэистов (о каратэ чуть ниже).
Как-то раз к нему в гости заявилась Алла Пугачева с Володей Кузьминым. Сергей позвал и меня присоединиться к неожиданной компании. У Аллы в ту пору был бурный роман с Кузьминым. Они сидели, как школьники, держась за руки и тесно прижавшись друг к другу... Но это так, всплыло в памяти попутно.
О Сергее же я вспомнила из-за Каренчика. Он тоже повадился захаживать к нему в мастерскую, с интересом наблюдая за его работой, и в конце концов всерьез заинтересовался ювелиркой. На нашем этаже, за лифтом была небольшая комнатка со своим окном – вроде бы для сушки белья. Поощряя увлечение сына, мы помогли ему оборудовать там небольшую ювелирную мастерскую, где он потом пропадал часами. А Сергей его направлял и обучал. Первой самостоятельной работой Карена был совсем неплохой серебряный кулон с тремя жемчужинами, который я храню (и иногда надеваю) до сих пор...
Со стороны парадного входа наш дом отделяли от улицы высоченные тополя и нечто вроде парка с небольшими частными домиками. А с другой стороны балкончики (мы жили на третьем этаже) упирались в покрытый лесом склон горы, на вершине которой находился хорошо знакомый всем ереванцам обширный Парк Победы.
Вскарабкавшись по крутому склону, мы с детьми через несколько минут оказывались в лесу, где можно было найти даже одичавший абрикосовый сад. Жизнь наша потекла, как по маслу. И сами мы (продолжая штампы), как сыр в масле катались. Персональная машина с шофером, которая обслуживала всех нас. Гриша – шофер, абсолютно свой, домашний человек, как и Грануш. Она вела все хозяйство в доме – убирала, готовила. Поскольку я терпеть не могу домашнюю работу, для меня это было манной небесной. Мы начали хорошо одеваться, мы отдыхали в великолепных санаториях или домах отдыха, а на все лето нам выделяли под Ереваном целый дачный домик с полным пансионом. Примерно раз в два года у меня была туристическая поездка за границу. Не жизнь, а малина!
Мы начали строить дачу – фундаментальный дом на краю самого живописного в Армении Гарнийского ущелья. (Увы, так и не достроили.) Мужа уже знала вся
республика. В его руках была ее кадровая система. Его боялись, перед ним заискивали. Публика, его окружавшая, мне была глубоко неинтересна. Я предпочитала уединяться в своей мастерской, где мне никто не мешал лепить, писать, принимать своих друзей – художников, экстрасенсов, парапсихологов.
То был период, когда наши с Христом жизни текли, так сказать, параллельно, не слишком пересекаясь. Каюсь, мне были чужды его интересы. Ему - мои. А потом вдруг все изменилось. У нас появились общие друзья, удивительным образом объединившие и сплотившие вокруг себя нашу семью, как ни странно это звучит. Речь идет о том самом сенсее, Ромео Химаниди, и его жене Сусанне. Поначалу они были только моими друзьями. Рома, грек по национальности, был талантлив во всем – преуспевающий врач, кандидат медицинских наук, работавший в клинике под началом своего тестя. Имел жену и двух детей. Встретив Сусанну, бросил ради нее семью, что вынудило его уйти и из клиники. То есть остался без работы.
На момент, когда нас познакомили, они практически голодали. Основным хобби Ромы было каратэ. Он работал великолепно – одно заглядение, со стремительностью и четкостью Брюса Ли. И, оставшись без средств к существованию, начал брать группы учеников. Одну такую группу мы организовали у меня в мастерской. В нее вошел Валя, Яша, сама Сусанна, разумеется я и еще пара моих друзей. При своем сверхстесненном финансовом положении, Рома отказался брать с нас деньги.
Мне так понравились занятия каратэ, насыщенные мощным позитивом, что я уговорила мужа (и договорилась с Ромой) после мастерской продолжать занятия у нас дома. Во вторую группу соответственно вошли: шибко солидный Христ, совсем несолидная я, 19-летний Рубик, 6-летний Каренчик и Сусанна, вносившая во все очень милую игривую шаловливость.

Здесь должна быть иллюстрация № 101:
В Гегарте. (слева направо) Я, Каренчик, Андраник Мигранян с Кариной Вартановой и их дочка Зара, Христ, Рома с Сусанной, Рубик.

Это надо было видеть! Облачившись в формы каратэистов, мы с наслаждением дрыгали руками и ногами, отрабатывая приемы нападения и защиты, почтительно кланялись сенсею, а он – нам. Мы так вошли в раж, что и в быту уже общались друг с другом посредством блоков, выкидывая выше головы ноги. А ответом на чью-либо несдержанность было воинственное «Киа!»
Каждое наше занятие кончалось застольем. А застолье – кефом с танцами и возней. Рома и с нами занимался «по-дружески». А потом они признавались нам, что если бы не наша семья, они вряд ли выдержали бы обрушившиеся на них испытания, что благодаря нам они выстояли.
Рома с Сусанной были очень неоднозначные ребята, со скрытой аферистинкой в характерах. И мы все это знали и прощали им их «слабости», потому что оба они были невероятно обаятельны, игривы и милы, как ласковые домашние котята, удивительно друг друга дополнявшие. Ярко выраженная сексуальность была, пожалуй, основным их качеством.
Так продолжалось года два. Рома с Сусанной сумели стать неотъемлемой частью нашей жизни, почти что членами нашей семьи, внося в нее жизнерадостность, легкость и свет. И это не мое субъективное «заблуждение». Они умели дружить с каждым, независимо от возраста. Их обожала я. Их обожал Христ. Их обожал Каренчик. А для Рубика они стали друзьями номер один, с которыми он проводил все свое свободное время и ради которых был готов на все. Достаточно сказать, что, женившись (в 1987-м), он взял их с собой в свое свадебное путешествие. (Вот только вернулись они оттуда рассорившимися.) Женитьба Рубика, их ссора и моя болезнь положили конец этому веселому периоду.

С развалом СССР Рома с Сусанной и с дочкой Сусанны, Аннушкой, эмигрировали в Грецию, на Родину Ромы. Зная неплохо английский, Рома в ускоренном темпе освоил греческий и открыл в Солониках, где они осели, свой медицинский офис. А Сусанна – модный бутик. Его знания и природное обаяние сделали свое дело. Очень скоро от пациентов у него буквально отбоя не было. Слава о нем распространилась в Греции и даже за ее пределами. Он начал хорошо зарабатывать, купил новую квартиру, потом дачу на берегу моря.
Уже не помню, как мы нашли друг друга, но наши контакты – по телефону – возобновились. Однажды они втроем приехали в Лос-Анджелес, и мы с ними с удовольствием пообщались. А когда Христ серьезно заболел и нужны были какие-то особые китайские лекарства, Рома находил их и отправлял нам. Чаще всего нам звонила Сусик и подолгу с нами болтала, признаваясь нам в любви. Они оба умудрялись и по телефону обволакивать нас своим особым теплом и приятной легкостью общения. А Рома, увлекаясь, как и я, эзотерикой, делился со мной возникавшими по этому поводу мыслями и чувствами, приобретаемыми навыками.

Но где-то в году 2010-м случилась беда – у Сусанны обнаружился рак груди в запущенной форме, с метастазами в позвоночнике... Мы общались с ней до последнего, пока она могла говорить. Это было ужасно. Сусанна говорила, что пытается улыбаться и скрывать боли, пока Рома дома, а когда остается одна, дает волю слезам. Рома, в свою очередь, рассказывал, что сократил время работы до двух дней в неделю, чтобы больше бывать с Сусик, что пытается шутить и поддерживать ее, а потом, забившись в дальний угол квартиры, плачет навзрыд. Одним словом, Сусанны не стало. На этой трагической ноте закончилось наше веселое «Киа!»

Так на чем я остановилась? На женитьбе Рубика. Его избранницей стала Нарине (Нана) Демирчян, стройная высокая девушка, филолог по образованию, дочь спортсмена и тренера Эдуарда Демирчяна и учительницы и директора школы Розалии Демирчян. Мы тайно обвенчали Рубика и Нану в церкви Дилижана (ведь Христу, как партийному работнику, положено было быть атеистом), сыграли пышную свадьбу, продлившуюся в разных местах дней этак на пять. А Каренчик, которому в ту пору было 13, старательно все снимал на кинокамеру.

Здесь должна быть иллюстрация № 104:
Рубик и Нана после венчания в Дилиджане               

Моя болезнь между тем прогрессировала, разделив мою жизнь на «до» и «после», заставляя мотаться по больницам и искать помощи у экстрасенсов всех мастей. Одна знакомая женщина – жена товарища мужа, Марго, собиравшаяся в Лос-Анджелес к своей подруге, предложила Христу взять меня с собой, заверив, что если где-то мне и могут помочь, так только в Америке. Ее американская подруга, Люсик Варакян, практикующий врач, согласилась принять меня за ответную услугу. У нее в Ереване «застрял» жених, которого не выпускали из страны, и она попросила Христа, через Марго, посодействовать. (Христ посодействовал. Его не сразу, но выпустили. Свадьба в Лос-Анджелесе была шикарной. А через несколько месяцев Люсик его прогнала – не сошлись характерами. Но это было потом.)
Дождавшись возвращения Рубика с Наной из свадебного путешествия, я улетела с Марго и ее взрослой дочерью Рубиной в Америку. А наша молодая невестка, хотела она того или нет, согласилась вместо меня провести с Каренчиком остаток лета в пансионате, в Арзни. Я рассчитывала остаться в Америке 3-4 недели, но вынужденно провела там целых три месяца.

    
                33. ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С АМЕРИКОЙ


Прибыли мы сначала в Сан-Франциско, к родному брату Марго, державшему в даунтауне магазин мужской одежды. Город чистенький, нарядный, разноцветный и вообще очень своеобразный, со своим, ярко выраженным «лицом». Погостили у брата дня три (я – в качестве бесплатного приложения), а оттуда уже самолетом в Лос-Анджелес.

Здесь должна быть иллюстрация № 105:
В семье Варакян (слева Люсик, Марго и Рубина, справа я, Анаида и Пол)

Люсик и вся ее семья оказались добрейшими и милейшими людьми, и через короткое время я уже чувствовала себя, как дома, искренне полюбив ее, ее сестру Анаиду, мужа сестры Пола, их мать, тетю Грантуи, отца, дядю Жано и бабушку Люсю. Выросшая в Москве, в чисто русской среде, я привыкла к сдержанной холодности людей, а зачастую – и к хмурой неприветливости. Первым в моей жизни откровением стала семья мужа, окружившая меня неизведанным дотоле теплом и сердечностью. Вторым – семья Люсик, для которой я была совершенно чужим человеком, свалившимся ей на голову со своими, совсем не простыми проблемами.
Во-первых, мои советские мозги мешали мне адекватно воспринимать элементарные вещи. Я не понимала, что отвозя меня раз в неделю на прием к врачу на другой конец города, Люсик пропускает собственную работу, отменяет прием больных, а следовательно терпит убытки, поскольку практика у нее частная. Я не понимала, что каждый визит к врачу стоит денег, которые она, ничего мне не говоря, за меня платила.
Нет, конечно, не настолько уж я была несообразительной – я пыталась, как могла, быть благодарной за гостеприимство, в частности, заставив ее принять от меня в подарок пару драгоценностей, которые на мне были. (Тогда ведь не очень-то пускали на таможенной что-то с собой брать, включая украшения и деньги.) Но какое колечко может сравниться с широтой души и большим сердцем!
Они – болгарские армяне, переехавшие в свое время в Армению, где Люсик и Анаида получили высшее образование, а их отец работал на обувной фабрике мастером цеха. В 70-е годы семья эмигрировала в США, где отец снова занялся пошивом модельной обуви, а Люсик пришлось заново учиться, чтобы подтвердить свою квалификацию. Получив лайсенс, она стала весьма успешным и известным среди эмигрантов семейным врачом с обширной клиентурой. А ее сестра Ано совсем неплохо зарабатывала, устроившись в крупную Голливудскую компанию по распределению гонораров и отчислений от проката фильмов.
Отца разбил инсульт, так что родители и бабушка теперь уже были пенсионеры. Весь дом держался на Люсик. Жили они на широкую ногу. Круг друзей у них был огромный – двери их дома не закрывались. Заходили в любое время дня, и тут же накрывался стол. К тому же у них постоянно кто-нибудь гостил из Еревана. На сей раз – Марго с Рубиной и я.
Нас возили по всем ближним достопримечательностям, по ресторанам, шоу и театрам. Нас принимали у себя по очереди друзья Люсик, накрывая пышные столы. Ее хороший товарищ, стоматолог, по собственной инициативе взялся привести в порядок мой рот – бесплатно, в качестве презента. Два-три дня мы провели в Лас-Вегасе, где я впервые сполна прочувствовала, что такое «загнивающий капитализм», как ярко он сияет и чем отличается от нашей советской действительности.
Она и несколько ее друзей были настолько частыми гостями в Лас-Вегасе, что им давали бесплатные апартаменты «люкс», с бесплатными обедами в ресторанах и с бесплатным правом брать с собой гостей... Но не зря говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Один из друзей Люсик стал таким неконтролируемым игроком, что проиграл абсолютно все – деньги, бизнес, свой дом, оставшись практически на улице.
Так я впервые знакомилась с жизнью наших эмигрантов в капиталистическом мире. Причем в тот период, когда у нас в стране абсолютно все было в дефиците. Поэтому магазины и их витрины, кричащие об изобилии, мне казались чем-то из ряда вон выходящим.

Однако все это был лишь антураж к основной цели поездки. В первые же дни Люсик, жившая в Северном Голливуде, отвезла меня в Беверли Хиллс, к эндокринологу, эмигранту-еврею Борису Кацу, люто ненавидевшему все, что касалось Советского Союза (а значит, наверное, и меня). Осмотрев меня, он принял решение испытать на мне метод, который они еще только внедряли – напичкать щитовидку йодом, а потом ее целиком удалить. На напичкивание ушел целый месяц. Щитовидка набухла и раздулась. Так совпало, что в день назначенной операции было полнолуние. Из эзотерической литературы я знала, что при полнолунии кровь не сворачивается, поэтому операции делать нельзя. Но не рискнула об этом сказать.
Операция, которая у нас в Союзе даже сложной не считается и занимает минут 40, длилась 7 часов. Меня чуть не отправили на тот свет. Никак не могли остановить кровь. А попутно повредили паращитовидные железы, из-за чего кальций в крови упал до критического минимума. Хирурга, который устроил все это, я после операции ни разу не видела. Он даже не зашел на меня посмотреть – американское «разделение труда». Там в больницах все делают медсестры.
О том, что со мной все пошло не так, говорил уже тот факт, что меня продержали в реанимации 7 дней, под круглосуточным наблюдением через мониторы. (Это при том, что в Штатах даже после открытой операции на сердце выписывают на третий день.) Вернувшись к Люсик домой, я постоянно проваливалась в небытие, из которого меня насильно выводила ее бабушка – тормошила и заставляла проснуться. А когда решилась одна пройтись по улице, через квартал вынуждена была сесть прямо на асфальт – отказали ноги (при дефиците кальция мышцы не работают). Люсик, по натуре очень выдержанная, в какой-то момент впала в панику: «Уезжай, умоляю, пока живая! Не заставляй меня заказывать цинковый гроб!», - очень мило пошутила она. Увы, уехать я не могла еще месяца два – доктор Кац не отпускал. И лишь когда опасность для жизни миновала, мне разрешено было вернуться. (Марго с дочерью, не дождавшись меня, отбыли раньше.)
В довершение ко всем «удовольствиям», как-то посреди ночи мы все вскочили, как ужаленные, от того, что дом вдруг заходил ходуном. Услышав люсикино: «Аман, еркрашарже!» («Ой, мамочки, землетрясение»), я кубарем скатилась с кровати, потом по лестнице со второго этажа – вниз, ударяясь от трясущегося дома о стены, и первая выскочила на улицу. Фонарь, висевший на цепи над крыльцом, бился о потолок, а в доме напротив из рамы вывалилось огромное витринное стекло и, вертикально падая, разбилось вдребезги.
Никакими коврижками не заманить бы меня обратно в дом – от неконтролируемого страха я совсем потеряла голову. Но вернуться пришлось, хотя земля под ногами все еще дрожала. Старенькая бабушка спустилась сверху сама. А вот дядя Жано после инсульта был частично парализован и с постели не вставал. Грантуи не могла оставить его и выскочить из дому. (Анаида жила с мужем отдельно.) Так что мы с Люсик подняли дядю Жано, усадили в инвалидное кресло и выкатили на крыльцо.
Землетрясение, к счастью, было не самое сильное, около 6 баллов, но автошоки постоянно повторялись все последующие дни, до самого моего отъезда. Оказалось, что я патологическая трусиха. Может просто нервы и мое состояние были тому виной. А только я наотрез отказывалась возвращаться в дом и следующую ночь провела у них в саду, под большим развесистым фикусом. Наутро, узнав об этом, Люсик была в ужасе, объяснив, что вокруг полно черных, которые могли со мной сделать все, что угодно.
Страх вселился в меня так прочно, что я уже ни о чем, кроме землетрясения, и думала не могла. Не могла дождаться, когда, наконец, покину эту зыбкую и опасную землю. Я нервничала, если машина останавливалась под мостом, боялась многоэтажных паркингов с их низкими бетонными перекрытиями, не хотела заходить в магазины. И даже уже в самолете мне казалось, что он слишком медленно катится по полю к взлетной полосе, что вот сейчас земля разверзнется под его шасси и поглотит нас вместе с крылатой махиной прежде, чем мы успеем взлететь. Это было похоже на паранойю.               

Я возвращалась через Москву. Моя врач, профессор Мария Борисовна Хайкина, с которой после больницы я потом много лет встречалась у нее дома, очень милая женщина, сдержанная и спокойная, узнав про операцию, начала вдруг, сжав кулаки, топать ногами от возмущения, выкрикивая: «Негодяи! Вам нельзя было полностью удалять щитовидку! Они сделали Вас зависимым инвалидом! У Вас был совсем другой – иммунный, процесс!» Постепенно все более или менее нормализовалось, но кальций большими дозами я по сей день принимаю. И разумеется – таэроид, заменяющий отсутствие щитовидной железы...
Ну и хватит о болячках и личных проблемах. Все они скоро должны были показаться ничтожными на фоне того, что нас ожидало – Армению, да и всю страну.


                34. КАТАКЛИЗМЫ, ПРИРОДНЫЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ


Насколько я понимаю в политике (а я в ней понимаю не очень) коллапс Советского Союза начался с Армении, когда в 1987-88 годы был поднят вопрос о Нагорном Карабахе, неожиданно и бурно всколыхнувший всю республику, пробудивший в каждом мирно дремавшие дотоле национальные чувства. Армяне требовали, чтобы исконно армянская автономная область НКАО, населенная армянами, по недоразумению оказавшаяся на территории Азербайджана, была им возвращена. По всей Армении собирались подписи под письменными воззваниями в ЦК КПСС. То есть борьба велась не столько с соседом, сколько с Москвой – за «восстановление исторической справедливости». Азербайджан же ответил столь же эмоциональным протестом. (Кто был в этом конфликте прав, те, кто требовал воссоединения, или те, кто ратовал за сохранение целостности установленных границ – вопрос второй.) 
Карабахское движение выплеснуло на улицы и площади армянских городов все их население. Просторная заасфальтированная площадь в ереванском парке перед зданием Оперного театра им. Спендиарова превратилась в центральное место сбора митингующих, не расходившихся до глубокой ночи. Позднее, в память о тех временах, ее окрестили Площадью Свободы.

Прожив в Армении 30 лет, мне впервые доводилось видеть Ереван таким – поднявшимся и объединившимся в одном мощном порыве. Это потом уже, годами позже мы все насмотрелись на миллионные митинги и беспорядки – в той же Украине. А тогда, на фоне упорядоченного советского существования, такое количество людей на площадях и улицах было шоку подобно.
Лично я никогда не болела национализмом. Возможно еще и потому, что во мне целый букет кровей. Да и отец армянином был только по паспорту. (Нет, и по характеру, конечно – тоже.) И выросла я в Москве, на русской культуре. Но когда увидела с крыльца своей мастерской заполонившие Ленинский проспект плотные, бесконечные колонны людей, прошедших пешком сотни километров из своих городов и сел – ради воссоединения с жителями столицы – у меня подступил ком к горлу, а глаза застлали слезы. Быть может, в тот миг я испытала на себе «синдром толпы», но синдром незабываемый, поразительный... Эти колонны полноводной рекой вливались в человеческое море митингующих Еревана, объединялись с ними, преврашаясь в единое целое, имя которому Народ.

Карабахский этнополитический, как его окрестили, конфликт между Арменией и Азербайджаном разросся до масштабов межнациональной конфронтации. К борьбе подключилась и, в некотором роде, возглавила ее армянская интеллигенция. Особую активность проявляли писатель Зорий Балаян и самая известная отечественная поэтесса Сильва Капутикян. Они не раз побывали в Москве в качестве парламентеров от армянского народа, дошли до Горбачева и однажды вернулись в Ереван с радостной вестью, что карабахский вопрос в стадии разрешения высшими инстанциями. Весть вызвала новую мощную волну единения и энтузиазма, митинги и всенародные шествия. На самом же деле в ЦК КПСС ничего перекраивать не собирались, а волнения в Армении и Азербайджане расценивали как саботаж.
Кремлевское руководство явно растерялось, поначалу бездействуя, а потом своими неуклюжими обещаниями еще больше озлобило обе стороны, породив антикоммунистические и антисоветские настроения, которые в конце концов и переросли в открытое неповиновение властям – с одной стороны, и в вооруженное противостояние двух народов – с другой.
Партийная верхушка республики смотрела на Балаяна и Капутикян, как на подстрекателей, провоцирующих беспорядки. А те чувствовали себя национальными героями, вершащими судьбу своего народа. Находились и другие активисты, пытавшиеся поднять и привлечь к Карабахской проблеме зарубежные армянские диаспоры.
Все это привело к вооруженным нападениям, взаимному изгнанию со своих территорий теперь уже враждебного населения и кровавым погромам, учиненным против местных армян в Сумгаите и Баку, в которых не пощадили ни женщин, ни детей.
Военные и милиция оставались в стороне в первые дни погромов, никак не вмешиваясь в царивший вокруг беспредел. Союзные СМИ либо замалчивали происходящее в Закавказье, либо давали противоречивую, искаженную информацию, заниженную на порядок. А о зверствах азербайджанских мародеров и вовсе умалчивали.
Видеозаписи со страшными сценами с мест преступлений конфиденциально поступали в ЦК Армении. К их просмотру допускались лишь секретари и заведующие отделами, дававшие обязательство не разглашать увиденное. Христ в те дни приходил с работы мрачный и подавленный и всю ночь ворочался, лишь делая вид, что спит.

Волнения в Ереване не утихали. Практически на улицах был весь город. Митингующих поначалу пытались разгонять мирным путем. Но ситуация только нагнеталась. Было объявлено чрезвычайное положение, запрещены демонстрации, манифестации и митинги. В город ввели боевую технику – танки, бронетранспортеры (БТР) и батальоны военных со специальным снаряжением.
Переулок от нашего дома выводил на проспект Баграмяна, прямо напротив здания ЦК (где работал Христ). Там, перед высокой чугунной оградой, с раннего утра собирались толпы ереванцев, требуя от партийного руководства республики кардинальных мер и поддержки. Это все больше походило на саботаж, грозивший переворотом. Ведь внутри объединившихся народных масс уже вызревала и формировалась новая власть, оппозиционная существующей. Поэтому, когда в город ввели грозную боевую технику и воинские части, первое место, где они разместились, был проспект Баграмяна перед ЦК КП Армении. Дико и непривычно было, выезжая, как обычно, из дома, натыкаться на воинственно задранные стволы танков, бронированные бока БТРов и стену из вооруженных солдат.

В самый разгар всенародных страстей и случилось то страшное Спитакское землетрясение... Мою семью о его приближении настойчиво «предупреждал» наш попугай – серый краснохвостый жако. Хорошо воспитанный и покладистый, он не доставлял никаких хлопот, а тут вдруг начал проявлять нервозность и беспокойство. Часами кричал, метался по клетке. У нас от него уже пухла голова. Мы не знали, что с ним делать. Закрывали клетку тканью – не успокаивался, засовывали клетку в ванную комнату, его пронзительный крик доставал и оттуда. Стали подумывать, как от него избавиться, кому продать или подарить. Так продолжалось дней десять. А кончилось тем, что задрожали вдруг пол и стены, из-под земли возник устрашающий утробный гул. Жако, сидевший на куполе своей клетки, скатился на пол, растопырил крылья и, пробежав через всю комнату, бросился мне на грудь. Я прижала его к себе. Он весь дрожал. Случилось это 7 декабря 1988 года, за 20 минут до полудня.
В Ереван докатились всего лишь отголоски мощнейшего землетрясения, за полминуты разрушившего почти всю северную часть республики. Поначалу никаких официальных сообщений не поступало и мы терялись в догадках, где был эпицентр и каковы последствия. К концу дня появились слухи, что Спитак и десятки сёл (где сила толчков доходила до 10 баллов) лежат в руинах, частично разрушен Ленинакан, Степанаван и Кировакан. Тысячи ереванцев помчались к местам бедствия, чтобы оказать помощь тем, кто остался под завалами.
Непрерывным потоком прибывали вереницы машин с пострадавшими, нуждавшимися в срочной медицинской помощи. Наконец, о бедствии в Армении заговорили не только отечественные СМИ, но и всех стран мира. С экранов не сходили жуткие кадры рухнувших многоэтажных зданий, штабеля трупов, растерянные лица, вопли и стоны. На это невозможно было смотреть. Ереван начал заполняться наспех сколоченными гробами. Они были повсюду – прямо на улицах, на крышах легковых машин, в кузовах грузовиков, в автобусах. Армения потеряла себя от ужаса, хаоса и горя.
Разрушенные до основания города и села, массовая гибель людей – такое общенациональное бедствие должно было заставить республику и ее народ забыть обо всем, что его будоражило, и сосредоточиться на последствиях катаклизма. Не потому ли стойко держались слухи, что землетрясение было искусственно спровоцировано союзными властями? Я просмотрела целые трактаты, где в хронологической последовательности – по дням и часам, раскладывается вся подготовительная работа для осуществления взрыва «сейсмической бомбы». Но все равно в это не верю. Потому что в такое поверить невозможно. Знаю только, что в Азербайджане, узнав о беде в Армении, экстремисты устроили праздник – с танцами, песнями и гуляниями.

Беда не усмирила революционный дух, не охладила разгоряченные головы. Лишь на короткое время заглохнув, общенациональная борьба вспыхнула вновь. Страсти в обеих республиках были накалены до предела и, как и следовало ожидать, переросли в вооруженное противостояние. Началась самая настоящая война с применением обеими сторонами военной техники и оружия, из арсенала советской армии, дислоцированной в Закавказье.
Армяне бросали свои дома в Нагорном Карабахе и в Азербайджане и бежали в Армению. Азербайджанцы, жившие в армянских городах и селах, уходили к своим. Ситуация вышла из-под контроля и совладать с нею на директивном уровне уже было невозможно.
Новая реальность породила внутри себя новый центр управления. В особняке Союза Писателей Армении, на проспекте Баграмяна, куда я привыкла заглядывать исключительно по делам литературным, обосновался комитет «Карабах», руководивший всеми «беспорядками» в республике, точнее – «противостоянием народа властям», за что вскоре все его члены были арестованы. Но комитет «Карабах» не только не прекратил свое существование, но и пришел к власти летом 1990 года, возглавив Армянское общенациональное движение. А Нагорно-Карабахская автономная область провозгласила себя, как известно, независимой республикой – НКР.

С развалом Советского Союза на армянский народ, не оправившийся еще от катастрофического землетрясения, обрушилась новая беда. Армения, как известно, в советском сообществе была приграничной, крайней республикой, сообщение с которой осуществлялось в основном через соседний с ней Азербайджан. Воспользовавшись этим, последний объявил Армении экономическую и энергетическую блокаду, перекрыв основные «линии жизни», связывавшие ее с внешним миром – газопровод с туркменским газом и железнодорожное сообщение.
Электроэнергией республику наполовину обеспечивала собственная АЭС. Но в феврале-марте 1989-го станцию остановили – из опасений повторных подземных толчков. Ее запустили снова (причем только один блок из двух, т.к. блок №1 был полностью выведен из строя) лишь осенью 1995 года, то есть через шесть с половиной лет. Таким образом, с остановкой АЭС начались проблемы с электроэнергией, усугубившиеся азербайджанской блокадой, так как в республику перестали поступать любые виды топлива.
Даже та малая толика жизненноважных поставок, что осуществлялась через Грузию, тоже почти прекратилась – из-за волнений в самой Грузии. Ну и, конечно, Турция тут же поддержала Азербайджан, заблокировав Армению со своей стороны – перекрыла границу и любое воздушное и сухопутное сообщение.
Армения в буквальном смысле задыхалась в этой жесточайшей изоляции, погруженная во тьму, холод и голод, продлившиеся больше трех лет. (По хлебным карточкам выдавали 200 гр хлеба в день на человека, то есть меньше, чем было в войну, и такого же запредельно низкого качества.) Воду в дома пускали на час или два в сутки, иногда посреди ночи. Все домочадцы, включая детей, тут же вскакивали, спеша заполнить все имевшиеся в доме емкости. Элементарное купание было проблемой. Мылись по очереди, согрев на керогазе ведро воды, одной рукой поливая себя из ковшика.
Со светом было еще хуже – его тоже включали на час в сутки, и то не каждый день (из-за коротких замыканий в перегруженной сети). Этот час света посреди кромешной тьмы в семьях встречали громкими возгласами счастья. Весь город погрузился во тьму. Такой абсолютной, непроглядной тьмы в стране не видели даже во время войны, когда специально устраивали светомаскировку. С заходом солнца на улицу было страшно, да что там – невозможно выходить. 
Но самое жестокое испытание ждало армян с наступлением холодов. Лето и осень в Ереване жаркие, дни длинные. Зато зимы холодные и длятся 3-4 месяца. Их надо было суметь прожить. В те страшные годы зимы, как на зло, выдались суровые (термометр опускался до –25 гр. С). Люди сидели в темных промерзших квартирах вокруг керосинки или самодельной буржуйки, используя лишь одну какую-нибудь комнату, не снимая с себя сапоги, рукавицы, шапки и пальто, закутавшись в пледы. В таком же виде ложились спать. А наутро не могли даже умыться – замерзала набранная впрок вода. Более того – замерзали водопроводные трубы и канализация, а потом лопались, заливая дома. Об отопительной системе не говорю – она бездействовала.
Чтобы хоть как-то согреться, начали прямо посреди комнаты жечь все, что могло гореть – мебель, журналы, книги, обувь, промежуточные двери, лестничные перилла, собственный паркет. Потерявшие голову от безысходности люди принялись за городские насаждения, оголяя холмы вокруг Еревана, парки, скверы, аллеи и улицы, даже кладбище. В ход пошли и фруктовые сады. В домашних миникострах за тот страшный период сгорели десятки тысяч срубленных деревьев.

Связь с Россией сохранялась в основном только по воздуху, но была крайне затруднена. Мы (муж, младший сын Карен и я), к счастью, жили уже в Москве, когда все это началось, уехав где-то в самом начале 1989-го, после того, как старший сын Рубен эмигрировал с женой в Америку. Но тем не менее имели возможность прочувствовать все ужасы «темного периода», как его окрестили.
В связи с переездом нам предстояло распрощаться со своей «недвижимостью» – продать квартиру, мою мастерскую и недостроенную дачу. Да и с работой у Христа оставались в республике до конца не оборванные нити. Поэтому он вынужден был летать из Москвы в Ереван довольно часто. Пару раз прилетала с ним и я, окунувшись в беспросветный холодный мрак, поглотивший город. 
Вечерами мы сидели дома при свечах, не зная, чем себя занять. От нечего делать Христ, на свою голову, научил меня играть в нарды. Я терпеть не могла нарды за то, что когда собиралась компания, мужчины отдавались им с головой, а главное – считалось особым шиком от души стучать ими, что здорово раздражало. Но в те унылые вечера я так к ним пристрастилась, что по сей день это служит почти каждодневным нашим с мужем развлечением.
У нас был обширный круг сослуживцев и друзей. Теперь же все они тихо и угрюмо сидели по своим углам. Даже имевшие машину не могли ею воспользоваться – из-за отсутствия бензина. Телефоны были выключены. Лифты в домах остановились. Городской транспорт практически не работал. А если случалось появлялся на улице автобус, его облепляли сверх всякой меры – спрессованные пассажиры свешивались гроздями из открытых дверей, перекашивая автобус на сторону.
Помнится, нас лишь один раз пригласил к себе в гости коллега Христа, бывший завотделом ЦК КП Армении. Мы добирались до него пешком, засветло. Армяне, как известно, народ хлебосольный. Если они накрывают столы, то столы должны ломиться от изобилия. В тот день хозяйка подала нам салат из помидор с зеленью и трубочки поджаренного на сковородке лаваша с завернутым в него маленьким кусочком белого сыра. Гостевание было приурочено к тому единственному часу в сутки, когда в их дом подавался свет. Задержавшись, мы уже сидели при свече. По лестнице спускались наощупь.
Выйдя на улицу мы с мужем растерялись – с четырех сторон на нас навалилась кромешная тьма. Не было вообще никакого света – ни фонарей, ни светофоров, ни освещенных окон, ни фар машин. Не было даже луны. Мы оба прекрасно знали свой город, но в тот вечер элементарно заблудились, потеряв в темноте ориентиры. Пару раз наткнулись на стены, чудом не поломали ноги и головы, спотыкаясь о выбоины в асфальте, и в конце концов где-то к полуночи добрались до дома. Больше у нас не возникало желания пообщаться с друзьями, и, в ускоренном темпе покончив с необходимыми делами, мы поспешили ретироваться в Москву. Что в общем-то тоже было совсем не просто.
Посадка в самолет превратилась в проблему. Улетающие, провожающие, жаждущие любой ценой покинуть коллапсирующую республику, блокировали крылатую машину так плотно, что до нее невозможно было добраться даже с билетом. Находились отчаянные парни, которые запрыгивали на толпу и по-пластунски, по головам и плечам людей ползли к трапу. В самом самолете были забиты все проходы – людей брали на борт в два раза больше, чем самолет мог вместить. Лететь в таких условиях было крайне неприятно и даже опасно. Перегрузка в воздухе чревата...

Цены на недвижимость упали до критического минимума. Из Армении начался массовый исход. Практически одна треть ее жителей (это примерно миллион) в те годы покинула Родину, стремясь спасти, в первую очередь, своих детей и престарелых родителей. Ереван буквально опустел, обезлюдел. На улице можно было встретить даже такие объявления: «Отдам квартиру за билет на самолет». Нужны были очень мудрые и дальновидные головы, чтобы захотеть купить в гибнущем Ереване дом или квартиру, головы, способные понять, что подобное положение не может длиться вечно, что рано или поздно жизнь вернется в свое русло. Нам повезло. Мы такие головы нашли и продали им все, что годами с любовью создавали и строили – как минимум за пятую часть цены. Особенно больно мне было расставаться со своей творческой мастерской.
Те бесконечно длинные годы страданий и мучений, выпавшие на долю армян, доводившие многих до безумия, стали своего рода локальным апокалипсисом, на который в общем хаосе, распространившемся по всей территории распашегося Союза, никто даже не обратил внимания.


          35. КАК МЫ ПРИСПОСАБЛИВАЛИСЬ К НОВЫМ УСЛОВИЯМ


Итак, наш старший сын оказался в Америке, в Лос-Анджелесе, а мы втроем – в Москве. Забыла сказать, что между моей первой поездкой в Штаты и эмиграцией старшего сына был еще один вояж. Мы с Рубиком летали к Люсик, пробыли у нее примерно месяц. Рубик осмотрелся, нашел там своих друзей, тогда же принял решение, а Люсик помогла его осуществить.

                По ту сторону Земли
 
Поначалу Рубику с Наной было, ой, как несладко. Новая реальность, новая среда, в которой предстояло найти свое собственное место, чтобы выжить и удержаться на плаву. Первые две-три недели они жили у Люсик, пока не подыскали себе квартиру... Америка – та страна, в которой каждый сам за себя. Барахтайся, как можешь, шевели руками и ногами, а главное – извилинами, если хочешь чего-то достичь. Родственники и близкие помогают вновь прибывающим эмигрантам, но только на первых порах. Помогает и государство, если суметь попасть на его благотворительные программы. Наши не попали и выкарабкивались, как могли, сами.
Товарищ Рубика имел свой строительный бизнес – в основном клал кафельную плитку в ванных комнатах и паркет на полу. Рубик поначалу подключился ему помогать, а потом и самостоятельно находил заказы, заработав хронические боли в коленях и спине.
Весь уклад здешней жизни не оставляет места для того, чтобы подумать о чем-то другом кроме собственного выживания. Стоит расслабиться, и ты рискуешь остаться без работы, без средств к существованию, рискуешь лишиться крыши над головой, машины, медицинской страховки (если она есть) и прочих благ. Потому что все американцы живут в кредит, а значит – зависимы, уязвимы и управляемы. Но чтобы осознать все это, надо прочувствовать Америку на собственной шкуре. Вот почему процесс адаптации в ней такой болезненный.
Вслед за Наной в Штаты перебрался ее брат, Гагик. Нашлись и две близкие им по духу и возрасту пары, с маленькими детьми, все четверо – музыканты: Арташ с Нуне (он – аранжировщик и композитор, она – певица) и Сако с Ирой (тоже с консерваторским образованием, он – пианист, она – скрипачка). Все вместе они поселились в самом дешевом и опасном районе, где жили латинос и черные, где процветал бандитизм – ночами не только звучали выстрелы, но и пару раз в окно залетали пули.
Все они едва сводили концы с концами, сидели иной раз целый месяц на одних макаронах, но были рады, что их свела судьба, что хотя бы морально они могут поддерживать друг друга. Молодость брала свое. Они сдружились настолько, что жили в тот период как одна семья.
Гагику повезло, наверное, больше остальных. Симпатичный, видный парень, он всегда пользовался успехом у противоположного пола. И тут очень быстро нашел себе подругу – успешную бизнесвумен, индианку по происхождению, с русским именем Нина, рожденную в Штатах. Первое, с чего она начала, это учить его английскому.
А Рубик вскоре устроился в частную эмиграционную фирму, которой заведовала еврейская супружеская пара. Фирма помогала бывшим советским гражданам перебираться в Америку, подготавливая для этого все необходимые бумаги.

               
                И по эту...

Ну а наша «собственная страна» к тому времени уже успела стать совсем другой. Самое главное, что Карен поступил в институт – в Московский строительный (МИСИ), что он учился. Майя (та самая завуч из 71 школы, певица и наша подруга) сдала нам московскую квартиру своей умершей сестры Ады, на Шереметьевской улице. Простенькая двухкомнатная квартирка с простенькой старой мебелью, на восьмом этаже. С магистральной, загруженной транспортом улицы круглосуточный грохот.
Мою маму давно уже выселили с Зубовской площади (этот дом забрало какое-то учреждение). Теперь она жила в трехкомнатной коммунальной квартире у метро Полежаевская, на Куусинена. Кроме нее два соседа. Мы попытались купить их комнаты. С одним договорились – он продал нам свою комнату, ближнюю к маминой, за 10 тысяч долларов и съехал. Второй тоже вроде бы был согласен, но в последний момент, когда нужно было встретиться для оформления бумаг, обманул и не приехал. Видно, побоялся продешевить. Переселяться к маме, в квартиру с соседом,  было не вариант. И мы отдали предпочтение Шереметьевской.
А тут, как на зло – в такие-то условия после наших, ереванских – к нам приехала из Америки с ответным визитом Люсик. Я сгорала от стыда за наш быт, вернее – за то, что не могу ответить ей за гостеприимство на должном уровне. В поисках выхода из положения Христ с Кареном на время ее пребывания переселились в гостиницу. Принимали ее, как могли, с учетом общей ситуации по стране. На неделю вчетвером поехали поездом в Ригу, где неплохо погуляли. В целом Люсик, кажется, осталась довольна. Чего не могу сказать о себе.

Я устроилась на работу, да не кем-нибудь, а сценаристом. Официально это называлось Всесоюзное производственно-творческое объединение (ВПТО) «Русское видео» Государственного комитета СССР по кинематографии. А я, как было записано в моей красной книжице (в удостоверении «Госкино СССР») – главный специалист студии «Сирин». Звучало красиво и убедительно. Да, мы с соавтором действительно писали какой-то сценарий. Но ведь это было начало 90-х, когда все вокруг трещало по швам и рушилось, когда никто уже ни за что не отвечал. Когда только начинали возникать частные предприятия, не имевшие еще почвы под ногами, правовых гарантий и опыта. Наш «Сирин» вскоре лопнул.
В тот же период мне удалось законтачить с «Мосфильмом». В.В.Меньшова заинтересовал мой роман «Ясновидящая». Он несколько раз приглашал меня на «Мосфильм» для уточнения возможностей съемки фильма по нему, а потом предложил принять участие в написании к нему сценария. Свел меня с мосфильмовским сценаристом (не могу вспомнить ее фамилию, кажется, Ярославцева), с которой мы должны были стать соавторами. Месяца два или три мы работали с ней у нее дома над сценарием, закончили его. Но Меньшову что-то в нем не понравилось. Как мне кажется – слишком явный армянский колорит, и он хотел заручиться моим согласием снять фильм «по мотивам» романа. Я не согласилась, что было, наверное, моей большой ошибкой.
Продолжая искать постоянную работу, я наведалась в несколько только что открывшихся частных колледжей, но меня не устроили ни условия, ни зарплата, ни их расположение (где-то в новостройках). Тогда я вспомнила про АПН, где защищала диссертацию. Отправилась в НИИ общих проблем воспитания, в надежде, что меня там еще помнят. И не ошиблась! Любинского, увы, уже не было в живых. Но была Руфь Михайловна Рогова. Она не только приняла меня на удивление радушно, но и предложила соответствующее моему статусу место – старшего научного сотрудника в Институте Художественного Воспитания АПН (ныне – Институт Художественного Образования Российской Академии Образования).
Ура! Гарантированная зарплата, солидная работа в самом центре Москвы (ул. Погодинская дом 8). Но с восторгами поспешила. Зарплата и статус были – работы не было. Немногочисленные сотрудники института лишь делали вид, что что-то делают. Писали какие-то никому не нужные отчеты, занимали места в отдельных кабинетах, а по сути – били баклуши. И я в их числе – изо дня в день. Унылое, умирающее, полупустое заведение. Тоска зеленая. Но тоска эта помогла нам с семьей в то трудное время продержаться. Я уволилась из института буквально за день до отъезда в Штаты. Причем – условно, на случай, если вдруг по какой-либо причине вернусь в Москву.

Крупные издательства – «Молодая гвардия» и «Детская литература», с которыми я сотрудничала, живя в Ереване, еще функционировали, и я продолжала там издаваться. Но то было для души. На их гонорары не проживешь. Все вокруг теряло свою цену и свой смысл. Опустели прилавки магазинов. Опустели карманы людей. Деньги превращались в бумажки. Муж остался без работы, если не считать какие-то зацепки в Ереване, из-за которых он туда летал. Он пытался приспособиться к новой реальности, но у него была выбита почва из-под ног. Хорошо еще, что оставались деньги от продажи ереванской недвижимости.
Кстати, в благополучные времена, когда жизнь была упорядочена и у нас все было, я свои гонорары от публикаций клала на сберкнижку. А у Христа на его книжку ложились депутатские. За пару десятков лет на обеих книжках собрались внушительные суммы. Когда все начало рушиться, мы решили эти сбережения снять. Но уже шла полным ходом девальвация. Простояли час в очереди в сбербанк. Служащая заглянула в наши счета и сказала, что теперь на все эти сбережения мы сможем купить разве что по килограмму мяса. Так ничего и не сняв, мы повернулись и ушли, бросив сберкнижки в урну.

Условия жизни на Шереметьевской оставляли желать лучшего. Надо было как-то эту проблему решать. Кто-то из знакомых сказал, что под Москвой, в Загорянке одинокая старушка хочет продать свою дачу. Мы отправились туда, встретились со старушкой. Дом был деревянный, старый, а участок большой (18 соток) – фруктовый сад, заросший бурьяном в человеческий рост. И, по моему настоянию, мы все это купили. За 20 тысяч доллров. Христ, пребывая в депрессии, заниматься дачей не хотел. А я загорелась.
Как-то, поймав случайную машину, приехала посмотреть на нашу покупку. Водителем оказался молодой симпатичный «парнишка» лет 25-и, интеллигентного вида. Кажется, его звали Анатолий. В дороге от нечего делать я с ним поделилась, зачем еду за город. Он заинтересовался, перемахнул через забор (калитка оказалась на замке), все обследовал, а потом сказал, что дом надо сносить и ставить новый, желательно кирпичный. Что сам он подрабатывает частным прорабом, имеет бригаду строителей и мог бы взяться за эту работу. Я, на всякий случай, взяла его координаты.
Посовещавшись с мужем, мы так и поступили. Мой случайный водитель действительно привел бригаду и все взял на себя. Разобрал дом, вывез с участка то, что от него осталось, и принялся строить новый. Двоюродный брат Христа, Гарик (сын его дяди, Сурена Манвеловича Думаняна), работавший в строительной системе, обеспечивал нас дешевыми стройматериалами – кирпичем, вагонкой, оконными рамами, шифером и т.д. И за несколько месяцев новый дом был готов – снаружи из белого кирпича, внутри обшитый вагонкой. Причем не простой дом, а городского типа.
 Мы провели в него газ, водопровод, канализацию, отопление, поставили колонку для горячей воды. Дом получился небольшой, двухэтажный и очень удобный. На первом этаже гостиная, мой кабинет, кухня, ванная и застекленная веранда. На втором – три спальни, туалет с душевой, еще одна веранда и открытый балкон. После двухкомнатной тесной квартирки на Шереметьевской он показался нам хоромами. К тому же это было уже не чужое, а свое собственное жилье.
Закончив с благоустройством, мы полностью перебрались в Загорянку и зажили там с большим удовольствием. Я купила себе велосипед, вспомнив юные годы, и на нем ездила на соседнюю станцию в магазин. С продуктами повсюду была напряженка, достать что-нибудь стоящее стало проблемой. Мы с Христом ездили на поезде на более крупные станции, где было много магазинов и рынки, и, накупив продуктов, с тяжелыми сумками возвращались к себе.
Пришлось и изрядно помотаться со всевозможными оформлениями бумаг и пробиванием каких-то услуг и разрешений. Административный центр района находился в Щелково. И я туда без конца ездила в любую погоду, шлепая по лужам и непролазной грязи, под дождем и под солнцем, в жару и в мороз. Чтобы не быть оторванными от мира, пришлось пробивать разрешение на телефонную связь – к нашему дому протянули отдельный воздушный кабель. Когда вокруг усилился беспредел, мы поставили дом на охранную сигнализацию, окна защитили решетками, а от улицы отгородились высоким прочным забором с железными воротами и калиткой.
Много времени заняло оформление дачи на наше имя, а потом – получение прописки в Загорянке (вместо ереванской) – сначала для себя (мне, как бывшей москвичке, это было проще), затем для Христа, уже как супруга, и Карена, как сына.
Приходилось колесить на велосипеде по окрестностям и в поисках ассенизаторской машины, чтобы уговорить водителя почистить нашу выгребную яму, которая из-за частых стирок и купаний быстро заполнялась водой. Одним словом, хлопот и забот хватало. Но, как говорится, оно того стоило. Я с удовольствием вспоминаю недолгую нашу жизнь в Загорянке. Наш уютный дом и чудесный старый сад.
Там я открыла в себе новые, никогда прежде не проявлявшиеся качества – хозяйственность, запасливость, домовитость. Под полом первого этажа у нас был подвал. Так я практически заполнила все полки в нем солениями, маринадами, компотами, вареньем – все собственного изготовления, чем очень гордилась. А весь огромный сад, метр за метром, привела в порядок – освободила от бурьяна, вскопала грядки, посадив на них клубнику, огурцы, помидоры, зелень и даже картошку. До самой темноты не могли меня загнать домой даже комары.
В саду от прежней хозяйки осталось много старых яблонь, вишневых деревьев, кусты ежевики, черной и красной смородины, крыжовника, малинник, ирга. Освобождая очередной кустик от высоких зарослей конского щавеля и крапивы, я каждый раз делала для себя радостное открытие: «Оказывается, и это здесь есть! И это!» И все они начали плодоносить, давая неплохой урожай.
Параллельно я вспомнила о своем былом увлечении лекарственными травами, собирая мать-мачеху, тысячелистник, ромашку, зверобой, чистотел, выращивая на участке валериану. А по ночам, как всегда, писала романы, благо могла теперь снова позволить себе стучать на машинке в своем кабинете, не мешая домочадцам спать.
На все летние месяцы мама перебиралась к нам. У нее теперь была на даче своя комната с балконом. Побывал несколько раз у меня и мой братишка Рустам. Особенно полюбился наш новый дом родственникам Христа – их второму поколению, детям, увы, уже почивших его дядей и тетей. Они охотно приезжали к нам на праздники и просто так, и мы шумно и весело проводили время, жарили шашлыки, прыгали через костер, танцевали. Как-то раз на встречу Нового Года кто-то из них привез с собой писателя-юмориста Лиона Измайлова с супругой, что добавило шарма и веселья ко всеобщему приподнятому настроению.

Здесь должны быть иллюстрации №111 и №112:
Новогоднее застолье в Загорянке. (Андраник Мигранян и Лион Измайлов справа)
В Загорянке на шашлыки. Мама

Однажды мы с Кареном поехали на Птичий рынок, в Москву, и купили там очаровательного трехцветного щенка волкодава с обрезанными ушами – девочку, которую назвали Лаймой. Лайма стала нашим незаменимым и любимым другом, нашей защитницей. Повзрослев, она превратилась в крупную красивую, лохматую псину с пышным хвостом. В дом заходить не любила, ее царством был двор. Она постоянно держала в поле зрения обращенную к улице сторону забора, и если там появлялся прохожий, с остервенением облаивала его до тех пор, пока он не исчезал из вида. Ее боялись все в округе. Однажды она даже укусила протянутую к ней руку кого-то из наших родственников.
На ночь я ее загоняла домой. Ее местом был просторный закуток под лестницей, ведущей на второй этаж. Но пока я сидела в своем кабинете, она лежала под столом, положив голову мне на ноги. Мы с Кареном ее хорошо выдрессировали и она с энтузиазмом выполняла разные сложные команды.

Здесь должна быть иллюстрация №113:
Карен с Лаймой

Загорянка – место дачное. С наступлением осени дачники возвращались в город, и поселок погружался в тихое безлюдье. Оставались лишь местные жители, в основном – старухи и мужики-алкоголики. Появились пришлые воры и бандиты, рыскавшие по пустующим дачам. Жить в таких условиях становилось страшновато. Особенно зимой, когда к четырем часам уже начинало темнеть. Мне приходилось каждый день возвращаться из Москвы одной с работы. От станции электрички до нашей дачи минут десять ходьбы. Однажды мне показалось, что за мной кто-то идет. От страха сердце готово было выскочить изо рта. Я прибавила шага. Побежала. Свежевыпавший снег был рыхлым, ноги проваливались по колено, далеко не убежишь.
Задыхаясь, добралась до калитки. Не могу отпереть ее или нажать на звонок, руки не слушаются, а потные от страха пальцы прилипают к металлу. Шел ли действительно кто-нибудь за мной или мне показалось, я так и не поняла. Но, увидев меня дрожащей и побелевшей, Христ с того дня начал встречать меня каждый день на станции, беря с собой на поводке Лайму.
А потом мы умудрились самолетом перебросить из Еревана в Москву свою машину, и жить стало сразу полегче. Местные алкоголики построили нам кирпичный гараж на участке, и заодно познакомились с нами поближе. Я подарила им свои книжки, чем заработала среди них уважительную славу писательницы, и теперь уже, встречаясь со мной на дороге, они приветливо здоровались, а я перестала их бояться.
Водил машину Карен. Правда зимой это было сложновато. Иной день проснешься, взглянешь в окно и дух захватит от девственной красоты. Все кругом стерильно бело. Краснели только грозди рябины на голых ветвях да грудки снегирей. Но это значило, что из дома не выйти. Карен или Христ брали деревянную лопату и расчищали тропинку, ведущую к гаражу и воротам. Ехать по занесенной снегом сельской улице тоже было не просто – две еле заметные колеи, а по бокам сугробы. Чуть в сторону, и машина проваливалась. А ведь за городом снег держится до шести месяцев в году. После снега или от дождей дороги раскисали и в этой жирной грязи машина буксовала не хуже, чем в сугробе.
И все же положительных эмоций от нашей жизни в Загорянке было несоизмеримо больше, чем сложностей. Особенно после того как объявились наши старые ереванские друзья. Когда Карен был еще маленьким, лет восьми, я водила его к частному учителю английского, известному в Ереване, как «Мистер Дик». Пока они один на один занимались, я сидела рядом. За пару лет, симпатизируя друг другу, мы успели с мистером Диком познакомиться поближе, почти подружиться.
На самом деле его зовут Тигран (Тигран Владимирович Адамянц). Будучи сыном посла в Америке, он в детстве прожил в Штатах несколько лет, оттуда и взял прекрасный американский английский. Отец с матерью развелись, мать, кажется, рано умерла, и Тигран с сестрой оказались предоставленными самим себе. Ему пришлось думать о том, как прокормить себя и сестру. Он начал преподавать английский в подростковом возрасте, и скоро стал в этой области «номером один». Прекрасное знание языка, прекрасный выговор, артистическая манера преподавания, личное обаяние – все это сделало его крайне востребованным.
Тигран рано женился. А когда ему предложили работу синхронного переводчика в Индии, уехал туда вместе с женой и двумя детьми лет на семь. По окончании контракта в Ереван уже не вернулся, осел в Москве. Хорошо осел. Стал преподавателем английского в МГИМО, давая попутно уроки самому ректору. (На сегодняшний день Тигран Адамянц уже 25 лет доцент кафедры английского языка в МГИМО и член Государственной экзаменационной комиссии МИУ по английскому языку.)
Его частная практика в Москве стала еще более обширной, чем в Ереване. Мистер Дик – самый дорогой, самый престижный и самый востребованный столичный учитель английского, и от учеников у него нет отбоя. Он дает уроки с раннего утра и до позднего вечера, живет своей работой. А его жена Нелли завела собственное дело – магазины химикатов и дневной ресторан рядом с крупной компанией, все сотрудники которой ходят к ней на ланч. Она оказалась прирожденной бизнесвумен.
В начале 90-х, только вернувшись из Индии, они снимали квартиру в блочном доме на краю Москвы и потихоньку внедрялись в московскую среду. Мы нашли друг друга к большому удовольствию обеих сторон. Тогда нам уже было ясно, что мы уедем в Америку, к старшему сыну. А для Америки нужен был английский. И мы договорились с Диком, что он будет учить нас троих. Два раза в неделю.
Один раз мы приезжали к нему. Он занимался с каждым отдельно. За это время Нелли отличная кулинарка, готовила и накрывала стол. После занятий начиналось вкусное застолье, длившееся допоздна. Следующий раз он с женой и детьми приезжал к нам. Мы снова занимались, а потом я накрывала стол, и все повторялось. Денег с нас за уроки он категорически не брал. И так продолжалось до нашего отъезда. Мы прощались с болью в сердце, потому что Дик и Нелли стали для нас близкими, родными людьми.
Дик вообще на редкость трогательный, добрый и отзывчивый человек. Он до конца помогал своей сестре. (Правильнее будет сказать, содержал ее.) А когда она неожиданно умерла, взял на себя заботы о ее сыне. Если из Еревана приезжают его друзья, он селит их у себя дома.
Мы давно уже жили в Америке, когда 20 июля 2012 года умерла моя мама. Так получилось, что ни Христ, ни мои дети не смогли со мной полететь в Москву. Из-за лета почти все наши московские родственники тоже были в разъездах. И мне во всем помогал Дик, и еще один наш общий друг, Грант. Они вдвоем отвезли меня в больницу – за телом мамы, оттуда – в церковь, на отпевание, из церкви в крематорий. Поминки тоже устраивал Дик, в своем ресторане. Это при том, что время для него, в прямом смысле, деньги. Он отменил из-за меня как минимум с десяток уроков. Когда неделю спустя нужно было снова ехать в крематорий, на край Москвы, за урной, он и Грант опять были со мной рядом, да еще и не позволили мне нигде тратиться.
Через год или два мы прилетели в Москву вместе с Христом. И снова Дик отменял уроки, чтобы быть с нами. Я как-то заикнулась, что соскучилась по лесной подмосковной землянике. При следующей нашей встрече Дик пришел с огромным пакетом, в котором были все виды лесных и садовых ягод, начиная с земляники. Разве я когда-нибудь забуду такое!

Здесь должны быть иллюстрации №116:
В казино Чумаш. Санта Барбара (Дик, Нелли и Христ)

Так вот, возвращаясь в девяностые – Дик и Нелли не скрасили даже, а украсили нашу добровольную изоляцию в подмосковных пенатах и наши последние два года в теперь уже бывшем Советском Союзе.

19 февраля 1992 года у Рубика и Наны в Америке родился долгожданный сын, наш первый внук, полный тезка Христа – крошечный Христофор Мандалян. И, что интересно, разница между дедом и внуком 60 лет.То есть по китайскому гороскопу они еще и оба родились в год Черной обезьяны. Христ вылетел в Штаты для знакомства с внуком и провел там месяц в статусе счастливого дедушки. Теперь и он имел представление, что такое Америка и что нас ждет в случае переезда.

После того, как мы перебрались в собственный дом за городом и у нас появилась дополнительная жилплощадь, Рубик с Наной решили прилететь к нам в гости на пару недель. И надо ж было такому случиться, Христ споткнулся на лестнице, ведущей на второй этаж, и скатился вниз по всем ступенькам, поломав себе ключицу.
Деревня. Никого и ничего не знаем. К кому обращаться? Куда бежать? Посадить Христа в машину и трясти с переломом по сельским ухабам – не вариант. Мы с Кареном помчались в Москву искать больницу. Промотались целый день, оставив бедного человека в доме одного, без помощи, в таком состоянии. Договорились с какой-то больницей, что его примут и прооперируют, и вернулись обратно. А Христ ехать в больницу наотрез отказался. Получилось, что мы зря его так продержали. До сих пор не могу себе этого простить.
Тогда мы поехали на соседнюю станцию, Валентиновку, и оказалось, что там был медпункт. А в медпункте очень опытный фельдшер, работавший в свое время в военном гарнизоне. Мы объяснили ему ситуацию. Он сел в нашу машину и приехал с нами домой. Осмотрел Христа, сказал, что операция не поможет. Завел ему локти за спину и закрепил их. Сказал, что он должен так ходить и спать до тех пор, пока ключица не срастется. Каково! Он-таки так и жил. Фельдшер тот его наблюдал и консультировал... Узнав, что у нас такое состояние, Рубик с Наной поездку отменили и наша встреча не состоялась.

Занимаясь эмиграционными делами, Рубик, чтобы вывезти нас из страны, оформил мне рабочую визу и, на всякий случай, заполнил на нас троих бумаги с заявкой на «грин карту». Мы не хотели спешить. Карену еще оставался один дипломный год до окончания института. Но Рубик бил тревогу, предупреждая, что если Карену стукнет 21, то он уже не сможет попасть в страну, как член семьи, поскольку будет считаться самостоятельной взрослой личностью. И Карену пришлось бросить институт, не доучившись и не получив диплом, а нам – в спешке оформлять документы на выезд. Мы въехали в США 17 сентября 1994 года, за 16 дней до совершеннолетия Карена.
Последние месяцы перед отъездом снова были полны для меня всевозможных забот и связанных с ними мотаний. Я успела сделать себе Российское гражданство, получить российский паспорт (простаивая для этого с 6 утра длиннющие очереди в соответствующих инстанциях). Прописалась в Москве – в квартире мамы. (Чтобы найти свою метрику с российской пропиской, мне пришлось ехать в Клязьму, в поисках архивов, а оттуда – в какой-то областной центр).
Квартиру на Полежаевской мы, вместе с соседом, приватизировали. (Сосед, Виктор Вазисов, женившись, жил у своей жены, а комната его либо пустовала, либо он ее сдавал.) Потом я прописала туда же Карена и Христа. И даже успела оформить пенсию – мне исполнилось 55 лет за 40 дней до отъезда. Пенсия получилась совсем неплохая благодаря работе в системе АПН и последним гонорарам от публикаций в «Детской литературе» и в «Молодой гвардии».
А еще нам надо было срочно решать, что делать с дачей. Я нашла семейную пару, которая захотела ее арендовать. Это был немец, женатый на русской молодой особе, бывшей модели. Особа с гонором и себе на уме. Он открыл в Щелково колбасный завод и нуждался в хорошем качественном жилье поблизости. Колбасный завод оказался, как нельзя, кстати. Учитывая голодные годы разрухи, я могла быть хотя бы спокойна, что Лайма будет накормлена.
Бросать всецело преданного нам четвероногого друга было предательством и жестокостью. Но у нас не было выбора. Мы ехали к сыну, у которого грудной ребенок и который сам еще до конца не адаптировался в чужой стране. Да и нам предстояло как-то устраиваться. А Лайма вымахала в здоровенного мохнатого волкодава, к тому же не с самым добрым характером для незнакомых ей людей. Утешало то, что она останется в привычной ей среде, в том же доме и в том же саду, и будет всегда сыта. Карен срочно построил ей будку в саду, предельно ее утеплив, на случай, если колбасник и его жена не будут пускать собаку в дом. А чтобы приучить ее к новому жилищу, сам первым залез в будку.
Лайма за месяц почувствовала, что мы готовимся к отъезду. Я говорила, что она не любила сидеть в доме. Ее по вечерам приходилось загонять чуть ли не силой. Этот месяц же она практически от нас не отходила. Сидела у себя под лестницей и грустными тревожными глазами следила оттуда за каждым нашим движением. Сердце сжималось, глядя на нее. Да. Мы ее предали. Я очень перед ней виновата.
Кстати, о том, что жить в подмосковье в те тревожные годы было небезопасно, свидетельствует несчастье, случившееся вскоре после нашего отъезда с вселившейся в наш дом парой. Колбасник выписал из Германии для себя новую машину – джип. То ли местные, то ли кто-то из его рабочих об этом узнали. Видно что-то скормив Лайме, вырубили ее, вошли в дом, связали обоих и, избив хозяина до полусмерти, отняли у него ключи от машины...
Эта пара года три арендовала наш дом, а потом его купила.


                36. ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ ЗАНОВО


Так закончилась половина, вернее – две трети жизни, проведенной в стране, которой больше не существовало. Да, жизнь начиналась заново. Но, к счастью, не с нуля. Рубикины труды не пропали даром – один из нас выиграл гринкарту, что сразу дало нам всем троим легальный статус в стране.
Первые два или три месяца мы жили у Рубика с Наной... и с нашим первым внучеком, Христиком. Я познакомилась с ним впервые, когда ему уже было два года. Чудный малыш с потрясающе красивыми глазами. Когда мы стали жить отдельно (в десяти минутах ходьбы от Рубика) мы почти каждый день забирали его днем к себе.
 
Главное, что нам предстояло сделать, это найти работу и «поставить себя на колеса». Городской транспорт в Лос-Анджелесе развит на удивление слабо. Возможно, причиной тому огромные расстояния, которые невозможно покрыть ни автобусами, ни метро. Трамваев и тролейбусов нет вовсе. Автобусы где-то все-таки ходят, а метро – одна ветка на весь необъятный мегаполис. Поэтому в Лос-Анджелесе, да и во всей Калифорнии, ездить можно только на собственной машине. Причем одной машиной на семью не обойдешься. Ведь у каждого свой режим, свои маршруты. У иных место работы за 20-50 миль от дома. Добавим сюда страшные пробки на фривеях. Поэтому покупать (или брать в аренду) машину приходится для каждого члена семьи.
Объяснив нам все это, Рубик привел инструктора. И мы начали учиться водить машину. Я – в 55 лет, Христ – в 62. Я-то в Союзе хоть периодически пыталась освоить эту премудрость, потому что всегда мечтала сесть за руль, а Христ никогда даже не пробовал – ему было ни к чему, у него много лет был свой персональный водитель. По истечении трех месяцев оба мы успешно сдали экзамены в DMV и получили водительские права. Но для того, чтобы водить машину, надо было еще и знать город, и владеть английским. Мы же, несмотря на занятия с мистером Диком, чувствовали себя в чужой стране абсолютно ущербными. Если случалось заблудиться, у обоих начиналась паника. Окей, я могла выйти и спросить у прохожего или на Gas station, как проехать туда-то. Но врубиться в то, что мне отвечали, не получалось. И это довольно долго оставалось проблемой.
Нашей первой машиной был подержаный белый Cadillac Elegant старого образца, но необычайно удобный. Обивка из кремовой натуральной кожи, сидения такие мягкие, обволакивающие, что и выходить не хотелось. Какая-то особая система стабилизаторов или амортизаторов, позволяющая при любой загрузке машины сохранять строго горизонтальное положение. Единственный минус – она была слишком длинная, что для нас, начинающих водителей, не умеющих еще отождествлять себя с габаритами машины, создавало дополнительные трудности.

Сразу же по приезде в Штаты, еще живя у старшего сына, я попыталась заявить о себе, как скульптор. Мы купили все необходимое – глину, стеки, довольно большую печь для обжига. Рубик сам смастерил мне станок. И даже организовал передачу на местном армянском телевидении, где показали меня за работой и я рассказала о возможностях «лечебного портрета». Рубик пристроил мои первые работы в магазин художественных изделий.

Здесь должна быть иллюстрация №118:
Материнство и Одиночество. Терракота

Увы. Ничего не сработало. Мои скульптуры никто не купил и никто ими не заинтересовался. Не знаю, как в других штатах, а в Калифорнии скульптура вообще не популярна. Не популярна настолько, что ни хозяева магазинов, ни их покупатели не видят разницы между оригиналом и копией, а на улицах практически не встретишь памятников. Так что все мои скульптурные изыски остались украшением нашего дома.
А дом мы сняли очаровательный! До сих пор вспоминаю о нем и сожалею, что пришлось с ним расстаться. Дом находился в Глендейле, на тихой безлюдной улице с почти мистическим названием: Providencia (рrovidence – провидение). Он стоял в глубине, за обширной зеленой лужайкой, в окружении могучих старых лиственниц с грациозно простертыми ветвями и цветущих кустарников. Одноэтажный, на уровне земли, с четырехскатной крышей, он почти не был виден с улицы за зелеными насаждениями.

Здесь должны быть иллюстрации №121:
На Провиденсии. Делаю портрет Люсик Варакян

Две спальни, гостиная с кухней, разделенные барной стойкой, что-то вроде балкона, образованного плотной стеной кустарника, где помещался круглый столик со стульями. И отгороженный забором дворик позади дома. Там, кроме уголка отдыха под навесом, мы поставили стол пинг-понга и пару скульптурных станков с муфельной печью. То есть у меня снова была мастерская. Я лепила до поздней ночи, когда все уже спали, и только два полосатых енота, устроившись позади меня, на заборе, составляли мне компанию. По ночам тишину нарушал вой койотов, рыскавших по пустынным улицам, а то и устраивавших шумные драки. Экзотика! С койотом можно было столкнуться нос к носу – зверь, размером с лисицу, только на высоких ногах.
Как-то ночью в нашем доме на Провиденсии произошло ЧП. Кто-то из нас проснулся с намерением навестить туалетную комнату и, опустив ноги на пол, вскрикнул от неожиданности, по щиколотку оказавшись в воде. Естественно переполох, поднявший всех с постелей. Позвонили хозяину квартиры. Он тут же приехал. Как выяснилось, сосед решил опорожнить свой бассейн – трубы не справились и нас затопило.
Вспомнила я об этом вот почему: Вызванная хозяином бригада рабочих начала вскрывать канализационные трубы на территории вокруг нашего дома, расположенные буквально в полуметре от поверхности газонов. Оказалось – я в жизни такого не видела – что все трубы крепко-накрепко забиты корнями деревьев, проникших в них и принявших их форму. Длиннющие связки корней, растущих внутри канализационных труб! Зрелище прямо-таки жутковато-мистическое.

В общем устроились мы совсем не плохо. Да только нужно ведь было как-то зарабатывать себе на жизнь. Буквально на десятый день после нашего приезда Рубик пристроил Карена в ювелирный бизнес, в те годы в Лос-Анджелесе очень популярный. В этих бизнесах процветал абсолютно рабский, бесправный труд, рассчитанный на то, что вновь прибывающим эмигрантам позарез нужна хоть какая работа, что деваться им без языка и без подтвержденных дипломов некуда, и они согласятся на любые, самые драконовские условия.
Хозяин (из своих же) следил за каждым работником неустанно – нельзя отвлечься, нельзя говорить по телефону или переговариваться между собой. Нарушителей беззастенчиво отчитывал, случалось и крыл матом. Если кто-то вышел в туалет, он тут же засекал время, не сводя глаз с часов, пока работник не возвращался. Учитывая, что люди, выполнявшие самую примитивную работу, были в основном все с высшим образованием, а то и с учеными степенями, что у себя на Родине они привыкли совсем к иному обращению и поведению на рабочем месте, нетрудно себе представить, каково им было выматываться за день до предела, перешагивать через собственное достоинство, молча снося унижения. То была не работа, а настоящая кабала, к тому же за мизерную плату (3,5 доллара в час).
Именно в такой бизнес попали по приезде в Штаты родители нашей невестки, Наны. Ее мать, Роза, собирала детали браслетов, а отец, Эдик, резал листовое золото. От многочасового давления ножниц на кожу, мышцы и нервы руки, пальцы у него не просто болели – их било током от одного прикосновения к натруженному месту. На их счастье, такое испытание на прочность длилось недолго. Они получили статус disabled (нетрудоспособности) и оставили работу.
Карену же помогло то, что он хорошо рисовал (готовясь поначалу к поступлению в архитектурный институт, посещал изо-студию), а в подростковом возрасте, как я упоминала, увлекался ювелиркой, пройдя какое-никакое обучение у маститого мастера.
Его «босс», тоже армянин по имени Петик, навыки Карена сразу засек и перевел его в отдельное помещение для ювелиров-модельеров – тех, кто разрабатывал дизайн будущих изделий. Это была уже совсем другая, творческая работа и оплачивалась выше.
«Привилегированные модельеры» дымили, не переставая, прямо на рабочем месте, прикуривая одну сигарету от другой. И, как результат, наш некурящий до того сын год спустя уже выкуривал по две пачки в день. (К счастью, потом все же нашел в себе силы отказаться от этой привычки.) Работа, в которую он окунулся сразу же, едва попав в Америку, была трудной, по 10-12 часов в день, к тому же – первой в его жизни. Отпусков не полагалось. В год два-три основных праздника по одному дню, и все. Но я ни разу не слышала от Карена жалобы. Он и рассказывать-то о своей работе не очень любил.
Петик выполнял заказы для крупной нью-йоркской группы еврейских предпринимателей, имевших дело с золотом. Карен часто с ними напрямую общался. На каком-то этапе я подключилась ему помогать – рисовала эскизы для браслетов, колец и серег. Работа у него была нестабильная, зависящая от заказов. Бывало, месяцами не получал зарплату, что держало нас всех в напряжении – по счетам-то нужно платить регулярно. Карен вертелся, как мог. Пробовал параллельно подрабатывать в диллерской.
 
На третий месяц нашего пребывания в Америке Рубик помог и мне устроиться на работу. И благодаря ему мне повезло гораздо больше, чем многим другим вновь прибывающим. Договорившись заранее (через посредника) с издателем и главным редактором русскоязычного еженедельного альманаха «Панорама», Половцем Александром Борисовичем, он привез меня в редакцию на собеседование.
Я выложила на стол свои книжки, рассказала, где работала, где публиковалась и какой имею опыт в журналистике. Половец меня выслушал, однозначно дав понять, что его интересуют не мои прошлые заслуги, а то, насколько я окажусь полезной для его бизнеса, предупредив попутно, что в его редакции я заработаю «разве что себе на орешки», поскольку он может предложить мне оклад из рассчета 7,5 долларов в час. Затем пригласил своего редактора-менеджера, очаровательную молодую женщину (имя помню – Юля, а фамилию забыла) и поручил ей продолжить со мной беседу у нее в кабинете.
Позже я от самой Юли узнала, что она была профессорской дочкой и женой журналиста-международника, сама с университетским образованием. Попав в Америку не совсем легально (то есть они просто приехали и остались), они с мужем оказались без средств в каком-то срединном аграрном штате. Чтобы выжить, брались за любую работу – красили заборы, копали грядки и собирали урожай в поле под палящим солнцем. Юле пришлось даже убирать чужие квартиры и мыть унитазы. Спас их переезд в Калифорнию. После того, как Половец взял ее на работу, она снова почувствовала себя человеком...
Юля достала из ящика письменного стола несколько листов бумаги, исписанных от руки, и, протянув их мне, сказала:
- Это интересная по содержанию статья, но ужасно написанная. Возьмите ее домой и посмотрите, что с ней можно сделать.
Я «посмотрела», хорошенько ее переработав на свой лад – от чрезмерного старания даже больше, чем требовалось, и вернула Юле. Через день мне позвонили и сообщили, что меня зачисляют в штат художественным редактором.
И следующие пять-шесть лет я работала в «Панораме», в очень приятном, сплоченном коллективе в дюжину сотрудников – все евреи, включая Половца. Только рекламным агентом была ташкентская армянка, колоритная и веселая молодая особа, с моим появлением очень обрадовавшаяся, что «в ее полку прибыло».
Я редактировала поступавшие к нам статьи, независимо от темы – от спорта до политики. Вела параллельно рубрику «Непознанное», за каждую опубликованную статью получая отдельный гонорар. А статьи у меня были огромные – на разворот, а то и с продолжением в двух-трех номерах. Писала статьи и для других газет, в частности – для «Нового Русского Слова» - старейшей русскоязычной (ежедневной) газеты Америки, находившейся в Нью-Йорке. И даже стала на несколько лет ее внештатным корреспондентом по Калифорнии. Она тогда еще неплохо держалась на плаву.

      
                37. НАШ ПЕРВЫЙ КРУИЗ


Как я уже писала, живя в Ереване, я много путешествовала по миру в составе туристических групп. С перелетом через Атлантический океан к моим туристическим вояжам добавилось самое долгосрочное – в Америку. Хоть обосновались мы здесь, похоже, навсегда и живем уже, страшно подумать, третий десяток лет, все равно душой по-прежнему принадлежим своей стране, за нее болеем и ее глазами на мир смотрим. То есть мы здесь вроде бы как туристы.
У нас установлена программа, включающая абсолютно все русские (и армянские) каналы. Так что смотрим мы московские новости, московские шоу, московские сериалы и фильмы, что практически сводит на нет гигантские расстояния, отделяющие нас от Москвы.
А вот когда по телевидению показывают праздничное оформление московских улиц, да такое, что дух захватывает, расстояния эти дают о себе знать. Становится обидно, что не можешь пройтись по центру Москвы и все увидеть своими глазами. Получается, что позаимствовав у Америки ее редкостный сервис и культуру быта – на физическом плане, душой мы по-прежнему там – среди своих.
И относится это не только к моей семье. Наши друзья и знакомые ведут аналогичный образ жизни. А если время от времени собираются вместе, то весьма эмоционально обсуждают не американские, а российские проблемы. Возможно, таков удел первого поколения всех эмигрантов. А может гены сильнее рассудка и долго еще будут давать о себе знать.
О себе лично не могу сказать, что подвержена приступам ностальгии. Я никогда и раньше не отождествляла себя с одним конкретным местом, выспренно заявляя, что моя Родина – планета Земля, а следовательно и по национальности я – землянин. («Землянка» звучало бы смешнее и хуже.) Я не страдала в Ереване по Москве (благо не прерывала с ней связи), не страдала в Москве по Еревану, хоть и прожила там целых 30 лет. И вообще никогда не жалела о прошлом, предпочитая жить настоящим и планами на будущее. Ведь если слишком часто оглядываться назад, можно и шею свернуть.
Жизнь прекрасна своими сюрпризами и неожиданностями. Открывая для себя что-то новое, ты как-будто каждый раз заново живешь. Я прожила одну жизнь в московских двориках и музеях, в подмосковных лесах и прудах. Другую – на экзотическом, японском Сахалине. Третью – в такой древней и такой еще несовершенной Армении. Четвертую – в рушащемся у нас на глазах и под нашими ногами Советском Союзе. И пятую – в совершенно новом для меня мире, который я вот уже сколько лет пытаюсь примерить на себя и, думаю – небезрезультатно.

Впрочем, собралась я писать совсем не об этом, а о том, что мне удалось повидать, уже на американской земле – в плане туризма. Вояжи на машине в соседнюю Неваду – в Лас-Вегас и Лафлин, не в счет. Остальное – круизы. Их было несколько: парочка в Мексику и два, самых незабываемых – на Аляску и на Панамский канал. Пока расскажу про Аляску.  Отправились мы туда втроем, с Кареном, в июне 1999-го. Это было наше первое семейное путешествие в Америке.
Тогда еще свежи были в памяти московские пронизывающие до костей метели или серая сырая изморозь и мокрый грязный снег по обочинам дорог. Нескончаемое калифорнийское лето казалось благом. А Карен настаивал: «Мечтаю увидеть Аляску». Мне же она представлялась страной снега, льда и холода. Согласилась без энтузиазма. А вот ведь, до сих пор тех ощущений и впечатлений забыть не могу.
Началось все не слишком гладко, хотя... с какой стороны посмотреть. Нам нужно было прилететь из Лос-Анджелеса в Ванкувер, откуда наш корабль брал курс на северо-запад, до Анкориджа. Но в Сиэтле, где мы делали пересадку, вылет на несколько часов задержали, и корабль отчалил по расписанию без нас. Авиакомпания взяла вину, а следовательно и заботы о нас на себя. Нас отправили самолетом в Джуно – место первой стоянки упущенного теплохода, куда он должен был прибыть только через двое суток. 
Когда самолет начал снижаться, виртуозно лавируя в узком проходе между гор, мы забыли обо всех волнениях, прильнув к иллюминаторам. Во-первых было страшно. Казалось, чуть вправо или влево, и он заденет крылом за скалу. А во-вторых перехватило дух от красоты. Уже этих первых панорам сверху было достаточно, чтобы понять, что нас ждет впереди соприкосновение с чудом. Снежные вершины гор, высоченные свечи елей, ярко зеленая долина с замысловато петляющим руслом реки... 
 Аляска явилась нам, как откровение. О существовании в природе такой пронзительной прозрачности воздуха мы, несчастные горожане (сами же его испоганившие), даже не подозревали. То было очищение души и тела на молекулярном уровне. Чистоту – звонкую, душистую, с жадностью пили глаза и каждая клеточка тела. Вот те первые и основные впечатления, которые остаются от этого удивительного края навсегда.

Приземлившись на почти пустой аэродром, мы покинули самолет с горсткой пассажиров. Для нас, как для пострадавших, уже была зарезирвировала гостиница. В аэропорту вдруг выяснилось, что наш багаж в этой передряге затерялся и с нами не прибыл.
В очень милой, уютной гостинице нас встретили с панибратским радушием: “How do you feel today, guys?” В номере было все необходимое, даже микроволновая печь и кофеварка. Вот только очень не хватало личных вещей. Хоть нам и выдали дорожные наборы “первой необходимости”, кое-что пришлось срочно докупать. Сей вынужденный shopping помог убедиться, что и в этом вопросе с Аляской все в порядке и она не отстает от остальных 49 штатов – те же молы, те же супермаркеты, те же намозолившие глаза, но очень удобные торговые фирмы, кафешки, ресторанчики, сувенирные магазины.

Джуно, официальная столица Аляски, укрывшаяся от близкого соседства океана за лабиринтом фиордов, считается одним из самых живописных городов страны и носит имя золотоискателя Джо Джуно. Не самая доступная столица, называют ее американцы. Невероятно, но факт: наверное, это единственный среди тысяч городов США, к которому не ведет ни одна дорога. Добраться до него можно либо по воздуху, либо по воде. Еще один парадокс: по занимаемой территории Джуно – один из крупнейших городов страны (более 8 тысяч кв.км), а по числу жителей – один из самых редконаселенных (31 тысяча). Его называют Воротами ледников, которые буквально поджимают город с востока. Наиболее известный среди них – ледник Менденхолл.
Подаренные случаем два свободных дня мы провели весьма продуктивно. Взяв в аренду джип, начали знакомство с Аляской с ледника Менденхолл, добравшись до него по бездорожью и полусухому руслу реки всего за 20 минут. К нашему удивлению, ледник лежал не в горных высях, а прямо тут, у самых ног, сползая в озеро – мы даже по нему погуляли. Возможно поэтому он не произвел на нас особого впечатления. Хотя это была лишь голова ледника, а его длинное тело терялось в горах. Впрочем грандиозные ледяные махины – в горах и на воде, нам еще предстояло увидеть с борта Mercury и прогулочных катеров.
А пока мы ждали своего судна, Карен поплавал на каяке по ледниковому озеру Менденхолл и полетал на одномоторном гидроплане над белыми горами, зеленой долиной и, как утверждают местные жители, самыми удивительными фиордами на земном шаре. Хозяин гидроплана, он же пилот, охотно передал ему в полете штурвал, и сын был в телячьем восторге от воздушной прогулки. Ни на то, ни на другое мы с мужем не отважились, а вот экскурсию к золотым приискам не пропустили.
Американцы (те из них, что не подверглись непосредственно “золотой лихорадке”), да и мы сами открыли для себя далекую дикую Аляску через творчество Джека Лондона. Романтика сурового края и сильных мужественных людей запала в душу навсегда. И находясь так близко от Юкона и Клондайка, не увидеть их своими глазами, было бы преступлением перед собственным детством. 
Молодой Джек Лондон прибыл в эту заснеженную страну, в числе многих, попытать счастья на приисках, но свою удачу нашел не в золотых слитках, а в писательском бессмертии, начавшемся с Северных рассказов.
Добираться нам предстояло не на собаках, как при Джеке Лондоне, тем более что и снега-то практически не было, весна как ни как, а в стареньком железнодорожном составе из городка Skagway, сохранившего за собой название “Ворота Клондайка”. Поезд отошел от станции Whitehorse (“Белая Лошадь”), служившей начальным пунктом (вернее конечным, куда свозили намытое на Клондайке золото) ж/дорожного пути через White Pass (“Белый Перевал”), проложенного в 1900-м, в разгар Золотой лихорадки.
Скагвэй соответственно грозил стать самым крупным городом Аляски, но с затуханием ажиотажа вокруг приисков основательно обезлюдил, и живет теперь в основном за счет туристического бизнеса, пропуская через себя за короткий сезон до миллиона псевдостарателей.
“Золотая узкоколейка”, ее старинные поезда и станции поддерживаются в рабочем состоянии тоже исключительно для перевозки туристов. Все это, включая местный обслуживающий персонал, ну уж очень смахивает на аттракцион из Диснейленда. Да и непонятно, куда отправляют туристов, жаждущих увидеть золотые прииски, ведь все верхнее течение реки Юкон, вместе со знаменитым Клондайком, находится на территории Канады.
От перемещавшегося из вагона в вагон гида узнаём, что на территорию Канады нас-таки пропустят и покажут горнорудный городок. Более того, каждому участнику тура вручат мешочек с золотоносным песком, чтоб сам намыл и ощутил себя старателем. “Золото гарантировано!” (Надо понимать, его туда подсыпают, чтоб не разочаровывать туриста, который тут дороже золота.)
Поезд натужно взбирался в горы. Сначала далеко внизу виднелся океан, потом только горы и глубокое ущелье, которое узкоколейка как бы окантовывает по склону. Будто безмолвные стражи этих давно обезлюдивших мест, замерли вдоль дороги стометровые ели. Ландшафты сумасшедшие. Высоченный водопад, низвергающийся по скалам в пропасть, а над пропастью ажурный металлический мост. Невозможно даже представить, как его умудрились перекинуть через бездну на такой высоте.
Первая остановка у “Кладбища Золотой лихорадки”, на берегу горной речки. Кладбище-музей, как печальное напоминание о суровой действительности тех лет. Здесь, под неухоженными, покосившимися крестами и плитами лежат искатели счастья, ставшие жертвами насильственной смерти, ни один из них не дожил до 40 лет.
Продолжив путь, мы добираемся до знаменитых деревянных “Ворот на Клондайк”, с которых начиналась тропа на Юкон. И снова на ум пришел Диснейленд при виде жалких потуг местных сельчан соответствовать ожиданиям падких на зрелища туристов – в сувенирном магазинчике, в пустующем ресторанчике и таверне хозяева одеты по моде конца позапрошлого века.
До рудника мы уже добираться не стали, побоялись еще раз опоздать на пароход, и с первым же поездом отправились обратно. Но «золото Клондайка» я все же домой привезла – стеклянный шар, наполненный какой-то жидкостью с плавающими в нем хлопьями сусального золота – красивый сувенир. Я потом его всем своим гостям с удовольствием показывала.

И вот мы, наконец, на борту красавца Mercury. К нашему несказанному облегчению, чемоданы, которые мы считали безвозвратно потерянными, дожидались нас в каюте. А на столике у широкого квадратного окна – бутылка шампанского с фруктами, и открытка от капитана с приветствием и извинениями за причиненные неудобства.
И началась сказка. Современнейший 12-палубный лайнер плавно скользил вдоль диких, безлюдных, причудливо изрезанных фиордами берегов, местами покрытых ледниками, среди рассыпанных по водной глади мелких и крупных айсбергов. Оказывается, ледники вовсе не белые, а ярко-голубые. С научной точки зрения это объясняется тем, что лед, согласно своим свойствам, поглощает все цвета спектра, кроме голубого, и именно его отражает. Сползая с гор, неуклюжие могучие гиганты все крушат на своем пути, оставляя шлейф из каменных обломков скал. Ледников на Аляске около 100 тысяч! Самый большой – ледник Беринга, длиной 100 миль.
Но вернусь в теплое нутро нашего лайнера. В богато, с размахом и вкусом оформленных салонах играла музыка, неспешно и вальяжно текла совсем иная жизнь. Каждый вечер новое, высочайшего класса шоу, бары, дискотека, спорт.зал, сауна, казино (с 6 вечера до 2 часов ночи), библиотека, открытые бассейны и джакузи с подогревом, рестораны и круглосуточные шведские столы, изысканная кухня.
Предупредительные вышколенные официанты отодвигают вам стул и кладут на колени салфетку, а на прощание устраивают все вместе представление и заключительный банкет с деликатесами и ледяными скульптурами (но чтобы попасть на него, все гости корабля, облаченные в вечерние туалеты, выстаивают длиннющие очереди).
Обслуживающего персонала столько же, сколько туристов на борту. Дважды в день меняют и застилают постель, причем так, чтобы вы этого даже не заметили, а в виде пожелания сладких снов стюард-невидимка оставляет вам на подушке шоколадку в золотой обертке. И каждый вечер на одеяле или под потолком новый “зверь” – искусно свернутый из махрового полотенца слоник, заяц, поросенок...

“Лично я ни чуточки не жалею, что Аляску продали Америке, – чистосердечно призналась одна соотечественница-туристка. – Было бы сейчас на русской Аляске, как на Чукотке – т.е. вообще никак. И не плавали бы мы на лайнерах в королевских условиях, любуясь с коктейлем в руках дивной природой.” Пожалуй, с ней трудно не согласиться.
Нет нужды заострять внимание на хрестоматийных сведениях о том, как полтора века назад Россия продала Штатам Аляску, в общем-то ей ни тогда, ни теперь не нужную – неосвоенных бескрайних земель у нее и под боком хватает. О нападках американской прессы на секретаря Сената Уильяма Сьюарда (William H. Seward) за заключенную им сделку с Россией, классифицировавшуюся как: “глупость Сьюарда”, “каприз Сьюарда”, а сама Аляска – как “погреб-ледник” или “сад полярных медведей”. О том, как изменилось общественное мнение с открытием на приобретенных землях полезных ископаемых, и, в первую очередь, нефти – около половины всех выявленных запасов США, и золота – за годы золотой лихорадки на Аляске было добыто около тысячи тонн золота. О том, как спала золотая лихорадка, и жизнь вошла в свое привычное русло.
Главное, что коренные жители довольны своим новым хозяином. Как в иных странах празднуют ежегодно обретенную независимость, так они сделали своим основным праздником присоединение к Америке. “День Сьюарда”, сопровождаясь торжествами, отмечается повсеместно в последний понедельник марта и длится несколько дней и ночей. В честь благодетеля назван даже живописный городок – Сьюард, на берегу залива Воскресения (основанный, между прочим, в XVIII веке русским торговцем мехами Александром Барановым).
Войдя в состав США, Аляска стала ее полноправным членом, обретя все блага американской цивилизации. С поправкой, конечно, на то, что данное утверждение применимо лишь к крупным городам, которых на Аляске раз-два и обчелся – Анкоридж, Фэрбенкс, Джуно и Колледж. Да и то крупные они относительно, если учесть, что население всей Аляски едва наберется на один приличный город в любом другом, «незамороженном» штате.

Очень жалею, что не удалось увидеть самое грандиозное – по шоковой зрелищности – небесное светопредставление, которое устраивает в здешних местах Природа. Когда вспыхивает над головой Aurora Borealis, свешивая из черного ниоткуда зеленоватые, грациозно изогнутые занавеси во всю необъятность неба, разметавшись от горизонта до горизонта пульсирующими светящимися шлейфами, полосами, коронами, лучами, переливаясь всеми цветами радуги и постоянно меняя очертания... Только тогда, наверное, и можно было бы сказать себе: Я ВИДЕЛА Аляску.

Флора и фауна Аляски – основная ее достопримечательность. Долины, леса и горы полны дичи и разного зверья, озера и заливы буквально кишат рыбой. Этот край вообще больше принадлежит ее животному миру, чем человеку. Кого здесь только не встретишь – на суше, в воздухе и на воде! Белоголовые орланы, например – символ Соединенных Штатов, в стране охраняются государством как исчезающий вид. А на Аляске этих гордых хищных верхоглядов насчитывается 70 000.
В теплое время года совсем близко от берега плавают серые и горбатые киты, белуги, касатки. Это потом, к зиме, они уходят к незамерзающим калифорнийским и мексиканским берегам, чтобы, совершив путешествие в 20 000 км, вернуться следующим летом.
Очень забавно ведут себя на воде морские выдры – каланы. Они и спят, и едят, и растят потомство, плавая на спине. Сложат передние и задние лапы на брюшке и дрыхнут себе, дрейфуя.
 Выступающие из воды скалы и даже буи облюбованы морскими львами – местными тюленями. Жирные, похожие на бурдюки с вином (а без подкожного жира им морозов не пережить), они нежатся в лучах скупого северного солнца, принимая комичные позы, будто позируя вооруженным фотоаппаратами туристам: растопырят ласты или свесятся с уступа головой вниз. Люди их ничуть не пугают. Правда, самец потревоженного лежбища может издать грозный трубный глас, мол, держитесь подальше от моего гарема.
На Аляске, в какой водоем ни загляни, увидишь лосося, да не простого, а королевского – метрового, с черной спиной и серебристыми боками. Во время нереста они идут такими плотными косяками, что вода черна от их спин. Как шутят местные жители, этот деликатес тут водится даже в канализации. А где лосось – там красная икра. Только вот американцы ее не едят, видимо, еще не распробовали. “На что нам икра, если есть такая рыба!” - удивляются они. Из других стран (и в первую очередь из России и Украины) на договорных началах приезжают сезонные работники, в основном студенты, разделывать лосося и солить икру. Трудятся по 10 часов в день, но и оплата стоит того (от $150 в день). Кстати, мой непосредственный начальник в UCLA – Бади, в молодые годы тоже подряжался сюда на заработки, от него я впервые и узнала об этом.
В парках-заповедниках, охраняемых государством, свободно разгуливает непуганый американский лось, северный олень-карибу и лисица, горный баран, горный козел и волк, неуклюжий гризли и шустрый бурый медведь, бобры, росомахи, сурки, суслики. Пешие туристы-одиночки, постигающие Аляску с рюкзаком за плечами, часто натыкаются на них, иногда нос к носу.

Коренные аляскинцы – алеуты, эскимосы и индейцы, в целом неплохо сосуществуют с американцами и всенациональными туристами, и если против чего-то и протестуют, так это против массированной добычи нефти на шельфе Аляски, мешающей им ловить китов. Хотя имеют от этого прямую выгоду. Именно благодаря добыче нефти Аляска стала активно развивающимся штатом с высоким уровнем доходов на душу населения. Плата, которую коренные жители получают от нефтяных компаний за использование принадлежащих им территорий, позволяет племенам безбедно жить, практически не работая.
Ну и индустрия туризма приносит определенный доход – тем, что группы туристов, с согласия хозяев, заходят в их поселения. Сами жилища аборигенов ничего особенного из себя не представляют – дома-сараюшки, стены которых раскрашены в стиле тотема, явно для привлечения туристов. Внутри все просто и убого.
А вот тотемы действительно интересны, как отличительная особенность здешних племен, их ритуально-магический символ. Еще в прошлом веке искусно вырезанные и ярко раскрашенные столбы-тотемы высились по всему юго-западному побережью Канады и Аляски, выстроившись, будто охрана великанов. Считается, что каждая семья должна иметь перед домом свой тотем, чтобы защитить себя от невзгод, врагов и злых духов.
Тотемы вырезали из ствола срубленного дерева (высота которого могла быть от 3 м до 18), раскрашивали и врывали в землю. Следуя силуэту бревна, фигуры изображались на них одна над другой, как бы сидящие друг на друге. В стилизованном виде резчик стремился запечатлеть членов своего рода, животных, которых считал своим символом, и ключевые вехи истории семьи (скажем землетрясение или пожар, разрушившие его дом).
Изготовлялся тотем исключительно из кедра. Но дело в том, что кедр недолговечен, он быстро подгнивает, падает и превращается в труху. А по верованиям племени, восстанавливать тотем, искусственно продлевая его жизнь, нельзя. Поэтому все сохранившиеся тотемы имеют возраст не более 50-80 лет. Однако цивилизованные американцы презрели этот запрет. Они начали свозить тотемы из разных мест и, обрабатывая их особым образом, сохранять. Так возникло несколько музеев тотемов. Но наиболее эффектно эти необычайно выразительные резные столбы смотрятся не в музее, а на своем месте, как символ Аляски и ее истории.


                38. ПРОДОЛЖАЕМ ВНЕДРЯТЬСЯ


Праздник закончился и мы снова в Калифорнии. Снова в делах насущных. Из дома до работы в один конец ехать нужно было минут сорок. У нас с Христом была одна машина на двоих. Поначалу, пока мы еще боялись в одиночку ездить по городу, он приезжал со мной и где-то поблизости ждал окончания рабочего дня, что было для него совсем непросто. А потом часто отвозил меня на работу, возвращался домой, а к 5-6 приезжал за мной.
Познакомившись таким образом с нашими сотрудниками, особенно с одним – с Александром Гуревичем, журналистом из Баку, у Половца заведовавшим отделом книг. Они планировали даже наладить совместный бизнес. (С ним и с его женой, тоже работавшей в «Панораме», мы потом несколько лет общались, встречаясь у них и у нас дома.
Получив исчерпывающую консультацию у Гуревича, Христ надумал открыть собственную газету – армянскую на русском языке. И задумку свою осуществил, назвав газету «Эхо». Зарегистрировал ее, как положено, законтачил с профессиональным журналистом, который писал для нее статьи. (Я тоже писала.) Дизайном и версткой согласилась заниматься в нерабочее время сотрудница «Панорамы» - Христ отвозил материалы для каждого номера к ней домой, миль за 30.
На «Эхо» подписались читатели как минимум из двух десятков штатов – те, что армяне по крови, но говорят на русском языке. (Это, в первую очередь, беженцы из Азербайджана, а также эмигранты из других республик. Да и в самой Армении хватало в советское время жителей, для которых русский был основным языком.) Они звонили на наш домашний телефон и подолгу общались с Христом, радуясь тому, что у них, наконец, появилась «своя газета». Мы чувствовали, что она им действительно нужна. Нашлись и желающие помещать в «Эхо» рекламу. Но дохода газета все равно не приносила. Компаньон мужа нервничал (ему нужно было содержать семью). И в конце концов муж ее закрыл. А жаль. Наверное, стоило перетерпеть этот начальный период.
 
25 августа 1995 года появилась на свет наша внучка, Соня Александра Мандалян. Накануне наниных родов Христик заболел, и Нана, видимо, от него заразилась. Сама лежала в больнице с температурой 40 – на матрасе из льда, и в таком же состоянии была новорожденная. Какие только антибиотики этой крошке не вкололи, чтобы сбить температуру! Постепенно все нормализовалось, и их выписали. Нане с двумя маленькими детьми нужна была помощь, но и я, и ее мама работали. Христ помагал, как мог. А я подключалась в основном по выходным.

Здесь должна быть иллюстрация №125:
Христ с внуками

Карен по-прежнему работал в ювелирном бизнесе. С деньгами частенько бывало туго. То, что привезли с собой, ушло на обустройство и растаяло за несколько лет. К счастью, пара, снимавшая наш дом в Загорянке, надумала его купить. Я вылетела в Москву. Это был 1997 год, самые тревожные времена на территории постсоветского пространства, с разгулом бандитизма и всяческого беспредела. У меня были все шансы не только не довезти до места деньги, полученные за загородный дом с участком, но и самой не доехать. Слава Богу, все благополучно завершилось, хоть и не без осложнений и нервотрепки.

Спасибо Загорянке – мы смогли позволить себе купить дом... «Купить» - громко сказано. То есть купили, но в кредит, внеся down payment (первый взнос). Это значит, что ежемесячные выплаты ничуть не меньше, чем за съемный дом, при том, что покупка была осуществлена на самом глубоком спаде рынка недвижимости. Сейчас стоимость домов в нашей ассоциации выросла вдвое. Но зато появилось сознание, что это не чужое, а твое. Здесь, если чужое, ты даже гвоздь в стену вбить не можешь, не заручившись согласием хозяина. А в своем делай что хочешь... Правда, и это не совсем так. По мелочам – пожалуйста. А на любую достройку-перестройку, даже внутри дома, нужно получать разрешение в City (в городском Совете), на что уходят месяцы и деньги.
Дом наш является частью Сообщества домовладельцев (Cabriny Villas homeowners association), расположившегося ступенями на склоне горной гряды Сан-Габриэль, окантовывающей долину Сан-Фернандо. Летом, в жару, гряда почти голая, выжженная солнцем, а у нас все кругом покрыто цветами и густой зеленью. Огромные сосны, эвкалипты, пальмы были посажены здесь больше полувека назад, когда этот комплекс строился. Его хозяином и строителем был итальянец, поэтому все названия, включая driveways, итальянские, а центральная, тупиковая аллея-шоссе обсажена такими же старыми оливами.
В комплексе восемь бассейнов. Есть клубный дом для всех жителей, где можно поиграть в бильярд, снять зал для юбилея или вечеринки на большое количество гостей с кейтерингом. В нем же обитает администрация сообщества и собираются домовладельцы на собрания и различные мероприятия, включая праздничные. Рядом с клубным домом основной, самый большой бассейн, круглый год с подогревом, с джакузи и сауной, и теннисные корты – целых четыре площадки.
Бассейном я пользовалась очень часто, когда внуки, дети старшего сына, были маленькие. Я научила их не бояться воды, плавать и нырять вниз головой. (Увы, ныряя, однажды потеряла в воде цепочку с крестиком от крещения и талисманом из Индии, подаренным мне индусом.)
А еще в самом конце нашей территории есть небольшой парк – зеленая лужайка в расщелине между гор, понизу заросших лесами. Там жители Кабрини Виллас выгуливают своих детей и четвероногих питомцев. В Лос-Анджелесе нет даже такого понятия, как «двор» – со старушками на лавочках, мужичками за шахматами или домино и с весело галдящей детворой. Здесь все сидят по своим домам. И создается впечатление, что в Америке вообще нет детей. Так что такой зеленый скверик – довольно редкое преимущество. (Правда, и в нем я вижу в основном собак, а не детей.)
Кабрини Виллас держит своего security – полицейского, круглосуточно разъезжающего по территории на машине и обеспечивающего жителям сообщества безопасность.
Поскольку живем мы на возвышении, то и view у нас отменное. С северной стороны дикий склон горы с гуляющими по нему оленями. А перед патио, обращенным на юг, как на блюдце, лежит в долине Бербанк с его киностудиями-гигантами: Warner Bros, The Walt Disney, Universal Studios. Чуть в сторонке проступает из дымки гнездо небоскребов даунтауна Лос-Анджелеса.
Дом у нас отдельный и не отдельный. Кабрини Виллас состоит из townhouses –это когда однотипные индивилуальные «блоки», прилегая друг к другу стенами, как бы объединены в «секции». Каждый townhouse имеет три этажа. На первом гараж на две машины и небольшая отдельная комната, которую Карен использовал сначала как ювелирную мастерскую, а потом – как домашний офис. На втором объединенные гостиная и столовая, кухня, туалет, патио и лестницы – одна вниз, другая наверх. Патио мы застеклили, превратив в комнату-веранду. На третьем этаже три спальни и две ванные комнаты с туалетами.
Обыгрывая склон горы, гараж выходит на driveway, а парадная дверь со второго этажа – на зеленый газон с противоположной стороны. В нашей секции четыре таких таунхауса и общий газон-лужайка, отороченный подстриженным кустарником. Рядом с домом огромные сосны и платан, круглый год посыпающий нас большущими жесткими «пятипалыми» листьями. По ночам с вершины сосны таинственно и глухо, как в сказке, ухает филин.
Не забыв свое пристрастие к садоводству, я и тут попыталась создать себе минисад. Посадила инжир, яблоню, гранат, апельсин, миндаль, персик и абрикос, а вдоль патио – кусты роз. Миндаль не прижился, гранат буино цветет каждую весну ярко красными цветами, но не плодоносит. Абрикос тоже капризничает. Зато яблоня и инжир стараются за всех, снабжая нас богатым урожаем (яблоня так по два-три раза в год, начиная цвести уже в феврале).
Но их плоды приходится отбивать у прожорливых белок и птиц, а розы вместе с листьями обгладывают олени. Они приходят по одному, парами, семьей, а то и целым стадом голов этак в дюжину. Во время засух в горах голодно и мы их подкармливаем – хлебом, фруктами. Отдельные особи иной раз неделями не покидают наш газон, спят прямо перед дверью, терпеливо ожидая следующей подачки. Они уже, можно сказать, ручные, узнают меня в лицо и по голосу – я с ними разговариваю.
Есть у меня и любимчик, выросший на моих глазах из молочного олененка в крупного самца с ветвистыми рогами. Когда температура летом иной раз зашкаливает за 110 по Фаренгейту, я освежаю его душем из садового шланга. Поначалу он среагировал на такую «агрессию» кульбитом, с места сиганув через высокий кустарник, а потом понравилось, привык. Ну а цветник пришлось-таки заменить на коллекцию кактусов, благо их разновидностей здесь не счесть. Получилось очень красиво и для оленей несъедобно.
Хоть дикая природа начинается практически позади нашего дома, т.к. Кабрини Виллас отвоевала у нее внушительный клочок, здесь почему-то нет койотов. Зато в город спускаются горные львы. На них жители натыкались на своих backyards, в гаражах. (Американский горный лев похож на традиционную львицу, только вдвое меньше.) Пару раз, выйдя в сумерках на крыльцо, мы видели пробегающую по нашей лужайке рысь.
Да, забыла про медведей! Здешние косолапые, как везде, специализируются на мусорных ящиках. Могут забраться в машину, если она не заперта, и даже поплавать в частном бассейне, не спросив разрешения у хозяев. А в национальных парках лесного типа туристам от них спасу нет. Они лезут в палатки, в кемпинги, крадут еду везде, где могут до нее добраться. Путешественников снабжают колокольчиками и аэрозолями. Первое – чтобы заранее оповещать зверя и не напугать его, столкнувшись с ним нос к носу. (Со страху он становится агрессивен.). А второе – для самозащиты.
Вот такая, оказывается, экзотика нас ожидала в Соединенных Штатах. Но это еще что. Куда страшнее обстоят дела в южно-восточных штатах, территория которых занята гигантскими болотами. Там хозяевами чувствуют себя не люди, а огромные аллигаторы, разгуливающие и часами неподвижно греющиеся на солнце повсюду. Они наведываются в дома, даже в спальни, залезая под кровать. Милая перспективка!
В заключение «домовой темы» хочу уточнить, что наша Cabriny Villas отнюдь не является элитным, дорогим или престижным местом. Предназначена она для контингента среднего класса. К тому же есть и существенные недостатки. С нашего склона видны не только киностудии, но и поле небольшого аэропорта, находящегося непосредственно в теле города. К счастью, над нами самолеты не летают – из-за горной гряды. Мы их видим, но не слышим. А вот над долиной Сан-Фернандо – постоянно. Жители Бербанка (к которому и мы относимся – на самой его кромке) выхлопотали через суды, чтобы сняли хотя бы ночные рейсы. Кроме того, в полумили от нас, под горой проходит основной фривей штата (№5), глухой гул от которого, если окна держать открытыми, доносится и до нас. Несколько лет назад во всей округе, включая Кабрини, оконные и дверные пакеты на патио поменяли на звуконепроницаемые  – за счет аэропорта, в качестве частичной компенсации причиняемых им неудобств.
Но положительного все равно несоизмеримо больше. Так, несколько лет назад совсем рядом с нами возвели армянский храм (он виден даже из наших окон). В Лос-Анджелесе много армянских церквей и все они разные, потому что Армянская апостольская церковь, в силу так уж сложившихся исторических обстоятельств, имеет четыре патриархата. Основной из них Эчмиадзинский католикосат, находящийся в Армении, в городе Эчмиадзине, и объединяющий около 9 миллионов верующих, живущих в Армении и Нагорном Карабахе. Затем Киликийский католикосат с епархиями в Ливане, Сирии и на Кипре; Константинопольский – для армян Турции и острова Крит, и Иерусалимский с армянскими церквями в Израиле и Иордании. Все они взаимодействуют между собой и являют как бы единое целое, но и не лишены различий, например языковых (у каждого контингента армян, в зависимости от места проживания, свой диалект).
Вот почему было особенно приятно, что рядом с нашим домом появилась крупнейшая в Калифорнии армянская церковь, да еще и Эчмиадзинская. Причем не «сарайчиком», как тут строят некоторые приходы, а в традициях средневековой национальной архитектуры, с гранеными башенками, витражами и куполами. Розовый туф на ее облицовку привезли из Армении. При церкви есть большой зал, в котором можно устроить как свадьбу, так и панихиду, с отличным сервисом. Нам там уже дважды довелось побывать по грустному поводу. Территория  высажена розами, гранатовыми деревьями, виноградом, украшена армянскими хачкарами и множеством скульптурных барельефов, которые прямо на месте безвозмездно по сей день ваяет армянский скульптор. Наблюдая за его работой, мы беседовали с ним, а вот имени его, к своему стыду, не запомнила.
На открытие церкви, освятить и благословить ее, из Эчмиадзина прилетал сам Верховный Патриарх, Католикос Всех Армян Гарегин II. На нашем съезде с фривея установили соответствующий указатель: Armenian Cathedral – «Армянский кафедральный собор». Моя семья восприняла появление «божьего дома» рядом с нашим американским местожительством почти, как символическое. Человеку свойственно, наверное, в любой ситуации искать точки опоры.
Я не случайно делаю ударение в данном вопросе больше на членов своей семьи. Учитывая, что пишу мемуары, которые расцениваю, как своего рода исповедь, пытаюсь быть предельно честной во всем, в том числе и относительно религии. Во-первых, меня крестили в Москве, в православном храме, и все свое детство, отрочество и юность я ходила в русскую церковь, несколько отличающуюся от армянской. Но дело даже не в этом. Как уже писала, я увлеклась в свое время индуистской философией, восприняв как истину, что Бог-творец – некий Абсолют, един во всем. Мне гораздо ближе и понятнее представление, что Бог не в церкви и не на небесах, а во всем сущем и в каждом из нас. И что самый короткий, самый прямой путь к Богу лежит через погружение в себя. То есть каждый человек, осознает он это или нет, является храмом божьим и проводником.
Ну а все эти церковные церемонии и обряды мне кажутся (возможно я заблуждаюсь) театрализованными шоу с совершенно ненужной, слепящей глаза мишурой, показной роскошью, с дорогими одеяниями священнослужителей, с поклонением сомнительной достоверности мощам... А главное – со страдающим, распятым на кресте Христом. (Я не забыла уроков Святой Марии.) Ведь это мы, жестокие и бессердечные люди, устроили Спасителю такую страшную смерть. А теперь, на протяжении двух тысяч лет воспеваем его мучения и поклоняемся кресту, на котором сами же его распяли.
Возможно, с точки зрения церкви, то, что я сейчас пишу, кощунство. Возможно, понятнее и легче поклоняться не Богу, а посреднику между людьми и Богом, коим является Христос. Но, глядя вокруг себя, восхищаясь живописно разметавшимися по небу облаками, мягкой зеленью лесов и трав с их головокружительным многоцветьем, красотой порхающей бабочки, целесообразностью и «продуманностью» всего сущего, я мысленно возношу хвалу и благодарность Великому Творцу, все это создавшему, незримое присутствие которого ощущается абсолютно во всем – от атома до звездных миров...
Нет, я конечно хожу со своими близкими в церковь, и зажигаю, как все, свечи. Но для внутреннего диалога предпочитаю ночную тишину или природу, и медитацию.


                39. ТРУДНОСТИ. А КАК ЖЕ БЕЗ НИХ
 

Я работала в «Панораме» уже лет пять, когда там начались перемены. Половец бесславно отправил на пенсию свою коренную сотрудницу, с которой начинал этот бизнес. Потом ушли еще несколько человек. А потом и сам он продал газету и ушел на покой. Новый хозяин альманаха пригласил на должность главного редактора хваткую, наглую журналистку Ирину Паркер, с первых дней начавшую наводить свои порядки, ни с кем и ни в чем не церемонясь. Ушла и я.
Сводить концы с концами стало трудновато. К тому же нам надо было еще и заботиться о моей маме. Мы помогали ей ежемесячно и из Еревана. А теперь, когда ее, бедную, скрутил артроз и она с трудом могла передвигаться, мы держали подле нее женщину для ухода за ней. У мамы характер был крутой и властный, и поначалу она прекрасно управлялась с нанятой сиделкой. Но постепенно, старея и проводя все больше времени в постели, начала утрачивать контроль за ситуацией. К тому же семимильными шагами у нее развивался склероз. Смотревшие за ней женщины этим пользовались. Халтурили. Нам приходилось их часто менять.
Когда Грануш, наша домработница из Еревана, дала согласие приехать в Москву и ухаживать за мамой, я ужасно обрадовалась. Проверенный годами, близкий нам человек, которому мы безгранично доверяли. Увы. Расстояния, бесконтрольность и прочие «бес» очень скоро дали о себе знать. Не буду вдаваться в подробности, но и Грануш долго не продержалась.
Мама осталась одна. Нужно было срочно искать новую женщину. Я подключила всех наших московских родственников и знакомых. А помощь, как оказалось, была рядом. В третьей комнате соседа Виктора жила молодая девушка, няня его ребенка, со своими отцом и матерью, устроившимися в соседнюю школу дворниками. Им там выделили комнату, но они предпочитали проводить все свободное время у дочери.
Видя, что мама осталась одна, они начали за нею присматривать. А потом мать той девушки, Люда, сказала мне, что искать никого не надо. Что она сама будет за мамой ухаживать. (К тому времени наш сосед рассчитал ее дочь, и им втроем негде было бы жить. Всей семьей они перебрались в нашу вторую комнату.) Мне крупно повезло. Люда осталась с мамой на годы, до ее последнего дня. Трудилась без выходных и отпусков, и очень хорошо за ней смотрела – кормила, купала, возила гулять на инвалидной коляске в скверик напротив, и вообще вела себя как самый близкий человек.
За это время я смогла прилететь в Москву всего несколько раз – одна или с Христом. И один раз, еще до Грануш и Люды, мама прилетала к нам в Лос-Анджелес, погостив несколько месяцев. Вариантов оставить ее насовсем не было, но я не хотела бы здесь об этом говорить.

Работу в Штатах найти совсем не просто. А у меня уже и возраст поджимал. Чтобы не сидеть дома, мы с мужем записались на курсы английского языка в лос-анджелесский колледж. К тому же там давали стипендию. Совсем небольшую, но хоть что-то. Я занималась с удовольствием – читала книжки на английском, писала бесчисленные эссе. Только вот устная речь никак не открывалась, на языке будто замок висел. Читать вслух – пожалуйста, а мысли свои излагать – увы. Да и чужая речь на слух воспринималась с трудом. Говорят, это общий синдром.
Поначалу очень удивлял студенческий контингент – от подростков до стариков, сообща сидящих за партой. Зрелище для нас непривычное. Конечно, в основном великовозрастные приходили на курсы английского. Но и на всех других курсах возрастных ограничений не наблюдалось. В американском плавильном котле без английского не расплавишься – в осадок выпадешь. Вот и идут за парту все эмигрантские новобранцы.
Компания в нашем потоке получилась интересная. В массе своей, евреи и армяне. А поскольку их родной «советский» язык русский, то и классифицируются они американцами, как русские. Перезнакомившись, новоявленные ученики начали делиться приобретаемым опытом. Например – как выхлопотать себе стабильное и надежное место под американским солнцем, как приобщиться к государственным щедротам – food stamps (бесплатным талонам на продукты питания), подъемным (если беженец). И конечно – к SSI (Social Security Income) – федеральной программе, предназначенной для неимущих, физически неполноценных или неработающих эмигрантов старше 65 лет.
SSI для нашего брата – настоящая палочка-выручалочка, обеспечивающая прожиточный минимум и бесплатное медицинское обслуживание по программам Medi-Cal, Medicaid и Medicare. Доказав свою нетрудоспособность по состоянию здоровья или в связи с преклонным возрастом, можно выхлопотать и еще одну программу. Как она по-английски называется, не знаю, по сути – «уход на дому». Заключается в том, что государство оплачивает уход за человеком, неспособным позаботиться о себе – неважно кому: медсестре, соседу, родственнику, даже если этот родственник – родной сын или дочь. 
Для нашей, насквозь советской ментальности такой пассаж был шоку подобен. Платить детям за уход за их же родителями! Нонсенс. Но в Америке данная практика – в порядке вещей. И иные, быстро сообразив что к чему, этим пользуются в качестве дополнительного дохода, разыгрывая немощь перед социальным работником, раз в год наведывающимся к ним домой. Та же SSI дает право претендовать на, так называемую, «Восьмую программу» – субсидированное жилье. Это когда государство берет на себя львиную долю оплаты за съемное жилье и коммунальные услуги. Правда, последней льготы подавшим прошение приходится ждать годами. Желающих слишком много, а карман у государства не безразмерный.
Всех этих «тонкостей» вновьприбывающие естественно еще не знают, и успевшие пообжиться соотечественники охотно их просвящают и натаскивают. В погоне за даровыми льготами те же «иные» идут на откровенное жульничество, подтасовывая факты, скрывая, что уже устроились на работу или открыли свой бизнес (магазинчик, химчистку, бензоколонку). 
Таких, разумеется, единицы, но они бросают тень на своих соотечественников. В прессу просачивались скандальные случаи, когда ФБР целый год пасло этих ловкачей, разъезжающих на «Мерседесах» и живущих в собственных домах, но продолжающих получать food stamps и пользоваться SSI, а потом устраивало на них облаву. Социальные работники до прибытия наших отличались удивительной доверчивостью к людям, обращавшимся к ним за помощью, веря даже не документам, а на слово. Но когда поняли, что их могут вот так бессовестно и цинично обманывать, пользуясь уловками и лазейками, их бдительность выросла в разы. Резко сократилось и количество услуг, покрываемых медицинскими страховками, что самым негативным образом сказалось на всех пользователях в целом.

Ладно. Back to school! Был у нас в колледже очень забавный педагог. Лысый, полноватый, лет сорока. Откровенный гей, о чем сам нам неоднократно сообщал во время урока. Голос, манеры, поведение соответствущие. А еще рассказывал, что у него в доме живет привидение. Что он его постоянно слышит – стуки, скрипы, шаги. Что-то в доме все время падает или перемещается и т.д. И что он с этим привидением дружит. Одевался гей-педагог ужасно – во все жеваное. Шнурки вечно развязанные. Учительским стулом пользовался во время урока исключительно залезая на сидение с ногами. В основном же сидел на столе, свесив или поджав под себя ноги. 
Я не столько слушала его, сколько делала наброски, спеша запечатлеть его колоритные позы. А потом дома сделала по ним законченный рисунок на целлулоиде: он сидит на корточках на столе и, картинно разведя руки, о чем-то увлеченно рассказывает. Рисунок раскрасила мультипликационными красками, поместила его в рамочку и в последний день занятий подарила учителю. Он был в щенячем восторге.

Кстати о мультипликационных красках. Решив освежить свои навыки мультипликатора, я, параллельно с английским, взяла курс по анимации там же, в колледже, и полностью его от и до отбарабанила. Тут уже была совсем иная студенческая среда – только американцы и в основном молодежь. Посещала занятия с удовольствием. На целлулоиде нарисовала и раскрасила целый собственноручно придуманный сюжет и отсняла его под специальной камерой, получив мини-мультипликацию. 
По наивности ли, по неведению, я думала, что окончив такие курсы, открываю себе дорогу в какую-нибудь мультстудию, куда мне очень хотелось попасть. Я подготовила внушительный портфолио с письменной презентацией, с рисунками, целлулоидом и фотографиями скульптур, и не отправляла даже, а сама относила его в разные студии. Увы. Никому до меня дела не было. То ли возраст, то ли квалификация не соответствовали. Так что курсы эти мне так и не пригодились. К тому же я узнала, что, в целях экономии, все мануальные технологии по созданию мультфильма из Америки были переведены в страны третьего мира, где труд стоит копейки.

Положение было безвыходным, и, как только мужу исполнилось 65, он решил-таки обратиться в SSI. Ну а я – за компанию, ни на что не рассчитывая. Каждого там тщательно проверяют на предмет физического нездоровья. Оно должно быть настолько существенным, чтобы сотрудник SSI принял решение, что человек не может работать и нуждается в финансовой поддержке – пенсии-пособии. Мужу такая помощь, по их законам, уже полагалась по возрасту. Мне же задавали дежурные вопросы – на что жалуюсь, имела ли операции и какие. Я сообщила, что у меня полностью удалена щитовидная железа, причем оперировали меня здесь, в Америке.
И этого оказалось более чем достаточно, чтобы мне тут же дали SSI, ни о чем больше не спрашивая и... поверив на слово, без каких-либо обследований. Точно не могу сказать, но возможно, по их инструкциям, человек с удаленным органом, все равно каким, попадает в категорию disabled. Так мы с Христом получили пожизненную финансовую поддержку, плюс бесплатное медицинское обслуживание и лекарства – от государства, на которое не работали и которому никакой пользы не принесли. Чудеса!
Одна коренная американка как-то с досадой пожаловалась мне, что эмигранты в США вообще чувствуют себя лучше и защищеннее, чем иные законные граждане страны, всю жизнь зарабатывавшие себе отчисления на обеспеченную пенсией старость. Для них, например, полного медицинского покрытия не существует. Они за все существенно доплачивают.
Жизнь в Америке вообще необычайно сложна, я бы даже определила ее как стрессовую. Средний американец ассоциируется у меня с марионеткой, опутанной целым клубком невидимых нитей, на которых он пребывает в подвешенном состоянии всю свою жизнь. Эти нити – его долговые обязательства. Ведь в Америке практически все живут в кредит. В кредит покупают машину, дом, мебель, холодильник, пылесос и т.д. В кредит открывают собственный бизнес. Я уже не говорю о кредитных карточках, которыми очень легко и удобно пользоваться (брать ведь всегда легче, чем отдавать), и, не заметив, перейти черту, за которой ежемесячные выплаты процентов уже начинают превышать размеры зарплаты должника.
Ну а если человек потерял работу или его бизнес прогорел и он уже не может платить по счетам? Тогда у него отберут машину и дом – ведь они принадлежат не ему, а банку, и он вполне может оказаться на улице вместе с семьей, лишившись всего, включая медицинскую страховку. Поэтому любая задержка с зарплатой или прибылью – стресс.
Мы через это неоднократно проходили, особенно когда ювелирный бизнес по всей стране пошел сначала down, а потом и вовсе практически сколлапсировал. Карен месяцами не получал зарплату, и мы жили как на пороховой бочке. До поры до времени выручали кредитные карты. Но в конце концов пришлось объявить банкротство. Суд наше банкротство принял и все долги с нас списал. (Еще одно американское чудо.) Но после этого ни один банк на протяжении нескольких лет нам кредиты не давал. В годы рецессии, думается, таких как мы по всей стране было гораздо больше, чем платежеспособных. Наверное поэтому, когда кризис пошел на спад, банки снова активизировались. Только кредит уже предлагали за высокий процент.
Или вот такой аспект. Американцы очень гордятся своей пресловутой «свободой личности». Прожив здесь уже более 20 лет, я так и не поняла, в чем она заключается. В том, что можно одеваться, как бог на душу положит, обрисовывая неприлично объемные телеса, спуская брюки под ягодицы, приходя на работу в жеваной рубахе, в шортах и пляжных шлепанцах? Вот, пожалуй, и все «свободы». Ах, да, есть еще свобода сексуальной ориентации, доведенная до маразма, пропагандируемая даже в школах – в виде специальной учебной программы.
Чужого ребенка, даже у своих друзей, мужчине лучше вообще не трогать, и уж тем более – не целовать, не обнимать его – не то могут обвинить в скрытой педофилии. Комплимент женщине делать небезопасно – можно загреметь в тюрьму за оскорбление личности или «сексуальные домогательства» – Sexual abuse. А вот оскорблять и поносить собственного президента, вынося наружу всю кухонно-подзаборную грязь о нем – сколько угодно. Ну и так далее.


                40. ПУТЬ К СВЕТУ ЛЕЖАЛ ЧЕРЕЗ ПОДВАЛ


Черная полоса, наконец, кончилась. Один наш ереванский знакомый, Валера, хороший программист, работал в компьютерной лаборатории университета UCLA. У них освободилось место дизайнера и, узнав от Рубика, что я ищу работу, он пообещал поговорить с начальником лаборатории. Тот Валеру выслушал и изъявил желание познакомиться со мной и с моими работами. Они вдвоем пришли к нам домой. Мой дом, как я упоминала, украшен скульптурами, которые я слепила и обожгла в Америке.
Начальник, ирландец лет сорока по имени Бади, работы посмотрел, а заодно и портфолио, который я готовила для мультипликации, и сказал, что ему все очень нравится, но в лабораторию требуется специалист по компьютерному дизайну. Мы мило пообщались и они ушли.
Я села в раздумье перед компьютером. Все, что я на нем умела делать, это печатать тексты. Раньше мне всегда казалось, что творческий процесс невозможен без контакта с пером и бумагой. В Союзе на пишущей машинке я печатала лишь уже готовые рукописи, да и то предпочитала перепоручать это машинисткам издательств.
Уже здесь, в Америке – в «Панораме», научилась делать то же самое на компьютере и обнаружила для себя, что это гораздо удобнее, чем писать пером или печатать на машинке, поскольку компьютер дает неограниченные возможности работы с текстом. Помнится, тогда же кто-то из сотрудниц рассказал мне, что переписывается с родственницей, живущей в Израиле, и тут же получает ответ. А я все никак не могла врубиться, как такое возможно. Я знала только три способа дистанционного общения – почту, телеграф и телефон. Ну разве что еще телепатический. Вот и все мои познания в компьютерной премудрости на тот период.
Но не воспользоваться шансом, и каким (!), подобно молнии вспыхнувшим у меня перед носом, было до слез обидно. Я попросила кого-то из сыновей установить мне Photoshop и принялась изучать, как на нем нужно работать. Самым трудным оказалось уловить связь между поверхностью экрана монитора и моей рукой, попасть курсором в нужное место и провести нужную мне линию. С грехом поплам связь уловила. Потом положила перед собой анатомический атлас и попыталась срисовать с его иллюстрации череп. Делала массу лишних линий и движений, стирала, замазывала, но в конце концов добивалась желаемого. Сам процесс мне понравился. Я начала в него углубляться, благо дотошности и усидчивости мне всегда хватало. За черепом удалось изобразить скелет стопы со всеми ее косточками и суставчиками.
Я отсканировала эти два рисунка и показала Валере. Он, в свою очередь, показал их Бади. На следующий день меня пригласили в UCLA и объявили, что берут на испытательный срок. Я не могла поверить своим ушам. Эмигрантка. Без английского языка. (Увы, на языки я полная тупица, в первую очередь, думаю, из-за ужасной памяти.) К тому же уже пенсионного возраста. Да попасть на мое место посчитал бы за счастье любой молодой специалист... Эйфория эйфорией, но нужно было соответствовать.
Да, любопытная деталь. Бади через Валеру попросил меня слепить портрет сына директора их института. Директором был недавно назначенный молодой ученый, индус Sanjiv Sam Gambhir. Его сыну исполнялось шесть лет и по этому случаю он намеревался пригласить к себе весь коллектив института – человек пятьдесят. Вот у Бади, побывавшего у меня дома, и возникла такая идея –  скульптурный портрет от лица работников его лаборатории.
Валера передал мне фотографию. Но я сказала, что должна увидеть мальчика. Меня отвезли к директору домой. После этого я приступила к работе. Вылепила портрет из огнеупорной керамической глины, высушила его и обожгла, а потом тонировала под гранит, как меня когда-то научил Валя Подпомогов. (За портрет мне вручили конверт с собранными на подарок шефу деньгами – $500. Смехотворная цена. Но не в деньгах ведь дело. Нужно было вообще отказаться от них.)
На банкете у босса я была уже не просто как его новый сотрудник, а как автор коллективного подарка. Скульптурный бюст торжественно водрузили на почетное место. Кто-то выступил с речью. Сэм (как все называли директора) и члены его семьи меня поблагодарили.
Жил босс в престижнейшем районе Лос-Анджелеса – Bel Air, в огромном трехэтажном доме с двумя бассейнами на разных уровнях, с кинозалом, спортзалом и прочим. Гости свободно разгуливали по дому, но угощение – кейтеринг в виде а-ля фуршета – было расставлено во дворе. Там же за мангалом трудился Валера, жаря на всех шашлыки из говяжей вырезки, отбитой на мексиканский манер до тонкой лепешки. Я естественно чувствовала себя скованно, «не в своей тарелке», поскольку никого еще практически не знала.

Итак, в 1999 году я стала сотрудницей Института Молекулярной Визуализации (The Institute for Molecular Imaging) Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA). Размещался институт в небольшом отдельном здании (пишу в прошедшем времени, потому что со временем он расширился и переехал в другое, более просторное помещение), посреди огромного университетского кампуса, и соединялся длиннющими крытыми проходами с другими институтами. А наша (!) компьютерная лаборатория, со штатом меньше десяти человек, находилась в полуподвале.
Институт разрабатывал инновационные, междисциплинарные технологии – на уровне физики, математики, инженерии, биологии, химии – для применения их в молекулярной медицине.
Вникать во все это с моим знанием английского было крайне сложно. Ведь никто, кроме Валеры, в лаборатории по-русски не говорил. Да и Валера был мне не помощник, он сидел уткнувшись в свой компьютер. А я изо всех сил старалась сначала понять, что от меня хотят, какое задание мне дают, затем скрупулезно точно его выполнить – при том, что во всей этой компьютерной премудрости я была абсолютным профаном. Вот поди разберись, когда просят наглядно и доходчиво изобразить взаимодействие или развитие каких-то там фенотипов, генотипов, протеинов, хромосом или весь процесс замены гена в цепочке ДНК внутри клетки. Я ведь не медик, не биолог, а художник. Тут и на родном-то языке нелегко сориентироваться. Особенно, когда тебе уже «далеко за 20».
Но я и не думала сдаваться. Не скрою, я прямо-таки лопалась от гордости и счастья, когда утром, сидя за рулем, мчалась по фривею в сплошном потоке машин (правда, чаще бывало, что ползла в пробке), въезжала в университетский кампус, парковалась в многоэтажном университетском паркинге, входила в СВОЙ институт, набирала код на двери в НАШУ лабораторию, устраивалась в СВОЕМ персональном загончике-кабинете без окон и приступала к работе.
Надо сказать, что работать в чисто американской среде оказалось на редкость приятно и просто. Имело, видимо, большое значение то, что это университетский комплекс, а не частный бизнес. Здесь привыкли натаскивать новичков, помогать им. Можно было обратиться к любому сотруднику с любым вопросом и не получить отказа. Проблема лишь в том, насколько я была в состоянии воспринять совет, помощь, подсказку. Все работали спокойно, без спешки. Над головой, как правило, никто не стоял, минуты твоего обеденного перерыва никто не считал. Каждый сам решал для себя, сколько ему нужно времени на то или иное задание. Если кто не успевал, мог остаться сколько угодно, благо у каждого был от здания и лаборатории свой ключ и свой код.
Так как я жила достаточно далеко от места работы (26 миль в один конец), а в часы пик фривей полз со скоростью 5 миль в час, то мне разрешили приходить на работу не в 9, а в 11, когда напряжение на дорогах спадало, а уезжать, соответственно, не в 5, а в 7. То есть условия были наиблагоприятнейшие, если не считать, что мне катастрофически не хватало знаний и навыков. Я накупила целую кипу компьютерных самоучителей, каждый в тысячу страниц, и, приходя домой после работы, погружалась в них, конспектировала, выписывала для себя основные последовательности действий, засиживаясь до глубокой ночи.
Помощь – помощью (со стороны сотрудников), но Бади не интересовало уже, что я не специалист в компьютерном дизайне. Он взял меня на работу, и я должна была соответствовать занимаемому месту. Правда, надо отдать ему должное, он никогда меня не торопил, не подгонял, не делал замечаний. Зато, случалось, торопил директор института, Сэм, человек весьма амбициозный и требовательный. 
Ему, скажем, нужно было на утро вылетать на очередную конференцию, где он выступал с докладом. А доклад надлежало проиллюстрировать на экране несколькими яркими диаграммами. Он привык, что дизайнеры лаборатории делали это профессионально и быстро. Но когда такую диаграмму поручали мне, о быстроте не могло быть и речи. Несколько раз я оставалась в институте до полуночи, и Сэм сидел у себя в кабинете столько же, пыхтя и нервничая, время от времени, не выдерживая, наведываясь ко мне и удивляясь, почему я так «копаюсь». Странно, что он меня в такие дни в сердцах не уволил. Хорошо хоть, что я его ни разу не подвела и работу сдавала на ожидаемом им уровне.
Рисовать на компьютере приходилось не только атомы, молекулы, хромосомы, позитроны, геномы и прочую мелюзгу, но и анатомические экспонаты, различные внутренние органы, или, скажем, изображать процесс провокации раковой опухоли на мышах и методы борьбы с ней. А то и во всех подробностях – PET аппарат (Positron emission tomography), целиком разработанный в этом институте.
Благополучно преодолев испытательный срок, я получила задание перейти к созданию интерактивных наглядных пособий для преподавателей и студентов. Для этого пришлось освоить соответствующую программу. Работа становилась все интереснее. Чтобы пособие не показалось скучным и казенным, я предложила еще и снабдить его каким-нибудь забавным мультипликационным персонажем, причем двигающимся. А чтобы осуществить свою же инициативу, мне пришлось освоить и анимационную программу Flash (естественно – дома, ночами).
Вот, к примеру, одно из таких интерактивных анимированных пособий – PET Brain Atlas, Image quiz. После эффектного вступления с заголовком и наезжающим на экран человеческим мозгом, продольный срез мозга с изображением всех его долей, мозжечка, гипофиза, эпифиза и т.д. Рядом – тот самый смешной персонаж. Возникает название определенного участка мозга. Экзаменуемый должен курсором правильно указать его местоположение. Если он ошибается, человечек делает кислую или разочарованную мордочку, разводит руками и появляется надпись «Попробуй еще раз». Если ответ верный, человечек радуется, улыбается во весь рот, хлопает в ладоши и даже весело прыгает. Можно переходить к следующему вопросу. Осуществлять все эти взаимосвязи с помощью компьютерных программ было ужасно интересно.
Войдя во вкус, я начала рисовать целые анимационные клипы – сначала отражавшие, скажем, взаимодействие электронов и протонов в атомах, потом все сложнее и сложнее. (Пригодились-таки мои навыки в мультипликации. Только в компьютерном варианте это было нечто принципиально новое.) Помню, как скупой на эмоции и уж тем более на похвалы Сэм на каком-то собрании радостно провозгласил, что «у нас теперь есть своя мультипликация».
К очередной юбилейной дате института меня попросили подготовить для огромного настенного плаката коллаж из фотографий примерно ста сотрудников. Я понятия не имела, как это сделать. Скомпоновать их всех – без проблем. Но нужно было сохранить высокое качество каждого портрета (high resolution), и получался запредельный объем файла, которого компьютер не выдерживал. Это оказалось самым мучительным, самым трудновыполнимым заданием. Нервничал даже невозмутимый Бади. В конце концов, с помощью коллег, с заданием я справилась, и плакат-панно занял свое место в институтском коридоре.
Раз в неделю Бади собирал всех членов лаборатории в отдельной комнате с экраном на стене. Мы рассаживались вокруг длинного стола и каждый отчитывался о проделанной за неделю работе, демонстрируя на экране то, что он сделал. Иногда всех сотрудников института собирали в актовом зале для прослушивания каких-нибудь тематических лекций или для ознакомления с текущими задачами и достижениями института в целом.
Все это, или почти все, я описала в своем «эмигрантском» романе «Там, под небом чужим...» У меня тогда еще и в мыслях не было браться за мемуары, а рассказать о своем опыте работы в UCLA, и не только об этом, хотелось. Вот роман и получился наполовину автобиографический.

Там, в институте, была не только работа. У американцев очень приняты бесплатные коллективные кормежки. Раз в неделю на всю лабораторию из какого-нибудь fast-food привозили еду. Членам лаборатории очень пришлась по вкусу армянская традиция жарить шашлыки – не барбекю с сардельками, а из настоящего, высококачественного мяса и с запечеными на огне овощами: перцы, помидоры, баклажаны. Приучил их к этому Валера, однажды проявивший инициативу. Примерно раз в месяц он закупал все необходимое – на институтские деньги, и устраивал для всех во дворе кеф. А меня приспособил чистить снятые с огня овощи.
На каждый праздник устраивался в специальном помещении уже для всех сотрудников института щедрый кейтеринг с горячими блюдами, закусками, десертом и напитками. Приходили на него абсолютно все, включая профессоров и академиков. Только на этих а-ля фуршетах и можно было увидеть их всех сразу, в непринужденной обстановке, с бумажными или пластиковыми тарелочками и стаканчиками в руках.
Пару раз я пригласила Бади и Валеру с женами к нам домой. С женой Валеры, Магдой, мы были и раньше знакомы. Что же касается Бади, он был сыном голливудского сценариста и жил с семьей в большом, очень дорогом доме. Сам он, как я упоминала, ирландец, а его жена – японка. Он встретил ее в Токио, проходя там практику, и увез с собой в Америку. Теперь они растили трех сыновей, полуирландцев-полуяпонцев.
Оба любили не только вкусно покушать, но и выпить, после чего становились общительными и раскованными. И никаких комплексов. Ей (не помню ее имени), к примеру, понравилось у нас какое-то блюдо и, заметив, что часть его осталась на столе невостребованной, она сказала: «Если вы завернете его мне с собой, я его завтра с удовольствием съем». Мы завернули. Она его забрала.

В двух шагах от нашего института, на территории кампуса находился очень красивый Ботанический сад. Старый, запущенный и оттого лирически-романтический. В нем собраны растения со всей планеты. Я нашла здесь даже экзотическое, некогда так поразившее меня Дерево Дракона и, в память о Канарских островах, часто наведывалась к нему.
Территория сада небольшая, полуовраг-полуущелье, по дну которого, копошась в камнях и гигантских травах, течет ручей. Прогулочные тропинки вьются серпантином, петляют и оттого кажутся очень длинными. В ручье обитают черепахи, а на деревьях белки.
Я очень полюбила этот Ботанический сад, гуляла в нем практически каждый день, весь свой перерыв. Приносила белкам орешки, и скоро они уже ждали меня у входа и бежали за мной вереницей к скамейке, на которой я их кормила. Они так ко мне привыкли, что ели с рук, сидя у меня на плече, и позволяли гладить им брюшко. Работники парка прозвали меня Lady Squirrel (Леди Белка).
Как не удивительно, здесь практически всегда было безлюдно. Гуляя по саду-парку, я медитировала, делала дыхательные йоговские упражнения, разговаривала с деревьями, а от иных заряжалась энергией. А еще – делала зарисовки, давно, казалось, забытые мною.
Потом родилось желание создать небольшой анимированный фильм о Ботаническом саде в UCLA. Я засняла самые интересные виды и деревья – например, бумажное дерево с корой, слоистой и мягкой, как папиросная бумага, или бутылочное дерево – со стволом, похожим на бутылку, только покрытую шипами, тюльпановое дерево – с огромными пунцовыми цветами, или старое инжировое дерево с корнями, как щупальца осьминога, и плодами, облепившими его ствол от самой земли... Сделала композицию с дорисовками, наездами и всякого рода движением, на какое только была способна благодаря программе Flash... Так этот клип у меня где-то и валяется.


                41. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ


Я зашла в SSI, как только у меня кончился в UCLA испытательный срок, и сообщила, что устроилась на работу, в полной уверенности, что меня тут же с программы снимут. То есть меня и сняли, перестав мне выдавать пенсию, но сохранили статус disability (нетрудоспособность) с правом бесплатного медицинского обслуживания. И сказали, что если я перестану работать, то должна буду сразу придти к ним, чтобы они меня восстановили во всех правах. Ну как, скажите, можно не оценить такое!
В 1999 году Христ, Карен и я стали гражданами США. Проштудировав все сто вопросов и ответов, мы с честью выдержали испытание. (Я сохранила за собой и российское гражданство, потому что одна успела в Москве получить его.)
Карен взял себе другое имя – Рональд (Рон), просто потому, что мужское армянское имя Caren очень распространено в Америке, и оно – женское. Доходит иной раз до казусов. Друг детства мужа, живущий, как и мы, в Америке, тоже Карен. Как-то раз он попал в больницу. А там пишут на доске какого больного в какую палату поместить. Медсестра прочла имя и дала указание санитару «везти больную в женскую палату». Потом ему пришлось доказывать, что «он не верблюд». А при следующей госпитализации история повторилась.
Благодаря тому, что я снова работала, имея не Бог весть какую, но стабильную зарплату, Карен получил возможность заняться своим образованием. Не оставляя работу в ювелирном бизнесе, он поступил в частный архитектурный университет – Woodbury University, очень престижный. Ему крупно повезло. Во-первых, по предоставленным им документам ему засчитали, как сданные, все предметы, что он проходил в Москве за годы обучения в МИСИ, благодаря чему он получил возможность учиться не пять положенных лет, а четыре года. Во-вторых, университет примыкает территорией к нашей Cabrini Villas, то есть от дома до университета он доходил пешком за пять минут.
К тому времени Карен уже встречался со своей будущей женой Тамарой Абрамян, и она помогала ему писать сочинения на английском. Тома приехала в Штаты с родителями ребенком (как беженцы из Баку). Она кончала в Америке школу и получила университетское образование – факультет психологии, так что проблем с языком у нее не было. Ну а Карену такая помощь была очень кстати, поскольку он, учась, продолжал в полную силу работать, как ювелир-дизайнер. Только в даунтаун ездил уже нечасто, в основном работая дома, устроив мастерскую в комнатке за гаражом, и даже взял себе помощника. Получалось, что дом, работа и учеба – все находилось в одном месте. Учитывая здешние расстояния и пробки на дорогах, это был большой плюс и экономия драгоценного времени.

Здесь должна быть иллюстрация №132:
Карен и Тамара

В 2003 году была назначена сначала помолвка, а потом венчание и свадьба Карена и Томы. Подготовка к этому знаменательному и долгожданному событию (ведь Карену уже исполнилось 30 лет) шла полным ходом. Мы затеяли капитальный ремонт, чтобы дом мог принять молодоженов. И тут внезапно обнаружилось, что Христ очень серьезно болен. Его взяли на исследование, и в тот же день, безо всякой подготовки – прямиком на операцию. Операция, по вине хирурга, прошла не слишком удачно, так что его изрядно помучили в больнице, пока обнаружили, что устроили непроходимость в желудке. Но все, к счастью, обошлось.
Я разрывалась между больницей и ремонтом. Работая бесконтрольно, рабочие натворили в доме, бог знает, что. Болезнь Христа повергла нас всех в шок. За операцией последовала химиотерапия. Радость от того, что наш сын женится, и тревога за Христа сплелись в один узел. (Муж не любит говорить о своей болезни и вообще не хочет о ней вспоминать. Не буду и я.)

Свадьба (человек на 300) прошла по всем правилам, с соблюдением национальных традиций. Под армянскую музыку приглашенных музыкантов мы прибыли с подарками в дом невесты. Танцы, веселье. Оттуда – в церковь, где состоялось венчание. Из церкви на белом старинном лимузине (Рубик постарался для брата) молодожены подкатили к русскому ресторану «Арбат». (Кстати, здесь, в среде наших соотечественников, гостей лучше всего приглашать не домой, а в ресторан, в любых количествах – все приходят с конвертиками, так что затраты пригласивших с лихвой окупаются.) Все было заранее очень красиво оформлено. Гостей развлекали артисты и музыканты. Я посвятила Карену и Томе стихотворение и зачитала его в ресторане. Там же Тома очень мило и непосредственно впервые назвала меня мамой.
Ее родители, Лолита и Славик – бесхитростные, открытые, порядочные и очень позитивные люди. Поскольку жили они в Баку, то по-армянски почти не говорят. Зато дочь выдавали замуж с соблюдением всех армянских традиций, собрав ей хорошее приданое, часть которого, по прошествии 13 лет, до сих пор лежит нераспакованной у нас в гараже. Сразу после свадьбы молодые улетели в свадебное путешествие на Ямайку – опять-таки подарок Лолы и Славика.
У Томы в Америке, не в пример Карену, многочисленная родня. Ее семья, явившись первопрходцем, перетащила постепенно сюда всех своих близких, предоставляя каждому первоначальный приют. Родственники очень дружные, веселые, часто собираются вместе. Тома привыкла к такой жизни. К тому же в ее собственной жизни произошла очень важная и радостная перемена. Девочке хотелось праздника. Увы, наша семья, в связи с болезнью Христа, переживала не лучшие и далеко не веселые времена. Если Карен был не дома, Тома уединялась в своей комнате и читала, читала... Она вообще с детства очень любит читать.
Я виню себя, что не сумела в те дни сохранить в ее душе праздник, более того, часто вела себя с ней неправильно. К моему стыду, я – человек конфликтный и несдержанный. Говорю всегда в лицо все, что думаю. Могу вспылить, обидеть. И вообще предпочитаю все нарывы вскрывать тут же, не отходя от кассы, а не держать камень за пазухой. Кто это сумеет понять, мою прямоту ценят, а кто нет (в частности – мой старший сын, не умеющий никого и ничего прощать) – может надолго затаить обиду.
Тома очень тонкий и чувствительный человечек. Умеет, даже не прибегая к словам, себя вести и себя поставить. За прошедшие годы мы ни разу с ней не поругались. И это исключительно ее заслуга. 12 лет мы вчетвером прожили вместе, в одном доме на Cabrini Villas.
Карен  успешно закончил университет и устроился на работу – уже по своей новой специальности – к американскому архитектору, державшему офис на берегу океана, в престижном приморском районе Marina del Rey. От Карена знаю только его имя – Пол. Пол сразу дал ему неплохую зарплату, которую ежеквартально поднимал. Год спустя отпустил в оплаченный отпуск, что здесь мало какой работодатель или частное учреждение делает. Обычно надо проработать несколько лет, чтобы заработать несчастную неделю отдыха. В этом отношении в UCLA, как в государственном учреждении, была лафа – с первого года полагался очень даже приличный отпуск.

Мы уже вздохнули было с облегчением, да не тут-то было. Надвигалась жестокая рецессия. Люди перестали покупать и заказывать дома. Архитектурно-строительный бизнес пошел на спад, а потом и вовсе остановился. Карен снова не получал месяцами зарплату. В конце концов ему пришлось от Пола уйти. Причем тот остался ему должен как минимум полугодовую зарплату. Карен нашел другую работу – у богатого персидского еврея, который не нуждался в заказах, строя дома впрок за свой счет. Он взял сына на твердую зарплату и очень аккуратно и своевременно ее выплачивал. Но человек он был неуравновешенный, подверженный истерикам и срывам, кроме того держал своих архитекторов в ежовых рукавицах, что сыну естественно не нравилось.

Рецессия коснулась и UCLA. В числе других сотрудников я попала под сокращение штатов. А потом, года полтора, профсоюз мне выплачивал где-то две трети моей зарплаты.

Наши внуки выросли. Христик оказался на редкость целеустремленным мальчиком, склонным к строгой самодисциплине. Вымахав под два метра ростом и не имея ни грамма лишнего веса, он постоянно следит за тем, чтобы не съесть лишнего, ходит в «джим». И целиком отдается учебе, избрав своей будущей профессией юриспруденцию. Он умен, интеллигентен, умеет разговаривать с людьми, обладая даром убеждения. А главное – очень хороший, порядочный человек. Так что можно не сомневаться, что из него получится хороший адвокат.
Ему осталось учиться еще года два. Параллельно он работает в адвокатской конторе, где зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Его не хотят отпускать и говорят, что по окончании института место среди них ему обеспечено.
Христик довольно долго встречается с девушкой, такой же целеустремленной, как и он сам. Она тоже учится в университете, и они порой, даже будучи вместе, не отрывают глаз от учебников.

Здесь должны быть иллюстрации №134 и №135:
134. Христик с отцом
135. Соня

Увы, Соня не обладает качествами брата – не грызет науки, не следит за своим весом. Но у нее масса других положительных качеств. И очень хорошо подвешен язык. Соня тоже учится, не решив еще, кем хочет стать, и работает. Года полтора она проработала в банке. А потом Христик порекомендовал ее в свою адвокатскую контору, помощницей юриста. Юрист, молодая женщина, взяла ее на испытательный срок, но Соня так ей понравилась, что уже через несколько дней ее сделали полноправным сотрудником.

Рубик, не оставляя свой медицинский бизнес, по УЗИ-исследованию, открыл второе дело, тоже связанное с медициной, и очень красиво оформил помещение для посетителей. У него вообще отменный вкус и золотые руки. Все может делать сам на высочайшем уровне. Они купили хороший дом (в кредит), и он там все сам, своими руками переделал.
Смолоду у него была страсть к мотоциклам. Лет в 17, в Ереване, тайком от нас он где-то достал мотоцикл и гонял на нем до тех пор, пока не попал в аварию, сломав, к счастью, только ногу. И вот здесь, став уже взрослым дядей и главой семейства, он вспомнил увлечения юности и купил себе шикарный «Харлей». Ну а мотоцикл требует соответствующий антураж. Бородка у него и так всегда была. К ней добавилась массивная цепь на шее, татуировка на руке ниже локтя, какой-то мудреный шлем с встроенным в него телефоном и вентилятором, и полная байкеровская экипировка.

Здесь должна быть иллюстрация №136:
Рубик на своем Харлее

А потом у Рубика случился инфаркт, прямо на работе. Девочки, у него работающие, успели доставить его в Emergency, чем в буквальном смысле спасли ему жизнь. Он год просидел на особом режиме, а когда полегчало, снова потерял бдительность и совсем себя не щадит. Занимаясь обустройством нового дома (старый они продали и с него съехали), может в самое пекло часами оставаться под солнцем или на душном чердаке, таскать тяжеленные каменные плиты, деревянные балки, и все в одиночку.
Своим детям он не только прекрасный отец, но и друг. Они его обожают и во всем доверяют. Нана часто бывает в командировках, и тогда заботы о детях он берет на себя – готовит им вкусные, разнообразные обеды, устраивает красивые вылазки. Он может, если захочет, быть внимательным до трогательности, делать приятное и доставлять удовольствие тем, кого любит. Но если кто-то, пусть даже самый близкий, не оправдает его надежд и доверия, его отношение меняется на диаметрально противоположное. Как я уже говорила, он не умеет и не хочет прощать обид, что часто становится камнем преткновения внутри нашей семьи – причиняет боль и создает проблемы.

               
                42. СООТЕЧЕСТВЕННИКИ В АМЕРИКЕ


Мне, как журналисту, и просто как наблюдателю, так или иначе доводилось сталкиваться с действиями некоторых наших соотечественников, оказавшихся эмигрантами на американской земле. Судьбы у всех складываются по-разному, но в целом развиваются по одному сценарию: первоначальный шок, растерянность, метания, трудности, лишения... и постепенное, зачастую болезненное обретение себя – заново. Или же – внедрение себя в новую среду на прежней основе. Приведу несколько примеров – негативных и позитивных, но в первом случае, по понятной причине, не буду называть имена.
Итак, успешная врач, сумевшая окончить американский университет, получить лицензию и открыть собственный медицинский офис, очень неплохо зарабатывала, обслуживая своих бывших соотечественников. Но, не удовлетворившись тем, что имела, захотела большего. Оформление ложных тавм и дорогостоящих лечебных процедур к ним после случаев автомобильных столкновений – для выбивания денег у страховых компаний, и тому подобные аферы привели к тому, что ее лишили лайсенса, а следовательно – и медицинской практики.
В медицинском бизнесе много работает наших соотечественников-врачей высокой квалификации, с учеными степенями, не сумевших соответствовать здешним требованиям, в основном – из-за незнания языка. Чтобы как-то зарабатывать на жизнь, они устраиваются медсестрами к своим же практикующим врачам.
Нащупав даровую кормушку в системе Медикала и Медикера, наши чего только не придумывали, чтобы найти доступ к этим страховым компаниям. Вплоть до того, что вербовали пачками здоровых людей, привозили их в свой медицинский офис, платя (!) каждому по сто долларов за ложный визит к врачу, а потом с их медицинских страховок по надуманным диагнозам, процедурам и исследованиям выкачивали деньги.
Эти горе врачи столько химичили и жульничали, в общей сложности надув страховые компании на сотни миллионов долларов, что те начали проявлять повышенную бдительность, а ФБР – отслеживать нарушителей. В результате многие, годами практикуемые льготы были сокращены, проверка всех обращающихся резко усилена, что в конечном итоге ударило по действительно больным, нуждающимся в помощи людям.
Один молодой армянин, хорошо нам знакомый, приехал в Америку туристом и остался. Женился на девушке из России, тоже не имеющей статуса. У них родилось двое детей. Их не трогали и можно было бы рассчитывать, что со временем они перейдут на легальное проживание. Но парень этот, очень, кстати сказать, приятный и положительный, не находя подходящую работу, чтобы содержать семью, пошел окольными путями, проворачивая какие-то сомнительные торговые операции, пока не попался. Один раз, два, три. Оказался под следствием. Уже был назначен суд. Его ждало тюремное заключение. Каким-то невероятным образом ему удалось улизнуть назад, в Россию. Жена с двумя детьми осталась здесь. А потом и она уехала с детьми вслед за мужем. На том и окончилась их американская эпопея. 
Таковы примеры негативные. К счастью, позитивных несоизмеримо больше. Иные впечатляют и вызывают гордость за наших. Вот некоторые из них. Товарищ Рубена начинал с того, что брался за ремонтные работы – сам клал кафель или паркет. Напор, трудолюбие и прекрасный вкус помогли ему проложить себе дорогу. Несколько лет спустя он уже купил огромный участок земли и развернул на нем обширное хозяйство по продаже всевозможных стройматериалов с очень красиво оформленными showrooms на каждый вид продукции.
Два сына наших близких друзей, которые росли на наших глазах еще в Ереване, там же получили прекрасное образование. Старший сын, владеющий несколькими языками, включая арабский, и готовивший себя к высокому полету на уровне как минимум дипломата, приехав в Америку, устроился лаборантом к знакомому, державшему лабораторию биохимического анализа крови. Насколько я знаю, учиться заново он не пошел, а открыл небольшой офис по оформлению страховых бумаг для медицинских учреждений. Сегодня у него большая компания в несколько десятков сотрудников, с обширной клиентурой. Его жена окончила уже здесь специальные курсы, получив право преподавать в младших классах. Через пару лет она уже была завучем школы, а потом и директором.
Второй сын наших друзей решил подтвердить свою квалификацию зубного врача и получил вожделенный лайсенс, отучившись полный университетский курс и сдав все экзамены. Теперь у него собственная практика. Оба брата имеют просторные дома, живут на широкую ногу, много путешествуют.
Тетя Тамары, нашей второй невестки, приехала в Штаты с консерваторским образованием, но применения себе, как музыкант, не нашла – работает парикмахером. Мама Тамары окончила калифорнийский университет, экономический факультет, устроилась экономистом в очень крупную фирму федерального масштаба и скоро вышла в лидеры, продемонстрировав незаурядные способности в своей новой профессии.
Одна из двоюродных сестер Томы, молодая девушка, окончила факультет менеджера-дизайнера и так хорошо себя зарекомендовала, что чуть ли не сразу после института была приглашена в Лас-Вегас на соответствующую работу – руководить художественным оформлением гостиниц. Причем как приглашена! С оплатой машины, квартиры и меблировки.
Далее. Наш знакомый, живущий в Москве, забрал из Еревана сына своей сестры, не желавшего учиться, взял ему репетиторов, хорошенько его поднатаскал, а потом привез в Америку и помог поступить в университет на специальность компьютерного программиста. Парень вошел во вкус, с отличием завершил учебу и был приглашен в Силиконовую долину. Буквально год спустя он стал там самым молодым специалистом, возглавившим целый отдел.
Я писала, что Рубик и Нана, когда только переехали в Америку, познакомились и очень сблизились с двумя парами, их однолетками, что все четверо – Нуне и Арташ, Ира и Сако – музыканты с консерваторским образованием, и что все они поначалу, в буквальном смысле, бедствовали и голодали.
Ира, скрипачка и Сако, пианист, давали детям платные уроки музыки. Почувствовав, что у корейского комьюнити интерес к музыкальному образованию их детей особый, поселились в их районе. И не прогадали. От желающих брать у них уроки не было отбоя. Их дела резко пошли в гору. Ира с Сако купили новый просторный дом, но в нем уже не давали уроков, а для этого оборудовали отдельное помещение, которое вскоре превратилось в полноценную, процветающую музыкальную школу с классными комнатами и штатом учителей (порядка десяти человек). Теперь уже здесь давали уроки по скрипке, фортепьяно, духовым инструментам, по теории и истории музыки. При школе открыли магазин музыкальных инструментов с богатым ассортиментом скрипок. Их школа превратилась в этакую мини консерваторию.

И, наконец, самый близкий мне – по родству, позитивный пример. Отец нашей старшей невестки, Эдуард Демирчян (1933 г.р.), у себя на Родине, в Армении, был мастером спорта по фехтованию, заслуженным тренером СССР. Он готовил сборную Армении, воспитав не одно поколение чемпионов Советского Союза. Естественно, не забывая о своих детях, Нане и Гагике, он сумел привить и им с малолетства любовь к фехтованию. Его дети, наравне с остальными, принимали участие в соревнованиях, повсюду сопровождая отца.
После школы каждый из них избрал свой собственный путь в жизни. Нана окончила филологический факультет Ереванского государственного университета. Гагик – экономический факультет того же университета.
В Штаты перекочевали сначала Рубик и Нана. Затем приехал Гагик. А где-то через пару лет – их родители и мы. Нана вскоре родила Христика, а через несколько лет – Сонечку и ей, естественно, было не до работы. Единственным кормильцем в семье долгое время оставался Рубик.
Судьба Гагика складывалась весьма своеобразно. Поначалу он хватался за любую работу. Был сторожем в частной домовой ассоциации, грузчиком на почте, продавал и чинил часы в магазинчике бейрутского армянина. Но даже на этом, самом сложном этапе были у него свои радости и удовольствия. Сын того бейрутского армянина подружился с Гагиком и на уикенды приглашал его с собой на прогулку – по воздуху. У него был небольшой частный самолет, и вместе они раз за разом облетели всю Калифорнию и соседние штаты. Так что у Гагика была возможность обозревать свою новую среду обитания свысока.

Как-то раз он случайно увидел из машины вывеску с рапирой. Сердце профессионального фехтовальщика ёкнуло. Припарковался и, затаив дыхание, пошел на зов сердца. Он попал в главный фехтовальный клуб Лос-Анджелеса – Westside Fencing Center. Проверив, после короткой беседы, на что он способен, хозяин тут же предложил ему работу тренера. Но у Гагика в ту пору не было ни знания языка, ни вида на жительство, а следовательно – и права на работу. Поэтому, тоскуя по шпаге, он согласился по вечерам тренировать бесплатно. (Дневные часы были заняты работой в магазине часов.)
С того дня он не только тренировал, но и выступал за клуб на соревнованиях, хоть на это тоже не имел права. Дважды, узнав, что он нелегал, его снимали с соревнований. Хозяин клуба решил эту проблему. Сам оформил необходимые бумаги, сам за него поручился. Так Гагик получил заветную грин-карту, затем и гражданство.
А однажды его, как спортсмена-фехтовальщика, пригласили на Universal Studios сняться в рекламном ролике. «Это было классно! – вспоминал он с ностальгической улыбкой. – Два часа съемок, и целый год потом почтальон регулярно приносил мне чеки – от каждого проката. Тысяч сорок, в общей сложности набежало.»

Фехтование – прерогатива средневековой знати, одна из «семи благородных рыцарских страстей» – в Америке не пользовалось популярностью и, как спорт, было развито очень слабо. Но после выхода на экраны фильма «Маска Зоро» в 1998-м (с Антонио Бандерасом и Энтони Хопкинсом в главных ролях), количество желающих приобщиться к шпаге выросло в разы. Причем в клуб к ним приводили своих детей крупные бизнесмены, кинозвезды и известные голливудские режиссеры (в их числе Мадонна, Стивен Спилберг, Джеймс Кэмерон). 
И где-то к 2000-му году этот, практически новый для Америки вид спорта начал быстро набирать обороты. Конечно же, не только благодаря подражательному рефлексу зажиточных американцев, а, в первую очередь, как не парадоксально это звучит – из-за развала СССР, вызвавшего мощный отток за рубеж умов и специалистов всех мастей. Лучшие тренеры и мастера шпаги, эмигрировавшие в США, занимали в фехтовальных клубах страны ключевые позиции. Регулярно начали проводиться соревнования. Если совсем недавно на международных чемпионатах по фехтованию с трудом набиралось человек семьдесят американцев, то теперь их уже были тысячи.

Но Гагика ждал совершенно неожиданный вираж Судьбы, на время увлекший его в сторону от любимого дела. Один из его учеников попросил позаниматься с ним отдельно, на дому. Как-то, в перерыве между занятиями, разглядывая фотографии на стене, Гагик сделал пару комментариев. (Сам он с детства увлекался фотографией – всего лишь как любитель.) Услышав их, вышел отец мальчика, побеседовал с Гагиком и с места в карьер предложил ему поработать фотографом... или оператором на его компанию. Пытаясь скрыть удивление, Гагик не раздумывая согласился.
Оказалось, что попал он к известному американскому хирургу Мартину Шапиро, компания которого специализировалась на том, что записывала на DVD операции светил хирургии. В течение года или двух вместе с Шапиро Гагик объездил без преувеличения весь мир. Вот, что сам он по этому поводу рассказывал:
- В Китае, к примеру, есть специалист по трансплантации почки, использующий свой собственный метод. Мы летим к нему, я снимаю на камеру операцию во всех деталях, потом делаю монтаж и записываю на DVD. Другой светила, в Японии, делает виртуозно трепанацию черепа. Мы летим на операцию к нему. Третий – где-нибудь в Европе, применил новую технологию при имплантации сердечного клапана. И так далее. Один раз за неделю я слетал, не поверите – в Италию, Бельгию, Китай, Тайланд, Японию и Швецию... Ну а потом Шапиро собирал всех этих светил в какой-нибудь стране на симпозиум. Я им показывал на большом экране отснятые мною операции, они их сообща просматривали и начинали обсуждать – критиковали или хвалили друг друга, давали советы, спорили. Компания продавала DVD колледжам, высшим медицинским школам, больницам разных стран, как наглядное учебное пособие. В этом и заключался ее бизнес. 
Вместе с Шапиро Гагик объездил, без преувеличения, весь мир. Только вскоре именно поэтому такой образ жизни его начал тяготить: «Никакой личной жизни, – жаловался он. – Да и тренировки страдали. Ученики роптать начали. Они ведь, когда привыкают к тебе, к другому тренеру ни за что не пойдут». Вираж Судьбы закончился сам собой – бизнес Шапиро накрылся. После трагедии 11 сентября светилы медицины отказывались летать на симпозиумы.
Гагик вернулся к фехтованию. Но клуб, в котором он работал, терпел финансовые трудности. Обретя уверенность в себе и войдя, что называется в силу, Гагик Демирчян вместе с двумя товарищами-фехтовальщиками – Дэниэлом Костиным, из Румынии, и Михаилом Иткиным, из Украины, надумали открыть собственный клуб, объединив свой капитал и усилия. И открыли, в 2003 году – «Интернациональный фехтовальный центр Лос-Анджелеса» (LAIFC).
Они сняли помещение в 22 тысячи квадратных футов и практически все сделали собственными руками. По словам Гагика, им не пришлось даже размещать рекламу для привлечения желающих – все их ученики из Westside Fencing Center сами прибежали за своими тренерами следом.
И уже через несколько лет LAIFC стал крупнейшим фехтовальным клубом в Калифорнии. В американской прессе можно было прочесть о нем следующее: «The Los Angeles International Fencing Center is one of the largest and most successful fencing studios in the United States» – что клуб этот один из крупнейших и наиболее успешных в Соединенных Штатах.
В него записываются люди самых разных возрастов – от 7 лет до 70. Те, что уже не дети – для удовольствия, для души. В общей сложности в клубе четыре сотни членов, и все в основном американцы.
Упомяну лишь об одном ученике Гагика – Сорене Тонпсоне. Мальчик живет в Сан-Диего, в двух с половиной часах езды от Лос-Анджелеса. Родители привозили его на тренировки, длившиеся всего 20 минут, три раза в неделю, не пропустив ни одной. И так десять лет. Сорен стал первым учеником Гагика в Америке, принявшим участие в чемпионате мира 2000 года – на Кубе, в Гаване. И дошел до финала, что было для Америки невиданной победой.
За первые четыре года своего существования LAIFC дал Америке трех олимпийцев, чем не мог похвастаться до этого ни один другой клуб. На Олимпийских играх 2004 года в Греции Сорен Тонпсон побил первую шпагу мира Альфреда Ротера, после чего Гагику предложили стать старшим тренером сборной США по фехтованию. И он им стал, тренируя сборную (по шпаге) у себя в клубе. (Два других старших тренера, по рапире и сабле – тоже выходцы из СССР.) А еще три года спустя сборная Гагика Демирчяна вошла в четверку лучших команд мира.
Когда Христо и Соня немного подросли, подключилась к тренерской работе и Нана, вспомнив навыки юности и обретя в Америке свое крепкое, прочное место. А вместе с нею ездили в клуб и ее дети, с удовольствием приобщаясь к семейному виду спорта. В числе восьми тренеров клуба Нана единственная представительница женского пола.
Есть еще и девятый член тренерской команды – Эдуард Демирчян, их старший консультант и наставник. Несмотря на то, что года три назад он отметил свое восьмидесятилетие, он по-прежнему садится за руль и регулярно, несколько раз в неделю, отправляется в клуб (а это почти час пути в один конец) тренировать молодых фехтовальщиков, готовя их к соревнованиям. Тренировал он и своих внуков, Христо и Соню.

Сегодня LAIFC входит в первую пятерку ведущих клубов мира. На чемпионате мира 2017 года, который пройдет в Болгарии, в городе Пловдиве, в составе сборной Америки (юниоров) под первыми номерами будут выступать ученики Гагика и Наны – соответственно Джастин Ю и Кэтрин Никсон, капитан команды.

Ученики клуба, помимо удовольствия от занятий и участия в соревнованиях, получают и еще один дополнительный стимул-бенефит. Владение шпагой, как элитным и редким (для Америки) видом спорта, в почете здесь в любых учебных заведениях, включая самые престижные.Yale, Harward, Colombia, Princeton, Stanford и т.д. с удовольствием принимают членов клуба LAIFC на стипендию, по программе scholarship.
Так что труд и целеустремленность всегда и везде проложат себе дорогу. А чем, собственно, иные из нас хуже зеленого ростка, на пути к свету пробивающего асфальт.
Здесь должна быть иллюстрация №139
На 75-летие мужа у нас дома


                43. НАША ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА


Жизнь движется, как скоростной поезд, набирая обороты с такой быстротой, что от мелькающих лет уже, кажется рябит в глазах. Как-то незаметно подобрался этот одновременно удивительный и ужасный юбилей – наша с Христом Золотая свадьба. С одной стороны – полвека совместной жизни, чем может похвастаться далеко не каждая супружеская пара. А с другой – не каждому удается до нее и дожить.
Отметить это знаменательное событие мы решили не в кругу друзей и родственников, а вдвоем, устроив себе долгосрочный праздник. Христ, как человек с инженерным складом ума, давно мечтал увидеть собственными глазами Панамский канал – одно из самых грандиозных и судьбоносных сооружений нашего времени. Вот мы и отправились с ним в четырнадцатидневный круиз. Сели в Лос-Анджелесе на великолепный океанский лайнер и отплыли на юг, вдоль берегов Мексики к Центральной Америке.

Маршрут был нешуточный: обогнуть Северную Америку с Запада, прошить насквозь Америку Центральную и через Карибское море, а затем – Мексиканский залив добраться до полуострова Флорида. И оттуда уже самолетом домой. Остановок было запланировано минимальное количество – парочка в Мексике, одна в Коста-Рике, одна или две в Панаме, затем в Колумбии – уже по ту сторону Канала, и прямиком до Флориды, проигнорировав мимоходом опальную Кубу и массу других экзотических интересностей, которыми так богато Карибское море.
Пройдя вдоль всего Калифорнийского полуострова, очень узкого и очень длинного, мы полюбовались издали скальными воротами Эль Арко на самой южной его оконечности и, проплыв далее, вдоль материка, сделали первую остановку. На Мексике особенно задерживаться не стану, поскольку бывала здесь и раньше. Она полностью освоена туристами из США и всех прочих стран мира, обожающими ее жаркий влажный климат и теплое море.
Но последние годы на территории южного соседа становится все неспокойнее и «жарче». Агрессивные и свирепые наркокартели, вывешивающие напоказ на городских мостах, как трофеи, обезглавленные трупы своих жертв, держат в страхе всю страну. А вдобавок к ним появился новый вид заработка: охота на американцев. Отдыхающих крадут с тем, чтобы потребовать выкуп. Так что в Мексику ездить небезопасно. К тому же бедность населения и убогость быта не способствуют хорошему настроению. Все, чем они могут вас удивить (не считая древних пирамид майя), это прыжками в воду с отвесной скалы и драконоподобными игуанами, полутораметровой длины. Если вы не круизный турист, а отдыхающий, то за пределы отелей, увы, не всегда фешенебельных, лучше не высовываться.
Поскольку мы путешествовали кораблем, то во время стоянок в Пуэрто-Валь-ярте и Акапульке можно было либо взять экскурсию, либо осматривать окрестности «дикарем». В одном я все же не смогла себе отказать – в посещении дельфинария. У меня к этим удивительнейшим существам любовь особая, и интерес особый – как к братьям по разуму. Ведь они явно нам ни в чем не уступают, а то и превосходят – в доброте и дружелюбии, например.
В мексиканском дельфинарии мне удалось пообщаться с дрессированными дельфинами, поплавать с ними, «поговорить по душам», и даже прокатиться на них. По знаку инструктора они сами подныривают вам носами под пятки и, развивая большую скорость, полностью выталкивают из воды. Так что со стороны создается впечатление, что вы каким-то чудесным образом, стоя, скользите по поверхности. Ощущения незабываемые!

Подлинным праздником стала Коста-Рика – одно из самых маленьких государств Центральной Америки, разместившееся между Никарагуа и Панамой, в узкой части перешейка, соединяющего два континента. Благодаря завидному географическому положению, она, несмотря на свои размеры, омывается с одной стороны водами Тихого океана, а с другой – Карибского моря.
Коста-Рику, с ее субэкваториальным климатом, не случайно называют страной-заповедником, самым экологически чистым местом на планете. На такой небольшой территории целых 74 парка-заповедника, занимающих четверть страны, с водопадами, непроходимыми джунглями, горными хребтами, уникальными пляжами (на некоторых черный вулканический песок), скальными и подводными пещерами, экзотической флорой и фауной... и с огромным количеством вулканов (назову лишь активный и молодой Аренал и самый высокий Ирасу). Не удивительно, что Стивен Спилберг избрал тропические джунгли именно Коста-Рики для съемок своего фильма «Парк Юрского периода».
В Книге рекордов Гиннеса Коста-Рика упоминается добрую дюжину раз. В том числе – что на территории всего в 0,03% поверхности Земли, находится 118 (!) вулканов, обитает 5% всех растительных и животных видов, имеющихся на планете.
Мы причалили в порту Пунтаренас, на внутренней кромке залива Никойя. Здесь, включая полуостров Никойя, заканчивалось проникновение ацтекской культуры, смешавшейся со своеобразной местной культурой Гран-Никойя.
Как отголоски последней, в городе можно встретить загадочные, непонятного назначения каменные шары – петросферы Коста-Рики. Их размеры в диаметре варьируются от 3 см до 2 м. Самые крупные весят 16 тонн. Вырубленные из магматического гранита, известняка или песчаника, они имеют почти идеальную сферическую форму.
Существовала то ли легенда, то ли обыкновенная «утка», что в шарах прятали золото. И неугомонные искатели легкой наживы сверлили и раскалывали их. Но ни разу ничего не нашли. Петросферами заинтересовались археологи из Гарварда. Их начали перевозить из джунглей в города и устанавливать в музеях и на площадях – в качестве уличного декора. Но тайну их не разгадали.

Мы с мужем взяли экскурсию на весь день – с раннего утра и до заката. Легкое подрагивание почвы под ногами и известие о том, что в день нашего прибытия в горах началось извержение вулкана, лишь придали экзотики и острых ощущений.
Сначала нас отвезли на реку, впадающую в Тихий океан (запамятовала назва-ние), и, усадив на небольшие речные трамвайчики, пытались показать нам разных диковинных птиц и где-то прячущихся крокодилов, которых гиды и местные жители звали по именам. Но лично меня совершенно сразили не птицы и не рептилии, а мангровые заросли, похожие на скопища гигантских пауков, застывших в напряженных, воинственных позах.

Дальше путь наш лежал через перевал, в царство rain forest – в настоящие джунгли на склонах гор, через которые пешим ходом без топорика не продраться. Поэтому очень кстати оказались уютные кабинки канатной подвесной дороги. В них комфортно паришь над буйством тропической флоры, любуясь ее красотами и скачущими в кронах обезьянами.
Но походить все же удалось – по крутым тропинкам у подножья горы. В руки каждому дали большую узловатую палку – не для опоры, а на всякий случай, чтобы отгонять от себя ядовитых змей. А их в здешних краях более 120 видов, некоторые из которых сонно грелись на солнце в небольших застекленных террариумах – в качестве дизайна туристического кусочка джунглей.
После прогулки по реке нас угостили великолепными, только что сорванными фруктами, а после джунглей – более чем скромным обедом. Но это потому, что пища у костариканцев в основном простая и натуральная, без изысков. Зато их сорта кофе в числе лучших в мире. Они его пьют везде и постоянно, разливая по крохотным чашечкам из небольших кувшинчиков. Как закоренелый кофеман, могу сказать, что костариканский кофе действительно превосходен.
В порт мы возвращались уже в темноте. Сопровождавшая нас гид, молодая, симпатичная и очень цивильная белая женщина, рассказывала о местном быте, о том, что на западном побережье в основном население белое, а на восточном – больше черных, потомков пиратов и беглых рабов из Америки. Что костариканцы все в основном католики, а говорят на испанском и английском. Что тропический дождь в Коста-Рике – явление почти постоянное. Обильный и теплый, он – как купание. Что голливудские звезды начали покупать здесь землю и строить особняки. Впрочем, многое нам и так было известно.
Кстати о пиратах. Коста-Рике принадлежит остров Кокос (Coco) – самый крупный из необитаемых островов Тихого океана. Необитаем он лишь в том смысле, что на нем никто не живет. Зато посещают его все, кому не лень – от дайверов со всего мира до кладоискателей – оттуда же. Дело в том, что, согласно легендам, на Кокосе спрятан крупнейший пиратский клад. Вот только найти его никто не может. Остров изрыли вдоль и поперек, пока правительство Коста-Рики не запретило его трогать...
Возвращаясь из джунглей, мы явно припозднились в дороге, потому как стоило нам подняться на борт, корабль тут же с протяжным гудком «отдал концы» и взял курс на Панаму.

И вот, наконец, величественно и неторопливо мы вплыли через Панамский залив в тихоокеанские ворота Панамского канала посреди Панамского перешейка, в пределы республики и города Панама... Нам с мужем крупно повезло – наша каюта располагалась на второй, верхней палубе, в самом центре носовой части судна. Даже не выходя на палубу, мы могли обозревать все происходящее не сбоку, а спереди, по ходу движения. Оттуда я и сделала большинство снимков.
В городе Панама можно было взять экскурсию и вернуться на судно на туристическом автобусе в самом конце его прохождения через канал или где-то посредине. Но какой же смысл, если весь круиз был задуман для того, чтобы увидеть своими глазами это «таинство», пройти через величайшее творение рук человеческих, повлиявшее на развитие судоходства и экономики не только в Западном полушарии, но и на всей планете. Значение его настолько велико, что если канал выйдет вдруг из строя, в мировой торговле воцарится хаос. Панамский канал лимитирует даже размеры судов во всем мире, установив свои стандарты, получившие название Panamax. Ведь если судно будет шире или глубже его пропускной способности, оно через него просто не пройдет.
Панамский канал – единственное место в мире, где капитан корабля обязан уступить свой штурвал, потому что управление движением по каналу требует особой квалификации и скрупулезнейшей, ювелирной точности. Лоцманы-проводники проходят 8-летнюю подготовку прежде чем допускаются к штурвалу транзитных судов. Малейшая ошибка может привести к катастрофе – от человеческих жертв до вывода канала из строя. Особенно, когда дело касается танкеров с нефтью.
Чтобы проделать путь от города Панама, на Тихом океане, до города Колон, на Карибском море, нужно было сначала поднятья на 26 метров – до уровня озера Гатум, расположенного в центре перешейка, а потом на столько же опуститься. Именно эту задачу и выполняет система шлюзов.
Итак, мы вошли в двухкамерный шлюз «Miraflores». И началось священнодействие. Иначе не назовешь. Корабль наш был так велик, что до краев камеры, шириной 34 м, оставалось по полметра – при желании можно было спокойно перепрыгнуть с палубы на берег. Рабочие закрепили стальные тросы на носу и корме нашего судна, перебросив свободные концы на берег, где их прикрепили к компактным, но очень мощным локомотивам на рельсах, справа и слева от корабля. Локомотивы, которые по старинке называют здесь «мулами», тянут корабль вперед, удерживая его по центру камеры за счет тщательного регулирования натяжения тросов.
Ворота шлюза, весом 680 тонн, медленно закрылись позади нас, отрезав камеру от океанской воды. Операторы, следящие за движением судов из башни управления, приступили к наполнению камеры пресной водой из панамского озера. Вода поступала со дна, из сотен отверстий. Диаметр каждого такой, что сквозь него может пройти человек. Прибывая, вода поднимает корабль до уровня следующей камеры, после чего ворота, разделяющие их, открываются. Операторам тоже нужна особая подготовка. Если вода не будет поступать равномерно, может случиться беда. Корабль, к примеру, ударится о стену и получит пробоину, или лопнет натянутый, как струна, трос, весом полтонны. При разрыве он может перерубить человека пополам.
А по соседней «нитке», совсем близко от нас, двигались встречные корабли, проделывая те же операции в обратном порядке. Смотреть на них, пожалуй, самое интересное – когда твой корабль с прибывающей водой поднимается вверх, а встречный опускается, и ты в непривычном ракурсе взираешь на его верхние палубы.
Поднявшись на нужную высоту, мы довольно долго и неспешно скользили по прорытым каналам, искусственно углубленным руслам рек и озерам. Вдоль канала змеились шоссе и железная дорога. Самым живописным оказалось большое озеро Gatun, с множеством островов и сильно изрезанными, будто кружево, берегами. Миновав его, мы зашли в последний, трёхкамерный шлюз «Gatun», бережно опустивший нас до уровня Лимонской бухты.

Весь Панамский канал, длиной 81,6 км, мы пересекли за 9 часов, оказавшись в восточных водах Центральной Америки. Отметить свое присутствие на Южно-американском континенте удалось лишь в одной его северной точке – в колумбийском городе Картахена, очень эффектно разворачивающемся крепостными стенами и небоскребами при приближении к нему с моря. Этот город-порт четко делится на новый и старый – с цитаделью XVII века и Дворцом инквизиции.
Во времена, когда европейцы беззастенчиво грабили обе Америки, Картахена служила едва ли не основным перевалочным пунктом для вывоза сокровищ в Европу. Соответственно ее облюбовали пираты Карибского моря всех мастей.
Но, честно говоря, я снова, как в Коста-Рике, предпочла увидеть поближе не город, а природу, взяв экскурсию по реке и к морю. Только на сей раз нас катали не на трамвайчиках с тентом над головой и нормальными сидениями, а на утлых суденышках, типа каноэ, грубо выдолбленных из одного ствола дерева и также грубо раскрашенных. Одно неловкое движение, и можно было запросто оказаться в воде, в гостях у крокодилов. Судя по тому, что проводник отталкивался шестом от дна, глубина была небольшая.
Не утопив в реке и не скормив крокодилам, нас привезли на пляж с очень цивильными магазинами и радушно встречавшими нас танцорами и танцовщицами в ярких национальных костюмах. Нам предложили ланч под их танцы и купание в море. Вот, пожалуй, и все мои впечатления о Картахене. Оттуда мы взяли безостановочный курс на Флориду, конечный пункт круиза.
Флорида, насколько я смогла оценить ее из окна машины, чистенькая, светлая, солнечная – пляжно-туристическая. Вдоль побережья тянется бесконечная вереница высотных отелей. С ними соседствуют фешенебельные особняки.
Времени до отлета у нас было совсем немного, поэтому мы успели только зайти в ресторанчик, заказав себе тихоокеанские крабы на льду.


                44. ПО УШИ В ЖУРНАЛИСТИКЕ


             Оставшись снова без стабильной работы, я вернулась к журналистике и развила на этой стезе кипучую деятельность. Для кого я только не писала! Причем регулярно и огромные материалы. Вспомнив, что, работая в «Панораме», была внештатным корреспондентом «Нового Русского Слова», возобновила с этой газетой контакты, которые продлились года два. Газета доживала последние дни, и мое сотрудничество с ней кончилось тем, что мне не выплатили гонорары за полдюжины статей.
Побочно сотрудничала с другими русскоязычными газетами, в основном дислоцированными в Нью-Йорке: «Аргументы и Факты», «Русский Базар», «В Новом Свете», «Московский Комсомолец в Америке», плюс журналы «Чайка» и «Кругозор».

За свои статьи в «Комсомолке» порой бывало стыдно. Редактора газеты, Бориса Юсупова, интересовали в моем исполнении только калифорнийские новости, причем узко определенной направленности – криминально-бытовые. А это не мое амплуа, хоть я ему их с избытком поставляла. Именно такие статьи почему-то вызывали у читателя гиперактивность. В электронной версии газеты под каждой статьей есть раздел комментариев. Обсудить новый материал в «Комсомолке» считала своим долгом (вернее будет сказать, своим развлечением) каждая домохозяйка, каждый оставшийся не у дел дедуля, почему-то выдававший себя за молодого. Начинали-то они с обсуждения, а потом, отвечая на выпады друг другу, скатывались на пререкания и оскорбления, низводя «дискуссию» до самого низкого кухонного уровня.
Зато «Русский Базар», кстати сказать, по названию больше подходивший к вышесказанному, с лихвой компенсировал эти издержки. Его издатель и редактор Наташа Шапиро – дама интеллигентная, знающая, удерживала свою газету на хорошем профессиональном уровне и одинаково ценила любую, добротно изложенную и поданную тему. Я писала для нее об эзотерике, об экологии, искусстве, политике, о науке и социальных проблемах. Многостраничный еженедельный Russian Bazaar поистине стал для меня находкой. Газета процветала. У нее был большой коллектив сотрудников, больше, чем в «Панораме». Шапиро принимала от авторов (по крайней мере от меня уж точно) статьи в любых количествах, и платила за них лучше, чем другие русскоязычные газеты Америки. Я умудрялась давать ей по две-три, а то и больше статьи в каждый номер.
Потом она предложила мне взять рубрику «Незнакомая Америка», благодаря чему я сама изучила и узнала всю Америку – штат за штатом, все ее особенности и достопримечательности, и соответственно познакомила с ними читателя. А читатель здесь уже был совсем другой, что наглядно отражалось в оставляемых отзывах. За несколько лет я успела осветить почти каждый из полусотни американских штатов, но с явным акцентом на Калифорнию. Практически исчерпав данную тему, взялась за другую рубрику – кинообозрение, и долгое время вела ее.
Несколько лет я была постоянным внештатным корреспондентом из США для крупной армянской газеты-альманаха «Ноев Ковчег», находящейся в Москве. Редактор ждал от меня подробные материалы о жизни армян (знаменитых и не очень) в Америке, и я их ему предоставляла. Благо с Америкой связаны такие личности, как писатель Вильям Сароян, крупнейший меценат и миллионер Кирк Керкорян, яркая самобытная певица Шер и т.д.
По-моему, я одна из первых вынесла на страницы прессы весь жизненный путь Дживана Гаспаряна и его вклад в американский кинематограф. Дживан, конечно же, житель Армении, сын Армении, ее гордость и ее душа. В надрывно тягучем звучании его дудука заключена вся боль, вся история армянского народа. Но эмоциональная составляющая искусства Дживана настолько велика, что оно перестает быть узко национальным, перерастая в общечеловеческое. Звуки, извлекаемые им из скромной деревянной дудочки, как некий магический ключ, отпирают сердца и души людей, воздействуя на них на каком-то глубинном, молекулярном уровне.
Услышав однажды игру Дживана, американский композитор Ханс Циммер записал ее для фильма «Гладиатор», вплетя в канву своей мелодии мотивы старинной армянской баллады. Саундтрек «Гладиатора» получил «Золотой глобус». За «Гладиатором» последовали саундтреки к 24 голливудским фильмам. Среди них «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе, «Страсти Христовы» Мэла Гибсона, «Код Да Винчи» Рона Хаварда, а также «Russia House», «Осада», «Календарь», «Ворон», «Онегин», «Буря и печаль», «Доктор Живаго» и т.д.
Еще живя в Ереване, мы с мужем хорошо знали Дживана. Христ часто ездил с друзьями к нему в гости, в его деревенский дом, послушать его игру и песни. А во время похорон мамы Христа он, по собственной инициативе, играл на дудуке над ее могилой. Так что к Дживану у меня всегда было особое, сердечно-теплое отношение.

Ладно. Поехали дальше. Параллельно с выше названными газетами я законтачила с интеллектуальным журналом «Чайка» – с его издателем и редактором Геннадием Крочиком, милейшим человеком. Будучи по образованию и по прежнему роду деятельности физиком-теоретиком, он в Америке сменил свое амплуа на журналистику. Жил один, без семьи, в Балтиморе и один тащил на себе журнал, отдаваясь ему всецело.
Работая с каждой присланной статьей, как со своей собственной, Геннадий не ленился выискивать источники, проверять и уточнять все спорные моменты, дискуссировать с авторами. Его интеллект, кругозор, культура общения, беспредельная деликатность и доброжелательность делали эти общения очень приятными.
Кроме того, Геннадий очень серьезно увлекался эзотерикой, глубоко в нее погружаясь. Так что нам с ним было о чем поговорить по телефону. А уж если я избирала для статьи близкую нам обоим тему, он ее хватал на лету, и мы ее потом долго обсуждали, обмениваясь дополнительной информацией – книгами, видеофильмами и пр. «Чайка» выходила в свет дважды в месяц, и дважды в месяц, начиная с 2007 года, в ней появлялись и мои статьи.
В дополнение к журналу Геннадий открыл небольшое издательство и сам готовил к публикации книги. В 2014 году с его помощью я издала свою первую в Америке книгу – научно-фантастический роман «Анатомия зла». Половину тиража он переслал мне, а другую половину взялся реализовывать через свой журнал. И сам поместил книгу на Amazon, где она и пребывает по сей день.
Увы! В том же 2014 году Геннадия нежданно негаданно не стало. Мы как всегда общались с ним по телефону. Один момент я почувствовала, что с ним что-то не то. Пропала четкость суждений. Изменилось настроение, тон и тембр голоса. Он заверил меня, что с ним все в порядке, просто «устал немного». Потом не ответил на звонок, что с ним никогда не бывало. Я послала пару тревожных запросов по E-mail, и получила ответ от его брата – что Геннадий Крочик скоропостижно скончался от рака в возрасте 65 лет.
Я никогда не видела этого человека вживую. Наше общение на протяжении семи лет было исключительно виртуальным. Но известие о его смерти было шоком, ударом, от которого долго не удавалось придти в себя. Он и его журнал был частью моей духовной жизни.
Нет, «Чайка» не умерла вместе с ее создателем. Эстафету подхватила одна из ее постоянных авторов, Ирина Чайковская. Многие из нас, храня верность Крочику и его журналу, по-прежнему для «Чайки» пишут. Правда она теперь, как «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, существует только в виртуальном мире, и участие наше исключительно безвозмездное. Да и сама Ирина ничего от своих трудов не имеет. Для нее журнал – хобби, услада души.

В 2012-м я начала регулярно печататься в элитном глянцевом журнале New Style, выходящем в Лондоне на русском и английском языках. Его издателем и редактором была Елена Рогожина, кандидат экономических наук, руководитель Российского Медиа Дома, директор благотворительного фонда для ущербных детей «Шанс на жизнь». Будучи женой московского банкира (Российский банк SDM), она возглавляла лондонское отделение банка. Так что финансовые трудности Елену не страшили, и журнал процветал, демонстрируя великолепное качество и пропагандируя сладкую жизнь сливок общества.
Став постоянным автором журнала, я писала для него на разные темы, но в основном – в раздел «Путешествий по Америке». Статьи неплохо оплачивались в фунтах стерлингов. С Еленой мы общались по электронной почте и только по делу. Но как-то раз я написала, что обижена на нее за то, что какой-то мой вопрос остался без ответа. И она, человек сухой и сдержанный в общении, вдруг разразилась эмоциональной тирадой, от которой у меня мороз побежал по коже и болезненно сжалось сердце. Писала же она приблизительно следующее:
«О какой обиде Вы говорите, Элеонора! Для меня не существует более обид. С некоторых пор я смотрю на мир другими глазами и по другому все воспринимаю. Когда раз в неделю ложишься под химию, когда у тебя рак и ты понимаешь, что твои дни сочтены, мелочи жизни и многое-многое другое перестают существовать.»
В марте того же злосчастного 2014 года Елена Рогожина умерла. Ей было всего 59. А ее журнал, как и «Чайка», на какое-то время повис в воздухе. Но ему тоже не дали уйти вслед за его хозяйкой в небытие. Сотрудники журнала продолжают его издавать, причем в бумажном варианте. Правда, качество печати уже не то. И авторам больше не платят. Я и сегодня регулярно в нем печатаюсь, все в той же рубрике «Путешествий», и тоже бесплатно. Его новая редактор Юлия Белокурова, заказывая мне статью, каждый раз смущенно благодарит меня «за пониманимание и сотрудничество». 
Есть в моем перечне и еще один журнал – «Кругозор», публицистический и литературно-художественный ежемесячник. Его издает Александр Балясный, эмигрант из Украины, обосновавшийся в Бостоне. Он, как издатель, один из первых перешел на электронное существование. И тоже не платит гонораров. Но на количестве авторов это никак не отражается – у «Кругозора» оно огромно. Алесандр, насколько мне известно, человек далеко не здоровый, прикованный к дому. Он готовит свой журнал к изданию, как редактор, и отправляет верстку в Киев, где его соответственно оформляют. В «Кругозоре», наравне со статьями, я часто публиковала свои рассказы и даже стихи юности.
 
С развитием интернета, как известно, постепенно начали вымирать «бумажные» пути литературы и журналистики. Люди все больше отдают предпочтение информации в виртуальном виде – читают электронные книги со своих компьютеров, смартфонов и специальных устройств. Выпускать газету или журнал становится все более и более нерентабельно. Давно уже свернул свои щедроты и «Русский Базар», резко сократив число принимаемых статей и гонорары за них – настолько резко, что сотрудничество с ним потеряло смысл.
Да, собственно, смысла и раньше особого не было (кроме «Русского Базара»), потому как мизерная плата за статьи в русскоязычной прессе в бюджете авторов явно погоды не делала – на нее ни семью не прокормишь, ни по счетам не заплатишь.

Так или иначе, а статей этих, написанных только в Америке, у меня набралось больше тысячи. Уж и не знаю, гордиться или злиться, но их часто перепечатывают в интернете, не всегда сопровождая ссылкой, а то и «забывая» указать фамилию автора. Особенно широко разошлась статья «Горбачев-фонд и Новый мировой порядок». Ненавистники «меченого генсека», за просто так развалившего нашу великую и могучую державу, подобрали к этой статье такие фото, изображавшие его чуть ли не Антихристом, что жутко было смотреть.
А вот интернетовский сайт «Самые загадочные места планеты» уже несколько лет собирает мои статьи (с корректной ссылкой на источники), размещает их, сопровождая каждую большим количеством умело подобранных иллюстраций, за что я им очень благодарна, потому что место в газете ограничено, а мне всегда хотелось, чтобы наглядного сопровождения было как можно больше.


                45. ...И В ЛИТЕРАТУРЕ


Помимо журналистики, и художественной литературы в моем архиве было предостаточно. Как наверное каждый творческий человек, страдающий определенной долей тщеславия, я – на фоне своего возраста, имеющего тенденцию к усугублению, задумывалась о том, чтобы все это не кануло в Лету, а где-то хоть как-то сохранилось, осело. Нет, в Союзе книг у меня было издано немало и большими – «советскими» тиражами. Но ведь времена изменились.

В интернете у меня есть своя страница – Eleonora Mandalian (Элеонора Мандалян) - Google+, где я разложила по виртуальным альбомам фотоматериалы – своих скульптурных работ, рисунков, иллюстраций, каррикатур, публикаций, а также – своей семьи, своих предков и т.д. Видимо, все это представляет определеный интерес не только для меня, потому что число посетивших мою страницу уже приближается к четыремстам тысячам. Но под литературный архив этот сайт практически не приспособлен.
Очень кстати один знакомый писатель порекомендовал мне вступить в интернет-клуб Проза.ру – крупнейший литературный портал Российского Союза Писателей. Я так и сделала, разместив там на своей странице все свои романы, рассказы, повести, сказки и статьи, которые тут же автоматически защищались авторским правом (http://www.proza.ru/avtor/emandalian ).
Портал так организован, что каждый член клуба может наблюдать, сколько за день человек посетило его страницу и что именно они читали или просматривали (не считая самих комментариев). Из этой информации я поняла, что людей больше всего интересует не художественная литература (в моем варианте), а публицистика. А из публицистики 80-90% - статьи об Америке, которые я скомпоновала в один гигантский сборник «Америка глазами эмигранта» (45 а.л.).
Клуб хоть и виртуальный, в нем есть своя литературная жизнь. Не прошло и месяца после моего к нему присоединения, как меня номинировали на премию «Писатель 2014 года». Понятно, в России теперь ведь почти все в частных руках, и все стремятся зарабатывать деньги. А играть на тщеславии творческих людей должно быть довольно выгодно. Вот и я клюнула.
«Большое жюри», оценивающее работы, присылаемые на конкурс, почему-то может читать их только в бумажном варианте. Поэтому произведения компонуются в альманахи, которые издаются за счет авторов. Причем удовольствие это не из дешевых – 1000 рублей одна страница. А сама страница основательно укороченная. Так что не разбежишься. Да и еще вопрос, стоит ли разбегаться. Потому как произведения не редактируются, а в альманах может попасть практически каждый, кто заплатит. Следовательно и компания получается не ахти какая завидная – в плане уровня.
Но тем не менее свой шанс я не упустила. И попала в финалисты.
Что мне это дало? Присланный мною рассказ опубликовали в сборнике финалистов – на сей раз бесплатно, и прислали соответствующую грамоту. А потом предложили вступить в Российский Союз Писателей с рекомендацией от Союза. Конечно же я, давний собиратель престижных «корочек», вступила. С развалом СССР и здесь все изменилось. Никаких преимуществ это уже не дает (да они мне и не нужны, поскольку живу я за тридевять земель от Родины), только берут ежемесячные членские взносы. Ах, да, в виде большой милости, разрешается опубликовать в год... три страницы бесплатно. Публиковаться можно хоть каждый месяц, только за это нужно платить самому. А потом самому же думать о распространении и реализации своей книги.
Номинировали меня на «Писателя года» и в 2015, и в 2016, и в 2017 годах. Понимаю, что все это фарс, пустая трата времени и денег, но из обоймы пока выпадать не хочется.

Итак, цель вроде бы достигнута. Все, что наработано мною за целую жизнь, включая несколько романов, которые я так и не смогла опубликовать традиционным путем, размещено в интернете и доступно каждому. Итоги подведены. Можно и расслабиться... 
Оказывается нет. Еще не время. Открылись вдруг и другие возможности. Я вышла на издательство Стрельбицкого (Strelbooks), специализирующееся на издании электронных книг. Отправила им заявку на один роман – приняли и опубликовали, снабдив красочной обложкой. (Издание, дизайн обложки и размещение книги в интернет-магазинах Strelbooks осуществляет бесплатно.) Причем по ходу дела на связь со мной выходили редактор, менеджер-дизайнер, юрист, оформляющий договор, и еще два-три сотрудника издательства.
Следом послала еще два романа – опубликовали. Потом еще и еще. И так все, чем была богата. За романами пошли сборники рассказов и сказок для детей с авторскими иллюстрациями, а потом и моя «Америка глазами эмигранта», которая у меня на особом счету. Она вышла в двух томах, и с моими фотографиями. В общей сложности получилось около двадцати книг. Целое собрание сочинений.
И все они выставлены на продажу в магазинах электронной книги, таких, как Amazon, LitRes, Google, Andronum, Bookz.ru, Альдебаран, Mybook, LoveRead.EC, Коbо, «магазин Союз», LitLib, Rumvi, Libro.Su и др. Книги снабжены сопроводительной аннотацией и фрагментом для свободного чтения, чтобы потенциальный покупатель мог составить впечатление о ее содержании и стиле. А «Амазон» так и вовсе, несмотря на то, что книга на русском языке, дает презентацию к ней на нескольких языках. Я с удивлением нашла сопровождение к своим книгам на английском, немецком, китайском и бразильском языках.
В чем выгода самого издательства?  В том, что от каждой проданной книги оно имеет свой процент (в одних интернет-магазинах 20%, в других – 50%). Финансовая сторона, в данном случае, меня мало интересует. Главное, что книги опубликованы. Что они останутся. Вот закончу писать мемуары и тоже отправлю в Strelbooks. А если получится снабдить их фотоматериалами, это будет уже предел мечтаний...
Предел мечтаний – это когда мечтать уже больше не о чем? Как грустно!


                46. В МАРИНЕ-ДЕЛЬ-РЕЙ


И снова о делах семейных. Итак, мы жили вчетвером довольно долго. Карен и Тома оказались хорошей парой – дружной, сплоченной, дополняющей друг друга. Только вот почти десять лет у них не было детей и они очень переживали. Наконец, 23 января 2013 года чудо свершилось – на свет появился долгожданный человечек, наш третий внук Микаэл (Майки).
Родители Томы прямо из роддома забрали ее с новорожденным к себе. Карен последовал за ними, а мы с Христом, уступив им нашу, более просторную половину, срочно занялись ремонтом. Как это бывает, ремонт затянулся, и наше «святое семейство» смогло вернуться домой только месяца через два.
Малыш был чудный. Спокойный, без необходимости не плакал. Лежал и всем улыбался. Для нас началась новая жизнь, наполненная совсем иным смыслом и чувствами. Просто удивительно, как эти маленькие существа умеют завоевывать сердца и души и как все вокруг начинает закручиваться вокруг них, с полной эмоциональной и физической отдачей. Нет нужды описывать нашу радость, когда малыш впервые сел, впервые встал, потом пополз, и наконец пошел.
Хоть с аппетитом у Майки проблем вроде бы нет, он никогда не был упитанным – скорее стройным, почти худеньким. И озорным не был. Тома очень умело его воспитывает, без окриков, без наказаний, без раздражения. Спокойно, сдержанно, с беспредельной любовью. И малыш растет на удивление послушным. Всем игрушкам предпочитает letters and numbers. С двух лет знает наизусть алфавит, цвета и shapes (геометрические фигуры), сам находит любимые игры и мультики на компьютере. С трех говорит алфавит в обратном порядке и считает до ста. К четырем годам (а четыре ему исполнилось пару дней назад) уже пытается читать. И очень любит музыку. Знает наизусть много песен, поет себе под нос и танцует.

Здесь должна быть иллюстрация № 147
Христик с двоюродным братцем Майки

Года два назад Карен сменил работу, что вызвало серьезные перемены в жизни нашей семьи. Тяготясь службой у того еврея-миллионера, человека, истеричного, меркантильного и требовательного, он начал искать другую работу, благо кризисный застой в строительстве домов, наконец, миновал и наметилось явное оживление на рынке недвижимости.
Кстати сказать, Глендейл, город-спутник Лос-Анджелеса, 40% населения которого армяне (то бишь свои), после кризиса буквально взорвался строительным бумом. На центральных улицах сносят десятками одно- и двухэтажные дома, и на их месте с небывалой быстротой поднимаются жилые многоэтажки. Но цены на квартиры в них настолько высоки, что половина зданий пустует... Карен с Глендейлом и его Горсоветом по работе связан самым тесным образом.
Так вот, с окончанием застоя его позвал обратно тот первый архитектор-американец (Пол), с которого он начинал свою архитектурную деятельность, предложив ему партнерство на равных. И Карен с радостью к нему вернулся. Но офис-студия Пола находится, как я писала, на берегу океана, в Marina del Rey. Дорога туда от нас в часы пик по фривеям занимает до двух часов в один конец. Карен сказал Полу, что согласен с ним работать, но ему придется снять поблизости квартиру. Пол взял на себя ее оплату, и Карен с Томой и малышом переехали в небольшую двухкомнатную квартиру с балконом (one bedroom), в пяти минутах езды от его новой (старой) работы.
 
Думаю, на Marina del Rey, курортно-приморском районе, расположенном поблизости от Лос-Анджелеса и крупнейшего аэропорта Калифорнии LAX, стоит заострить внимание. (Самолеты его жителей не беспокоят, потому как со взлетной полосы берут курс на океан, а потом уже разворачиваются каждый в своем направлении.)
Основная особенность Марины-дель-Рей в том, что это искусственно созданная «фигурная» гавань для прогулочных и маломерных судов, и самый большой рукотворный порт в мире. С птичьего полета вся портовая система напоминает склоненное набок дерево с разветвленной кроной, где основной ствол врастает в океан, а восемь рукавов – его ветви. Создан он был во второй половине прошлого века на солончаковых пресноводных полуболотах. Сегодня память о тех временах хранят лишь дикие утки, по традиции обитающие в изобилии в здешних местах. Поначалу дерево-порт подвергалось разрушениям из-за штормов. Но после того, как перед устьем портовой системы возвели мощный, длинный волнорез, буйство океана не проникает в «ствол» и «ветви» уникального древа.
По площади Марина-дель-Рей невелика – всего 1,5 квадратных мили, из которых почти половина приходится на водные разветвления. Пространство между причалами застроено 5-6-этажными многоквартирными зданиями, гостиницами, магазинами и ресторанами – по одной улице на каждую полоску суши. Дома там очень красивые и дорогие, как минимум на порядок выше уровнем, чем, скажем, у нас в Бербанке, или Глендейле – сплошные домовые ассоциации.
Там, где живет Карен – на Bora Bora Way (bora – холодный северо-восточный ветер), всего восемь таких домов, стоящих параллельно друг другу. Между ними не дворы даже, а целые парки или сады, красиво оформленные, все в цветах, кустах и деревьях, с ручейками и фонтанами. С задней стороны двора-парка-сада теннисные корты. Посредине зона отдыха со столами и креслами под тентами и целой системой барбикью. Так что когда у Карена собираются гости, они сидят во дворе, за большим круглым столом в ожидании шашлыков. С парадной стороны, обращенной к причалам, бассейн с подогревом, джакузи, шезлонги, столы. Вся парковая зона между каждыми двумя домами огорожена. У жильцов свои кодовые ключи. Так что посторонний туда не проникнет.
Квартира сына находится в первом доме, на стыке первой ветви-причала со «стволом» порта, так что вода у них с двух сторон. Балкон выходит на бассейн во дворе, с видом на залив со сплошными припаркованными яхтами. Когда яхтсмены устраивают красочные праздники на воде с фейерверками и шоу, их можно наблюдать прямо с балкона. Определять прилив в данный момент или отлив можно по помостам, наклонно ведущим к индивидуальным пристанькам. Во время прилива все они встают горизонтально.
Залив облюбован морскими львами. Они часами валяются на пристанях, забираются на корму ботов. А с наступлением сумерек устраивают концерты на все голоса. Бывает – мешают спать.

На работе у Карена все пошло не так, как он ожидал. Пол, человек уже далеко не молодой, неожиданно получил инсульт, после чего, хоть и оправился, но почти отошел от дел. А его пристрастие к пиву с годами усугубилось. Карен пытался ему помочь, связал его со своим лечащим врачом-кардиологом. Но Пол, казалось утративший интерес к жизни, не хотел ни лечиться, ни работать.
Вся нагрузка (а вместе с ней и оплата квартиры) легла на Карена. В конце концов они практически разделились. Арендуют вместе то же помещение под офис, но Карен теперь работает самостоятельно, имеет свой небольшой штат сотрудников – архитекторов, сам достает заказы, сам ездит на встречи с заказчиками и в Городской совет на утверждение проектов. Много мотается, много нервничает, потому что совсем не отдыхает годами. А с маленьким ребенком в доме еще и не высыпается.
Я за него очень переживаю. Но такова американская действительность. Здесь все работают на износ. Поэтому, когда слышим, что в России с наступлением лета никто почти не работает – Москва разъезжается по дачам и заграницам, да плюс еще две недели новогодних каникул, десять дней майских, кажется невероятным. Здесь у среднего американца даже медовый месяц в лучшем случае длится неделю.

Если у Рубика страсть к мотоциклам, то у Карена – ко всему, что связано с водой: к яхтам, ботам, кораблям. Он всегда знает, какая новая яхта пришвартовалась. Видимо, на их углу вода самая глубокая, потому что только там встают на якорь многомиллионные яхты-гиганты, в том числе российских миллиардеров, в несколько палуб, с высоченной мачтой, с подводными лодками и вертолетами на борту. Карен тут же находит их в интернете, узнает, откуда данный гость прибыл и куда держит путь, и соответственно все данные о нем – какое водоизмещение, сколько там помещений, из каких материалов оформлен дизайн, сколько на борту слуг и т.д.
Еще до женитьбы Карен держал в Марине-дель-Рей купленный на паях (с двумя товарищами) небольшой бот. Научился лихо управлять им. Катал и нас. Пару раз я тоже садилась за штурвал. Действительно большое удовольствие... Во времена кризиса они его продали. И вот теперь опять купили бот. Большой и по идее дорогой, но старый. Им он обошелся в треть цены. Только вот радость от удачной покупки оказалась преждевременной. Внешне судно выглядит очень эффектно. Увы, только внешне.
Лично я с детства знаю (с тех пор, как мне купили у старьевщика велосипед), что нет ничего хуже старых вещей. Хлопот с ними не оберешься и будешь не удовольствие получать, а залатывать постоянно вскрывающиеся проблемы. Так и получилось с этим ботом. Уже год они мучаются, меняя в нем то одно, то другое, тратя много денег и сил, и ни разу еще не рискнули выйти в открытое море.

От искусственной портовой системы до океана рукой подать. Наблюдать с песчаной косы закат стало для Карена, Томы и Майки регулярным ритуалом. Добираются они туда либо на машине, либо пешком, либо на велосипедах. Карен с Томой обожают велосипедные прогулки. С появлением ребенка им пришлось на время об этом забыть, хотя Карен часто ездит на велосипеде на работу. А теперь они купили специальную детскую коляску-приставку на колесах, которая прикрепляется к велосипеду, и совершают прогулки втроем.
 
С их переездом в Марина-дель-Рей мы с Христом остались одни в нашем доме в Cabrini Villas. Они приезжают в основном на выходные. Оставляют с нами Майки, а сами идут в кино, по магазинам или в гости. Где-то раз в неделю, в будний день обычно мы приезжаем к ним. К сожалению, Майки часто простуживается и болеет, заражая родителей. И тогда они не приезжают сами и не пускают нас, чтобы не заразить. Но когда приехать все же удается, мы гуляем с малышом, а потом приходит с работы Карен и куда-нибудь везет нас всех ужинать – по суше или по воде.
В летнее время по заливу курсирует открытый водный трамвайчик, обеспечивающий внутреннюю связь с берегами «Марины» за символическую плату – доллар с человека. Мы на нем часто плаваем к какому-нибудь приморскому ресторану. Скажем, прямо напротив, через залив от дома Карена, хорошо просматривается «Шанхай» (сейчас он называется как-то иначе). Очень приятный ресторан, с китайской символикой – перед входом бамбуковая рощица с водоемами и ручейками, полными разноцветных откормленных карпов, с романтическими мостиками через них и с каминами внутри. Если ехать к нему по улицам, огибая ветви-причалы, это займет минут 30. А на трамвайчике – 5 минут, и мы там. Карен вообще обожает трапезы вне дома, и при каждом удобном случае они это осуществляют либо втроем, либо с нами.
 
Последнее время мы пристрастились гулять в соседнем районе – Playa del Rey, где с небывалой скоростью вырос вдруг новый городок – Playa Vista. Дома в нем, как сообщается в прессе, «самые безопасные, самые комфортные, самые экологичные, энергоэффективные и технически оснащенные». Они стоят готовые, но их еще только начинают заселять. Зато уже работают в полную силу все рестораны, кафе, бары, кинотеатры и магазины. И в посетителях недостатка нет, поскольку в здешних местах полно студентов из расположенных поблизости Университета Южной Калифорнии (USC), Института информатики, Marina Aquatic Center UCLA и др. научно-учебных заведений.
Улицы тут больше похожи на парковые аллеи – с пластичными извивами широченных тротуаров и замысловатой формы газонами, с дизайновыми скамейками вокруг газовых костров-очагов, с деревьями, высаженными сразу взрослыми, а не саженцами. Этакий город будущего. Суперсовременно и уютно одновременно. Там можно не только приятно провести время, но и вкусно покушать.
Рядом с вновь народившимся городом находится знаменитый ангар, в котором во времена Второй Мировой Войны легендарный авиатор Говард Хьюз (и созданная им компания Hughes Aircraft) построил свою знаменитую летающую лодку (H-4 Hercules Hughes) – самый большой летательный аппарат из всех существовавших в те времена. А размах его крыла и по сей день остается рекордным (98 м). История эта нашла отражение в фильме «Авиатор» Мартина Скорсезе (с Леонардо ди Каприо в роли Говарда Хьюза), получившем 5 Оскаров при 11 номинациях.
Изобретатель-миллионер Хьюз до самой смерти (в 1976 г) тратил миллион долларов в год на поддержание своего «Геркулеса» в рабочем состоянии. И лишь после его смерти самолет перевезли в музей. В освободившемся гигантском ангаре разместили съемочные павильоны для кино и телевидения.
А недавно ангаром завладел технологический гигант – корпорация Google, намеренная превратить его в этакую «виртуальную фабрику» или интернет-студию (в перекличку с киностудией). Потратив еще $120 миллионов, Google прикупил к ангару 12 акров земли – под жилье для 6 000 своих сотрудников высокой квалификации, которых собирается сюда перебросить (или переманить). И это совсем не случайно. Дело в том, что весь город Playa Vista был задуман, как коммерческий и жилой центр для специалистов передовых высоких технологий, средств массовой информации и индустрии новых форм цифровых развлечений.
В городе, и в прилегающих к нему Playa Del Rey, Westchester, Santa Monica, Venice, Marina del Rey, уже открыли свои представительства более полутысячи высокотехнологичных фирм, в числе которых, помимо Google, Yahoo, YouTube, Facebook, Microsoft, Ogilvy – одна из крупнейших компаний маркетинговых коммуникаций в мире и т.д., за что весь этот бурно развивающийся район уже окрестили «Силиконовым пляжем» (Silicon Beach), по аналогии с Силиконовой долиной.
Проект до конца еще не вступил в силу, город, как упоминалось, еще не зажил полной жизнью, а весь регион уже объявлен вторым по величине технологическим центром в мире. О Playa Vista говорят, как об одном из самых продвинутых сообществ из всех, когда-либо существовавших, объединенных наисовременнейшей телекоммуникационной и широкополосной связью. 
Здесь и сейчас, на наших глазах происходит гигантская консолидация индустрии высоких технологий и создателей контента, констатируют специалисты, попутно пророча Лос-Анджелесу небывалый экономический и технический взлет, который должен начаться с Playa Vista, маленького города но с небывалым внутренним потенциалом.
 

                47. НА ПОСОШОК


Ну, вот я и добралась до заключительной главы. Все, о чем хотела и о чем сумела рассказать, в принципе – суета сует. Жизнь, какой бы большой (по прожитым годам) она не оказалась, быстротечна и иллюзорна. А в финале остаются лишь две даты, в тесных рамках которых и заключен земной путь человека. И хорошо, если даты те не только на камне или, того хуже – на казенной табличке, а где-то там еще – на страницах чьей-то истории, частной или общественной, если они представляют хоть для кого-то хоть какой-то интерес. Тогда можно считать, что жизнь была прожита не зря.
А может и это заблуждение. Может жить нужно, как дышать во время бега – полной грудью и большими глотками, смаковать каждую минуту, дарованную тебе небом. Только ведь это не получается. Рутинные мелочи и постоянная борьба с ветряными мельницами перетягивают на себя внимание, отнимают время, застилают глаза души.
Душа... Инструмент тонкий. С ней надо уметь обращаться, чтобы услышать, как она звучит, понять, откуда, а главное – зачем она в твоем теле на время притулилась.
Душа не имеет возраста, а значит не стареет. И утверждать данную истину я берусь уже с позиций собственных прожитых лет. Да, внутри мы остаемся прежними девчонками и мальчишками, только поднабравшимися жизненного опыта, побитыми и обтесанными этой самой жизнью. Вот в чем трагедия и парадокс. Год от года мы вынуждены наблюдать, как изнашивается наша бренная оболочка, как меняет свою структуру кожа на руках и лице, как усиливается непорядок под подбородком, удивляясь, почему перед непогодой начинают вдруг ныть спина и суставы...
 Спасибо моим генам и Богу, я всегда и внешне выглядела значительно моложе своего возраста. Помнится, когда выходила с сыновьями на улицу – младший был еще маленький, а старший уже отрастил бородку – нас с Рубиком принимали за мужа и жену, а Карена – за нашего сына. А когда мы с Христом отдыхали в черноморских санаториях, окружающие склонны были думать, что солидный армянин приехал на курорт со своей любовницей. Говорят, я и сейчас выгляжу лет на 15 моложе. А о внутреннем самоощущении уж и не говорю. Мне так и не удалось почувствовать себя свекровью, бабушкой, тем более что внуки зовут по имени. Избегая дисбаланса между внешним и внутренним, я давно перестала фотографироваться, и в зеркало смотрюсь лишь по необходимости. Меня для меня просто нет – сегодняшней. Страусиная политика? Возможно.
Что я! Муж, страшно подумать, уже полным ходом вступил в девятый десяток, а его шокирует, когда людей его возраста называют или считают стариками. Пару раз он мне с удивлением и обидой пожаловался, что в магазине или на улице к нему «почему-то» начали относиться с подчеркнутым вниманием и уважением, а то и помощь предлагать.
Или вот такие «симптомы»: Мы как-то вдруг обратили внимание, что люди вокруг нас «стареют на глазах» – политики, певцы, артисты на телеэкране. Ведь мы видели их совсем молодыми, начинающими, а они уже почему-то скоропостижно полысели, поседели, обрюзгли или покрылись морщинами. Потом начали умирать наши друзья-сверстники. Известия приходят из Еревана, из Москвы. Несколько человек мы уже похоронили здесь, в Лос-Анджелесе. И все равно упорно не хотелось верить, что это мы подходим к конечной черте.
Такой удивительный феномен: после отъезда заграницу у нас прервалась связь со многими прежними друзьями и знакомыми. И в нашей памяти они остались такими, какими мы видели их последний раз – молодыми, активными, энергичными. Как-то в голову не входило, что безжалостное время меняло и их, отправляло на пенсии, а то и – в мир иной. И когда вдруг где-нибудь на Facebook увидишь кого-то из них – ощущение шоку подобно.
Я думаю, каждый пожилой человек подтвердит, что время меняет только его земную одежду (молодые вряд ли еще это понимают). Вот и Христ только в Ереване, на своей партийной работе выглядел очень солидным и неприступным. А вне работы был совсем другим. Любил с друзьями выпить, подурачиться, побалагурить. Особенно в компании с Мишей Минасбекяном, развлекавшим нас анекдотами и блатными песнями под гитару.
Христ по характеру и сегодня мальчишка, позитивный, легкий, склонный к чисто мальчишеским выходкам и прибауткам. Таким он был всегда. А тело... Его надо бы уже поменять, да не на что. И остается просто не замечать, что мы с ним и делаем. И тогда все встает на свои места. То есть мы в общении друг с другом такие же, как 20... 40... 50... а теперь уже и все 58 лет назад.
Только вот, сколько не прячь голову в песок, осознание неизбежного все чаще приходит на ум. Особенно – моей половине. И не только потому, что он на 7 лет старше. А потому, что он – человек мудрый, трезво мыслящий и вполне дающий себе отчет, что к чему. Но ведь это ужасно – засыпать каждую ночь с сомнением: а наступит ли завтра (я еще до этой кондиции не дошла), бояться что-нибудь планировать на ближайшее будущее, общаться с любимым крошечным внучеком и понимать, что тебе не дано увидеть, как он начнет взрослеть.
Из всех этих грустных размышлений вытекает одно, главное. Не мы первые, не мы последние. Такова жизнь, одна на всех. Нужно не просто смириться, а ценить каждый прожитый миг. Нужно больше тепла и времени уделять друг другу, пока есть такая возможность. Пока мы вместе. А то я ведь как... только глаза открою, рука уже тянется к кнопке – включить компьютер. Компьютер это такая же «зараза», как алкоголь или наркотики. Он засасывает в свой виртуальный мир с потрахами.
Нет-нет, я не страдаю молодежной болезнью убивания времени на бесполезную болтовню в интернете. Просто весь мой творческий процесс с некоторых пор неразрывно связан с компьютером. Через него я пишу – статьи, романы, рассказы, мемуары, письма. Через него рисую, обрабатываю фотографии. А теперь и совершаю покупки. Интернет заменил мне использование бумажных энциклопедий и словарей, оперативно предоставляя ответ на любой возникающий вопрос. Экран монитора стал сказочным окном в большой, необъятный мир, без которого уже нельзя обойтись. Вот к такому окну меня неудержимо влечет.
А что же муж? Он тоже потихоньку осваивает компьютер. У него есть свой планшет. Но с интернетом он общается еще с трудом. Его мир по-прежнему газеты, книги, телевизор. Каждодневные покупки все на нем. Учитывая наличие машины и здешний торговый сервис, это даже не труд, а удовольствие. Иногда, вернее довольно часто, он помогает мне с готовкой. А некоторые блюда делает только он. Купил электрическую мясорубку и сам пропускает мясо, сам готовит фарш, а я только леплю и жарю котлеты. Сам готовит для Майки суп с тефтельками, который тот обожает. Рецепты он находит в домашней поваренной книге, и готов подолгу и подробно обсуждать их со мной. Я же, неблагодарная, от этой темы отбрыкиваюсь, да еще и нервничаю, бестактно заявляя, что это не моё. А ведь муж, подключаясь к кухне, помогает мне, освобождая меня от готовки.
Наше развлечение, в котором мы себе время от времени не отказываем – казино. Лас-Вегас, и более близкие – в индейских резервациях.
Вот так и живем, стараясь не забывать о песчинках в песочных часах, которых остается все меньше и меньше. Увы, у меня далеко не всегда получается помнить. Погруженная в свой мир, в свои увлечения, в свое, неизвестно кому, кроме меня самой, нужное творчество, я всю жизнь обделяла вниманием самых дорогих мне людей – мужа, сыновей, маму.
Но теперь я стараюсь усмирять свой крутой, а порой и вздорный нрав, стараюсь быть мягче и добрее, больше уделять бесценного времени своей половинке, которую очень люблю и без которой не представляю свою жизнь. Вместе с тревогой за завтрашний день приходит запоздалое осознание, что самое главное в жизни – близкий, преданный тебе человек, и нет на свете ничего дороже живого, теплого, сердечного общения с ним. Что нужно ценить, как великий дар, каждый прожитый вместе день, каждую минуту, каждое прикосновение. Что мы счастливы, пока мы вместе.
Слова... слова! Я пишу сейчас все это, сидя в своей комнате, наверху, за компьютером. А мой муж там, внизу, один за телевизором, ждет, когда я соизволю спуститься...
Все. Стоп! Я пошла к нему!


                ОГЛАВЛЕНИЕ

   
     Вместо вступления.
 1. Мой прадед иноверец
 2. Когда папа и мама рядом
 3. «Идет война народная...»
 4. Сказка моего детства Сахалин
 5.Снова Москва
 6. А.М.Герасимов и его неизвестный портрет
 7. Мамина вторая любовь
 8. Еще одна сказка детства – Архангельское
 9. Школьная подруга
10. Валя-кошатница, поэт-альфонс и Магистраль
11. Дедушка Иванов
12. Мой первый поклонник
13. Вступление во взрослую жизнь
14. За Кавказским хребтом
15. Армянский колорит
16. В учебу с головой
17. У нас родился сын!
18. Немного о муже
19. Отголоски прошлого
20. А жизнь идет
21. Погружение в иную реальность
22. Трагикомичный гений-хохмач
23. Карьерный вираж супруга
24. Пополнение
25. На педагогической волне
26. Гриша Чудаков, московский друг
27. Беда вошла в наш дом
28. Можно и немного похвастаться
29. Путешествуя по миру
30. Джуна. Личные впечатления
31. Мой эзотерический опыт
32. Киа!
33. Первое знакомство с Америкой
34. Катаклизмы, природные и социальные
35. Как мы приспосабливались к новым условиям
36. Жизнь начинается заново
37. Наш первый круиз
38. Продолжаем внедряться
39. Трудности. А как же без них
40. Путь к свету лежал через подвал
41. Дела семейные
42. Соотечественники в Америке
43. Наша Золотая свадьба
44. По уши в журналистике
45. ...и в литературе
46. В Марине-дель-Рей
47. На посошок


                Элеонора Мандалян

                Зигзаги Судьбы
                Мемуары

                Вместо вступления

Окидывая мысленным взглядом длинную вереницу лет, оставшихся позади, прихожу к заключению, что в целом и в частности очень довольна прожитой жизнью. Она у меня получилась интересной, насыщенной – работой, творчеством, событиями, впечатлениями и развлечениями, разного рода хобби. Работа всегда была только любимая, доставлявшая удовольствие и приносившая моральное удовлетворение – не работа, а праздник души. И одного этого уже достаточно, чтобы считать себя человеком счастливым и, если это не прозвучит нескромно, состоявшимся. Ну, хотя бы частично.
Мы с мужем вырастили двух хороших сыновей, и это счастье номер один! И наша гордость. Родившись в подмосковье, в предвоенное время, я провела детство и юность в Москве (и около года – на японском тогда еще Сахалине). Затем на долгие 33 года, то есть на самую активную часть жизни, судьба забросила меня в Армению, в Ереван, где я получила высшее образование и смогла себя реализовать. Много путешествовала по миру, повидав самые экзотические, древние страны. Из Еревана вернулась с семьей обратно в Москву на несколько лет, а оттуда мы эмигрировали в Америку, в Лос-Анджелес, где тоже не сижу сложа руки.
Я многое успела и многое узнала. Но несоизмеримо большее так и осталось непознанным. Очень хочу надеяться, что пробелы земные человек восполняет после того, как переступает Порог – грань, отделяющую Жизнь от Смерти, что Смерть – не бетонная стена, о которую разбиваются в дребезги все чаяния, надежды и мечты, а Врата в Мир без конца и без края. Мир, который и есть наш вечный Дом и пристанище – в промежутках между жизнями.
Я благодарна, в первую очередь, своим родителям, подарившим мне жизнь. Благодарна своему мужу, проявлявшему терпение и мудрость и не мешавшему мне быть такой, какая я есть. На протяжении вот уже шести десятков лет он – мой самый надежный, незыблемый тыл. Ну и, конечно, я благодарна Провидению, Всевышнему, Его величеству Случаю (или Предначертанию?), за то, что вошла в число избранных.
О-о, нет-нет! Под «избранностью» я понимаю вовсе не карьеру и не успех в делах земных, а нечто совсем иное. Нерожденные люди, как семена растений, разбросанные по миру в несметных количествах. Увы, далеко не каждому семени суждено реализовать то, что в нем заложено Природой – стать деревом, кустом, цветком. Нерожденные люди, как звездные миры. Планет, готовых принять Жизнь, во Вселенной множество. А Земля наша такая одна! И нет ей равных. Вот какую избранность я имею ввиду. На миллиарды клеточек, несущих в себе таинственный и сложнейший код сотворения Человека, лишь одной – Избранной – выпадает редчайшее счастье спуститься в Жизнь. Мы все, живущие (или жившие) на Земле – результат той самой избранности. И если бы каждый из нас осознавал это, мир, наверняка, был бы добрее и чище.

Оглядываюсь назад и диву даюсь, сколько же всего на моем веку произошло и до неузнаваемости изменилось. Одна Вторая Мировая чего стоит! Я выросла не где-нибудь в глубинке, а в столице огромной страны. Но в мое детство у нас не было телефона. С родственниками и друзьями мы еще долгое время сообщались посредством писем и телеграмм. Не было и телевизора. Приемник «Филипс» был единственным окном в мир, через которое в наш дом поступали новости, звучала музыка. Благодаря приемнику мы с мамой наизусть знали не только любимые песни, но и многие оперетты и оперы, слушали постановки, читаемые на разные голоса.
Я была уже замужем, когда мой муж впервые полетел в командировку на самолете, и его сотрудники потом показывали на него пальцами, передавая друг другу: «Он сел на самолет! Он летал!» Прошло несколько лет, и самолет стал обычным, более того – предпочтительным видом транспорта.
А потом появились первые космические корабли и спутники. Человек поднялся не только в воздух, но и в безвоздушное пространство, преодолев притяжение родной планеты. Я помню, как встречала Москва Юрия Гагарина, какой это был всенародный праздник. (А в нашем семейном альбоме сохранились фотографии, где моя мама сидит на «Голубом огоньке» рядом с Гагариным.) Человек ступил на Луну и отправил гонцов к дальним планетам и в глубины космоса. Мы ощутили себя не просто землянами, а детьми Вселенной.
Кажется, я кончала школу, когда первый телевизор появился у нашей соседки – квадратный деревянный ящик с крошечным экраном, с ужасным изображением и с наполненной водой линзой. Мы напрашивались к соседке в гости, чтобы заглянуть в это чудо. Год от года телевизоры увеличивались в размерах и совершенствовались. Следующим чудом стало цветное изображение, благодаря электронно-лучевой трубке – поначалу доступное лишь немногим...
У меня на глазах телевизор эволюционировал от примитивного ящика с кинескопом к многофункциональному компьютеризированному устройству. А 10-сантиметровый экран с линзой превратился в двухметровый, тонюсенький, как картина, дистанционно управляемый, перешагнув через стадию жидких кристаллов и плазменных панелей, и даже уже через высочайшее 4К-разрешение – к технологиям, основанным на органических светодиодах (OLED), послушным жесту и голосу.
Вместо тяжелой телефонной трубки на проводе в учреждении или квартире, или в уличном автомате, современный человек носит в кармане сложнейшее компьютерное устройство, вмещающее в себя, помимо телефона, неимоверное количество всевозможных функций и услуг. Через устройство это он не только разговаривает, но и видит того, с кем говорит. И это уже не чудо, а норма жизни.
Интернет, объединивший всю планету в единое человечество, пожалуй, самое грандиозное достижение нашей эры. Люди получили возможность неограниченного – ни временем, ни местом, ни языковым барьером – общения. Интернет вобрал в себя и ежесекундно продолжает вбирать все знания и приобретения (а заодно и весь мусор), наработанные человечеством за всю его историю. Он заменил (и соответственно убил или стремится к тому) всю печатную индустрию – словари, энциклопедии, книги, журналы, газеты. Незаметно для себя мы вошли в новую эру существования, которую следовало бы назвать Виртуальной. Поистине, мы живем в век волшебных превращений, которые творим сами, собственными руками и умом.

Продолжая удивляться самой себе и своему поколению, спрошу: часто ли представителю рода человеческого удается начать свой жизненный путь в одном веке, а закончить в другом? В принципе, довольно часто. А как насчет тысячелетий? Мне и тут на редкость повезло. Родиться во втором тысячелетии, всю жизнь привычно писать: «тысяча девятьсот такой-то», а потом вдруг в одну новогоднюю ночь – бац! – и после головокружительного обнуления ты уже в тысячелетии третьем. А время бежит не останавливаясь. И вот уже последние два нуля замелькали цифрами, все быстрее и быстрее: 11, 13, 15, 18...
Разумеется, я понимаю, что летоисчисление – вещь условная. И все же и все же. Есть чем перед самой собой похвастаться – вот какая я вся из себя неординарная и исключительная. Правда, все вышесказанное относится не ко мне одной, а ко всему моему поколению. Тем лучше! Значит, пыжиться от гордости можно сообща... Но и взгрустнуть – тоже. Ведь чудеса бывают и со знаком минус.
Как тут не взгрустнуть, если мы родились и прожили – каждый свой отрезок жизни – в стране великой и могущественной, с гордым названием «Союз Советских Социалистических Республик», отвоевавшей полмира и державшей в страхе, ну или в напряжении, другую его половину. А потом вдруг оказалось, что такой страны (то есть Родины нашей) на карте мира больше нет. Что идеалы ее и символы, на которых нас растили и воспитывали, на самом деле были фикцией, превратившейся в оскверненные и обезглавленные монументы низвергнутых вождей. Что прежние паспорта наши уже недействительны, и ко всему, что с нами происходило, включая награды, звания, достижения, нужно добавлять слово «бывший».
Вот я, к примеру, бывший член бывшего Союза Писателей бывшего СССР. То же относится к моему членству в Союзе Художников и Союзе Журналистов. Ни одного из этих престижнейших творческих Союзов, увы, больше не существует, как не существует самой страны. У людей моего поколения выбили почву из-под ног, и после жесткого, лимитированного, предельно упорядоченного соцнадзора отпустили в свободное плавание по бурлящему океану жизни, где каждому из нас приходилось заново приспосабливаться и находить новые ориентиры. И новую страну обитания. Размышлять над всем этим и интересно, и грустно. Но такова Жизнь, удивительная и непредсказуемая, даже если мы творим ее сами.


                1. МОЙ ПРАДЕД–ИНОВЕРЕЦ


Воспоминания начну издалека, с семейных корней, отдав должное своим предкам. Ей богу, они того стоят! Так уж, видно, было угодно насмешнице Судьбе, что во мне – простой московской девчонке (в прошлом, разумеется), выращенной исконно русской бабушкой, Еленой Ивановной Верзиловой, родом из Смоленска, странным образом соединилась кровь отца-армянина, А.М. Манукяна, с кровью иноземцев Виллеров – немцев или французов (лично я предпочла бы, чтобы они были французами).
Немецкую составляющую в наш род привнес Бернард Эрихович Виллер, взявший в жены мою русскую бабушку и покинувший этот мир в год моего рождения. (По дореволюционным метрикам он Бернгард Оскар Эдмунд Виллер. Чтобы не ломать себе язык, русское окружение опускало в его имени одну согласную, а то и вовсе заменяло «Бернарда» на «Бориса».) Не могу сказать, что горжусь текущей во мне его кровью, поскольку немцев люто ненавижу за то, что они творили в годы войны. Одно утешает – что мои немецкие предки в Германии никогда не жили.
В семье деда сохранялись сведения о том, что род их ведет свое начало от французских гугенотов – фамилия звучала, как Вилье(р), что предки их бежали из Франции от погрома и резни, вошедшей в историю, как «Варфоломеевская ночь». Случилось это 24 августа 1572 года, накануне Дня Святого Варфоломея. В результате массового избиения гугенотов католиками, во Франции тогда погибло почти 30 тысяч человек. Около 200 тысяч бежали в соседние государства – Англию, Польшу и немецкие герцогства.
В отрочестве я все выспрашивала бабушку и маму, что да как, изучала семейные альбомы и сохранившиеся документы. А потом и удалось заглянуть с помощью отыскавшихся родственников (в частности – Кирилла Самурского, правнука старшей сестры моего деда) в петербургские дореволюционные архивы. Оказался полезным и интернет. И картинка сложилась довольно любопытная, представляющая, как мне кажется, интерес не только для нас, прямых потомков этой фамилии.

                Откуда корни растут

Итак, отец деда-немца, то есть мой прадед, Э.Э. Виллер (1851-1921), на котором я и хочу сконцентрировать внимание, был личностью не просто значительной, а очень даже незаурядной. Почетный потомственный гражданин Москвы, кавалер ордена Св. Станислава 3 степени, промышленник, купец второй гильдии, благотворитель, глава большой, многодетной семьи и многое-многое сверх того. Учитывая, что все свои регалии он заработал в общем-то в чуждой для него среде, будучи для России иностранцем и иноверцем, все, чего он сумел достичь, значимо вдвойне. По крайней мере, я его за это очень ценю и уважаю. И им, как личностью, горжусь.

Образование получил частично в Юрьеве, частично в Петербурге, где в 19 лет устроился на работу на литейный завод российского немца Эдмунда Эдуардовича Новицкого, крупного и известного предпринимателя. Там он и изучил на практике механическое и литейное дело.
В 1875-ом году Э.Э. основал собственную мастерскую, имевшую очень скромные размеры. В этой мастерской Э.Э. работал сам с одним подмастерьем. Благодаря энергии и упорному труду владельца, спустя 5 лет мастерская Э.Э. преобразилась в небольшой слесарный завод, на котором работало 30-40 чел. рабочих. В настоящее же время завод Э.Э. достиг грандиозных размеров, причем на нем изготовляются всевозможныя художественно-бронзо-цинко-литейныя и слесарно-строительныя работы, сооружаются памятники, как светские, так и церковные и т.д. Э.Э на собственныя средства выстроил в СПБурге часовню в память павших воинов, которую пожертвовал городу, затем Э.Э. участвовал в постройке памятника Н.В.Гоголю в гор. Москве, а в 1911 году, в память 50-ти летия освобождения крестьян, Э.Э. сорудил памятник Императору Александру II в России. Оборот завода в настоящее время достигает 200.000 р в год. И за доброкачественность выполнения заказов Э.Э. удостоен многих высших наград на всевозможных заграничных и русских выставках. Э.Э.Виллер состоял присяжным попечителем при Московском Коммерческом суде, состоит членом Коммерческого о-ва Взаимного Кредита, членом Московского ремесленно-кредитнаго т-ва, почетным членом о-ны «Утоли моя печали», членом Российского о-ва Красного Креста, членом Императорскаго человеколюбиваго о-ва, членом Евангелическаго Миссионернаго о-ва, членом Императорскаго сельско-хоз. о-ва птицеводства и т.д. и т.д., в то же время жертвуя крупныя суммы на благотворительныя и просветительныя дела. В 1894 году Э.Э. Высочайшим указом Правительствующему Сенату возведен в звание почетнаго потомственнаго гражданина. Э.Э. – кавалер орденов св. Анны и св. Станислава II и III степ., медалей – большой (на шею) золотой на Андреевской ленте и серебряной за охрану при короновании Николая II-го; помимо этих знаков отличия Э.Э. имеет много различных медалей и знаков от разных учреждений.


В сохранившихся данных о нем он значится как Эрих Эдуард (или Эдуардович) Виллер. (Второе имя – по отцу). Но у немцев все выглядит несколько иначе, поскольку имена у каждого двойные, а то и тройные. Прадеда звали Эрих Готтфрид Вениамин. А прапрадеда – Эдуард Рудольф. Поэтому в царских указах Николая II, например, он фигурировал в сверхусложненном варианте: «Эрих-Готтфрид-Вениамин Эдуардов Рудольфов Виллер».
Родился прадед в городе Дерпт, Лифляндской губернии, и прожил там с семьей до 24 лет. Где он учился и чем потом занимался – понятия не имею. Знаю только, что его мать и отец родом из Дерпта, из семей простых тружеников, оба немцы лютеранского вероисповедания, и что статус купца он получил там же, на Родине. В сохранившемся свидетельстве дерптской церкви Св. Иоанна (на немецком и русском языках), где прадед был крещен, записано, что отец его, Эдуард Рудольф Виллер –переплетчик, мать, Августа – урожденная Гросберг.
До присоединения к Российской империи в начале XVIII века, Лифляндия (звучит как-то по-сказочному) была Шведской Ливонией. Дерпт (по-немецки Dorpat, D;rpt) – один из древнейших городов Европы, ведущий свою историю с V века (только тогда он назывался Тарбату). В XI веке Ярослав Мудрый захватил эти земли, переименовав Дерпт в Юрьев. После распада Древнерусского государства город переходил из рук в руки, меняя, как перчатки, свои названия и адрес приписки: Новгородская республика – Ливонский орден – Речь Посполитая – Шведская империя – Российская империя – СССР – Эстония.
Александр III, «разнемечивая» в очередной раз завоеванный им Прибалтийский край, вернул городу имя Юрьев. Позднее Лифляндия, вместе со Смоленской губернией, вошла в состав Рижской губернии. С 1919 года Дерпт-Юрьев стал эстонским городом Тарту (эстонский вариант Тарбату), вторым по численности населения после Таллина.
Так что во времена прадеда Дерпт вроде как был своим – российским, хоть и сохранял немецко-эстонский состав населения. А следовательно в Москву молодой Эрих Виллер перебрался не из-за границы, а из российского же города. Осел, само собой, поближе к своим – в Немецкой слободе (в Гороховском переулке), хоть она к тому времени и утратила уже прежнее значение, и начал карабкаться по жизни, рассчитывая исключительно на собственные силы...
Немецкая слобода, сегодня москвичами совсем забытая, в свое время сыграла немаловажную роль в истории столицы, а то и – в становлении петровской империи. Она являла собой как бы город внутри города, выгодно отличаясь от грязной тогда Москвы чистотой, опрятностью, планировкой и архитектурой. Ее называли «Маленькой Европой в российской столице», «немецко-лифляндским предместьем Москвы». Такой она предстала перед юным Петром I, бегавшим сюда из Преображенского не только развлекаться, но и учиться у иноземных мастеров «уму-разуму», их образу жизни, их культуре быта и взаимоотношений, их знаниям и навыкам. Можно сказать, что «окно в Европу» он «прорубил» через Немецкую слободу.
После пожара 1812 года слобода начала терять свою исключительность, но немцы продолжали там жить, являясь второй по численности – после русских – этнической группой Москвы. (На рубеже ХХ века из 17 тысяч всей общины 14 тысяч были немцы, остальные 3 – латыши, эстонцы, финны и шведы.) И все они по традиции предпочитали селиться именно здесь, поближе к сохранившейся лютеранской церкви. Одним из таких немцев был и мой прадедушка.

                Старая Новая церковь

Эриху Виллеру было 25 лет, когда он женился на красивой статной немке, 24-летней Эмме Маргарите Фогелер, дочери московского купца Александра Фогелера и Эммы Каролины Вейнгольд. Венчание состоялось в церкви Святых Петра и Павла.
Церковь эта – старейший и крупнейший лютеранский приход на территории России. Поначалу, в XVI веке, он был неказистым, деревянным молитвенным домом. После очередного пожара построили каменную церковь с колокольней. Петр Первый, собственноручно заложивший основной камень в ее фундамент, пожертвовал из казны большую сумму на ее строительство.
«Новая церковь», как ее иногда называли, с тех пор трижды горела, каждый раз возрождаясь вновь. Но после пожара 1812 года восстановить ее уже не удалось. Несколько лет спустя в Немецкой слободе московская лютеранская церковь появилась снова, только на другом месте. Строили ее на средства короля Пруссии Фридриха Вильгельма III и императора Александра I, пожертвовавших огромные ссуды. Со временем ее несколько раз расширяли, увеличивая приход. Последний раз – по проекту архитектора В. А. Коссова, одного из авторов Храма Христа Спасителя, после чего ее начали называть Кафедральным собором Московского Консисториального округа. Претерпев еще целый ряд «катаклизмов», в постсоветское время он стал главным собором региональной Евангелическо-лютеранской церкви Европейской части России.
На сегодняшний день в Москве всего две лютеранские церкви. Вторая, совсем крохотная – Св.Троицы, на Немецком (Введенском) кладбище. В первой Эрих и Эмма венчались, под сенью второй покоятся. Они пришли в этот мир с разницей в один год, и с такой же разницей покинули его. Он – в 1921-м, она – в 1922-м. А в промежутке между рождением и смертью была долгая, счастливая жизнь в созданной и взращенной ими обширной семье. В церкви Свв. Петра и Павла супруги крестили и венчали всех своих семерых детей, а потом и внуков.

                Предок – фабрикант. Звучит!

Эрих Виллер был неутомимым тружеником, постоянно расширявшим свое производство, завоевывавшим рынки сбыта. Нет, магнатом или просто «шибко богатым» он не стал, но зарабатывал, видимо, прилично, если имел полторы сотни рабочих на своей фабрике, держал конторы в разных районах Москвы (Покровка, дом 2; Маросейка, дом Леоновых; Введенский переулок, у Немецкого кладбища), построил несколько домов рядом с фабрикой в Гороховском переулке – для своих детей и для обеспечения жильем своих рабочих и сотрудников. И еще имел, как минимум, две усадьбы в пригородах. Учитывая, что в Москву он переехал в 1875 году, не имея за душой ничего, кроме головы, рук и знаний, дело его набирало обороты стремительно.
Приведу цитату (вернее – начало) из печатного проспекта истории завода «Технолог», возникшего в советское время на базе и на территории фабрики прадеда и существующего по сей день:
«В 1875 г. Виллер Эрих Эдуардович основал свое дело в Москве, в Гороховском переулке, на очень скромных началах, изготовляя собственноручно художественые и хозяйственные принадлежности из металла. В 1885 г., все больше расширяя свое дело, занялся сооружением памятников, церковными и строительными работами. В 1900 г. он превратил мастерские в завод художественных и металлических изделий с количеством рабочих, доходящим до 150 человек... После Октябрьской Социалистической Революции завод был национализирован и в связи с разрухой законсервирован. В 1929 г. был реорганизован в медно-литейный и механический завод «Технолог». И т.д.

  На одной из сохранившихся реклам прадеда значится:

«Э. ВИЛЛЕР. Существует с 1875 года. Фабрика художественных работ из разных металлов: бронза, железо, цинк, чугун и проч. Общественные памятники: группы, фигуры, бюсты, рельефы и проч. Намогильные памятники: часовни, кресты, ограды и проч. Для построек: ворота, лестницы, перилла, фонари, балконы и прочие конструкции.
Адрес: Контора. Покровка 2. Телефон 28-57
Фабрика. Гороховский переулок 21. Телефон 67-34»

И на другой рекламе:

«СПЕЦИАЛЬНОСТЬ:
Металлические роскошные украшения для могил – в византийском, романском и готическом стиле. Н.-т. памятники, часовни, фигуры, балдахины, решетки, металлические и бисерные венки и проч.
У Э. ВИЛЛЕРА
Маросейка, дом Леоновых.
Фабрика, Басманная, Гороховский пер. Собственные дома 15-25, Москва»

Сегодня Гороховский переулок, как и вся бывшая Немецкая слобода – одно из исторических мест Москвы. (От Спасской башни Кремля туда можно попасть пешком, через Покровку.) Все здания находятся под защитой государства, как культурное наследие: Дворцовая усадьба богатого заводчика И.И.Демидова (дом № 4), ныне Московский государственный университет геодезии и картографии. Частная женская гимназия В. Н. фон Дервиз (№10), ныне «Центр образования». Особняк статского советника К.В.Паженкопфа (№12), ныне посольство Эквадора в России. Особняк Морозова (№14), сейчас в нем редакция журнала "Международная жизнь". А «Приют для сирот Евангелического попечительства о бедных женщинах и детях» (дом №17) похож на средневековый готический замок из какой-нибудь сказки...
Прадеду в Гороховском переулке принадлежало несколько каменных домов – под номерами, как отмечено в рекламке, с 15 по 25. Его дети с семьями имели в них свои апартаменты. В том числе и семья моей матери.

В «Исторической справке туристического проспекта города Москвы» говорится: «Комплекс разноэтажных зданий, выполненных в стиле неоклассицизма, принадлежал семье потомственного почетного гражданина Эриха Готфрида Эдуарда Виллера, владевшего крупным производством по изготовлению скульптуры, памятников, бронзовых изделий, церковной утвари.» Только где теперь этот «комплекс разноэтажных зданий», никто из его потомков найти не может.
В деловых кругах Москвы Э. Виллер имел репутацию честного, энергичного и профессионально состоявшегося человека, обладавшего художественным чутьем. О чисто человеческих его качествах говорит хотя бы такой эпизод: В смутном 1905 году семья владельца художественно-кузнечной мастерской, талантливого литейщика Евграфа Сергеевича Куприянова (автора ворот и ограды перед Банком России, на Неглинной), практически оказалась выброшенной на улицу. Прадед не побоялся протянуть ему руку помощи, предложив не только место старшего мастера на своем предприятии, но и жилье в одном из своих домов.

                Возлюби ближнего своего как самого себя

Заметив на груди прадеда, на одной из фотографий (подчеркиваю – всего на одной-единственной) целую «кавалерию» (как тогда говорили) знаков то ли медалей, то ли орденов, я заинтересовалась, отсканировала фото, увеличила его и начала их изучать. Хотелось понять, что это и за что. Яснее всего виднелись два из них – один на шее, другой слева на груди.
Тот, что слева – Знак Российского Общества Красного Креста. Он выполнен из серебра, позолоты и рубиновой эмали, имеет форму белого щита, увенчанного короной монарха, с наложенным на него красным крестом. Учрежденный в 1899 году указом императора Николая II, он вручался «за услуги, оказанные делу человеколюбия в период военных действий и во время общественных бедствий; за продолжительную полезную деятельность в мирное время; за пожертвование не менее определенной Правительством суммы» (5 000 руб).
Надпись на знаке призывала цитатой из Библии на церковнославянском языке: «ВОЗЛЮБИШИ БЛИЖНЯГО ТВОЕГО IАКО САМЪ СЕБЕ». Знак выдавался Главным управлением Российского Общества Красного Креста с разрешения императрицы Александры Федоровны, его покровительницы. Почетными членами Общества были сам император, все великие князья и княгини, многие высокопоставленные светские лица и представители высшего духовенства. Сведения эти я позаимствовала из энциклопедии. А о том, что прадед мой занимался благотворительностью, делал щедрые пожертвования на богоугодные дела, в частности – активно помогая Общине сестер милосердия «Утоли моя печали», я узнала, в частности, из царского указа Николая II.

                Утоли моя печали

Общину сестер милосердия создала, на собственном энтузиазме и собственных средствах, княгиня Наталья Борисовна Шаховская (1820-1906), начав со строительства в Немецкой слободе (в ту пору уже Лифортово) главного здания общины и церкови. А потом и многочисленных филиалов. Взращенные ею сестры милосердия самоотвер-женно, с полной отдачей, иногда – рискуя собственной жизнью (при эпидемии холеры, например, в 1872, и на полях сражений) ухаживали за тяжело больными и ранеными, отправляясь за ними в самое пекло, а также – за немощными, бездомными, психически неполноценными людьми, оказывая помощь всем, кто в них нуждался.
После того как император Александр II за высокие заслуги общины взял ее под свое личное покровительство, она начала называться Александровской общиной «Утоли моя печали». Высшее покровительство с той поры было ей обеспечено преемниками императора – Александром III и Николаем II. К началу ХХ века община «Утоли моя печали» превратилась в благотворительную империю. Одни помогали благому делу своими знаниями и навыками, другие – сердечным теплом и заботой, как сестры милосердия, третьи поддерживали общину материально. В числе таких благотворителей был и мой прадед.
За щедрые пожертвования и поддержку Э. Виллер получил звание Почетного члена Александровской общины сестер милосердия «Утоли мои печали» и Знак Общества Красного Креста.

                Кавалер ордена и почетный гражданин

А за участие в общественной жизни города – Орден Святого Станислава III степени и почетного потомственного гражданина Москвы.
Ниже привожу соответствующие указы:

«Божиею Милостию МЫ, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая и прочая и прочая
Нашему московскому 2 гильдии купцу, почетному члену Александровской общины сестер милосердия «Утоли моя печали» Эдуарду Готфриду Виллеру. В воздаяние особых трудов и заслуг, оказанных Вами, согласно положению Комитета о службе чинов гражданского ведомства и о наградах, всемилостивейше пожаловали МЫ Вас, Указом в 23 день Апреля 1899, Капитулу данным Кавалером Императорского и Царского Ордена Нашего Святого Станислава третьей степени с правами по 148 ст...»

Орден третьей степени (золотой с крестом, залитым красной финифтью) предназначался для поощрения выдающихся российских граждан нехристианского вероисповедания – за принесенную государству пользу и общественно-полезную деятельность. (Кресты орденов Св. Георгия, Св. Владимира, Св. Анны и Св. Станислава принято было носить на шее.)

А вот царский указ на присвоение прадеду звания почетного потомственного гражданина Москвы:
      
«Божиею Милостию МЫ, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая и прочая и прочая
Манифестом в 10 день Апреля 1832 года установлено сословие почетных граждан на правах, в оном предначертанных; а как верноподданный Наш Московский второй гильдии купец и кавалер ордена Св. Станислава 3 ст. Эрих-Готфрид-Вениамин Эдуардов Рудольфов Виллер представленными актами доказал право на почетное потомственное гражданство, то, возводя оного Эриха-Готфрида-Вениамина Эдуардова Рудольфова Виллера с женою Эммою-Маргаритою Александровою Михайловою, сыновьями Александром-Бруно, Николаем-Александром, Леонидом-Августом-Альфредом, Робертом-Александром-Эдуардом, Бернгардом-Оскаром-Эдмундом и дочерьми Лидиею-Каролиною и Женни-Каролиною-Эммою в сословие почетных граждан всемилостивейше повелеваем пользоваться как ему так и его потомству всеми правами и преимуществами Манифестом сему сословию дарованными. В свидетельство чего повелели МЫ сию грамоту Правительствующему Сенату подписать и государственною НАШЕЮ печатью укрепить.
Дана в Санктпетербурге ..........дня 1902 года.»

Почетный Потомственный Гражданин – это сословие. А «потомственный» означало, что все его потомки, начиная с детей, автоматически обретают тот же статус. Звание это было введено в 1866 году и просуществовало до 1917 года, упраздненное вместе с другими чинами и званиями царской России. Присваивалось оно Московской городской думой за особые заслуги перед москвичами и утверждалось императором.
Теперь к имени прадеда неизменно добавлялись все его регалии: меценат, фабрикант, член гильдии московского купечества 2 степени (или просто купец 2 гильдии), почетный потомственный гражданин Москвы, Кавалер Императорского и Царского Ордена Св. Станислава III степени, почетный член Александровской Общины сестер милосердия «Утоли мои печали».

                От монументов до надгробий

Прадед регулярно принимал участие в крупных конкурсах, определявших, какому предприятию поручить осуществление проекта по сооружению памятника в том или ином городе, и часто выигрывал, получая престижнейшие заказы, с которыми блестяще справлялся. К сожалению, мне известно лишь о некоторых из них.
В 1880 г. на его заводе были отлиты декоративные детали к памятнику Пушкина (А.М. Опекушина) – гирлянды-цепи и лавровые венки вокруг 18 гранитных тумб, четыре чугунных фонаря потрясающей красоты и бронзовые детали пьедестала. Памятник был установлен в начале Тверского бульвара на Страстной площади (ныне Пушкинская). Значительно позже, в 1950-м весь комплекс переместили на противоположную сторону площади, где он и находится по сей день. 
В выполнении этого заказа мой дед (Бернард) – первоклассный литейщик и скульптор, участия не принимал, по той простой причине, что в 1880 году ему было всего 7 лет от роду. А вот в другом выигранном его отцом конкурсе – на изготовление памятника Гоголю и металлических деталей всего комплекса  – принимал самое активное участие. Автор памятника скульптор Н. Андреев, а автор всего проекта архитектор Ф. Шехтель.
На заводе Виллера был отлит в бронзе сам монумент, четыре тематических барельефа пьедестала, цепи и четыре декоративных фонаря. (В семейном альбоме дедушки сохранилась фотография, как он извлекает из гипсовой формы базу фонаря, составленную из трех смотрящих в разные стороны львов.)

Торжественное открытие памятника на Пречистенском (ныне Гоголевском) бульваре, в Москве, было приурочено к столетию со дня рождения писателя в 1909 году. Длилось оно целых три дня при огромном скоплении людей – юбилей Гоголя вылился в Москве в общенациональный праздник.
Несмотря на неоспоримые художественные достоинства, андреевский вариант Гоголя, сидящего в согбенной позе и в упадническом настроении, вызывал много толков и недовольства. Он простоял 42 года, после чего несколько раз менял «местожительство», пока окончательно не перекочевал во двор бывшей усадьбы графа А. П. Толстого, на Никитском бульваре, где Гоголь провел последние четыре года своей жизни. Хмурого Гоголя заменил Гоголь жизнерадостный, «стоячий», работы Н. Томского. Но фонари со львами остались на прежнем месте, все также украшая собой Гоголевский бульвар...

Затем было участие в сооружении мемориальной часовни в Петербурге – в память о павших воинах. Я попыталась узнать о ней подробнее, но ничего не нашла. А изображения двух памятников в городах Славянск и Чухлома, установка которых тоже была поручена Виллерам, сохранились только на открытках 1910 года.
В том же году к 50-летнему юбилею отмены крепостного права Бернард Виллер собственноручно изваял фигуру императора Александра II в полный рост, в мантии, со скипетром в левой руке и свитком манифеста в вытянутой правой. Скульптуру отливали у себя на заводе в серийном режиме, после чего она была приобретена многими городами России.
В числе других крупных конкурсных побед заказы на сооружение многофигурной композиции памятника Царю освободителю в Саратове, (автор С. Волнухин), памятников ему же в Твери, и Александру III в Нижнем Новгороде.
В 1912-м на заводе Виллера были отлиты металлические детали дизайна Бородинского моста, посвященного столетию Отечественной войны 1812 года и в память о Бородинском сражении. Перекинувшись через Москву-реку в двух километрах от Кремля, он соединял Смоленскую улицу с Большой Дорогомиловской и Киевским вокзалом. (Позднее, при сооружении нового моста, от него использовали только опоры.)
Чтобы осуществлять столь крупные и трудоемкие заказы, нужны были опытные умелые руки не одного и не двух специалистов. В печатной литературе, посвященной Эриху Виллеру, мне не раз попадались оценки, подобные этой: «Такому выходу на один уровень с известнейшими предпринимателями он обязан исключительно своим деловым неординарным способностям, художественному вкусу и умению подбирать талантливых лепщиков, формовщиков, кузнецов, литейщиков». Могу добавить: помимо всего прочего, немаловажную, если не главенствующую роль играло высочайшее качество литья, предлагаемое Виллерами.
Свою продукцию они выставляли на художественно-промышленных выставках в Нижнем Новгороде. Ассортимент изделий был более чем широк и разнообразен: статуи, художественно выполненные чугуннные ворота, детали изгороди и другие элементы городского декора; скульптурные работы в бронзе: бюсты, барельефы, статуэтки. А также –настольные часы, бра, люстры и прочие предметы интерьера.
Предприятие Виллера в разное время называлось по разному, хоть смысл был заложен один: «Художественно-строительная, бронзо-цинковая и литейная фабрика». «Фабрика Художественных работ из разных металлов» «Бронзо-медно-литейный, чугуно-литейный и арматурный завод и фабрика».
Отдельной отраслью завода было выполнение частных заказов на оформление могил – мемориальных памятников, чугунных оград и цепей, усыпальниц, часовен и т.д. Мама рассказывала, что ее дед (мой прадед) выписывал из Германии фарфоровые гирлянды и букеты потрясающей красоты цветов для тех же нужд.
Заказы на надгробия выполнялись и для других городов, о чем сейчас, так много лет спустя, можно узнать разве что случайно – наткнувшись, например, вот на такую фразу о пермских двух кладбищах в книге «Перми старинное зерцало», В.Гладышева: «На рубеже веков художественные намогильные кресты выполняла московская фабрика "Э. Виллер на Покровке". Великолепные образцы "расцветших" крестов (правда, поржавевших) - в семейных оградках священников Будриных, Петровских и Пушиных (с фигурой архангела), купцов Досмановых (VIII). С конца 90-х кованые железные кресты появляются и на Егошихинском».
Основная часть такого рода заказов, естественно, исходила от единоверцев, жителей Немецкой слободы. Поэтому особенно много авторских надгробий, выполненных самим Бернардом Виллером и им же отлитых в металле, было на Немецком (Введенском) кладбище.
С детских лет я ездила туда с мамой и бабушкой. Они показывали мне могилы наших предков, сгруппированные в одном месте и занимающие довольно обширную территорию недалеко от главного входа, рассказывали о каждом. Больше всего – о самых близких... Здесь, в фамильной усыпальнице, похоронены практически все члены семьи Виллеров. Теперь вот бабушка и мама присоединились к ним, обретя здесь вечный покой.
               
                Самое иноверческое кладбище Москвы

Немецкое кладбище – одно из самых старых и самых загадочных кладбищ Москвы, окутанное легендами и невероятными историями. Едва ступив за помпезные готические ворота высокой кирпичной ограды в этот обособленный, словно застывший во времени мир безмолвия, я всякий раз благоговейно замирала, как от погружения в жутковатую, таинственную сказку, будоражащую и умиротворяющую одновременно. Преобладание черного камня в надгробиях непривычной формы, иммитирующей европейский, зачастую готический архитектурный стиль. Мавзолейчики, некрополи, часовни, склепы в виде порталов-врат в загробный мир. И обилие скульптур грустной, но дивной красоты – херувимы, коленопреклоненные ангелы с поникшими крыльями, скорбящие женские фигуры под мраморными складками накидок.
А рядом неожиданные композиции, типа убегающей из дома к любовнику молодой жены с красной живой гвоздикой, зажатой в бронзовой руке. (Обманутый муж сначала заказал это надгробие, а когда оно было готово, убил жену и себя.) Чугунные и каменные ограды, запутавшиеся в кустах. На всем лежит налет запустения и замшелой старины, подобный зеленой патине на омытой дождями и ветрами бронзе. Рассеянный полумрак под сомкнувшимися кронами таких же старых деревьев превращает кладбище в полулес-полухрам. Ощущение такое, что попадаешь в иной век, в иное измерение, изолированное от суеты живых.

 Здесь должна быть иллюстрация №5:
Немецкое кладбище

Когда-то в Немецкой слободе было два своих кладбища. Но В 1771 году, в связи с эпидемией чумы, по указу Екатерины II, под иноверческое кладбище было отведено место за пределами города – на Введенских горах (одном из семи холмов, на которых стоит Москва). В 1798-м, по просьбе пасторов и старост лютеранской церкви, оно было существенно увеличено. На его территории открыли протестантский и католический участки, куда были перенесены захоронения с Немецкой слободы и Марьиной рощи.
Ныне это не просто кладбище, а объект культурного наследия российской столицы и одновременно – оазис культуры европейской. Здесь покоятся бароны, графы, дворяне, купцы, крупные промышленники и меценаты, деятели культуры и ученые. Над их надгробьями трудились немецкие, русские, итальянские и многие другие мастера. А моему деду и прадеду здесь принадлежит авторство как минимум двух десятков памятников.
С послевоенного времени кладбище начали называть Введенским и разрешили москвичам, независимо от веры и национальности, хоронить здесь своих близких. Из новых «соседей» бывших жителей Немецкой слободы упомяну лишь нескольких: крупнейший российский издатель И.Сытин; известные архитекторы и художники отец и сын Мельниковы; оба брата художника Виктор и Аполлинарий Васнецовы; писатель М.Пришвин; литературовед М.Бахтин; всемирно известная российская балерина О.Лепешинская; прекрасные советские актеры А.Тарасова, Т.Пельтцер, Рина Зеленая, М. Козаков, Г.Бортников; спортивный комментатор Н.Озеров; оперная певица М.Максакова и т.д. и т.д.
Здесь случайно можно натолкнуться на работы скульпторов С.Коненкова (Птица Сирин на могиле Пришвина), Наталии Крандиевской (беломраморная фигура Христа у фамильной усыпальницы Третьяковых-Рекк), на мозаику художника Петрова-Водкина и усыпальницу архитектора Ф. Шехтеля.
Как любят повторять многие, кладбищенская земля Введенки примирила не только представителей разных конфессий, но и бывших смертельных врагов. Здесь находится братская могила немецких военнопленных, погибших в московских госпиталях от ран в 1914-м. Полегли в русскую землю французы наполеоновской армии, сложившие головы в Москве в 1812-м. Оградой братской могиле служат восемь орудийных стволов, вкопанных в землю и объединенных цепью. А неподавеку от них – братская могила русских воинов, сражавшихся с французами за Москву. Солдаты и офицеры Советской армии. Здесь с почестями были захоронены сбитые фашистами во Вторую Мировую летчики французской авиационной эскадрильи «Нормандия-Неман». В 50-х годах их останки перевезли во Францию, но у памятника по-прежнему раз в год собирается несколько десятков ветеранов.
 
                Прадедовы потомки

Кипучая деловая активность ничуть не мешала прадеду быть прекрасным семьянином. Вместе с супругой, Эммой Александровной, они вырастили, как упоминалось, семерых детей, окруживших их со временем целой ватагой внуков. Дети у Эммы и Эриха, как по заказу, появлялись на свет каждые два года. Первыми были близнецы Александр-Бруно (1878–1938) и Лидия-Каролина (1878–1965). За ними – сын Николай-Александр  (1880-1962). Потом – дочь Женни-Каролина-Эмма (1882-1943), сыновья Леонид-Август-Альфред (1884–1938), Роберт-Александр-Эдуард (1886-1938) и мой дед, Бернгард Оскар Эдмунд (1887-1939).
Мужчины Немецкой слободы проходили военную службу в царской армии, в полках «иноземного строя». Их брали в основном как специалистов в пехотные, кавалерийские полки, артиллеристами, инженерами, медиками, музыкантами. Отслужили свое и сыновья Эриха Виллера, не знаю, правда, в каком качестве. Судя по форме, дед был простым солдатом. Последним, как самый младший, домой вернулся он. Для него эта служба, которую он проходил в Смоленске, практически на Родине своего отца, оказалась, в известном смысле, судьбоносной. Там он познакомился с одной из трех дочерей генерала царской армии, Ивана Верзилова (под началом которого служил), влюбился в нее и домой после службы вернулся, в нарушение всех семейных традиций, с русской невестой.

Здесь должна быть иллюстрация №6 и №7:
6. Елена и Бернард Виллеры (бабушка и дедушка)
7. Иван Верзилов (прадедушка)

Бабушка моя, Елена Ивановна, надо отдать ей должное, была красива, хорошо воспитана и к тому же обладала кротким нравом. Я не знаю, как поначалу родители деда, его братья и сестры с их семьями среагировали на появление в их среде чужачки, но приняли, как родную. А для свекра она стала самой любимой невесткой. Причем – опять-таки вопреки традициям Немецкой слободы – ей не пришлось даже менять свое вероисповедание, от нее этого не потребовали.
Все сыновья получили хорошее образование и были при деле (к сожалению, у меня не обо всех есть информация). Александр, живший отдельно от семьи, в Введенском переулке, был женат на Элли Эмильевне Бернгард. Больше я о нем ничего не знаю. О Роберте и Леониде практически – тоже. Могу судить по фотографиям, что Леонид смолоду был щеголем и сердцеедом, этаким картинным красавчиком-офицером, знавшим себе цену. А потом женился и имел четырех детей – сыновей Германа, Игоря, Олега, и дочь Нину.
Николай стал архитектором. Долгое время он работал с Ф.О. Шехтелем. После смерти отца переехал в его родной город – Дерпт-Юрьев-Тарту, был членом Союза эстонских архитекторов и инженеров, Союза архитекторов Украины, преподавал в Львовском государственном институте прикладного и декоративного искусства, работал в архитектурной мастерской "Львовпроект", участвовал в выставках в Дюссельдорфе и Париже.
Бернгард, как я уже говорила, был скульптором и первоклассным литейщиком, переняв творческие и профессиональные навыки и знания своего отца, работал под его руководством. У Бернгарда и Елены было двое детей – моя мама, Наталья, и сын Мирослав.
О членах семьи старшей дочери Лидии, благодаря ее правнукам, информация наиболее полная. Лидия вышла замуж за Николая Ричардовича Барто (1865-1931), выпускника Комисаровского технического училища, служившего управляющим на заводе Виллера. У Лидии и Николая Барто было трое детей: дочь Евгения и два сына – Ростислав и Павел.
Ростислав Барто (1902-1974) был художником. Павел Барто (1904-1986) – прозаиком и поэтом. В начале 20-х служил помощником при штабе командующего всеми морскими силами Республики, во время II Мировой войны – на Северном флоте.
Известная детская поэтесса и писательница Агния Барто (урожденная Волова) была первой женой Павла Барто. Брак их продлился 6 лет, но она сохранила его фамилию. После Агнии у него было еще три жены, и от всех он имел детей. Последняя, Рената Николаевна Виллер  – его кузина, дочь Николая Виллера. Они прожили вместе 25 лет.
Вторую дочь прадеда, Евгению (Женни), всю жизнь преследовал злой рок. Она вышла замуж за кузена Николая Барто – Альфреда Богдановича (1876-1919), родила двух очаровательных детей – Елену (1910-1931) и Жоржика (1912-1917). Ее муж скончался в 43 года, сын – в 5 лет, а дочь – в 21 год. На могиле своих близких Евгения написала: «Любовь никогда не умрет. Спите спокойно, мои дорогие, скоро и я приду к вам». Остаток своей жизни она жила с сестрой Лидией, и умерла в 61 год.
Семья Виллеров, постоянно пополнявшаяся за счет внуков, была на редкость дружной, проводившей вместе весенне-летне-осенние месяцы в просторном родительском имении в Царицыно.
Если прадед был стержнем семейного клана, то прабабушка – хранительницей очага, волевой, с характером, и в то же время удивительно доброжелательной. Да собственно, если бы она не была такой, вряд ли ее повзрослевшие дети, их жены и мужья захотели бы шесть месяцев в году жить под одной крышей. Прабабушка на все находила время – на общение с каждым в отдельности и всеми вместе, на ведение обширного хозяйства с целым штатом прислуги, и на активное участие во всех благотворительных делах ее мужа.
Эрих Виллер сам построил для своей семьи дачу в Царицыно, с которым из Москвы было удобное железнодорожное сообщение.

Здесь должна быть иллюстрация №8
Дача Виллеров в Царицыно

                Царицыно. Немножко истории

Царицынский дворцово-парковый ансамбль, раскинувшийся на обширной территории в 100 гектаров, был заложен по повелению императрицы Екатерины II в 1776 году. Холмы, глубокие овраги, пруды и вереница оранжерей – вот характерные особенности его ландшафта. А дворцовый комплекс Екатерины, к сожалению, так и остался недостроенным.
Став собственностью казны, Царицыно было обречено на снос. Часть его земель передали в аренду под дачную застройку, что начало работать только после того, как открыли станцию «Царицыно» на Московско-Серпуховской ветке Южной (позднее –Московско-Курской) железной дороги. Эта станция – первая остановка поезда после Москвы. (Сейчас до Царицыно можно добраться даже на метро, по зеленой ветке №2.)
Интенсивно развиваясь, дачное хозяйство превратилось в большой поселок Новое Царицыно. Под аренду были также отданы Первый и Третий Кавалерские корпуса с принадлежавшими им землями. А дачи, уже построенные рядом с дворцово-парковым ансамблем, стали называть Старым Царицыно. Весь этот район пользовался большой популярностью у зажиточных москвичей, став одним из самых престижных и дорогих мест летнего отдыха.
Недостроенный дворцовый комплекс медленно приходил в запустение. Бесхозные его постройки ветшали, вплоть до обрушения кровли Большого дворца. Московские власти долго не могли решить, что с ним делать. Многие архитекторы и ученые считали, что комплекс не нужно трогать, что его руины романтичны, живописны и привлекательны сами по себе, являясь истинным историческим наследием, тогда как в воссозданном виде – в каком он никогда прежде не существовал – это будет уже совсем другой объект. Победили те, кто ратовал за его восстановление. Весь ансамбль был отстроен практически заново – как снаружи, так и тем более внутри – и является сегодня творением уже не XVIII, a XX- XXI веков. Что, впрочем, не отражается на количестве туристов, с удовольствием его посещающих.

                Отдыхать можно по-разному

Эрих Виллер попал в первую волну становления дачного хозяйства в здешних местах и, соответственно, стал одним из организаторов «Общества благоустройства дачной местности в «Царицыно» (в 1908), неизменно являясь членом его комитета. Он с большим энтузиазмом занимался благоустройством досуга и быта огромного дачного поселка. Работа была не из легких, требовала много времени, энергии и средств. Но прадеду она была в радость, доставляя моральное удовлетворение. Они налаживали уличное освещение, охрану дач, обеспечили поселок телефонной связью, пожарной службой и т.д.
Просто удивительно, как прадедушка все успевал – руководить своим заводом, заниматься общественно-полезным трудом, отстраивать и благоустраивать свои дома в Москве и за городом, не изменять своему хобби и общаться с семьей – с женой, детьми и внуками.

Здесь должна быть иллюстрация №9
Семья Виллеров в Царицыно

На своем просторном участке в Царицыно он построил три дома – два духэтажных и один, для прислуги, одноэтажный. Главный дом был украшен ажурными резными верандами с двух сторон на обоих этажах и готической башенкой на крыше. С Пасхи и до поздней осени жила в нем обширная семья, насчитывающая более 20 человек. Дружно жила. Им было о чем поговорить, что рассказать и чем поделиться друг с другом. Они любили слушать музыку. А прабабушка использовала каждую свободную минуту для рукоделия – весь дом был украшен ее кружевными или вышитыми салфеточками, модными в те времена. Обучала она рукоделию и своих невесток. Что же касается внуков, неукоснительно действовал принцип: делу время, потехе час. Каникулы – каникулами, но и для обучения музыке, искусству, иностранным языкам время находилось.
Все члены семьи собирались вместе за длинным обеденным столом на просторной нижней веранде, отдыхали в тенистых уголках большого сада, гуляли в лесу или вдоль живописных прудов дворцового парка с тогда еще полуразрушенными руинами замка и необыкновенно красивых мостов.
В этот добрый, гостеприимный дом часто наведывались гости. Чаще остальных – известная балерина Петербургского императорского театра (Мариинского) Анна Иосифовна Собещанская, ставшая другом семьи. Уже значительно позже, где-то в 20-х годах, сестры Николая Ричардовича Барто, тоже балерины, вместе с Собещанской открыли на Тверском бульваре частную балетную школу.
Можно без натяжки сказать, что в Царицыно вся семья жила в свое удовольствие. И только глава семьи не позволял себе (или не мог позволить) расслабиться даже на отдыхе. Вернее сказать, отдыхом для него были его хобби – он любил садоводство, разводил редкие породы домашней птицы, экспериментируя с улучшением пород яйценосных и мясных кур, и держал сенбернаров, тоже занимаясь селекцией. У него их была целая псарня. И конечно – свои любимчики, с которыми он не расставался, пока жил на даче. Свои достижения прадед лично представлял на выставках птицеводства и собаководства, получая награды и призы. Выведенные и выращенные им сенбернары часто занимали первые места...
Увы, близился конец этой идиллии.

Здесь должна быть иллюстрация №10
Прадедушка со своим любимым сенбернаром

                Закат

Всю Россию лихорадило. Зрели грандиозные перемены и потрясения. Началась кровопролитная, жестокая Первая Мировая. Война с Германией вызвала всплеск агрессии по отношению к «своим», «отечественным» немцам. То, что под ружьем на тот момент находилось 300 тысяч немцев, отдававших за Российскую империю свои жизни и получавших награды, никого не интересовало. В мае 1915-го по всей стране прокатились антинемецкие погромы.
Прошлись они своим катком и по бывшей Немецкой слободе, нанеся ей огромный материальный ущерб и погубив множество жизней. Толпы мародеров атаковывали бизнесы и жилища людей с немецкими фамилиями, практически всех сословий, громя даже богодельни и церкви. Досталось и прадеду. В Гороховском переулке было разграблено и разгромлено несколько десятков квартир и богатые особняки. В их числе оказалась и «Фабрика Э.Э. Виллера».
И этим дело не кончилось. Для российских немцев были введены правовые ограничения на государственном уровне: В общественных местах им не разрешалось отныне говорить по-немецки, собираться вместе в количестве больше трех человек, слушать в церкви проповеди на родном языке и так далее.
А потом грянула Великая Октябрьская... перевернувшая страну с ног на голову, уничтожившая всю прежнюю систему ценностей, выбившая у огромного количества людей почву из-под ног. Для семьи Виллера это означало конец прежней жизни и тревожную неизвестность в будущем.
Завод национализировали, но не закрыли. И даже Эриха Виллера оставили в нем управляющим, что, видимо, было проще, чем искать новых специалистов. Ведь молодое советское государство нуждалось в своих идолах, которых нужно было срочно создавать, а у прадеда все для этого имелось в готовом виде. Так что недостатка в заказах у него и после революции не было. Только теперь ему приходилось отливать памятники не писателям, поэтам и императорам, а вождям революции, а в качестве сырья использовать... колокола.
Эрих Виллер владел немецкими секретами отливки разных металлов, не известных в России. А его младший сын, Бернард, довел их до совершенства. Поэтому изделия завода славились особой точностью и чистотой, высочайшим качеством металла, что было оценено по достоинству перед закатом Российской империи и не осталось незамеченным новыми хозяевами станы.
Моя мама, будучи еще ребенком, очень любила приходить на завод к отцу и деду, и часто вспоминала потом, как на его широкий двор свозили с разоренных церквей колокола, разбивали их и плавили для отливки монументов. Все члены семьи Виллеров были глубоко верующими людьми. И такое обращение с церковными колоколами воспринималось ими, как вопиющее кощунство...
Маме было уже где-то под 80, когда она написала письмо на телевидение, рассказав об этих эпизодах своего детства. Не прошло и недели, как к ней домой нагрянула съемочная группа в полдюжины человек с телевизионной аппаратурой, и мама во всех подробностях повторила свой рассказ перед камерой.
Рассказала она и о том, как новые советские литейщики, обосновавшиеся на заводе ее деда после его национализации, пытались выведать, подсмотреть у отца его секреты литья. А когда поняли, что это бесполезно, начали вредить ему. Один из них тайком всыпал в расплавленную бронзу очередного памятника яичную скорлупу, от которой она запузырилась...  Передачу эту мы потом вместе посмотрели по телевидению.
Прадеду и прабабушке не долго оставалось с этим мириться. Эрих Виллер, как я упоминала выше, шагнул в мир иной в 1921-м, Эмма Виллер через несколько месяцев за ним следом. Но остались их дети с клеймом фабрикантов, и немцев впридачу. Моего деда выслали из Москвы за сотый километр, разумеется лишив всего. Подвергались ли аналогичной  высылке его братья, я не знаю. Но судя по тому, что Александр, Леонид, Роберт и Бернард умерли практически одновременно – в 1938-39 году, скорее всего подвергались.

                А в финале – пустое кресло-качалка...

Я была абсолютно уверена, что не только память о прадеде, но и имя его давно предано забвению и ни для кого, кроме его потомков, интереса уже не представляет. Каково же было мое удивление, когда я натолкнулась сначала на информацию о его домах и фабрике в туристическом путеводителе центра Москвы, потом – на описание его фабрики в истории завода «Технолог», и наконец – на очень обстоятельную статью на 28 страницах, помещенную в журнале «Царицынский научный вестник» (Выпуск 9 за 2008 год). Статья называется «Семья Э.Э.Виллера и дачное Царицыно в начале ХХ века». На этом сюрпризы не кончились.
В 2015 году в Большом дворце Царицына была открыта Краеведческая выставка «Невидимый слой». Последний ее раздел освещал позднейшую историю Царицына – т.н. дачный период. И в качестве наглядной иллюстрации один из залов дворца посвящался семье «фабриканта Э.Э. Виллера». В экспозиции был представлен фотоархив Виллеров и простые обиходные предметы их быта, собранные почему-то, как обозначено, в окрестных поселках «Воздушные сады», «Старое Царицыно», «Новое Царицыно», «Поповка»...
Впрочем, могу представить себе ситуацию. Когда в 1994-м мы с семьей, переезжая в Америку, продали дачу в Загорянке, под Москвой, (по иронии судьбы, случайному немцу-фабриканту, открывшему в Щелково колбасный цех), мы не успели вывезти свои вещи, пообещав при первой же возможности вернуться за ними. А когда я год спустя постучалась в уже чужие мне ворота и попросила вернуть мой литературный архив и фотоальбомы, жена колбасника, бывшая русская модель, с вызовом сообщила, что они делали ремонт, вещи наши им мешали, и они их раздали всем соседям поселка (мебель, посуду, одежду, ковры и т.д.)... Возможно, нечто подобное случилось и с содержимым дачи прадеда.
Сама я на той Краеведческой выставке не была, но одна, видно очень прилежная и любознательная девушка, досконально осмотрев ее, разместила в интернете фотографии едва ли не каждого зала, в том числе и посвященного Виллерам. Благодаря ей я увидела стенды с фотоархивом прадедушкиной семьи, образцы прабабушкиного рукоделия, старенькие пяльца и одежду. А посреди зала – кресло-качалку, на котором любила сидеть с рукоделием или внуками прабабушка, и накинутую на него тонкую шаль ее работы.
Приведу запись, оставленную той милой девушкой о ее впечатлениях от экспозиции: «В одном из залов Большого царицынского дворца выставлены предметы быта и одежды, подлинные костюмы, дарованные музею семьей Виллеров. Загадочное описание тканей, из которых изготовлена одежда, как волшебное заклинание: тафта, метанит, муаровая лента, лён, кружево, жемчуг, трунцал, серебряная нить, пайетки, сукно, саржа...»
Не скрою, было приятно узнать, что память об Эрихе Готфриде Вениамине Виллере и его семье не канула в Лету, что она еще может представлять для кого-то хоть какой-то интерес.   

Здесь должна быть иллюстрация №11
Зал Виллеров в Большом дворце Царицыно
               
               
                2. КОГДА ПАПА И МАМА РЯДОМ


Поскольку дедушка, как я уже писала, был выслан из Москвы, они всей семьей поселились, если не ошибаюсь, в Тарасовке – дедушка, бабушка, мама и ее младший брат Мира (Мирослав). Мама каждый день ездила на электричке в Москву – сначала в Радиотехникум, где она училась, а потом на работу. Из-за тяжелого финансового положения в семье ей пришлось учебу бросить.
Мама всегда была, а в молодые годы – особенно, жизнерадостной и активной, любила природу, спорт, друзей... Принимала участие во всех физкультурных парадах на Красной площади. Обычно ей поручали нести знамя впереди колонны, о чем она потом всю жизнь с гордостью вспоминала.
Однажды в поезде, по дороге в Москву, она познакомилась с моим будущим отцом – Александром Муратовичем Манукяном (1910–1968), вышла за него замуж и переехала жить к нему, в подмосковный поселок Клязьма. Хоть он и не имел к немцам никакого отношения (не считая мамы), но тоже оказался носителем трех имен. Родители назвали его Ашотом. Получая паспорт, он записался Александром. А когда знакомился с моей мамой, представился ей Рустамом, потому что обожал это имя. Так она его всю жизнь и называла. Первое имя осталось для его родни, а второе – для сослуживцев. Маму он называл Нелли, как все ее друзья и подруги.
В августе 1939-го родилась я, и бабушка поселилась с нами, чтобы присматривать за мной и дать маме возможность работать. Дядя Мира ушел в армию. Дедушка остался в изгнании один. Тоска, одиночество, неприкаянность стали его уделом. Удивительно, но память сохранила единственное воспоминание о нем: Я реву, лежа в коляске, он подошел и, не сгибая спины, встал над коляской, осуждающе глядя на меня свысока. От его сурового взгляда мне разом расхотелось реветь. Позже мама говорила, что дедушка действительно приезжал к нам однажды в Клязьму, и все не могла поверить, что я его запомнила.
Вскоре он подхватил какую-то кишечную инфекцию и зимой того же, 1939 года скончался. Папа в это время был в очередной командировке, и мама одна отправилась за его телом. Ни помощи, ни гроба, ни транспорта. Ей тяжело было об этом вспоминать, но, насколько я знаю, везла она к себе домой окоченевший труп отца по сугробам на детских санках. 

Здесь должна быть иллюстрация №12
Наталья Виллер (мама)

Рустам-Ашот-Александр, как я уже писала, чистокровный армянин. Его мать, Маргарита, моя армянская бабушка, родом из Карабаха (Мартакерта). В 13 лет ее выдали замуж за 35-летнего бакинского купца, Мурата Манукяна (моего дедушку, которого я, как папа – Армении, никогда не видела), жила с ним в Баку, откуда после революции деда выслали, как «буржуя». Они поселились во Владивостоке, где у них родились два сына – Ашот и Манук.
Бабушка была очень простая женщина, добрая и сердечная. Потом, когда мои родители развелись, она стала связующим звеном между мной и отцом, постоянно звала меня погостить то у отца, то у дяди Манука. Забавно, что ярко выраженный армянский акцент она сохранила на всю жизнь, хотя никто в ее семье – ни дети, ни внуки, ни тем более невестки, по-армянски не знали ни слова, а значит она говорила с ними только по-русски.
Папин отец рано умер (в 1925-м), и после его смерти оба брата, забрав с собой мать, подались в Москву, на учебу. Папа закончил государственный технический университет, готовивший специалистов по рыбному хозяйству и холодильным установкам, а Манук – Институт нефти и газа. (Точных названий этих учебных заведений я не знаю.) И вскоре оба женились, к огорчению бабушки, не на армянках, а на русских девушках. Обеих ее невесток звали Наташами.
Жена дяди Манука была образованной, исконно русской женщиной, превыше всего ценившей семейный очаг. Доброй, гостеприимной, беззлобной. Этакой наседкой, в хорошем смысле слова. Она родила двух сыновей – Сашу и Мишу, и прожила с мужем до глубокой старости, лет на пять пережив его. Дядя Манук стал инженером-нефтяником, занимая хорошие должности. Получил квартиру на Фрунзенской набережной. Но где-то в Сибири отморозил ноги, и одну ему пришлось ампутировать. Он  ходил с протезом и с палочкой, а дома прыгал на одной ноге. Тетя Наташа его опекала, как ребенка, по-моему, считая его даже не третьим, а первым своим сыном, хотя называла исключительно «папик». Это была очень трогательная, любящая пара от начала и до конца. Папе повезло гораздо меньше. Избалованная своей мамой, прекрасной хозяйкой, моя мама не была приспособлена ни к хозяйству, ни к семейной жизни.
По окончании института, а потом и во время войны отец работал начальником Южной железной дороги, где по его рационализаторскому предложению был усовершенствован метод перевоза продуктов в охлаждаемых вагонах, что увеличивало сроки их хранения. Он подготовил и научные разработки по железнодорожным рефрижераторам. Но диссертацию так и не защитил.

Здесь должна быть иллюстрация №13
Александр Манукян (папа)

Поселился папа в подмосковье, в поселке Клязьма, где ему дали двухкомнатную квартиру с маленьким балконом в двухэтажном деревянном доме, и где я осчастливила родителей своим появлением. Дом стоял в большом, заросшем высоченными соснами дворе. Почему-то у меня, совсем тогда еще маленькой девочки, запечатлелись именно эти сосны – по ночам сквозь окно с моей постельки было видно, как они раскачиваются под порывами зимнего ветра. Они казались мне живыми и зловещими.
С пеленок мама принялась закалять меня. По ее собственным рассказам, она оставляла коляску со мной на открытом балкончике зимой, в десятиградусный мороз,  и я крепко спала часа по четыре. Бывало, она меня буквально откапывала из-под успевшего за это время нападать снега. Скорее всего тут не обошлось без папиной направляющей руки.
Он был очень спортивный. И очень видный, чтобы не сказать красивый, мужчина. Брюнет с серыми орлиными глазами и орлиным носом. Почти двух метров роста (носил обувь 47 размера), широкоплечий, с мощной грудной клеткой и подтянутый в бедрах. Вместо утренней зарядки он поднимал штангу, а потом в одних трусах выходил босиком на мороз и обтирался снегом. Он был сильный настолько, что напряжением бицепса рвал широкий кожаный ремень.
Еще во Владивостоке, с подросткового возраста он в совершенстве овладел техникой древней самурайской борьбы – джиу-джитсу. Джиу-джитсу это не спорт, а именно боевое искусство с болевыми и смертельными приемами. Он очень хотел иметь сына, мечтая передать ему свои навыки, сделать его мужчиной. Но родилась я – девчонка, хоть и с характером мальчишки. И он принялся «делать мужчину» из меня.
Со двора я вечно приходила вся ободранная, налазившись по заборам, крышам, деревьям. Случалось, что и подравшись с мальчишками. Папа не только никогда не заступался за меня, но и мог добавить шлепка, если я приходила к нему с жалобой на обидчиков. «Не смей никогда жаловаться, – говорил он мне. – Умей сама за себя постоять. Давай сдачи.» И обучал меня очень своеобразным и очень действенным приемам джиу-джитсу, которые я помню до сих пор. 
Он показывал мне точки, по которым если ударить ребром ладони под одним углом – можно человека вырубить на время, а если чуть под другим – то и навсегда. Пользоваться ими строго-настрого запрещал. Показывал приемы и забавные, но в иных ситуациях очень даже полезные. Скажем, если за тобой кто-то гонится, позволь преследователю приблизиться почти вплотную и неожиданно резко присядь на корточки – он перелетит через тебя. Или если тебе вцепились в волосы, обхвати ладонь противника (на уровне основания его пальцев) руками и сделай резкий рывок вниз. Противник взвоет и, корчась от боли, упадет перед тобой на колени. А если тебя двумя руками крепко держат за запястье, то вывернуть свою руку резким рывком другой руки удобнее всего не там, где сомкнулись восемь пальцев противника, а там, где всего два больших. Ну и так далее. Эти и другие приемы я с удовольствием демонстрировала друзьям даже став взрослой. А уж о дворовых мальчишках-сверстниках и говорить не приходится. Но то было позже, когда я немного подросла, а пока...

Здесь должна быть иллюстрация №14
Папа слева


               
                3. «ИДЕТ ВОЙНА НАРОДНАЯ...»


Настали тяжелые времена. К Москве вплотную подступал немец. К тому времени дедушки уже не было. Дядя Мира ушел на фронт, бабушка оказалась неплохой медсестрой. Я не очень знаю, что делал мой отец в войну и где служил, но в его документах сохранилась офицерская книжка, в которой записано, что он – «капитан 1-го ранга, инженер береговой обороны в запасе до 1965 года». А в Википедии я вычитала, что капитан-инженер 1-го ранга – корабельное воинское звание Вооружённых Сил Военно-Морского Флота, соответствующее званию полковника в сухопутных войсках и авиации.
Когда в июле 41-го немцы начали бомбить Москву, мама не пряталась в бомбоубежище, а принимала активное участие в обороне города – рыла, в числе других москвичей, траншеи, выбиралась на крыши домов, чтобы собирать и гасить фугаски и «зажигалки» (термитно-зажигательные авиабомбы), не давая им разгореться. Кроме ящиков с песком, которые держали на крышах для этой цели, они приносили с собой и ведра с водой. По неопытности многие из них получали жестокие ожоги.
В общей сложности вражеские самолеты сбросили на Москву 104 тонны фугасных бомб и более 46 тысяч мелких зажигалок, калибром около 1 кг. Немцы стремились спровоцировать как можно больше пожаров. И им это удалось. В первую же ночь после их воздушного налета в столице полыхало около двух тысяч объектов. Несколько сотен зажигательных бомб и 15 фугасок попали на территорию Кремля. При нейтрализации их погибло несколько воинов кремлевского гарнизона. Всего же в Москве за месяц бомбардировок погибло свыше 700 активистов и три с половиной тысячи получили ожоги и другие увечья. Так что мама честно заслужила медаль защитника Москвы, которой впоследствии ее наградили.
С самого начала войны, то есть практически с момента открытия редакции, она работала в «Окнах ТАСС» художником-ретушером. Художественные способности у нас с ней, видимо, заложены в генах – от ее отца-немца (моего деда).
Информационное агентство «ТАСС» создало свои «Окна» по образцу «Окон сатиры РОСТА» 20-х годов. «Окнами» они назывались потому, что агитационные плакаты – патриотические, юмористические, чаще остро сатирические, выставлялись в витринах продуктовых магазинов. Основная их особенность заключалась в том, что они не печатались в типографии, а выпускались поштучно, вручную, с использованием трафарета, что позволяло тассовцам мгновенно и оперативно реагировать на самые важные события в стране.
Редакция-мастерская «Окон ТАСС» размещалась на Кузнецком Мосту, в доме № 11. Она притягивала к себе инициативных, талантливых, профессиональных художников, литераторов, общественных деятелей. Вскоре мама уже знала – в лицо и лично – многих авторов плакатов – художников Кукрыниксов (Михаила Куприянова, Порфирия Крылова и Николая Соколова), М. Черемных, Б.Ефимова, Савицкого, Малевича, Дейнеку, Иогансона; поэтов и писателей Соколова-Скаля, Демьяна Бедного, Лебедева-Кумача, Маршака, Сергя Михалкова и многих других. (У меня хранится несколько детских книжек, подписанных С. Михалковым – через маму для меня, правда, уже значительно позже, когда я стала взрослой и начала издавать свои первые сказки.) В общей сложности только в московской редакции на Кузнецком над созданием плакатов трудилось 125 художников и 83 писателя и поэта.
Работали в три смены, круглосуточно. Каждый выкладывался по полной. Уже в первый месяц войны ими было выпущено 119 разных плакатов в количестве 7200 штук. А за все годы войны – около полутора тысяч, тиражом свыше 2 миллионов. Предназначались они не столько для жителей тыла, сколько для воюющих, чтобы поднять их боевой дух и поддержать морально. И «Окнам ТАСС» это удалось на все сто. Не случайно их назвали художественным явлением в стране и грозным идеологическим оружием.
Хлесткие, сатирические плакаты проникали на фронт, в подполье, в партизанские отряды и на оккупированные территории разных стран, в том числе и в саму Германию, приводя фашистов в бешенство. Они так досаждали гитлеровскому окружению, рассказывает пресс-секретарь Московского городского совета ветеранов Александр Ушаков, что Геббельс приговорил к смертной казни всех, кто принимал участие в их выпуске. Существовала даже директива высших органов фашистской власти: «Как только будет взята Москва, все, кто работал в «Окнах ТАСС», будут висеть на фонарных столбах»... Получается, что и моя мама, в числе скромных тассовских сотрудников, сражалась с фашистской Германией идеологически, за что была заочно приговорена к смертной казни.
Но оставим патриотизм и пафос в стороне. Тем более, что фашистам так и не удалось войти в Москву, а следовательно – и расправиться с тассовцами.

Здесь должна быть иллюстрация №15
Я в детстве

Все когда-нибудь кончается. Кончилась и эта страшная война. К тому времени мама уже окончательно разочаровалась в моем отце и, когда мне было 5 лет, ушла от него. Насколько я знаю, он очень переживал и неоднократно предпринимал попытки ее вернуть. Так как жилья теперь у мамы не было, администрация ТАСС выдала ей ордер на одну комнату с подселением в двухкомнатной квартире на Садовом кольце – на стыке Зубовской площади и Смоленского бульвара.
Так мама и бабушка вернулись «из изгнания» в Москву. А вместе с ними, разумеется, и я. Наше новое жилье даже близко не стояло с просторными московскими апартаментами деда в Гороховском переулке, с усадьбой в Царицыно или с пятью домами семьи бабушки в Смоленске, с денщиками ее отца и прислугой. Не могу сказать, что они свое прошлое напрочь забыли. Что касается мамы, она-то все это потеряла в раннем детстве. А вот бабушка постоянно что-то вспоминала. Нет, не сравнивала, не сетовала, а просто делилась со мной какими-то эпизодами из своей прошлой жизни.
Квартира (№30) на Смоленском бульваре, в доме 3/5, в которую нас подселили, состояла из двух комнат по 14 кв метров, крохотной кухоньки, совмещенного санузла и тесной прихожей-коридорчика. Во второй комнате жила одинокая латышка Мина Яковлевна, старая большевичка.
Раз в неделю к ней приезжали двое в белых халатах с прозрачной банкой в руках, в которой плавали здоровенные жирные пиявки – соседка страдала гипертонией. Я тут же проскальзывала за ними к ней в комнату и с ужасом наблюдала за их действиями. Лично я скорее бы умерла, чем смогла себя заставить терпеть, как по мне ползают эти полезные, но омерзительные твари и сосут мою кровь. Соседка же прочно ассоциировалась у меня с впившимися ей в загривок пиявками, и я ее боялась.

Здесь должна быть иллюстрация №18
На Новый Год в детском саду (я первая слева)

Меня отдали в детский сад. Отрывочно помню, наверное в основном по фотографиям, костюмированные новогодние елки. И еще – как нас выстраивали в ряд и одной и той же столовой ложкой давали из бидона рыбий жир и дрожжи. Как, уже после войны, где-то в переулке выстаивала длиннющие многочасовые очереди за мукой по карточкам (трехзначную цифру моего места в этой очереди мне крупно писали чернильным карандашом на ладони). Как, получив долгожданный трехкилограммовый пакет, тащила его домой. Большим лакомством для меня был намазанный маслом кусок хлеба, посыпанный сверху крупным сахарным песком.


                4. СКАЗКА МОЕГО ДЕТСТВА САХАЛИН


Как специалист по всему, что касалось рыбной промышленности, мой отец работал... Где же он работал? Дело в том, что организация, возглавлявшая рыбную отрасль страны, постоянно меняла названия. После революции она именовалась Управлением рыболовства и главрыбы при Наркомате, затем стала Народным комиссариатом рыбной промышленности, потом снова Наркоматом, Министерством рыбной промышленности, Главным управлением рыбного хозяйства при Госплане, Государственным комитетом по рыбному хозяйству, и, наконец, с 1965 года –Министерством рыбного хозяйства СССР.
Так вот, эта организация отправила отца в долгосрочную командировку в Южно-Сахалинск, и он предложил нам с мамой поехать с ним. Мне было без малого 7 лет – время готовиться к школе, но мама, как ни странно, согласилась, хотя была уже с отцом около двух лет в разводе. То, что последовало за этим, стало самой яркой, самой фантастической сказкой моего детства.

Весна 1946 года. Поезд несет нас через всю необъятную страну к берегам Тихого океана. До Владивостока мы добирались, страшно подумать, 14 дней! Не знаю, как родителям, а мне не показалось это бесконечное путешествие ни скучным, ни утомительным. Пейзажи, мелькавшие за окном, постоянно менялись. Выходить на станциях было одно удовольствие. На каждом перроне наш поезд встречали многочисленные бабульки с корзинами, ведрами, кастрюльками, лотками, предлагая фрукты, овощи, ягоды, домашнюю стряпню. После полуголодных военных лет, когда мама резала одну конфетку на четыре части, это была вакханалия для желудка.
Иногда поезд стоял на какой-нибудь большой станции час или два, и тогда папа шел в привокзальную парикмахерскую. Однажды он не рассчитал время и увидел в окно хвост своего поезда. Я помню, как нервничала мама. Будучи уверена, что папа остался на перроне, она не знала, что ей одной с ребенком делать, как себя вести – высадиться на ближайшей станции или ехать дальше... Как на зло, следующая остановка по расписанию была только через 4 часа. А когда поезд, наконец, остановился, в купе ввалился папа, обессиленный, покрытый сажей, с засохшей мыльной пеной на одной щеке. Погнавшись за составом,  он успел ухватиться за буфера последнего вагона, и 4 часа висел или сидел на них. Если бы не его спортивная подготовка и не сильные руки, не продержался бы.
Запомнился и еще один дорожный эпизод. На какой-то станции к нам в купе подселился четвертый пассажир, должно быть украинец. Пытаясь водрузить на багажную полку под потолком свой увесистый чемодан, он уронил его прямо мне на голову. Я реву. Мама в истерике. Папа в гневе. Охи-ахи-извинения... От чувства вины наш новый попутчик не находил себе места, и, чтобы ее загладить, притащил в купе живого гуся, купленного на очередной станции – мне в подарок. Гусь-то мне понравился, развлечение как ни как. Он важно разгуливал по купе, издавая звуки, похожие на скрежет железа, спал у меня коленях, ел с рук... Но ведь он не только ел...

Владивосток я совсем не запомнила, возможно, просто его не видела. Единственное, что запечатлелось, это китайская яблоня, покрытая мелкими ярко красными плодами. И то, наверное, потому, что я тут же залезла на нее, едва родители отвернулись. И еще смутно – американский корабль, на котором нас переправили на Сахалин. Я умудрилась открутить все краны в ванной комнате и устроить в каюте потоп, от которого по воде плавала большая коробка с солеными американскими галетами, очень вкусными, кстати сказать... Зато воспоминания о Сахалине сохранились на всю жизнь.

Здесь должна быть иллюстрация №17
Главная улица Южно-Сахалинска. 1946 год

Городок, в который мы прибыли, лежал в живописной зеленой долине, с Запада и Востока окаймленной сопками. Сопки были одеты в какие-то удивительные леса. Листья на тех деревьях с одной стороны блестящие, темнозеленые, а с нижней – замшевые, фисташкового цвета, как у мать-мачехи. Стоило подуть ветерку, и лес волшебным образом преображался, меняя окраску. Была поздняя весна, и открытые склоны сопок ярко желтели сплошным ковром диких тюльпанов.
Под жилье нам выделили традиционный японский домик (минку) с высокой черепичной крышей и раздвижными дверями. (Других домов там еще не было. Разве что бараки – мрачные бревенчатые избы, сохранившиеся от русских каторжан.) Вместо внутренних стен в минке – скользящие перегородки (фусума). Пол покрывали татами: стеганые соломенные циновки, очень толстые и гладкие, приятно пружинившие под ногой. А окна, как и у большинства наших соседей, были обклеены белой рисовой бумагой. Свет-то они пропускали, но через них ничего не было видно – ни снаружи, ни изнутри. Так что необходимость занавесок отпадала.
Естественно, тогда, ребенком, я не понимала, да и не стремилась понять, куда мы попали, почему двери в домах не открываются, как положено, а разъезжаются; почему все вокруг говорят на непонятном мне языке; почему кошки здесь в основном бесхвостые (японцы отрубали своим питомцам хвосты, чтобы те, слишком величаво вплывая в дом, не выпускали из него тепло). Это уже потом, повзрослев, я поинтересовалась довольно запутанной историей Сахалина.

Со средневековья там жили аборигены Сибири, в основном эвенки, оленеводы-кочевники. До середины XIX в. хозяйничали китайцы, пытавшиеся прибрать остров к рукам. Но Россия всегда держала его в поле зрения, даже когда на него начали зариться японцы. По Симодскому трактату (1855 года) Сахалин был признан совместным нераздельным владением России и Японии, что порождало только неразбериху и конфликты. Чтобы исправить ситуацию, в 1875-м был заключен, так называемый, Санкт-Петербургский договор, по которому весь остров переходил к России, а Японии, в качестве компенсации, отписали северные Курильские острова. 
Получив Сахалин в свое пользование, Царская Россия, в принципе, не очень-то и знала, что делать с этим огромным, похожим на рыбину, куском земли на отшибе. Переезжать туда на постоянное место жительства желающих было немного. А держать остров незаселенным, значит оставить надежду восточным соседям снова им завладеть. Тогда было принято решение использовать Сахалин, как место ссылки и каторги.
Город или поселок, куда меня с мамой и папой занесла Судьба, как раз и основали те самые ссыльно-каторжные и ссыльно-поселенцы Российской империи, и назвали его Владимировкой. Чтобы иметь представление, как жили во Владимировке ссыльные, достаточно перелистать первые главы путевых заметок А.П.Чехова «Остров Сахалин»:
«Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой–нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого–то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? «Сапожки почистить, ваше высокоблагородие». Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными.» Одним словом, на Сахалине втихаря процветало русское рабовладение.
После поражения Российской империи в Русско-Японской войне (1904-1905) Южная часть Сахалина, с прилегающими к ней островами Тюлений и Монерон, отошли-таки к Японии. А с 1920 по 1925 годы японцы, воспользовавшись смутными временами в России, захватили и северную часть Сахалина. На всем острове в спешном порядке было введено военно-гражданское управление, русские законы упразднены, а названия населенных пунктов, включая улицы, переименованы на японские. Сам остров стал называться Карафуто. Перестроили японцы и Владимировку, переименовав ее в Тоёхару.    
Но не долго музыка играла. С сентября 1945 года, одержав победу в Советско-Японской войне, СССР вернул себе весь Сахалин. И Курильские острова впридачу. Тоёхара получил статус города и стал называться Южно-Сахалинском, административным центром всей Сахалинской области, включающей Курильские острова. То есть происходили все эти преобразования, как я позже поняла, как раз в ту пору, когда я босиком носилась по его улицам с ватагой японской детворы. Это уже потом город начал быстро расти и развиваться, а тогда был деревня деревней.
Во Владимировке-Тоехаре-Южно-Сахалинске вступила в силу военная диктатура. Японские законы на острове уже не работали, а советские еще не сформировались. Банки, заводы, промыслы, вся деловая, трудовая и культурная жизнь остановилась. Русских жителей на острове считанные единицы, а среди японского населения паника, порождавшая хаос. Отток на ближайший японский остров Хоккайдо шел тысячами. Все желающие уплыть не могли, и на пристанях и в гаванях царило столпотворение.
Советское командование чуть ли не насильно возвращало напуганных, озлобленных и голодных людей в их дома, обещая безопасность, работу, питание и медицинское обслуживание. И, надо отдать ему должное, свое обещание сдержало. Японцам были предоставлены не просто одинаковые с русскими права, а льготные – по части налогов.
Переходный период под жестким военным надзором продлился полтора года. Все основные объекты жизнеобеспечения Тоехары, включая культурные, такие как библиотеки, буддийские храмы, недавно построенное японскими властями великолепное здание Краеведческого музея Карафуто, были взяты под охрану военной комендатуры.
И тем не менее остров еще какое-то время продолжал оставаться японским, и не только по составу населения. Японцами были мэры городов и даже губернатор Карафуто-Сахалина. Эта временная вынужденая мера обеспечивала зыбкую стабильность и видимость порядка. Паника среди японцев улеглась. А поскольку им нужно было как-то существовать, они шли работать на русских, ни на минуту не забывая однако, что при первой же возможности покинут остров.
Вопрос о репатриации японцев с советского Сахалина был решен между СССР и США практически сразу же, в конце 1945-го. Переправляли беженцев на американских судах. Объем дозволенного багажа был лимитирован – сто килограмм на одного пассажира. (Золото и деньги вывозить не разрешали.)
Вот в таком мы оказались переходно-смутном периоде сахалинской истории. С одной стороны остров вроде бы уже снова советский. А с другой – насквозь японский: речь, уклад, антураж. Лица вокруг сплошь плоские, желтые, узкоглазые. Хотя... как я вскоре, привыкнув, поняла, все они очень даже симпатичные люди – приветливые, обходительные, услужливые. Такова их культура, позволяющая за внешней маской поглубже запрятать то, что у них внутри. Я не знаю, что там было у этих несчастных внутри, но вреда они нам ни разу никому не причинили. Скорее даже наоборот.

Со сменой хозяина на острове и остановкой производственно-деловой жизни остановилась и основная отрасль сахалинской экономики – рыбодобывающая промышленность. В первую очередь, из-за отсутствия рабочих рук и своих специалистов. Одним таким специалистом и был мой отец. В его задачи входило наладить рыбную промышленность в Южно-Сахалинске, включавшую, помимо промысла, береговые производства, перерабатывающие и консервные заводы, холодильные цеха для замораживания морепродуктов и т.д.
Во время II Мировой войны все промысловые бассейны Советского Союза, как известно, были превращены в театр военных действий. И любой, включая рыболовный , флот в случае необходимости расценивался, как потенциальный их участник. Как я себе представляю, с этим и было связано военно-морское звание отца (капитан 1-го ранга, инженер береговой обороны в запасе до 1965 года), означавшее, что рыбный промысел рыбным промыслом, но он сам и команды баркасов, находившихся в его ведении, стоят на страже безопасности дальневосточных границ страны.
В первые годы разрухи основная ставка делалась на самый легкий вариант – прибрежный лов и обработку на местах, благо сельди и лосося у берегов ошивалось видимо-невидимо. Сельдь на моих глазах сгружали с баркасов сплошным искристым потоком – десятками тонн.
Все работники отца были японцами. Представляю, как трудно ему приходилось. А может и нет, если учесть японскую организованность, трудолюбие и какое-то генетическое раболепство перед вышестоящим. Понятно, что буквально с первых же дней моего отца и его семью знала в лицо вся округа. Ведь, с одной стороны, он для них был чужак, а с другой – работодатель.
Очень скоро я нашла себе среди япончат новых друзей. Поначалу мы пытались объясняться на пальцах. Но дети все схватывают быстро, и вот я уже начала понимать отдельные слова и даже фразы. А через пару месяцев худо-бедно общалась с ними по-японски. (Сейчас помню только: «Сайонара» – до свидания, «осакини» – извините, «домо аригато» – большое спасибо, «чоты маты» – одну минуточку... И еще полу по-русски, полу по-японски: «Русски худанай, варнаки много», что означает: Русские плохие, воров много. Это они к тому, что у них не принято было запирать свои дома, а велосипеды они оставляли прямо на улице, и их никто никогда не трогал... до тех пор, пока не появились в городе наши.
С японской малышней я и проводила все дни напролет, что наверняка тоже не укрылось от местных жителей. После шторма на берег обычно выбрасывало полумертвую сельдь в огромных количествах. Бывало весь берег становился серебряным от их упругих тушек. Япончата собирали их для меня, нанизывая под жабры на согнутую кольцом толстую проволоку и, взвалив улов себе на спины, тащили к нам домой. Мама ворчала, но от нечего делать насолила этой селедки целый боченок, хотя ее никто не ел. 
Иногда папины работники приносили нам гигантских крабов, метра полтора в диаметре. Папа разжигал во дворе костер, подвешивал над ним ведро и, отрывая у еще живого краба ноги и клешни, бросал их в подсоленную кипящую воду. Вкуснятина необыкновенная! Еще помню много красной икры, навагу и нежнейшее розовое мясо свежевыловленной горбуши. Из-за этой самой нежности горбуша считается скоропортящимся продуктом и в свежем виде экспорту не подлежит. А лакомством для меня была жареная соя, вкус которой я не забыла до сих пор. Японцы ее готовили и продавали прямо на улице, с чугунных жаровен, как в Париже – каштаны.

Папа целыми днями пропадал на берегу. Я прекрасно знала дорогу к месту его работы и часто околачивалась там, наблюдая, как баркасы выгружают на берег свой улов, а целая шеренга японцев в кожаных фартуках и с огромными ножами тут же разделывает рыбу за бесконечно длинными столами. Бывало, что на их столы попадали небольшие акулы. Японцы вспарывали им животы, извлекали оттуда живых акулят с желтыми мешочками у рта (акула – существо живородящее) и бросали их в море, чтобы они могли вырасти.
Однажды, по моей вине, случился неприятный канфуз. Из Москвы в Южно-Сахалинск приехала съемочная группа делать кинорепортаж о том, как налаживается жизнь на отвоеванном Сахалине и какие отношения сложились у наших с местным японским населением.
Я, понятное дело, ничего этого не знала. Мы просто с каким-то японским мальчонкой носились меж разделочных столов, играя в догонялки или прятки. Я схватила со стола акуленка с тем самым желтком у рта, и запустила им в своего товарища. Да промахнулась. Акуленок звонко шлепнулся в лицо московскому оператору, желток размазался по его щеке. Тот побагровел от неожиданности и возмущения, приписав «рыбную атаку» выходке какого-нибудь агрессивно настроенного работника-японца. Москвичам хорошо было известно, что враждебность здесь буквально витает в воздухе.
Папа засек, чьих это рук дело. Он стоял бледный, сверкая своими орлиными глазами. Как уж он там оправдывался перед москвичами, не знаю – я поспешила ретироваться с поля боя подобру-поздорову. Но кара меня все-таки настигла. Вечером папа возник в проеме раздвижных дверей нашего дома, как стихийное бедствие. Ни слова не говоря, снял свой широкий кожаный ремень и впервые в жизни высек меня. Такого надругательства над собой я ему не простила.
Другой раз я пришла на отцовский комбинат под открытым небом, когда с баркаса вывалили на берег гигантского ската-манту. Морской дьявол распластался на бетонном полу, как мягкий, маняще искрящийся ковер, черный со спины и белоснежный с подбрюшья. Конечно же я не могла устоять перед соблазном – прыгнула на его спину и попробовала поплясать. Не знаю, что произошло, только в следующую минуту, вскрикнув от боли, я повалилась набок и увидела, что нога у меня вся в крови. Японцы побросали свою работу. Двое из них подхватили меня на руки и потащили домой, к маме, и сами же обработали рану и забинтовали ногу, потому как мама растерялась. Нога долго потом не заживала.
Так что я не могу сказать, что общая враждебность японцев к русским распространялась и на нашу семью.
Американские корабли между тем регулярными рейсами вывозили их с Сахалина на Хоккайдо. Поскольку багаж был ограничен, бедные люди за бесценок продавали свои вещи на рынке. Чего только мама у них не накупила! Фигурки самураев и гейш – с блестящими волосами, в парчовых кимоно, на черных лакированных подставочках. Бронзовых и фарфоровых божков-копилки с очень длинными мочками ушей, чайнички с драконами, всевозможные статуэтки, веера, очень красивые тарелочки – фарфоровые, деревянные, лакированные и т.д. и т.д.
Иные от досады, что они не могут забрать с собой свои вещи, в сердцах выбрасывали все в море. А морская волна, не принимая «дары скорби», выносила их на берег. Я с огромным удовольствием копалась часами на пляже в песке, находя там самые неожиданные штуковины – костяные фигурки, крошечные блюдечки, чашечки и т.п. Для детского восприятия такие находки были подобны маленьким кладам.
Записываю сейчас свои воспоминания, а справа от меня на книжной полке стоит небольшая фарфоровая статуэтка японского божка. Нет, я не нашла ее в песке и мама не купила ее на базаре. С ней связана совсем другая история. Как-то, гуляя в одиночку по соседней улице Южного, я остановилась перед окном жилого дома (с прозрачным, а не «рисовым» стеклом), зачарованно глядя на статуэтку, стоявшую на подоконнике. Она не столько мне понравилась, сколько каким-то странным образом притянула к себе мое внимание и никак не хотела отпускать.
Терракотовое матовое тело в глазурованной красной накидке. На голом животе, на лице и даже на тыльной стороне ладоней тончайшей кисточкой прорисованы черные волосы. Брови изогнутые, черные, и очень живые глаза (с проколотыми для выразительности зрачками). Сидит божок в непринужденной задумчивой позе, как бы на полу или на земле. Я не могла оторвать от него глаз.
И тут из дома вышла японка, посмотрела на меня, улыбнулась и спрашивает: «Нравится?» Я кивнула: «Очень!» Женщина скрылась в доме и через минуту вышла со статуэткой в руках. «Раз нравится, значит он твой. Возьми, – сказала она, вкладывая ее мне в руки. – И никогда с ним не расставайся. Теперь это твой личный Бог Счастья. Он принесет тебе удачу.» Прижимая к груди подарок, я помчалась домой...
Годы спустя, когда выходила замуж, увезла свой талисман с собой в Ереван. Когда через 30 лет вернулась с семьей в Москву, о нем не забыла. А из Москвы он перелетел со мной через полмира в Америку, и всегда занимает самое почетное и безопасное (с учетом сейсмоактивности Калифорнии) место в моей комнате.

Здесь должна быть иллюстрация №18
Тот самый японский бог Счастья

Мама не долго выдержала на Сахалине. К осени 1947 года, сославшись на то, что мне уже восемь, а я еще не учусь, уехала вместе со мной обратно в Москву, оставив папу одного. Теперь уже насовсем. Я же долго еще с ностальгической тоской вспоминала сахалинскую экзотику и жизнь с отцом и с матерью.

Папа присылал нам с Сахалина консервы – красную икру, крабы, горбушу и... платил алименты на мое содержание. Вернувшись в Москву, он время от времени появлялся у нас дома. С мамой у них всегда сохранялись хорошие отношения. В Москве он работал все в том же Министерстве рыбной промышленности, старшим инженером отдела, и периодически отправлялся в долгосрочные командировки на край земли – строить рыбоперерабатывающие заводы и холодильные установки, восстанавливать или налаживать рыбный промысел.
Как-то из одной такой поездки – с Чукотки – он привез мне нанайскую оленью доху и унты. Очень красивые, отделанные орнаментом-инкрустацией из полосок цветного меха. И то и другое двустороннее – мех снаружи, мех внутри. Снабженная капором и рукавицами, доха имела только одно отверстие – для лица. Мама с бабушкой зимой заставляли меня все это носить, устраивая мне настоящий ночной кошмар. Во-первых, в ней было жарко, как в печке, во-вторых – перед друзьями неудобно ходить, как чукчя-матрешка. А главное, каждое ее надевание – через голову, как рубашку, вызывало у меня панику. Я путалась внутри, в темноте и духоте, не находя, куда совать голову, куда руки. Единственное, в чем пошли мне навстречу, это отрезали рукавицы.

В конце концов папа женился вторично, на русской голубоглазой женщине по имени Мила. В 1957 году у них родился сын, мой сводный брат, и папа назвал его своим любимым именем – Рустам. Много позже, когда Рустам обзавелся своей собственной семьей и детьми, он, совсем уж неожиданно, назвал свою дочь Элеонорой. Так у меня появилась племянница, полная моя тезка – Элеонора Манукян.
В 1956-м отца снова посылают на периферию. На сей раз – на Камчатку. Мила с семимесячным ребенком на руках последовала за ним, в Петропавловск-Камчатский, и выдержала 8 лет. Правда, каждое лето они проводили в Москве. Жили в московской квартире Милы. А в Клязьме папа купил старенький дом у реки с участком и все свободное время отдавал ему. Бабушка (Маргарита) на лето приезжала к внуку. Была и я у них частым гостем. Мила относилась ко мне сдержанно, но доброжелательно.
Осенью они возвращались в Петропавловск. Рустам отучился там первый класс, после чего Мила вернулась с ним в Москву. Казалось, папа, с его атлетической фигурой, непоколебим – в плане здоровья, как скала. Увы! Когда он остался один, у него случился первый инфаркт. Страшно подумать – он пролежал без сознания на полу своей квартиры несколько часов, пока его случайно кто-то не обнаружил... На Камчатке папа проработал почти десять лет, в последние годы занимая пост главного инженера Камчатского совнархоза. Тамошние заработки намного превышали московские, и он не спешил возвращаться. Но после второго инфаркта, в 1966-м, ему-таки пришлось распрощаться с Камчаткой и вернуться домой.
Увы, третий инфаркт подкосил его окончательно. Мы с мужем навещали его в больнице. Он держался молодцом до последнего, находя в себе силы шутить. Из больницы ему уже не суждено было выйти. 28 декабря 1968 года папы не стало. Ему было всего 58 лет. Папа умудрился родиться в Международный женский день – 8 марта, а похоронен был в канун Нового года, 31 декабря. В тот день мы все собрались у дяди Манука, его брата.
Нам с Рустамом не повезло – я жила с папой до 8 лет, а мой сводный брат лишился отца в 11. Мила замуж больше не вышла, и Рустаму пришлось пробиваться в жизни самостоятельно. Он совсем не пошел в своего отца – ни внешностью, ни мужественностью, ни целеустремленностью характера. Красивый милый мальчик, круглолицый, розовощекий, сероглазый, невысокого роста и по-девичьи застенчивый. У нас с ним разница в возрасте 18 лет, он всего на 3 года старше моего первого сына.


                5. СНОВА МОСКВА


Вернувшись в 1947 году с Сахалина в Москву, мы с мамой зажили прежней, обыденной жизнью, без экзотики и экстрима, без морских дьяволов и японцев с огромными ножами, без раздвижных дверей и бесхвостых кошек. Нас снова было трое – мама, бабушка и я.
В качестве приработка мама брала на дом кипы открыток и раскрашивала их анилиновыми красками. Цветные открытки тогда еще не научились делать. Те, что приносила мама, были отпечатаны контурно на плотной бумаге типа ватмана. Она клала перед собой образец и аккуратно закрашивала разными цветами плокости внутри контура. Мама часами корпела над ними. Постепенно и я освоила эту несложную технику и начала помогать ей. А бабушка развлекала нас тем, что читала вслух.
Хорошо рисуя, мама вообще очень любила что-нибудь мастерить – безделушки, статуэтки, ювелирные украшения, декоративные панно, кукол, и участвовала со своими поделками на выставках прикладного искусства.
Постепенно вся наша комната зарастала осликами из проволоки, забавными персонажами из шишек, стилизованными фигурками из дерева, колпачками с рожицами на чайник, мягкими игрушки... Особенно хорошо у нее получился большой черный пудель, вытянувший вперед и назад лапы. А еще мама делала сама для себя бижутерию – из косточек персика, из семян, из бисера или бусинок, из бирюзы. На какой-то мудреной раме с гвоздиками она плела шарфы. Из цветных гипюровых и атласных лоскутков вырезала цветы и компоновала их в салфеточки, скрепляя белыми капельками-шариками из клея с краской... У нее была страсть все красить или покрывать лаком. Так все дедушкины статуэтки, отлитые из бронзы или чугуна, и сахалинские реликвии оказались покрытыми лаком. Это превратилось в ее постоянное хобби, остававшееся при ней до тех пор, пока артроз не загнал ее окончательно в постель. Но пока до этого было далеко.

Здесь должна быть иллюстрация №19:
Портрет мамы, карандашом

Жизнь еще долго улыбалась маме. Ей все было нипочем. Она обожала природу. Гуляя по лесу или собирая цветы на лугу, она звонко распевала песенки, типа: «В поле маки-васильки. Все они мне любы. Васильки – твои глаза. Маки – твои губы». Или: «Тихо, все в лесу молчит. Лишь кукушечка кричит...» У нее была масса поклонников, в число которых попал и знаменитый диктор Юрий Левитан, практически мамин ровесник (его настоящее имя Юдка). В ее альбоме сохранилось его фото с подписью. Многие художники рисовали ее портреты, дарили ей свои пейзажи и натюрморты (которые украшали стены нашей московской комнаты, практически не оставляя просветов).
Мама любила устраивать вечеринки у себя на Зубовской. Бабушка накрывала столы, а мама пела, играла на аккордеоне. У нее был свой учитель музыки, дядечка с рыжей вьющейся шевелюрой (имени не помню), и свой фотограф, маленький, неказистый, которого, будто в насмешку, звали Аполлоном.
А еще мама была заядлой театралкой. Ходила на спектакли, в оперу, оперету, на балет. И очень красиво одевалась – в вечерние туалеты до пят, парчовые, шифоновые, гипюровые, атласные с пуховыми болеро поверх, закалывая волосы бабочкой, усыпанной «лжебрилиантами». Когда я стала постарше, она брала и меня с собой. Поскольку мама и дома любила слушать по радио те же мелодии, я уже с детства довольно хорошо разбиралась в серьезной музыке, знала наизусть известные арии и какой композитор какую оперу или балет написал.
А хранительницей нашего маленького очага была бабушка, бабуся, как я ее называла – добрая, мягкая, умная, все понимающая. И безропотная. Хлопотала по дому, вкусно готовила. Всегда на обед первое, второе, десерт. А второе со всякими мудреными соусами, подливками. Она пользовалась тетрадочкой с рецептами, которые записывала еще со слов своей матери, а потом и свекрови. Вот по ней бабушка и готовила.
Никто ни до, ни после нее не делал таких вкусных пирожков с капустой. Я вообще-то терпеть не могу тушеную капусту ни в чем, включая пирожки. Но у нее они были особые. Капуста беленькая, с вареным измельченным яичком, и пирожки снаружи беленькие, смазанные яйцом и запеченные в духовке. Еще помню ее картофельные котлеты под грибным соусом или соусом из тонко наструганной стручковой фасоли, тушеное с черносливом мясо.
Как бабушка готовила, никто из нас не знал, поскольку кухонька в Москве была крохотная, второму человеку просто не протиснуться. А видели мы ее в основном уже за трапезой или сидящей за книжкой на своем привычном месте за столом – в аккуратном платье с кружевным воротничком, в пенсне на кончике точеного носа, с неизменной папироской в мундштуке. Бабушка очень много читала. Практически все свободное время. Да, забыла добавить к ее портрету: рано утром, когда мы еще спали, она шла на кухню, клала на газовую плиту старинные щипцы, накаляла их и завивала себе волосы. Таким образом у нее всегда была идеальная прическа. Как-то я спросила ее: «Бабуся, тебе не надоело каждый день завиваться? Мы же не ждем гостей. Для кого ты это делаешь?» Она удивленно посмотрела на меня: «Как для кого! Для себя, в первую очередь.»

Здесь должна быть иллюстрация №20
Елена Виллер (моя бабушка)

Позднее мой муж, который любит надо мною подтрунивать, не раз говорил, что женился на мне после того, как увидел мою бабушку, истинную аристократку.
Правда, была у нее и одна слабость – она любила пропустить рюмочку-другую. Да не всегда было с кем. Разве что, когда у нас собирались гости. Мама вообще не признавала алкоголь. Основным же компаньоном бабушки по этой части был ее сын, Мира. Вернувшись с войны раненым и бездомным, он поначалу жил у нас, в Клязьме, а потом неудачно женился практически на первой попавшейся женщине, и потихоньку спился, за что моя мама его чуралась.
Приходя навестить свою мать (где-нибудь в месяц раз), он непременно захватывал с собой бутылку. Так они и общались друг с другом – очень тепло и задушевно, за рюмкой водки и за приготовленной бабушкой закуской. Иногда, еще реже, мы ходили с бабушкой к дяде Мире. Там было то же самое, только стол накрывала его жена Ира. При этом я ни разу не видела  бабушку пьяненькой.

Не могу сказать, что школьные годы оставили в моей памяти глубокий след. Школа №47, в которой я проучилась все 10 лет, находилась (да и сейчас, наверное, находится) в Неопалимовском переулке, между Зубовской площадью и Плющихой, минутах в 10 пешим ходом от дома. Мою первую учительницу звали «Маривана» (то бишь Мария Ивановна). Маленькая полноватая женщина, на уроки она приходила в коричневой вязаной шали поверх меховой шапки и в галошах поверх валенок. Мы таскали с собой чернильницы, ручки с перьями и разлинованные тетрадки, на которых учились калиграфически выписывать буквы и слова. Самым желанным для меня был урок рисования, потому, наверное, что я вообще любила рисовать и меня за мои рисунки всегда хвалили. А еще – последний урок, после которого можно было бежать домой, вернее – во двор.
Наш дом на Зубовской площади (или на Смоленском бульваре) выглядел довольно оригинально, чтобы не сказать странно, как снаружи, так и внутри. Его внутренний двор образовывали сразу пять прижатых друг к другу домов разной этажности, расположенных буквой «П». (Собственно, почему я использую прошедшее время? Наверное потому, что сама там давно не живу. Но дом-то стоит, как стоял, на прежнем месте.) От Садового кольца его двор отделяет мощная двурядная колоннада грязно-кремового цвета, на высокой платформе. Проезжая по Кольцу, ее просто невозможно не заметить.

Здесь должна быть иллюстрация №21
Наш дом на Зубовском бульваре

Окна у нас были огромные, во всю стену. А под окнами только нашего, третьего этажа по внутреннему периметру «буквы П» проходит единый, сильно выдающийся карниз, как минимум в полметра шириной. Поскольку я была тем еще сорванцом, карниз этот не могла не оприходовать. Выбравшись однажды на него через окно, я, к великому ужасу мамы и бабушки, прошлась по нему от начала и до конца. Но были выходки и похлеще.
Самый верхний этаж (кажется восьмой) имеет опоясывающий бетонный балкон, на котором живущие там выращивают цветы. Однажды с дворовой детворой мы поспорили, кто сумеет забраться на верхний этаж по пожарной лестнице, сорвать с балкона цветок и принести его вниз. Естественно я вызвалась первой. Мне было, если не ошибаюсь, лет 8 или 9. Я благополучно вскарабкалась до самого верха, сорвала целый кустик довольно неказистых фиолетовых астр и, держа его в зубах, начала спускаться, прекрасно понимая, что если мама узнает о моих подвигах, мне не сдобровать.
Где-то на уровне третьего этажа мне снизу громким шепотом крикнули: «Давай скорее! Участковый идет!» Держась одной рукой за железную перекладину лестницы, я стала искать глазами человека в форме милиционера. Видимо, у меня закружилась голова. Я разжала пальцы и полетела вниз. К счастью, прямо под пожарной лестницей была покатая крыша, прикрывавшая вход в подвал. Грохнувшись на нее, я скатилась на землю. Единственной мыслью в голове было, что мне от мамы здорово влетит.
Я вскочила и, как крысенок, юркнула в подвал, залезла там куда-то за кучу хлама и затаилась. Дети сказали участковому, где я живу. Он вызвал маму. Они долго не могли меня найти. А потом мне пришлось пролежать неделю с сотрясением мозга.

Теперь перейду от наружных «странностей дома» к странностям внутренним. У нашей двери на лестничной клетке было три звонка. Переступив порог, человек попадал в очень длинный широкий коридор, делавший изгиб под прямым углом, с вереницей огромных, прямо-таки витринных окон (таких же, как с другой стороны – в комнатах). Напротив парадной двери была наша квартира, а дальше по коридору еще две. Все три изолированные, со своими кухнями и совмещенными санузлами. Маленькие, подслеповатые окошки (потому что их никто никогда не мыл), расположенные под потолком, а потолки там высотой метра три с половиной, выходят из кухни и ванной в этот коридор.
О том, какой была квартира, которую мы делили с латышкой-большевичкой, я уже рассказала. Стесненные условия заставляли нас изворачиваться, чтобы устроиться на ночь. Мама спала на широком диване у окна. Меня укладывали на здоровенный бабушкин сундук, украшенный кованными стяжками и запиравшийся массивным ключом, весом с килограмм, не меньше. А когда я стала уже совсем большой и не помещалась на нем, мне в ноги подложили два чемодана, поставленные на попа. Рядом с моим сундуком на ночь ставили раскладушку для бабушки.
Мама любила засиживаться допоздна, и бабушка вместе с ней. Но мне ведь нужно было вставать рано и идти в школу. Чтобы свет от настольной лампы (очень высокой, каким-то чудом сохранившейся с дореволюционных времен) мне не мешал спать, мой сундук отгородили ширмами, которые мама сама расписала красивыми белыми аистами и хризантемами на черном фоне.
Сложности были не только со сном, но и с моими уроками. То ли для того, чтобы мне не мешали, то ли для того, чтобы я не мешала, мне в том общем, до нелепости большом коридоре (на его изгибе) поставили стол со стулом, и с тех пор это стало моим царством. Немногочисленные соседи ходили мимо не часто, света было вдоволь. А широченные каменные подоконники мама уже успела все заставить горшками с домашними растениями. Получился почти что зимний сад. Там я делала уроки. Там, предоставленная самой себе, где-то лет с десяти начала сочинять свои первые стихи и «романы». И так этим увлеклась, что продолжала писать где только можно и где нельзя – во время уроков, держа общую тетрадь на коленях, на своем сундуке за ширмой, под одеялом, когда меня укладывали спать.
Что же касается тесноты, то ко всему ведь можно привыкнуть. Мама умудрялась даже принимать здесь гостей, тех самых, с которыми познакомилась и подружилась, работая во время войны в Окнах ТАСС. Они не только все размещались вокруг стола, но и танцевали под патефон на пятачке между моим сундуком и бабушкиной ножной машинкой Singer.
Теснота не помешала нам обзавестись очаровательным песиком, черным спаниэлем, без которого мы уже не представляли свою семью. Бабушка накануне как раз дочитала маме роман Диккенса «Домби и сын», и мама не задумываясь назвала нашего четвероногого друга Домби. Мне в свое время повезло точно также. Вынашивая меня в своем чреве, мама зачитывалась пьесой Ибсена «Кукольный дом», где героиню звали Нора. Так я стала Норой. (Элеонора – это уже полный вариант, для будущего паспорта.)

    Ах, милый Августик...

Кстати об имени. Еще перед Сахалином, лет в шесть, меня крестили в очень красивой церкви на Комсомольском проспекте, у метро Парк Культуры. Батюшка накрыл мне голову салфеткой, сверху положил руку и, читая молитву, спрашивает: «Как тебя зовут, дочь моя?» Я пищу из-под салфетки: «Нора». Он давит мне на голову ладонью: «Нет такого имени в святцах». «Элеонора...» «Нет такого имени в святцах... – И, после заминки: – Отныне ты будешь Лариса.»
Поскольку дети меня иногда дразнили «норой» (с ударением на втором слоге), я умоляла маму называть меня Лорой. Но это имя ко мне так и не прижилось. Зато с церковными батюшками, которые в ту пору мне казались какими-то сверхлюдьми, сделанными из другого теста, отношения складывались довольно оригинальные.
Когда мы снимали дачу в Звенигороде, совсем близко от нашего дома была церковь, службу в которой вел очень красивый, похожий на Христа, молодой священник с бородой и длинными волосами. А я, целый день гоняя в одних трусах, перед концом службы околачивалась около церкви, чтобы на него поглазеть. Приметив меня, он часто выносил мне, как гостинец, в складках своей рясы просвиру, а потом грозил пальцем и качал головой: «Нельзя к батюшке нагишом подходить».
Бабушка у меня была верующая, мама – меньше, но тоже. И мы втроем всегда ходили в Новодевичий монастырь на Пасху, стояли там всю ночь, до Крестного хода, когда священник, размахивая кадилом, начинал зычно выкрикивать: «Христос Воскрес!», а ему вторили все собравшиеся: «Воистину Воскрес!».
Бабушка пекла кулич и делала в старинной деревянной формочке с крупными буквами «ХВ» очень вкусную творожную пасху с цукатами и ванилином. А мама старательно расписывала вареные яички – так старательно, что их потом жалко было есть. На следующий день после заутрени  во дворе храма ставили длинные столы, на которых верующие раскладывали куличи и яички для освящения. Бабушка всегда поручала эту миссию мне.
Помню, как-то я, уже подросток, стою одна среди бабулек со съестными пасхальными атрибутами, а вдоль стола идет батюшка с большой кистью или метелкой в одной руке и кадилом – в другой. Рядом с ним служка с ведром святой воды. Батюшка обмакивает метелку в воду и обрызгивает ею все, что лежит на столе, напевая себе что-то под нос. Когда он поравнялся со мной, мне послышалось, что он, вместо молитвы, мурлычет песенку «Ах, милый Августик, Августик, Августик». Я уставилась на него с удивленным любопытством. Перехватив мой взгляд, он лукаво улыбнулся одними глазами, хорошенько вымочил свою метелку в ведре и, вместо кулича, окатил меня святой водой с ног до головы. На радостях я бежала домой вприпрыжку.


                6. А.М.ГЕРАСИМОВ И ЕГО НЕИЗВЕСТНЫЙ ПОРТРЕТ


Здесь должна быть иллюстрация №22
Портрет мамы, кисти А.М.Герасимова

Сколько я себя помню, в нашей московской квартире, на самом видном месте висел большой портрет мамы, кисти А.М.Герасимова (размером 1,5 метра на метр). О его существовании никто из искусствоведов, скорее всего, не знал, поскольку, закончив работу, Герасимов подарил его маме, назвав: «Вызов Жизни». На портрете мама изображена в не очень-то женственной позе и в свойственной Герасимову грубоватой манере – стоя, со спины, с одной рукой на бедре, другой опираясь на что-то высокое. У нее было вечернее платье до пят, черное, шифоновое, в нужных местах на подкладке, а спина и руки просвечивали, что и задался целью отобразить художник: тело сквозь легкую полупрозрачную ткань. Вообще он писал маму в основном маслом, как и все свои портреты, но этот решил сделать акварелью, чтобы придать ему воздушность.
Для Герасимова мама была другом и своего рода музой практически до самой его смерти (он прожил 82 года). Познакомились они еще во время войны, в Окнах ТАСС, куда Герасимов наведывался по долгу службы. Он относился к ней несколько даже покровительственно, как к дочери (еще бы – разница в 34 года), и по-отечески опекал, а вместе с ней и всю нашу маленькую семью – на протяжении лет двадцати, всегда приходя на помощь в нужную минуту.
Вот лишь один эпизод: Со школьных лет я увлекалась рисованием. Посещала изо-студию в Доме пионеров, ездила группой с этюдником за город – на пленер, летом на даче рисовала пейзажи и натюрморты. Старшеклассницей проводила часы напролет в Греческом зале Музея Пушкина, срисовывая античные статуи. Герасимов наблюдал за мной, просил показывать ему мои рисунки, оценивал их, отмечая ошибки. А когда я практически сразу после школы вышла замуж и уехала в Ереван, Александр Михайлович отправил со мной письмо знаменитому армянскому живописцу Мартиросу Сарьяну, которого он лично знал, с просьбой взять меня под свое покровительство.
Мы с мужем у Сарьяна дома-таки побывали. Мартирос Сергеевич, которому в ту пору было уже под 80, по-армянски радушно принял нас – с угощением; показал свою мастерскую и холст, над которым работал в тот момент; расспросил о Герасимове, вспоминая эпизоды их общения и своей жизни в Париже, где они пересекались – оставив очень теплое о себе воспоминание...

Здесь должна быть иллюстрация №23
У нас дома (слева направо: бабушка, мама, Герасимов, я...)

У нас часто собирались художники, литераторы, поэты. Герасимов среди них был самым почетным маминым гостем. Сидя вместе со всеми за столом, я прислушивалась к мало понятным мне горячим спорам о направлениях в искусстве, о трудностях времени и тому подобном. В промежутках между беседами и чревоугодием, мама музицировала – пела, как всегда, аккомпанируя себе на аккордеоне.
Мамина неизменная подруга, тетя Лиза, с которой они дружили с 17 лет и до самой смерти (обе чуть-чуть не дотянули до ста), щебетала без умолку. А «дядя Саша», как я его называла, не выпускал из рук трубку, очень колоритно попыхивая ею. Так в моем детском сознании запечатлелись эти застолья.
«Дядя Саша» резко отличался от всех маминых друзей, появлявшихся в нашем доме. Он и вел-то себя как-то по-особенному – мягко, но отстраненно и с достоинством. Говорил мало и неспешно. Я ни разу не видела улыбки на его лице. С трубкой он практически не расставался. Когда приходил к нам, через минуту все наполнялось сладковато-пряным ароматом струившегося от него дымка. Сам составлял для себя табачную смесь, добавляя в нее донник. И мы с мамой каждое лето, живя на даче, собирали и сушили для него эту душистую травку с мелкими желтыми цветочками. Одевался он тоже не как все, с неизменной бабочкой под подбородком и белой манишкой на выпуклом животике. А зимой так и вовсе – боярин Морозов, да и только: соболья папаха на голове, соболья шуба на плечах, воротником наружу, остальным мехом внутрь. С него с самого бы картины писать!
Один он к нам приходил редко, в основном со своими друзьями – художником-графиком Михаилом Владимировичем Маториным, профессором МГХИ им. Сурикова; и литератором-искусствоведом Михаилом Порфирьевичем Сокольниковым, редактором издательства «Academia», написавшим о Герасимове книгу. Оба – с женами. Только жены Герасимова мы ни разу не видели. (Мама говорила, что его жена страдала каким-то психическим расстройством и он с нею не мог показываться на людях. На всякие официальные и неофициальные приемы, включая ЦДРИ, в гости и на банкеты, он предпочитал приглашать мою маму.)
В связи с этим вспоминается еще один любопытный эпизод. У дедушки была любимая вещица – бронзовая статуэтка «Леда», работы французского скульптора-монументалиста Jean-Jacques Feuchеre (1807-1852). Высокохудожественное произведение искусства эротического содержания, в котором запечатлен момент любовного слияния Лебедя с Ледой. В древнегреческой мифологии Зевс, плененный красотой земной девы Леды, принял облик лебедя и овладел ею, после чего она, как и положено жене лебедя, снесла два яйца – в каждом по двойне. Сюжет сей был многократно обыгран в литературе, поэзии и изобразительном искусстве, включая таких мастеров кисти, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Корреджо.
Эта работа в доме Виллеров, еще при прадеде, не понаслышке знавших толк в искусстве, высоко ценилась. Но в военные голодные времена мама вынуждена была отнести ее в комиссионный, о чем потом очень жалела и горевала.
Как-то раз она попала с Герасимовым в гости к какому-то известному деятелю искусств и, войдя в дом, окаменела от неожиданности. На почетном месте стояла та самая «Леда», до боли знакомая и любимая ею с детства. Мама бросилась к ней, перевернула, убедившись, что снизу она, как прежде, подбита зеленым, потертым от старости сукном, и прижала к себе. Герасимов и хозяева с удивлением наблюдали эту странную сцену. Смутившись и возвращая статуэтку на место, мама объяснила, что не смогла сдержать эмоций, увидев реликвию своего отца, с которой нужда заставила ее расстаться.
То ли мамин рассказ произвел на хозяев впечатление, то ли авторитет Герасимова был слишком высок, а только когда после застолья гости направились к выходу, хозяин дома вручил маме тяжеленный сверток со словами: «Это по праву принадлежит вам. Пусть Леда вернется домой». И Леда вернулась. И была с мамой до конца ее дней. Только мама умудрилась и ее покрыть лаком. И еще – использовала в качестве пресса, поскольку весит эта литая статуэтка килограмм пять, не меньше.

Здесь должна быть иллюстрация №24
Мама (В том же вечернем платье, что на портрете)

А.М.Герасимов был широко известен, как автор целой галереи портретов вождей, и, по той же причине, в постсоветское время был незаслуженно предан забвению. Он имел неограниченную власть в мире искусства и полную свободу действий. Следовал ли он своим убеждениям или то была сделка с собственным «Я», сказать не берусь. Общеизвестно, что он был любимчиком Сталина. Еще бы ему не быть. Никто так не прославил Иосифа Виссарионовича в живописи, как Герасимов. Портреты Ленина и Сталина его кисти в советское время считались хрестоматийными – широко тиражировались, входили во многие учебники страны, их знал каждый школьник. Вне конкурса среди этих полотен «Ленин на трибуне», заменивший «обезбоженному» народу «икону», зовущую в светлое будущее. 
Можно сказать, что Герасимов был придворным, вернее «прикремлевским» художником, запечатлевшим на своих холстах, помимо вождей, всех видных партийных деятелей. А во время Второй Мировой Войны – всех полководцев. В конце ноября 1943 года именно его отправляют в Тегеран на конференцию «большой тройки», чтобы он на месте мог увековечить исторический момент – встречу трех лидеров союзных держав антигитлеровской коалиции: Рузвельта,Черчилля и Сталина. (Картина хранится в Третьяковской галерее.)
А.М. был щедро отмечен званиями и правительственными наградами: заслуженный деятель искусств, первый народный художник СССР, четырежды лауреат Сталинской премии, плюс ордена Ленина и Трудового Красного Знамени, медали и масса других «знаков отличия».
Многолетняя дружба связывала Герасимова с Климентом Ворошиловым, проделавшим долгий путь от сельского пастушка к председателю президиума Верховного Совета СССР. У них было много общего: однолетки, оба из русской глубинки и из простой семьи. Вот только в репрессиях Герасимов, уж точно, участия не принимал. Хотя... как посмотреть. Как должностное лицо, стоявшее у руля власти над изобразительным искусством всей страны, он, можно сказать, «репрессировал» советских художников, не признавая ничего, кроме соцреализма, а следовательно обрекая на голодное бесславное существование всех инакомыслящих.
Ворошилов наведывался к Герасимову даже в Мичуринск, в его усадьбу –погостить. Они общались семьями. Эта дружба породила целую дюжину портретов Ворошилова (камерных, парадных, конных), во главе с самым известным огромным полотном: Сталин и Ворошилов гуляют по мокрому от дождя Кремлю. В народе эту картину прозвали: «Два вождя после дождя». За «придворную» приближенность к сильным мира сего многие недолюбливали Герасимова, считая, что он так высоко взлетел именно потому (или только потому), что писал портреты вождей.
А ведь Александр Михайлович был очень талантливым художником со своим характерным почерком и видением, что не осталось незамеченным и за рубежом. Первая послевоенная выставка советской живописи за пределами СССР (1947), так называемая, «Выставка четырех» – А.Герасимова, С.Герасимова, А.Дейнеки и А.Пластова, имела колоссальный успех в Вене, Праге, Бухаресте и Белграде.
Огромное полотно А.Герасимова «Первая конная армия» (почти с пятью десятками персонифицированных персонажей), выставленное в 1937 году на Всемирной выставке в Париже, получило высшую награду – «Гран-при». Картина широко экспонировалась как внутри страны, так и за рубежом – в Вене, Софии, Нью-Йорке. А потом, когда часть изображенных на полотне попала под сталинские репрессии, надолго исчезла в запасниках Третьяковки.
Другой групповой портрет (старейших художников), был отмечен не только очередной Сталинской премией, но и золотой медалью на Всемирной выставке в Брюсселе. Уж зарубежных-то ценителей искусства вряд ли можно заподозрить в необъективности или в пристрастии к соцреализму. На портрете запечатлены четыре советских художника: И.Н.Павлов, В.Н.Бакшеев, В.К.Бялыницкий-Бируля и В.Н.Машков. Если бы Герасимов не написал больше ничего, кроме одного этого полотна, он, думается, уже вошел бы в историю изобразительного искусства, как большой мастер.
Александр Михайлович дружил со многими художниками. Особенно теплые отношения связывали его с этими четырьмя. Однажды он решил увековечить их всех вместе на холсте. Заезжая к каждому в отдельности, он уговаривал их поехать к нему в мастерскую, не объясняя причины. И только когда все были в сборе, поведал им о своем замысле.
Его творческая мастерская находилась, по тогдашним временам, за чертой города – на Соколе, в уютном домике с садом на улице Левитана. Именно там Герасимов и писал свой групповой портрет, каждый раз лично привозя и отвозя каждого. Создав для картины и для общего настроения соответствующий антураж – интерьер, натюрморт на столе, а главное – непринужденность, он не препятствовал непрекращающимся во время позирования беседам между хорошо знавшими друг друга художниками, стремясь передать на холсте их естественное живое общение. И действительно мастерски его передал.
Как-то Иван Николаевич Павлов, старейший российский и советский гравер (тот, что на групповом портрете «четырех» первый слева) в очередной раз пригласил Александра Михайловича к себе на дачу. А тот взял с собой нас с мамой. Я была совсем еще девчонкой. Мне запомнился пышно цветущий сад, куст жасмина, досчатый стол с угощением под березой и большой лохматый пудель, с которым я играла, такой же белый, как его хозяин. На сохранившемся снимке Павлов мне что-то объясняет или показывает в своем саду. Я очень дорожу этой фотографией. Ведь она, можно сказать, историческая.

Здесь должна быть иллюстрация №25:
Я с гравером Павловым И. Н.

Свой творческий путь Герасимов начинал с берущих за душу сельских пейзажей, воспевавших русскую природу, жанровых сцен из жизни простых тружеников, с натюрмортов. Обожал рисовать цветы – полевые, садовые, в вазах и в простых стеклянных банках, в ясную и дождливую погоду, на веранде, на окне, на столе, перед зеркалом.
Всякий раз, вернувшись из очередной поездки за рубеж, он спешил в родной Козлов (Мичуринск), где с наслаждением писал милые сердцу натюрморты, пейзажи. Там появились на свет жанровые сценки: портреты дочери в пронизанном солнечным светом саду, жены, и красочный «Семейный портрет за чайным столиком на веранде» – жена, дочь, его сестра и он сам.
Именно в Козлове на едином дыхании (за 3,5 часа) была написана одна из лучших его работ – «После дождя (Мокрая терраса)», которую сразу же приобрела Третьяковка. Он вообще очень любил изображать умытую дождем природу, сверкающую свежестью, чистотой и бликами. И у него это мастерски получалось.

Более чем востребованный в Кремле, как живописец, Герасимов отличался и завидной социальной активностью, что очень скоро сделало его фигурой номер один в мире искусства. Доктор искусствоведения, профессор, академик, первый председатель оргкомитета Союза Художников СССР, первый и бессменный (1947-1957) президент Академии Художеств СССР, в реорганизации которой, как и Союза Художников, принимал самое деятельное участие. В институтах им. В.И.Сурикова и им. И.Е.Репина он возглавлял Государственную комиссию по присуждению дипломов. В Ленинградской Академии вел творческую мастерскую и т.д. И все это в приложении к его основному занятию – творчеству.
Со смертью Сталина надломилась карьерная лестница Герасимова. «Шаг за шагом он был освобожден от всех прочно занимаемых им должностей» – так обычно интерпретируют биографы эту часть его жизненного пути. Но при этом как-то не учитывают, что в год смерти вождя А.М. было уже 72 года – для советской страны возраст глубоко пенсионный... Поскольку культ Сталина рухнул, то и написанные Герасимовым портреты вождя перекочевали из парадных музейных залов в запасники. Но то были гримасы переменчивого времени. Вот чего никто не мог отнять у художника, так это его таланта, а значит и его вклада в российскую культуру.
Похоронен А.М.Герасимов в Москве, на Новодевичьем кладбище.

Где-то мне попались на глаза такие фразы: «Наделенный от Бога большим талантом, он стал служить не своему Таланту, а Вождям»; «Свою кисть он сознательно отдал на службу торжествующей коммунистической власти в обмен на личное преуспевание. Успех и признание не заставили себя долго ждать»; «Его огромные по размерам холсты, полные плакатного пафоса, становились эталонами официального стиля советского искусства».
А стоит ли вообще  ставить художнику в укор то обстоятельство, что он являлся выразителем своего времени, своей эпохи? Что он, в определенном смысле, был ее лицом, зеркалом. История мировой живописи пестрит портретами вельмож, царей, полководцев. И никто не обвиняет их авторов, сохранивших для нас облик тех людей, в карьеризме, угодничестве, в сделке с самим собой.
Впрочем, я отнюдь не ставила перед собой задачу давать оценку творчеству Герасимова и тем более – разбирать его, как личность, обвинять или оправдывать. Я всего лишь хотела вспомнить о том, что колизии нашей семьи и этого человека в какой-то период жизни пересеклись, оставив в памяти яркий след.


                7. МАМИНА ВТОРАЯ ЛЮБОВЬ

Здесь должна быть иллюстрация №26:
Кирилл Калайда (мамин второй муж)

В 1950-м в нашу жизнь вошел замечательный человек – Кирилл Николаевич Калайда (1917 г.р.), мамина вторая и самая большая любовь. Ему было 33 года, маме –35, а мне – 10-11. Профессиональный художник и архитектор, он занимался художественным оформлением Москвы, ее ключевых объектов, и праздников. Его имя мало кому из москвичей было известно, но с плодами его творческих трудов сталкивались на каждом шагу абсолютно все.
Его отец, судя по фамилии, был украинцем. Кирилл Николаевич никогда о нем не говорил, а мы не спрашивали. А вот с матерью, Маргаритой Артемьевной, несколько раз пересекались. Красивая, суперинтеллигентная женщина, черноокая, чернобровая брюнетка с благородной проседью на висках. Этакая восточная княгиня. Армянка по крови, но коренная москвичка. Сын унаследовал не только ее глаза, но и породу. (Впрочем, о породе отца, как я уже сказала, судить не могу.) Она была пианисткой и, в свое время, выступала в концертах вместе с Рахманиновым. Моя мама виделась с ней только в экстренных случаях, поскольку отношения их теплотой не отличались.
Дело в том, что мама была третьей гражданской, как теперь говорят, женой Кирилла Николаевича. Предыдущие две тоже имели своих детей, что его матери явно не нравилось. У нее с сыном была хорошая квартира на Бауманской, но она, естественно, не пускала в нее очередную жену «с довеском», и он уходил жить к своей избраннице.
В плане жилплощади вариант моей мамы, наверняка, оказался самым для него тяжелым. Как мы жили в Москве, я уже описывала – мама, бабушка, я и собака в 14 кв метрах малогабаритной коммунальной квартиры. Кирилл Николаевич спал с мамой на стареньком диване. На ночь бабушка отгораживала их моими ширмами с аистами. Это я сейчас понимаю, что за личная жизнь у них была, когда в затылок сопели старуха и довольно взрослая уже девица-подросток (и еще хорошо, если сопели). Так он, будучи первым лицом по художественному оформлению столицы Советского Союза, прожил с нами десять лет.
У нас по-прежнему собирались гости. Но теперь это были в основном друзья Кирилла Николаевича. Зимой они с мамой ходили на лыжах. Иногда брали с собой и меня. Летом выходные проводили с нами на даче, а в будние оставались в Москве. Мама к тому времени устроилась, не без помощи К.Н., художником-декоратором в универмаге. В летний отпуск они уезжали вдвоем на море.
За все время нашего совместного проживания с Кириллом Николаевичем я не помню случая, чтобы в семье вспыхнул скандал или кем-то было высказано недовольство. Шутки, улыбки, взаимное уважение и безграничная симпатия с нашей стороны по отношению к нему. Да иначе и быть не могло.
Рафинированный интеллигент, неприхотливый, покладистый в быту, тонкий острослов, он был душой и украшением любой компании, с каждым находил общий язык, никогда ни в чем себя не выпячивая, и в то же время неизменно становясь центром внимания и притяжения. Он умел быть одинаково своим человеком и на самом высоком уровне, и с бабушками-сороками, коротающими свой век на лавочке. Он мог, шутки ради, подойти к пацаненку, уплетающему бутерброд, и с подкупающей естественностью попросить: «Ма-аленький, дай колбаски!»
В его обществе окружающие не замечали уже никого, ловя каждое его слово, буквально глядя ему в рот. Друзья и сослуживцы его обожали. А мою маму я никогда прежде не видела такой счастливой. Он был ее кумиром... Да и моим тоже. Будучи с детства строптивой и своенравной, не признающей ничьих авторитетов, его я обожала. Я верила каждому его слову, зная наперед, что если он подсказал, посоветовал что-либо, значит, так оно и должно быть. И никак иначе. Нет, он не стал мне ни отчимом, ни тем более отцом, хотя бы в силу своей занятости. Скорее – гуру, уважение и доверие к которому сродни поклонению. Это был особый, Богом отмеченный человек.
До сих пор помню скороговорки, которым он меня учил для четкости дикции. Не откажу себе в удовольствии упомянуть хотя бы одну (на вариации «м», «н» и «л»):

На мели мы лениво налима ловили.
Для меня вы ловили линя.
О любви не меня ли вы, Мила, молили?
В туманы лимана манили меня.

Или хохмы, типа этой: «Вот било смиху як батко помер. Батко был великий, а хроб зарубили малэньки. Его туды пхают, а он нэ лизя. Маткэ плаче, а мы смеимся.»
Я знала от мамы, что ее избранник – прекрасный художник и архитектор. Его изысканные эскизы я могла разглядывать часами. Знала, что он – эрудит. (Он наизусть мог цитировать едва ли не все произведения Ильфа и Петрова, а мама, развлечения ради, иногда устраивала ему веселый экзамен – открывала произвольно энциклопедию, читала заголовки, и он безошибочно на все развернуто отвечал.)

Здесь должна быть иллюстрация №27:
В саду на даче.

Но не знала, что этот тонкий, одухотворенный человек с аристократическими манерами и мальчишескими выходками, пропитанными свойственным только ему шармом, молча страдавший язвой желудка (бабушка готовила ему диетические блюда), прошел всю войну, побывав в ее горячих точках, не раз и не два заглянув в глаза Смерти, имел награды (орден Красной Звезды и орден Отечественной войны). По крайней мере, я не слышала, чтобы дома он заговорил о войне и о своей причастности к ней.
В 1941-м Калайда был зачислен слушателем в Военно­Инженерную Академию имени Куйбышева, после чего получил направление в Карелию, и в чине капитана стал командиром отдельной саперной роты штаба фронта на Масельском направлении. А когда Южную Карелию отстояли, их подразделение было переброшено в Заполярье, в район Кандалакши (на юго-западе Мурманской области России), где он командовал отдельной маскировочной ротой инженерных войск.
После демобилизации Кирилл Николаевич целиком посвятил себя однажды избранной специальности. Его первой самостоятельной работой стала архитектурная реконструкция и художественное оформление Елисеевского магазина. Ему принадлежит авторство в оформлении витрин и интерьеров таких торговых гигантов столицы, как «Детский мир» и ГУМ, а после того как, в 1949-м было принято решение открыть в Москве рестораны и магазины национальных республик – ресторанов «Арарат» и «Узбекистан», магазинов «Киргизстан» и «Казахстан»...
Как Кирилл Николаевич работал над оформлением витрин и интерьеров «Детского мира» я хорошо помню. Стол, диван, мой сундук – все было завалено эскизами. А потом мы с мамой несколько раз ездили на Дзержинку смотреть, как мысль, запечатленная на бумаге, воплощается в жизнь. Витрины были огромные и выглядели очень эффектно.
В 1957 году в Москве... не проходил, нет – разразился, как майский гром после долгой суровой зимы, первый в СССР Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Ах, какой это был незабываемый праздник! Москва ликовала, все ее жители были на улицах, площадях, в парках. Никто не мог усидеть дома. Люди, десятилетиями варившиеся в собственном соку, увидели вдруг в своей привычной среде молодежь из 130 стран мира, приветливую, коммуникабельную, жизнерадостную.
Их возили по Москве в обыкновенных открытых грузовиках, раскрашенных в цвета лепестков фестивального цветка. Задумка получилась гениальная, обеспечившая контакт и единение гостей с москвичами, обступавшими колонну грузовиков такой тесной стеной, что те едва могли двигаться. Улыбки, рукопожатия, танцы и песни, попытки объясниться без знания языка собеседника – все было переполнено эмоциями с обеих сторон. Вся Москва всколыхнулась в те дни в едином порыве безудержного веселья.
Ближе всего к моему дому (всего три тролейбусных остановки) был Парк Культуры и Отдыха им. Горького, и мы с друзьями спешили туда, чтобы влиться в этот многоцветный интернациональный апофеоз. Запомнились чешские шпигачки и пепси-кола, впервые нами отведанные, как «заморский деликатес». И молодые улыбчивые иностранцы, пожимавшие нам руки, одаривающие нас значками, адресами, открытками. Эти реликвии мы долго потом бережно хранили. А еще запомнился чернокожий африканец, протянувший мне руку для рукопожатия. Я впервые видела живого негра. Он был весь, как эбонитовая скульптура. Но меня повергла в шок бледно-фиолетовая ладонь этого иссиня черного человека и я, к моему стыду, не смогла заставить себя пожать ему руку.
К этому восхитительному празднику правительство Москвы готовилось два года, на всех уровнях. Работал в стрессовом режиме и Кирилл Николаевич. Миссия у него была самая ответственная – оформить стадион «Лужники» для четырехчасового открытия фестиваля... 

Здесь должна быть иллюстрация №28:
- Давай, милый, давай!

В том же 1957 году К. Калайда стал заместителем начальника Управления городского оформления и рекламы Мосгорисполкома (сокращенно Мосгороформле-ние), а потом и начальником, то есть главным художником Москвы, на протяжении тридцати последующих лет определявшим лицо столицы Советского Союза. А если учесть, что все прочие города стремились брать пример с Москвы, то и всей страны. Он отвечал за художественно-рекламное оформление ключевых объектов и районов столицы, включавшее праздники, выставки и прочие торжественные мероприятия.
В 1958 году в Брюсселе открылась первая после войны Всемирная выставка, проходившая под девизом «Человек и прогресс». За архитектуру и оформление советского павильона отвечал Калайда, находившийся в Брюсселе с начала его строительства. Павильон СССР, построенный из стекла и алюминия, был признан лучшим из лучших. Специальное жюри, оценивающее уровень оформительского искусства, присудило ему Гран-При.
В ноябре 2006 года, когда Кирилл Николаевич уже давно пребывал на пенсии в возрасте почти 90 лет, корреспонденты московской муниципальной газеты «Мещанская слобода» побывали у него дома, после чего в газете появилась статья под броским заголовком: «Художник всея Руси». В ней был отражен весь трудовой и творческий путь пройденный этим незаурядным человеком, с акцентом на 1950-1980-е годы, когда от К.Н.Калайды зависел облик всей Москвы.
В 1967 году, отмечалось в «Мещанской слободе», для координации рекламной деятельности бесчисленных Министерств и ведомств, определения «идейно-художественного направления» рекламы в стране и экономической эффективности рекламных мероприятий, был учрежден Межведомственный совет по рекламе при Минторге СССР. «Калайда возглавил одну из пяти секций совета – секцию эстетики. Его заместителями стали главный художник Всесоюзной Торговой Палаты Р.Р. Кликс и главный архитектор Гипроторга Минторга СССР О.А. Великорецкий. Таким образом , через систему Минторга деятельность Кирилла Николаевича распространялась на весь Союз... Под его началом трудилось почти три тысячи человек – декораторов, монтажников, живописцев, и семь предприятий, которые осуществляли праздничное оформление города по его эскизам, включая Красную площадь.»
И еще одна выдержка из статьи «Художник всея Руси»: «С именем этого человека связана целая эпоха в художественном оформлении города. В течение 30 лет он был, по сути, главным художником города. На протяжении этого времени, вплоть до 1988 г. Кирилл Николаевич был бессменным председателем художественного совета «Мосгороформления». Через его руки проходили все эскизы, все проектные разработки Управления, будь то рисунки гигантских агитационных панно или установок, эскизы рядовых витрин или центральных универмагов, этикетки к бутылке фруктового сока или фирменных бланков магазина – все, вплоть до декорирования праздничных колонн демонстрантов в красные дни календаря. Без его замечаний и одобрения не проходил ни один проект.»
К летней Олимпиаде 1980 года по его эскизам обрели праздничный облик центральные площади, подъезды к столице и весь маршрут, по которому в Москву должен был прибыть олимпийский огонь.
Многие годы Калайда был председателем партийной организации Московского Союза Художников. В 1976 году ему было присвоено звание заслуженного художника Российской Федерации. В 1988 году он вышел на пенсию в возрасте 70 с лишним лет, но продолжал работать преподавателем в Архитектурном институте. «Так заканчивались три последних десятилетия в жизни советской Москвы, вкус и цвет которых во многом определял Кирилл Николаевич Калайда», писали о нем.
По воле прихотливой судьбы, но не по моей вине, я потеряла связь с человеком, почти 10 лет заменявшим мне отца. В 1958 году я вышла замуж и уехала из Москвы, а вскоре после этого мама и Кирилл Николаевич расстались. Он ушел к четвертой жене, тоже, кстати сказать, с ребенком, и на том наши контакты навсегда оборвались. Мама тяжело переживала этот разрыв, долго не могла придти в себя.


            8. ЕЩЕ ОДНА СКАЗКА ДЕТСТВА – АРХАНГЕЛЬСКОЕ


И снова возвращаюсь в свое детство.
В далеких 50-х лето было для меня чем-то особенным. Собственно, ясно чем – отсутствием тесных московских рамок, кирпично-бетонной ограниченности отведенного для жизни пространства. Им на смену приходило раздолье, бескрайность неба и полей, ветерок, запутавшийся в листве, многоцветье влажных трав, соловьиные трели, говорливость лесного ручья, теплые, заросшие тиной озера с бесплатными лягушачьими концертами на закате.

                «Прелести» пионерского лагеря

Поначалу меня попробовали отправлять в пионерский лагерь. В принципе, там было интересно, хоть и по-школьному все слишком организовано. Вставать по горну, строиться на линейку по горну, по горну же на обед. Для каждого мероприятия – своя мелодия, под которую дети придумали куплеты. Утром это звучало так: «Вставай, вставай, дружок! С постели на горшок. Вставай, вставай, парточки надевай.» А приглашение к трапезе так: «Бери ложку, бери хлеб, и садися за обед.»
Кормили так себе. Достаточно упомянуть многократно переваренные на завтрак яйца с резиновым, сизо-зеленым желтком. Но были сборы у вечернего костра и походы «по горам, по долам». В баню нас водили раз в неделю всем отрядом – мальчиков отдельно, девочек отдельно. И все бы ничего. Но в лагере все мы заражались вшами. А это «удовольствие» то еще! Мама и бабушка два-три раза за смену приезжали меня навещать. Мы уходили в лес, стелили на траву одеяло, и бабушка по несколько часов подряд вытаскивала у меня личинки вшей, перебирая каждый волосок. А волосы-то длинные, ниже пояса и довольно густые.
Когда возвращалась домой, бабушка мазала мне голову керосином и заматывала ее на несколько часов полотенцем. Благодаря ей мне удалось от этой напасти избавиться, сохранив волосы. Но снова отправлять меня в лагерь больше не рискнули. С тех пор каждое лето, три месяца в году мы снимали дачу – сначала в Звенигороде. Именно там я научилась плавать в Москве-реке – на первых порах по-собачьи. Мама была моей основной подружкой, ежедневно ходила со мной на песчаный пляж. Она больше загорала, а я весь день плескалась в воде.
А потом мы открыли для себя Архангельское, и все остальное подмосковье перестало для нас существовать. Теперь мы проводили лето только здесь, в Воронках или Михалково – одной из двух деревушек, в которых когда-то жили крепостные Голицыных и Юсуповых. Михалково стояла совсем на отшибе. Всего 35 домов посреди полного безлюдья. Перед ней пшеничное поле с васильками и маками, за ней лягушачье болотце, а все остальное пространство – лес, лес, лес.

Здесь должна быть иллюстрация №29:
Дрессирую соседскую козу.


                В деревне Михалково...

Как-то, собирая цветы в поле, я увидела ворону, почти вороненка, с переломанной лапой. Животных я всегда любила, любых, поэтому раненую птицу в беде не оставила, принесла домой. Ходить на одной лапе она не могла, и тогда я положила ее в корзинку и отправилась, бог знает куда, на поиски ветеринара, пройдя с десяток километров пешком. Было мне в ту пору лет двенадцать. До ветеринара я все же добралась. Он осмотрел перебитую лапку птицы, усмехнулся и говорит: «Ворон обычно отстреливают, как вредителей, а ты, глупая девочка, притащила ее на лечение.» Чуть не плача, я стала умолять его помочь пострадавшей. Пожилой седовласый деденька в халате надо мной сжалился и, поворчав, положил сломанную лапку в лубок.
Ворона поправлялась на редкость быстро. Я назвала ее Кларой и держала на веревочке, в углу веранды. Вскоре она стала совсем ручной, отзывалась на свое имя. А когда мы садились есть, она бегала вокруг стола и громко каркала, требуя подачки. Частенько залезала в миску к Домби. Пес у нас был послушный и мой запрет не обижать лесную гостью соблюдал. Поскольку девчонкой я была ужасной воображалой, любила повыпендриваться, то начала кататься на велосипеде по деревне вместе с Кларой. Она восседала очень гордо, крепко вцепившись лапами в руль. Свободный конец веревки был у меня в руке.
Но однажды ворона сложила все пальцы в щепотку и веревка соскользнула с ее лапы. Взмахнув у моего носа крыльями, она вспорхнула и исчезла из вида. Как потерянная, я бродила по деревне и звала, звала ее. И вдруг услышала откуда-то с вышины, в ветвях, знакомое «Кар-р-р!» А в следующий момент – хлопанье крыльев, и моя Клара с разгону плюхнулась мне прямо на грудь. Моему восторгу не было границ. Ворона ко мне вернулась! По доброй воле! Про веревку мы больше не вспоминали. Она стала полноправным членом нашей семьи. И на велосипеде каталась со мной уже без привязи.
Но бедная Клара переоценила свои возможности и доброту нашего пса. Домби, вне сомнения, ревновал меня к Кларе. К тому же, хоть он и был псом покладистым, но до тех пор, пока дело не касалось сахарной косточки, которую он мог часами самозабвенно грызть. А я, натаскивая его на то, чтобы он охранял мой велосипед, пока я собираю цветы, обучение начинала с кости: со зловещим видом тянула к ней руку и нехорошим голосом приговаривала: «Отдай...Отдай...». Домби грозно морщил нос, рычал, потом бросался на кость и начинал ее остервенело грызть.
Так вот Клара, не зная всего этого, так и норовила у Домбика чего-нибудь стибрить. То, что она хозяйничала в его миске, он еще кое-как терпел. Но когда она беспардонно уселась на кость, которую он грыз, и попыталась вместе с ним ее поклевать, пес такой наглости не выдержал и цапнул ее за горло... Могилка бедной Клары осталась в Михалкове, под осиной.

Здесь должна быть иллюстрация №30:
В Михалкове.

И еще один эпизод, связанный с этой деревушкой. Так сложилось, что до моего переезда в Америку, ну в очень зрелом возрасте, у меня был только один случай, когда я посадила дерево. Да и не дерево даже, а ветку вербы, которая так долго стояла у меня на окне в банке с водой, что пустила корни. Согласовав место с хозяйкой дачи, я пристроила вербу у нее на участке. И естественно забыла об этом. Много-много лет спустя, когда мне уже было 35, я внезапно очень серьезно заболела. Мне никто не мог помочь и, как это бывает в таких случаях, я обращалась к разным экстрасенсам, приезжая ради этого в Москву. Т.к. Архангельское навечно осталось самым любимым моим местом, мы туда всякий раз с мужем наведывались. В основном теперь уже – в открывшийся посреди леса ресторан «Архангельское» (или в «Русскую избу» - дальше по шоссе, в Ильинском). А один раз добрались и до Михалково.
Нашли мою старую хозяйку, разговорились. Пришлось напоминать, кто я. И тут она мне сообщает:
- А ты помнишь, как посадила прутик у меня в саду? Он вырос в красивое пышное дерево, всем на загляденье.
- Правда! – обрадовалась я. – Где оно? Покажите!
Хозяка помрачнела:
- В него ударила молния, обуглила и переломила ствол пополам.
- Когда это случилось? – осторожно спросила я.
- В прошлом году. В начале лета.
Она назвала время, когда я так неожиданно заболела. Мне стало не по себе. Неужели здесь могла быть какая-то связь? Знакомая экстрасенс, которой я об этом рассказала, ответила однозначно. На дереве, которое сажает человек, объясняла она, навсегда остается его аура, и между ними сохраняется невидимая связь.
- Не переживай, – сказала мне тогда хозяйка, – посмотри, твое дерево не умерло. На оставшейся части ствола появились первые зеленые побеги...

                И в Воронках

В Михалкове мы снимали дачу года два, а потом переметнулись в Воронки. Воронки поцивильнее и к Архангельскому ближе. Домов там уже с две сотни, свой сельсовет и небольшой продуктовый магазинчик. Вообще же все продукты мама привозила с собой из Москвы. А я встречала ее с велосипедом на Ильинском шоссе, на автобусной остановке, что у самого входа в музей-усадьбу. Сумки вешала на руль, маму сажала впереди себя на раму, и через 10 минут мы дома.

Здесь должна быть иллюстрация №31:
Я и мама в Воронках.

 Разделенные дорогой на две части, Воронки стоят на возвышении. Точнее – перед полуоврагом-полуущельем, заполненным водой. Слева от дороги пруд мелкий, заросший тиной, а справа – вполне пригодный для купания. Позади деревни – поле. А за полем лес. Лес и впереди, по ту сторону пруда, до самой Усадьбы «Архангельское», известный, как ландшафтная Воронковская роща. Но там правительственные дачи (еще их называли, косыгинскими или маршальскими) – сразу две, по обе стороны дороги.
Надо сказать, что в Архангельском и в примыкающем к нему Ильинском таких дач девять штук. Одна из них принадлежала Алексею Косыгину, другие – Маршалам победы Леониду Говорову, Ивану Коневу, Кириллу Мерецкову и кому-то еще. Огромные, отгороженные глухим забором участки леса с просторной усадьбой и подсобными помещениями внутри, снаружи они выглядели необитаемыми.
Ну а у нас, в Воронках, условия были поскромнее – две комнатки и терраска, кабинка с дыркой в полу во дворе, вода в колодце или в овраге, из родника. Спускаешься, бывало, с ведерком к ручью, а там лось с ветвистыми плюшевыми рогами стоит, тоже на водопой пришел, и ни чуточки тебя не боится, даже отойти в сторону не спешит. Красота природы, нас окружавшей, все компенсировала.
Весной сады благоухали сиренью, от которой легко и радостно кружилась голова. В начале лета я лазала на дурманящую ароматом черемуху и варварски ломала на букет ее хрупкие, отягощенные цветением ветки. За черемухой шли ландыши и ночные фиалки – скромные белые волшебницы, живущие в глубинах леса. По нежности, красоте и аромату, от которого можно сойти с ума, с ландышем не сравнится ни один цветок.
Поход с лукошками за грибами дарил свои эмоции. Радостно было наткнуться на многочисленное семейство опят, облепивших старый пень, углядеть сопливеньких крепышей-маслят с кокетливо налипшими на шляпки листочками. Веселые, разноцветные сыроежки будто сами просились в лукошко. Подосиновики с тяжелой, темнокрасной шляпой на высокой ножке – субъектики посолиднее и встречаются в лесу не часто. Особая статья – белые грибы, буровики. Стоит такой, весь из себя, где-нибудь под елкой. Шоколадная шляпка, как с картинки. Ножка беленькая, толстенькая, ребристая. А пошаришь вокруг, под палыми еловыми иголками, и, если натолкнешься на его деток, еще не успевших вылезти на поверхность, считай, что поход за грибами удался на славу. На обед бабушка нажарит на керогазе их огромную сковороду – с луком, картошкой и укропом. А из белых грибов еще и суп сварит. Или замаринует их.
В мареве позднего лета на прогреваемом солнцем пригорке я собирала в кружку землянику под дружный хор мух и кузнечиков, в компании с вьющейся столбиком мошкарой. А когда, скажем, готовилась к экзаменам в институт, уединялась вместе с Домби на буйно цветущем ромашковом лугу позади дома. Стелила плед под сенью березы, и никто, кроме комаров, мне не докучал. Разве что привязанная к колышку хозяйская коза, снабжавшая нас парным молоком.
Все лето я бродила с этюдником по лесам, полям и ручьям, рисуя акварелью пейзажи. Купалась в любую погоду, даже в грозу и ливень, в пруду, гоняла на велосипеде по лесным тропам и проезжим дорогам, играла в волейбол и пинг-понг. Вечером дачники и местные устраивали на утоптанной площадке перед Сельсоветом танцы под Луной или посиделки с играми, типа «фантика», «ручейка», «испорченного телефона»... и первые несмелые переглядки с каким-нибудь мальчиком.
Этим мальчиком был для меня Сережа Голобородько, «абориген». На редкость чистый и порядочный парень. Он жил вдвоем с матерью и, заменяя отсутствие отца, все умел делать по дому и по хозяйству сам. Сережа был явно ко мне неравнодушен, но за несколько лет нашей дружбы так ни разу и не сказал мне об этом. Чтобы быть поближе ко мне, он тоже купил себе этюдник и краски и начал рисовать. Это его увлечение в конце концов окончилось тем, что он стал профессиональным художником.
Зимой я иногда приезжала в Воронки покататься на лыжах, и местные ребята учили меня съезжать с горки. Вообще все они хорошо относились к дачникам, никого не обижали, не задевали, а если надо, то и защищали, как своих. Правда, однажды это вылилось в трагедию.
Среди воронковских мальчишек сформировалась небольшая группа местной шпаны, задиристой, агрессивной. Мы, дачники, с ней естественно не общались, а они нас не трогали, но заставляли держать ухо востро. Как-то раз ко мне приехал из Москвы один знакомый парнишка, с которым мы вместе посещали изо-студию. Он не был моим поклонником. Просто приехал к знакомой девочке на этюды, потому что я много рассказывала во время занятий о красотах Архангельского.
Закрепив на берегу воронковского пруда свои мольберты с этюдниками, мы увлеченно занялись рисованием. И тут на пригорке появились те самые парни. Понаблюдав за нами, их главарь подозвал к себе моего товарища (к своему стыду я даже не помню его имени), отвел в сторону... Я услышала крики. Бросилась к ним и остолбенела, увидев, что лицо моего гостя заливает кровь.
Мальчишки тут же разбежались. Я притащила пострадавшего домой, бабушка обработала ему рваную рану на голове, забинтовала, и мы с мамой повезли его в Москву, в больницу, где бедняге наложили несколько швов... А потом, когда мы уже все вернулись в Москву, к нам вдруг пришла мать этого мальчика и гневно сказала:
- Мне очень хотелось увидеть девочку, из-за которой моему сыну проломили голову.
Я не знала, куда себя деть от стыда.
То был первый и последний, и совсем нетипичный случай агрессии местных за все годы, что мы снимали там дачу.

                Юсуповский дворец

Здесь должна быть иллюстрация №32:
На перепаде двух террас.

Бывшие владения Юсуповых, ныне Музей-усадьба «Архангельское», минутах в 20 пешей ходьбы от Воронков. Вдоль шоссе Ильинское вся его необъятная территория обнесена высоким забором (метра в 3): окрашенные белой краской кирпичные столбы, а между ними толстые чугунные прутья, связанные по горизонтали чугунной же вязью из венков. Каждый прут, подобно копью, заканчивается наконечником. Я так подробно описываю этот забор, потому что, сколько жила в Архангельском, столько лазала через него (используя венки в качестве ступенек), чтобы сократить себе дорогу, минуя пропускные ворота, а заодно – и музейную билетершу.
В самом дворце уж точно было на что посмотреть. Одна только коллекция картин чего стоит. Там: в библиотеке Юсуповых, работала Лора, дочь маминой подруги (той самой тети Лизы, с которой они дружили всю жизнь). С юных лет Лора посвятила себя искусству и науке, и проводила свои каникулы здесь. Я вытаскивала ее из библиотеки, и она, лучше всякого гида, подробно все мне рассказывала и показывала. Но притягивал меня в Архангельском не столько дворец, сколько его парк, утопающий в зелени и цветах, щедро декорированный прекрасной скульптурой...

До Юсуповых территорией этой, как известно, владели Одоевские, Черкасские, Голицыны. «Архангельским» ее начали называть благодаря церкви Михаила Архангела. Поначалу церквушка была совсем небольшая, деревянная, а потом (в 1660-м) крепостной зодчий князя Одоевского, Павел Потехин, построил на ее месте очень привлекательный каменный храм, который и стоит там по сей день.
По-настоящему же усадьба Архангельское ведет свою историю с князя Н.А.Голицына, получившего эти земли в качестве приданого его жены. Дворец (Большой дом) для него строили 40 лет по проекту французского архитектора Ж.Ж.Герна, находившегося при дворе Павла Первого. И одновременно разбивался парк, превративший пологий неровный сход к реке в помпезные террасы. Своей планировкой парк обязан итальянцу Джакомо Тромбаре, ландшафтному архитектору.
Н.А.Голицыну удалось собрать с полсотни скульптур, то есть одну четверть того, чем парк богат сегодня. А уникальная библиотека – заслуга его деда, одного из самых доверенных людей Петра I, Дмитрия Михайловича Голицына (оставившего после себя около 6 тысяч редких томов).
При следующем владельце, князе Николае Борисовиче Юсупове, купившем у Голицына Архангельское, усадьба расцвела и превратилась прямо-таки в царский дворцовый комплекс – «русский Версаль», как ее называли. Юсупов был известнейшей личностью в России – директор Эрмитажа, главный управляющий Оружейной палаты, министр Департамента Уделов, почетный член Российской Академии Художеств, руководитель многочисленных декоративно-художественных производств... и один из богатейших людей империи, обладавший к тому же тонким вкусом подлинного ценителя изящных искусств.
В Большом доме усадьбы собраны уникальные произведения искусства – гравюры, скульптуры, предметы декоративно-прикладного искусства, китайский фарфор, антикварная (уже для тех времен) мебель. Одна только коллекция живописи князя насчитывает более 400 полотен. Около 70 из них – западно-европейские мастера XVII-XIX веков. Здесь можно было полюбоваться творениями Рембрандта, Клода Лоррена, Корреджо, Буше, Гверчино, Доменикино, Тревизани, целой серией огромных жанровых полотен Джованни Тьеполо, и т.д. и т.д. Библиотека, заложенная Д.Голицыным, при Юсуповых увеличилась до 16 тысяч томов, став одной из крупнейших и редчайших в России.
Познакомиться воочию с красотами и эстетическими ценностями княжеской усадьбы желали даже российские императоры – все Александры и все Николаи. В память об их посещениях в парке устанавливали именной, увенчанный гербом обелиск. Их было пять. Сохранилось три.
Н.Б.Юсупов (1750-1831) придал Архангельскому окончательный блеск и облик. Он даже построил и открыл театр с крепостными актерами, а художника-декоратора для него – Пьетро ди Готтардо Гонзаго (1751-1831), отыскал в Италии, в театре Ла Скала. Гонзаго расписал для Юсуповых 12 сменных декораций.
Усадьба Архангельское, расположенная на высоком берегу старого русла Москвы-реки,  поражает своей раздольной и одновременно строгой планировкой. Ее просторные террасы, спускающиеся от основного дома-дворца к реке, зеленые прямоугольные лужайки, прямые и витиеватые (по бокам) аллеи напоминают итальянские сады эпохи Возрождения, французские парки, английские классические ландшафты.
Украшение парка, его романтическая составляющая – могучие, трехсотлетние лиственницы. Они обрамляют среднюю террасу и служат естественным фоном для беломраморных скульптур, выстроившихся вдоль боковых аллей. Скульптуры здесь повсюду, куда не кинь взгляд. Они окантовывают перепады высот между террасами, венчая ажурные баллюстрады, они спускаются вместе с вами вдоль помпезных мраморных лестниц, уютно группируются в полные трогательного очарования мраморные фонтаны из пухлых малышей. (Один фонтан – «Амуры с дельфинами», работы итальянского мастера Д. Джиромелло. Автора другого – «Мальчика с гусем», не знаю.)
Здесь можно увидеть аллегорические фигуры четырех Частей Света, мифических животных, богов древнегреческой мифологии и героев Древнего Рима, римских императоров, полководцев, мыслителей, атлетов и т.д. и т.д. Ваялось все это по заказу сначала Голицына, а потом – Н.Б.Юсупова, в мастерских Кампиони, в Москве, и братьев Трискорни, в Санкт-Петербурге. Для многих своих заказов Юсупов выписывал мрамор из Каррарских каменоломен – тот самый мрамор, теплых телесных тонов с прожилками, из которого ваял свои творения гений-гениев Микеланджело. Подобного масштаба и уровня коллекции, достойной украсить любой, самый взыскательный музей мира, не найти ни в одном другом частном собрании России.
Стоят скульптуры под открытым небом, серые, с разводами от многолетней, въевшейся в камень грязи. В советское время на зиму на них надевали прозрачные пластиковые футляры. Сейчас укрывают деревянными ящиками. Одни работы – копии с мировых шедевров, такие, как Венера Медицейская, Геркулес (он же Геракл), Геракл и Антей. Другие изваяны были впервые, а значит оригиналы.
Свою историю здесь имеет каждое отдельно взятое произведение. Все пересказать невозможно, хоть и очень хочется, потому как каждый кусочек этого дивного места – не ниточка даже, а поющая струна, увлекающая воспоминаниями в далекое детство и юность, проведенные и пережитые здесь. Что ни скульптура – эстетический пир для души и глаз, погружение в мир красоты и гармонии. А их на территории парка около двух сотен.

Здесь должна быть иллюстрация №33:
Я в парке усадьбы «Архангельское»

У меня было несколько любимых работ, к которым я всякий раз бежала, как на встречу с лучшими друзьями. Вне конкуренции среди них «Скорбь» или «Скорбящий гений». Работа совершенно потрясающая. От нее невозможно оторвать глаз. Хочется смотреть и смотреть, обходя со всех сторон, и снова возвращаться. Юноша, отлитый в натуральную величину в бронзе, позеленевшей от времени, сидит на постаменте, одну ногу поджав под себя, другую безвольно свесив. В правой, отведенной в сторону руке сорванный с головы лавровый венец. Печально склонив голову, он опирается на перевернутый факел – символически тушит пламя безвременно угасшей жизни. Это единственная в России работа немецкого скульптора К. Барта. Считается, что «Скорбь» – надгробье старшему сыну З.Н.Юсуповой. Увы, это не совсем так.
Здесь нельзя не вспомнить древнее проклятие рода Юсуповых, согласно которому из каждого поколения их детей только один сможет перешагнуть рубеж в 26 лет. И продолжаться это должно было до тех пор, пока род Юсуповых не иссякнет. Действительно ли проклятие преследовало семью или это цепь роковых случайностей, а только именно так все и происходило в каждом поколении.
И в конце концов род остался без прямого продолжения по мужской линии и должен был угаснуть с его последним представителем – Н.Б. Юсуповым. У Николая Борисовича было трое детей – сын Борис и дочери Зинаида и Татьяна, редкие красавицы и богатейшие невесты России. Борис умер в младенчестве от скарлатины. Татьяна умерла от тифа в 22 года.
Нежнейшая, одухотворенная статуя «Ангел молитвы», изваянная из белого мрамора, по заказу Юсуповых, великолепным мастером М.Антокольским, стала ее надгробием: Юная неземная дева с закрытыми глазами и распростертыми за спиной крыльями прижимает к груди крест. Едва касаясь ступнями мраморных роз, она, кажется, вот-вот взлетит.
Этот надгробный памятник раньше стоял на высоком холме над Москвой-рекой, на ее могиле. Но в советское время, с целью сохранить гениальное творение, памятник перенесли в глубь парка, в похожий на часовню павильон «Чайный домик». Чтобы получше разглядеть в тесном полумраке мраморное диво в деталях, я, помню, надолго прижималась лицом к чугунным прутьям решетки сквозных дверей, уносясь вместе с ней в иные миры.
 После того, как теперь уже единственная дочь Юсупова, Зинаида, вышла замуж за графа Феликса Феликсовича Сумарокова-Эльстона, оба родившихся у них сына, Николай и Феликс, автоматически получили фамилию отца. Николай Борисович вынужден был обратиться к императору Александру III с просьбой разрешить его зятю именоваться еще и князем Юсуповым, дабы титул этот и фамилия перешли к его сыновьям. И такое разрешение было получено. Сыновья Зинаиды Николаевны были записаны, как Юсуповы-Сумароковы-Эльстоны.
Николай, в отличие от своего демонического, безнравственного младшего брата Феликса (хорошо известного по истории с убийством Распутина), был нрава кроткого и к тому же разносторонне талантлив, подавая большие надежды на яркое будущее. Увы, семейное проклятье избрало именно его очередной жертвой.
Вот я и возвращаюсь снова к бронзовому юноше с венком и факелом. Зинаида Николаевна увидела эту скульптуру на выставке во время одной из своих поездок за границу и была ею очарована. Ах, как я ее понимаю! Скульптура так ей понравилась, что она загорелась желанием во что бы то ни стало ее приобрести. Ее предупреждали, что этого делать не стоит, поскольку ее предназначение – надгробный памятник. Графиня не послушалась...

Здесь должна быть иллюстрация №34:
Бронзовый памятник «Скорбь».

Вскоре после того, как памятник был доставлен в Архангельское, в том же году, старшего, самого любимого сына княгини не стало. Неудачно влюбившийся Николай был застрелен на дуэли соперником в возрасте 25 лет.
Безутешная мать начала строить в усадьбе огромный храм-усыпальницу для сына и для всего своего рода, с раскинутой крыльями в обе стороны колоннадой. Но не успела перенести туда его прах – помешала революция...
Среди скульптурных шедевров Архангельского есть и еще один – статуя Екатерины II, изваянная немецким скульптором московского разлива Ж.Д.Рашеттом, в образе богини правосудия Фемиды. Бронзовая Екатерина сидит в флигельке, превращенном в ее «Храм», и, в отличие от «Ангела» в Чайном домике, хорошо просматривается. Обозревая ее, взгляд сам скользит от босых ног в сандалиях по мягким складкам ее одежды к острым выпуклостям колен и дальше – к грациозно-величественной осанке, изяществу царственных рук, к властно вскинутой, но женственной головке, увенчанной лавровым венком.

Эти безмолвные хозяева усадьбы сопровождают гостя до нижней террасы, с которой открывается потрясающий вид на нетронутую цивилизацией природу – на живописно струящуюся мягкими извивами Москву-реку, Лохин-остров, окольцованный ее руслом (самый, как считается, экологически чистый район подмосковья) и бескрайнюю равнину до самого горизонта. Только вот вид этот давно уже зажат в каменные тиски.
Молодая советская власть еще в 1919-м передала часть территории Усадьбы Юсуповых под санаторий-госпиталь для выздоравливающих красноармейцев. С 1933 года усадьба «Архангельское» стала подведомственной территорией Министерства обороны РФ, которое построило здесь Центральный военный клинический санаторий «Архангельское», на 500 мест – для старшего и высшего начальствующего состава. Огромные длинные корпуса в несколько этажей на нижней террасе сократили до минимума редчайшую ландшафтную перспективу, которой так гордились Юсуповы, ради которой, собственно, и задумали всю усадебную планировку. Позже к этим двум корпусам добавился спортивный городок у Москвы-реки (как продолжение нижней террасы), клуб и два новых корпуса – лечебно-диагностический и спальный – на 200 мест. В ведении Министерства обороны оказался не только санаторий, но и подходы к Москве-реке, и приусадебный пруд.
 
                Старое русло Москвы-реки и Барские пруды

Дно в старом русле у берегов неглубокое, илистое, а на поверхности белые и желтые водяные лилии (или кувшинки) сказочной красоты. Добраться до них – целое приключение. Увязать ногами в илистом дне малоприятно и даже страшновато: мало ли какой «зверь» там или коряга притаилась. Еще хуже, когда плывешь на глубине, а длинные гибкие стебли водорослей обвиваются вокруг твоего тела и горла. Но венок из лилий – достойная награда за страх и риск.
В мои времена в реке почти никто не купался. Да и зачем, когда совсем рядом санаторный благоустроенный пруд с купальней, деревянной пристанью и лодочной станцией. Из посетителей музея мало кто про этот пруд знал и мало кто туда добирался, потому как он не включен в туристический обзор и находится в самом дальнем правом углу усадьбы, в низине, на уровне реки, за перелеском. А мы, «местные всезнайки», практически пробирались туда контрабандой. Но, поскольку никакой охраны тогда не существовало, то и гонять нас было некому.
Прудов вообще-то два. Раньше оба они принадлежали Юсуповым. «Барскими» их, наверняка, назвали еще крепостные крестьяне. Между прудами, по бывшей цельной территории усадьбы еще при Александре II было проложено шоссе для связи Москвы с Ильинским, где у императрицы была летняя подмосковная резиденция.
В 30-е годы Министерство обороны обнесло свои новые владения с «прилегающими к санаторию» землями центральной части усадьбы высоким забором (тем самым, через который я так любила перелезать). Этот забор, протянувшийся вдоль левой стороны Ильинского шоссе, оставил бесхозной всю правую территорию усадьбы – второй пруд, ее ландшафтные рощи вместе с «Театром Гонзаго» и каретным двором у шоссе.
Оба пруда, несмотря на их поверхностное разделение – единая система «сообщающихся сосудов», с протоком под шоссейным мостом, благодаря которому, взяв лодку в санаторном пруду, можно спокойно плавать на ней и по «дикому» пруду. А еще во второй пруд впадает родниковый ручей, живописно струящийся по густому лесу. Романтичное путешествие по нему на легких байдарках было нашим любимым развлечением. Я, можно сказать, выросла на этих байдарках, и так к ним привыкла, что могла грести даже стоя. Моим неизменным спутником был Домби. Он гордо и неподвижно восседал на носу, свесив длинные уши, и ни разу не было случая, чтобы мое неустойчивое суденышко из-за него перевернулось, даже когда мы с ним петляли по лесному ручью над корнями деревьев.

Здесь должна быть иллюстрация №35:
На байдарке в Барском пруду.

Я так много времени проводила в воде, в любую погоду – плавала, ныряла – с того моста, что между прудами, да еще и не снимала с себя мокрого купальника, что в конце концов серьезно заболела, устроив себе воспаление почек. Не могла ни ходить, ни кататься на велосипеде из-за нестерпимых болей в спине. Меня уложили в постель и посадили на строжайшую безбелковую диету. А потом я годами лечилась – на всякий случай. (Пишу об этом не для того, чтобы поплакаться, а потому что чуть позже мне это любопытным образом аукнется.)

                ...с продолжением в Москве

Плавала я не только летом, но и зимой – в открытом бассейне «Москва», освоив практически все стили – кроль, брас, баттерфляй и на спине. И вообще чувствовала себя в воде гораздо лучше и свободнее, чем на суше. Ныряла и, хорошо держа дыхание, делала весьма продолжительные заплывы у самого дна. Особым, ни с чем не сравнимым кайфом было в мороз плыть в теплой воде, окутанной таким густым паром, что мы там все натыкались друг на друга. Иногда и пар не спасал – брови и выбившиеся из-под резиновой шапочки волосы покрывались инием.
В поиске острых ощущений я вылезала на кафельный край бассейна, покрытый льдом, и прыгала оттуда в воду. Однажды во время такого маневра поскользнулась на льду, его острый скол вспорол мне тыльную сторону ступни. На ногах обычно кровь долго не останавливается – рана кровоточила несколько дней.
Вторым зимним развлечением были коньки, благо Парк Культуры им. Горького рядом. В парке на зиму заливали все аллеи льдом. Мы ходили на каток классом, групкой или вдвоем с подругой. Катались парами, держась за руки. Когда было особенно холодно, оборачивали ноги газетой – тепло держит лучше любого шерстяного носка. Самой романтичной считалась Аллея Ландышей (в форме ландышей – фонари). Играет музыка, поет под коньком лед, поет душа. Щеки пылают от морозца и удовольствия... Притомившись, прыгнешь бывало в сугроб у обочины, а там лоточница. Горячий какао в бумажном стаканчике и булочка с запеченной в ней сосиской – предел мечтаний.

Здесь должна быть иллюстрация №36:
В 15 и падать весело

                9. ШКОЛЬНАЯ ПОДРУГА


Детство как-то незаметно утекало в прошлое, уступая место другим интересам, другим занятиям. Впрочем, шальные выходки еще долго уживались с процессом взросления, чему весьма способствовала дружба с одноклассницей Галей Кравченко.
Галя росла без отца и без матери. Родители были в разводе, а мать, не желая ущемлять свою свободу воспитанием ребенка, подкинула ее своей матери. Условия у них с бабушкой были похуже наших. Коммуналка и тесная, узкая комната. Особой внешностью и породой Галя не блистала, но имела очень своеобразный характер – ироничный, своенравный, непредсказуемый, что притягивало к ней поклонников, друзей и подруг со школьной скамьи. И меня в том числе. 
Она так ловко вертела мальчишками, заставляя их сходить по ней с ума, что ей можно было только позавидовать. При этом ни одно увлечение до романов не доходило – все на уровне переглядываний, записок и вздохов. Ее влекла неизвестность, недосказанность, как игра в кошки-мышки, когда она не была уверена, что влюбила в себя очередную жертву. А как только убеждалась в своей победе, тут же теряла к воздыхателю всякий интерес. И тот мог хоть головой об стенку биться, грозиться, что покончит с собой (бывало и такое) – она оставалась холодна и безразлична. Плетя свои интриги, пару раз Галя уговорила меня переодеться в мальчишку и пройтись с ней под ручку перед ее воздыхателем. Однажды мне чудом удалось избежать тумаков.
Такой же категоричной и взбалмошной она была и в дружбе. С ней постоянно нужно было держать ухо востро. А еще у нас была общая страсть – «писанина», как пренебрежительно называла это моя мама. Мы с ней обе сочиняли стихи и «романы», а потом читали их друг другу.
В школе мы были самыми недисциплинированными «хулиганками», лидировали по части срыва уроков или козней исподтишка и так докучали учителям, что нас в конце концов рассадили в разные классы. А моя мама запрещала мне с Галей дружить. Но наша дружба от этого не пострадала.
Мы с ней заведовали живым уголком. Все школьные животные были на нашем попечении. Как-то я принесла домой новорожденных цыплят – два очаровательных желтых комочка, и держала их в обувной коробке под батареей. Цыплята, как ни странно, не погибли, начали расти, сменив желтый пух на белые перья, а на круглых головках прорезались гребешки. Их чириканье и возня, конечно же, мешали нам ночью спать. И мама строго-настрого наказала мне унести цыплят из дома. Я притащила их в живой уголок, где они благополучно продолжали расти.
В восьмом классе мы на пару с Галей влюбились в нового лаборанта по химии, худосочного прыщавого юношу, и, чтобы привлечь к себе его внимание, на перемене запускали в кабинет химии своих цыплят, а потом носились за ними между партами в тщетной попытке их изловить. А он нам помогал. На том наш «роман втроем» и закончился...
Цыплята, как по заказу, оказались петухом и курочкой. Пришла весна, в школе начались экзамены. Тишина в коридорах и классах «стерильная». И тут вдруг мой петушок звонко раскукарекался на всю школу. Нас с Галей срочно вызвали к директору и приказали «немедленно ликвидировать курятник».
Нарисовалась проблема – домой голосистую парочку не возьмешь ни к Гале, ни ко мне. На улицу не выкинешь... Сели мы в поезд и отправились в Клязьму, к моему отцу. Новых питомцев он принял, клятвенно пообещав их не съесть. Свое слово папа сдержал. И курочка в долгу не осталась – ежедневно на протяжении нескольких лет она несла ему очень крупное белое яичко.
Мама Гали жила в Апрелевке, а Галя навещала ее. Несколько раз я составила ей компанию. Бурная жизнь у этой женщины с возрастом закончилась, и на закате дней она поселилась в сараеподобной пристройке к чужой избе, где и доживала свой век в полном одиночестве. Галя регулярно ездила к ней, помогала по дому, возила продукты, готовила, покупала лекарства. Апрелевка тогда была еще совсем деревней. Мы ходили в лес, собирали на болотах клюкву, общались с ее мамой, на которую Галя была удивительно похожа.

До восьмого класса обучение в школах было раздельное. А в восьмом нас объединили с мальчиками. Не могу сказать, стало лучше, или хуже. В определенном плане, добавилось неудобств. Пристальное внимание мальчишек, а то и их задирание раздражали. Все они были какие-то нескладные, инфантильные. А самым странным и нескладным был Марк Фальковский. Длинный, сутулый, черноволосый, с иронично- насмешливым выражением черных, похожих на блестящие маслины, глаз. Он ни к кому не приставал и вообще мало говорил, а уроки отвечал на одни пятерки. И вообще был явно умным, начитанным, только черезчур стеснительным. Будто стеснялся сам себя.

Здесь должна быть иллюстрация №37:
Мы с Галей Кравченко.

Но в какое-то время мы с Галей, отправляясь на прогулку, начали замечать, что он со своим товарищем следует за нами на более чем почтительном расстоянии. А прогулки наши, как и других ребят школы, заключались в фланировании по Зубовской площади, практически перед колоннами дома, в котором я жила. Так продолжалось довольно долго.
Галя знала Марика с детства, они выросли в одном дворе. Поэтому она подошла к нему и спросила, зачем он за нами ходит. Он лишь смущенно отвел глаза. Тогда она спросила напрямик: «Тебе нравится Нора?» Он покраснел до ушей. Совсем уж взяв на себя роль свахи, Галя задала ему третий вопрос: хотел бы он со мной дружить? Он кивнул в ответ. Она вытащила из кармана мою крошечную фотографию, какие клеют на документах, и торжественно вручила ему, пообещав, что узнает у меня, хочу ли я дружить с ним.
В ту ночь я осталась ночевать у Гали и мы с ней шептались до утра, обсуждая случившееся, как нечто из ряда вон выходящее. На следующий день она сообщила ему, что я согласна, и наказала ждать меня вечером, после уроков у нее в подъезде.
На свое первое свидание я пришла в мамином прорезиненном плаще с капюшоном, без рукавов, черном внутри, ядовито зеленом снаружи, хотя дождя вроде бы не было, и с Домби на поводке. Я поднялась к Гале по парадной лестнице на второй этаж. Она сообщила, что Марик будет ждать меня на первом этаже с черного хода, и буквально вытолкнула на лестницу, так как я упиралась.
Марик действительно стоял внизу. На меня не смотрел. Ковырял носком ботинка что-то на ступеньке. А потом вдруг разговорился, рассказывая, как он рос в этом дворе, показал свои окна и признался, как из рогатки стрелял косточками кому-то в окно. Галя в это время места себе не находила от любопытства. Каждые две минуты она выбегала на лестничную площадку, свешивалась через перилла и спрашивала шипящим шепотом:
- Ну как вы там?
Наше свидание продолжалось минут десять, после чего я сказала, что мне пора, и убежала наверх.
- Ну что?!. Рассказывай! Как он? – атаковала меня Галя.
- Да ну его, дурак какой-то, – отмахнулась я. – Не хочу я с ним дружить.
Марик все это время ждал внизу. Галя спустилась к нему и с трагическим видом сообщила, что наша дружба отменяется. Как она мне с укором рассказала, он побледнел, стал сам не свой, долго молчал. А потом достал из нагрудного кармана крохотную перламутровую коробочку, вытащил из нее мою фотографию и, отдав ее Гале, не прощаясь, ушел.
О своем поступке я жалела все оставшиеся школьные годы. Марк не простил мне его. Он не смотрел в мою сторону, не разговаривал, откровенно меня игнорируя перед классом. И при этом стал еще более странным. У него появились даже какие-то неадекватные движения, когда он выходил к доске отвечать урок. Он не подошел ко мне даже на выпускном вечере.
Через год после окончания школы Галя, случайно встретившись с Марком у себя во дворе, остановилась поболтать об одноклассниках (она всегда все обо всех знала), и не ожидая уже от него никакой реакции, сообщила, что «Нора собирается выйти замуж и навсегда уехать из Москвы». Он вдруг занервничал, спросил, где может меня найти. Время было летнее и я, как всегда, жила с семьей в Архангельском. Она дала ему мой адрес.
Каково же было мое удивление, когда в Воронках вдруг появился Марик Фальковский. Мы с полчаса просидели на стволе поваленного дерева, у пруда. И он впервые признался мне в своих чувствах. Голос его при этом звучал сухо, почти враждебно. Под конец он сообщил, что приехал попрощаться, так как и сам с семьей уезжает в Израиль. 
Галя поддерживала связь со многими нашими одноклассниками долгие годы, и от кого-то узнала, что Марик в Израиле стал успешным ученым-математиком, но рано умер, где-то годам к пятидесяти. Не желая в это верить, я пыталась отыскать о нем какие-нибудь сведения в интернете – увы, безрезультатно.

В школьные годы я иногда ездила к папе в Клязьму. У меня там даже завелись друзья, с которыми мы лазали в чужие сады за яблоками. То есть лазали мальчишки, а меня ставили «на шухер». А чтобы не попалась, мне надевали на голову кепку, под которой можно было спрятать косы.
Недалеко от папиного дома был небольшой учебный аэродром для планеристов. Я несколько раз ходила смотреть, как взлетают самолеты, и познакомилась там с одним очень славным парнишкой лет 17-и. Практически я им увлеклась. Благодаря ему я впервые поднялась в небо – вместе с ним, на планере. Был у него и мотоцикл. И тоже благодаря ему я испытала острые ощущения от скоростной езды по шоссе – ветер рвет тебя на части и захватывает дух от страха и удовольствия.
С ним было интересно. Хотелось встречаться и дальше. Но я возвращалась в Москву. Он изъявил желание приехать ко мне. Мы договорились встретиться в Парке Горького.
Встретились. Чинно прохаживались по аллеям, не зная о чем говорить. А я иду и ем себя, что, наверное, ему со мной скучно, неинтересно, потому что я стеснительная, не знаю, как себя вести, и совсем не умею крутить мальчишками, как Галя... Галя! Вот она бы ему сейчас непременно выдала что-нибудь этакое, от чего он подскочил бы на месте... А почему бы и мне не попробовать!
И я возьми да брякни галиным безразлично-насмешливым тоном:
- А знаешь, ты совсем мне не нравишься, я пришла в парк просто так, от нечего делать.
Ничего не ответив, он замкнулся в себе. Не сговариваясь мы повернули к выходу. Дошли до метро и попрощались. Навсегда. Эксперимент не получился.

Кроме Гали были и другие подруги. Это, в первую очередь, Лена Гаврилюк. Мы были обе уже в старших классах, когда ее семья переехала в наш дом на Зубовской. Мама Лены познакомилась в лифте с моей мамой, и, чтобы Лене не было на новом месте совсем скучно, меня привели с ней знакомиться. По маме Лена еврейка, такая же кареглазая брюнетка, очень видная и красивая.
Мы долго дружили – сначала вдвоем, потом семьями. Лена вышла замуж за чудесного парня, Стасика, настоящего русского богатыря, от присутствия которого ее дом стал еще теплее и гостеприимнее. Приезжая в Москву из Еревана, я неизменно ехала к ним, с ночевкой. А Лена с дочкой Мариной приезжала пару раз на лето к нам в Ереван. Мой старший сын не только подружился с Маришкой, но и влюбился в нее настолько, что тайком от нас умудрялся летать к ней в Москву (нам говоря, что он за городом с друзьями).
Еще была Белла, тоже евреечка, холеная и чуть манерная. Мы познакомились и подружились летом в Архангельском, когда снимали дачу в Михалкове. Нам было обеим лет по 9-10. А потом продолжали встречаться в Москве. И, наконец, Таня Живых, жившая на улице Горького, во дворе за гранитной аркой, в двух шагах от Кремля. С ней мы тоже познакомились в Архангельском. Она была дочкой военного, то ли полковника, то ли генерала. Вокруг нее всегда было много друзей, среди которых уже обозначился ее будущий муж, Игорек. Они интересно и весело проводили время, и я с удовольствием к ним присоединялась.


       10. ВАЛЯ-КОШАТНИЦА, ПОЭТ-АЛЬФОНС  И «МАГИСТРАЛЬ»


А потом у нас с Галей появилась новая знакомая – очень странная женщина лет 35-и. Она жила на пенсию, как нетрудоспособная, занимая приспособленную под жилье ванную комнату в коммунальной квартире, умудрялась на свою пенсию держать в этой коморке шесть кошек и еще ходить по чердакам, кормить кошек бездомных. Среди домашних питомцев у нее была фаворитка – ангорка по кличке Эсмеральда. Тетя Валя водила ее гулять, как собачонку – на поводке. А сама семенила следом в сатиновых шароварах на резиночке. «Валя-кошатница», так ее все называли с намеком на ее ментальную ущербность. Может ущербность и имела место, но скорее социальная, а не ментальная. Она была талантливой поэтессой и очень начитанной женщиной, только одинокой, неприкаянной и несчастной... со своими «козликами».

Здесь должна быть иллюстрация №38:
Сквер Девичье поле

Познакомились мы с ней на Девичке, где любили после школы гулять, делать устные уроки или обмениваться новыми стихами. (Тем более, что мне нужно было выгуливать Домби.) Девичкой мы называли очень уютный, очень зеленый скверик, зажатый между Пироговкой и Плющихой и имевший в плане форму треугольника. Официально он именуется Девичьем полем, поскольку земли эти еще в 1685 году были отписаны царским указом Новодевичьему монастырю, к которому они примыкают. Сквер украшен фонтанами, памятниками  Л.Н.Толстому и Н.Ф.Филатову и многофигурным монументом летчикам. (Видно сказалось соседство Военной Академии им.Фрунзе.)
Однажды, услышав, что мы читаем стихи, тетя Валя подсела к нам на скамейку, попросила показать ей наши тетрадки и сделала очень толковые замечания, а потом пригласила к себе в гости. Мы в нее как-то сразу поверили и начали к ней захаживать, принося на ее суд свои «писульки», ее кошкам – гостинцы, а ей – огрызки помады, выпрошенные мною у мамы. К тому времени мы были уже восьмиклассницами.
Как-то в школе мне поручили написать стихотворение к 7 ноября и выступить с ним на праздничном митинге. Стихи-то я писала, но романтически-сентиментальные, про любовь, про животных, про природу, находясь под влиянием обожаемого мною Есенина. А что можно сказать про революцию, даже близко себе не представляла. И я бросилась за помощью к тете Вале – в ее купеобразное, пропахшее кошками царство.
Она почесала свои тусклые редкие волосы на затылке, задумалась на минуту, подперев ладонью мясисистую маковку носа, взяла карандаш и без остановки на клочке бумаги стала писать.
 Это до смешного патриотическое и пафосное стихотворение, сочиненное ею на скорую руку, я выучила наизусть и, бессовестно выдав за свое, прочла через микрофон с круглого возвышения Клуба завода «Каучук» перед целой толпой собравшихся. Каким-то непостижимым образом оно сохранилось в закоулках памяти:

Мы здесь сегодня собрались отметить
Великий день – Седьмое Ноября.
Он ярким солнцем всем народам светит,
О нем все в мире говорят.
Как планета вкруг жаркого Солнца
Совершает свой огненный рейс,
Так и он – от китайца к эстонцу –
Шар земной облетает весь.
Его знает киргиз с алеутом,
В него верит индеец и негр.
Его враг ненавидит люто
За его небывалый разбег.
Пусть же день его юности будет
Днем последним для вражьих племен.
Пусть набат его землю разбудит
К новой эре грядущих времен!

Вот так! Не больше и не меньше.
Тетя Валя поведала нам, что является членом какого-то литературного клуба или кружка, где собираются молодые поэты и писатели, и однажды предложила поехать с ней на их очередное заседание. Поскольку к ней самой мы не особо серьезно относились, то и приглашение восприняли соответственно. Но не отказались, больше из любопытства, и прямо после школы, даже не переодевшись – в коричневых школьных формах с белыми воротничками и в черных фартуках с крылышками – поехали с ней на метро до Комсомольской, на площадь Трех вокзалов. (Тетрадки с недописанными романами, как всегда, лежали у нас в портфелях.)
По дороге тетя Валя призналась, что влюблена в одного из членов клуба – поэта Льва Халифа, что он грек, что очень талантлив и «красив, как бог», но альфонс. Что такое «альфонс», мы еще не знали, но само слово, да и имя его, показавшиеся нам сказочно-загадочными, заинтриговали. И мы уже с нетерпением ждали встречи с «Альфонсом-Львом-Халифом».
Мои первые впечатления от литературного клуба были шоку подобны. В большом просторном помещении вокруг дорожкой составленных столов сидели десятка два-три взрослых людей, начинающие и профессиональные поэты и писатели, многие из которых, как сообщала тетя Валя, уже печатались. А во главе «дорожки» очень приятный седовласый мужчина – душа и руководитель клуба, Григорий Михайлович Левин, поэт, писатель, критик, литературный педагог и просто необыкновенный человек. Он несколько удивленно, но радушно улыбнулся при виде двух школьниц на заседании для взрослых, и, помедлив, позволил нам, как вольным слушателям, занять свободные места.
Левин обращался к кому-нибудь из присутствующих и просил прочесть свое стихотворение или отрывок из прозы. А потом предлагал остальным услышанное обсудить, и сам давал комментарии. Где-то посредине заседания прозвучало заветное имя: «Лев Халиф». Мы с Галей схватили друг друга за руки, вертя головами.
Из-за стола поднялся... ну, грек – не грек, но действительно очень красивый молодой человек, лет 24-х, с копной длинных каштановых волос, только весь какой-то дерганный. Откашлялся, нервно потеребил галстук, откинул с лица волосы и, выкинув вперед руку, нараспев продекламировал:

Если вас ударить в глаз,
Вы пожалуй вскрикните.
Раз ударить и другой,
А потом привыкните.

Он читал что-то еще. Но мне врезались в память только эти вот строки, и выражение лица тети Вали, не сводившей с него зачарованных глаз. Включая в свои воспоминания сей забавный эпизод, я решила поинтересоваться, а существовал ли вообще такой поэт Лев Халиф.
И всезнайка Интернет услужливо поведал мне, что существовал и существует по сей день, в возрасте 85 лет. Что жизнь его не складывалась или складывалась туго. В Москву приехал из глубинки поступать в Литературный институт – не приняли. Не имея жилья, ночевал у друзей, на вокзалах, в парках и в женских общежитиях, откуда его гоняли. В Союз Писателей сначала включили, потом исключили. Из страны в 77-м практически выдворили.

Здесь должна быть иллюстрация №39:
Лев Халиф (нашла на Facebook)

Уехал по израильской визе в Америку с девизом «Ша, я еду в США». Поселившись, по его собственным стихам, на задворках Нью-Йорка (в гетто черных и латинос), коротает одиночество в обществе усатых рыжих тараканов, едва сводя концы с концами, «сквозь разорванный ботинок ощущая пульс земной». Издал в США злую книжку: «ЦДЛ» (ЦДЛ, по Халифу – Центральный Дом не Литераторов, а Лилипутов), за которую Сергей Довлатов окрестил его «помесью тореадора с быком».
За что окрестил? И за что изгоняли? Может за сентенции, подобные этих: «Литературная канализация... Все кому не лень, кто хоть как-то умеет держать в руках и подслюнивать карандаш… все прут в писатели... А вот и мы – союза писателей член». Или таких: «Места, засиженные Мухиной – эмблема родины моей», «Столица вся обцеретелина  – такой в Москве церетуал!»
Увы, бывает в жизни и так. Фортуна порой остается слепа и к яркой внешности, и к несомненному таланту. И тогда ему, непризнанному, ничего не остается, кроме как озлобиться на всех и вся.
Напоследок приведу одно, менее ядовитое творение Льва Халифа, из поздних:

Старость – явно за что-то месть –
не рука отнимается, не нога – отнимаешься весь
от всего, что в глазах еще не померкло,
хотя и не слишком торопишься лезть
раньше времени к батьке небесному в пекло.
Старость – явно за что-то месть,
Старость – это молодость в камере пытки,
где всегда не хватает посадочных мест,
но зато лежачих в избытке.

...Оказалось, что в тот памятный для меня день тетя Валя привела нас в литературное объединение «Магистраль», широко известное в среде творческой интеллигенции не только Москвы, но и всей страны.
Открыто оно вроде бы было для железнодорожников, в их Центральном Доме культуры (ЦДКЖ). На самом же деле под отеческим крылом Левина начали собираться молодые писатели и поэты Москвы, не имевшие к железнодорожной отрасли никакого отношения.
В Википедии дана лаконичная справка: «Магистраль» – неофициальное литературное объединение известных советских писателей и поэтов. «Менее того» – формально «Магистраль», очень скоро превратившаяся в главный столичный литературный клуб, значилась всего лишь как кружок при ЦДКЖ.
Крещение «Магистралью» прошли Булат Окуджава, Саша Аронов, Елена Аксельрод, Эльмира Котляр, Наталья Астафьева, Владимир Войнович, Павел Хмара, Хулио Матеу, Владимир Акимов, Владимир Леонович, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Павел Антокольский, Семен Кирсанов, Михаил Светлов, Назым Хикмет и многие-многие другие.
А посему не трудно будет представить, какую гордость и щенячий восторг я испытала, когда Левин, забрав с собой мою тетрадь, на следующем заседании зачитал вслух отрывок из моей полудетской повести, не поленившись разобраться в рукописном, с помарками и исправлениями тексте, и объявил, что перед ним «способный прозаик», которого он зачисляет в члены клуба. Единственным огорчением было то, что взял он только меня, без Гали.
С того дня я года два аккуратно посещала объединение. Пройдя заветную дверь с переулка, взбегала на второй этаж и, не веря в то, что это происходит со мной, вливалась в дружный, удивительно доброжелательный творческий коллектив «небожителей», коими они мне все представлялись.
«Магистраль», как литературная студия, кружок, объединение, клуб, возникла в 1946 году и просуществовала без малого полвека – до дня смерти ее создателя и бессменного руководителя Григория Михайловича Левина (в 1994). До конца шестидесятых она (он, оно) официально базировалась в ЦДКЖ.

Здесь должна быть иллюстрация №40:
Лит. объединение Магистраль

Здесь почитывали и разбирали запрещенных и опальных авторов, здесь царила полная свобода творчества и слова. Не случайно свои же называли Григория Михайловича «председателем Пира во время Чумы». Как явление инакомыслящее, не вписывающееся в общепринятые рамки, объединение терпело гонения, проверки, подозрения и недовольство со стороны вершителей человеческих судеб. Его несколько раз закрывали. А потом и вовсе лишили железнодорожного пристанища. На какое-то время объединение прекратило свое существование, но в семидесятых возродилось вновь, поменяв среду обитания с ЦДКЖ на ВИНИТИ (Всесоюзный институт научной и технической информации), а потом – на Дом культуры завода «Калибр».
«Фактически это был главный столичный литературный клуб, – пишет Дмитрий Сухарев, поэт, переводчик, бард и ученый-биолог. – Где бы запел свои песни Булат, если бы не было "Магистрали"? В ней начиналась жизнь стихотворных сборников, обретали вес имена.»
Сюда стремилась попасть вся литературная Москва. Поэтесса Лариса Миллер вспоминает: «Кто-то из друзей посоветовал мне: "Пойди к Григорию Левину. Он чокнутый. Будет часами говорить с тобой о литературе и разбирать твои стихи." Все так и вышло. И слава Богу. Когда такие "чокнутые" уходят, мир становится пугающе пресным и пустым... "Магистраль" была той форточкой, через которую мы дышали.»

Разбирая произведение начинающего автора, Левин искал не недостатки, а зерно таланта, точное попадание хотя бы одной строкой, одним словом, и на этом попадании советовал сконцентрироваться, чтобы идти и развиваться дальше. «Никакой «техники» в поэзии не существует, – учил он. – Никакого «профессионализма» – тем более. Поэт – не профессия. Иногда говорят о мастерстве, но и это не самое точное определение. Есть душевное состояние, и есть умение создать образ, погрузиться в него...»
Натолкнувшись на подлинный «дар от Бога», он не успокаивался, пока не  открывал перед его обладателем дорогу к известности. Для общения со своими подопечными для него не существовало времени суток.
Темпераментный, самоотверженный эрудит и энтузиаст, этот человек был одержим литературой, поэзией и своими учениками-друзьями, отдавая им всего себя без остатка. И ему платили тем же. Достаточно прочитать книгу «Рыцарь поэзии. Памяти Григория Левина», вышедшую в 2012 году и составленную из статей-воспоминаний членов литературного объединения «Магистраль». Каждое слово в этой книге насыщено любовью, восхищением и благодарностью.

Цитирую: «Он один сделал то, что может сделать целый институт. У Гриши не было кабинета, не было секретарши, не было шофёра, его не вызывали в ЦК, и он сам туда не ходил. У него не было постоянного помещения, и его гоняли с одного места на другое. Но если собрать книжки всех его учеников, это будет не просто библиотека – это будет литература.»
Андрей Вознесенский пишет о своих коллегах по перу: «Всех их озаряло нищее самосожженчество Левина. Бескорыстие его. Некоторые, покинув гнездо, становились и конъюнктурщиками, и агрессивными завистниками. Но присутствие мэтра гасило в них низменные качества. В «Магистрали» они были поэтами.»
А Павел Хмара выразил свои чувства в шутливой стихотворной форме:

О, «Магистраль» – великая держава,
И из неё в литературный мир
Ушли Войнович, Храмов, Окуджава,
Гомер, Овидий и Вильям Шекспир!
И я теперь уже уверен в этом,
Я в этой мысли затвердел, как сталь:
Когда поэт становится ПОЭТОМ?
Когда его признает «Магистраль»!

Кто-то лаконично изрек: «В каждом поэте должно быть хотя бы немножко Гриши Левина». Еще лаконичнее выразил свои чувства Булат Окуджава – всего в трех словах: «Он сделал меня».
С кончиной Левина «Магистраль» потерялась и зашла в тупик. Но не заросла бурьяном. Год спустя, в 1995-м, она снова возродилась, обретя статус старейшей литературной студии России. Ее нынешние члены собираются в Доме-музее Марины Цветаевой, в «Кафе поэтов», дважды в месяц – с октября по июнь. Но, думается, что без Левина, ее создателя, вдохновителя, ее стержня-магнита, «Магистраль» неизбежно должна была потерять свою глубину, профессионализм и шарм. Потому что Левины рождаются не часто.

Здесь должна быть иллюстрация №41:
Григорий Левин


                11. ДЕДУШКА ИВАНОВ


Был и еще один любопытный, на мой взгляд, эпизод в мои школьные годы. В колоннаде нашего дома на Зубовской я начала часто замечать очень колоритного старичка. Он всегда одевался во все белое – белые штаны, белая холщевая рубаха поверх, как у сказочного былинного героя, белые от седины волосы по плечам и такая же борода до пояса. И над всем этим молодые, смешливые, ярко голубые глаза, на взгляд которых я, проходя мимо, неизменно натыкалась. Иногда я видела его и на Девичке.
Однажды, выгуливя Домби, я сидела на лавочке и зарисовывала в блокнот росшее напротив дерево. Он присел на край скамейки, наблюдая за мною. А потом и заговорил, спросив, давно ли я рисую. Я ответила, что давно. Что посещаю изо-студию в Доме пионеров и выпускаю в школе стенгазету. Голубоглазый дедушка рассказал мне, что он –художник, ученик Чистякова и Савицкого (были два таких очень сильных художника-педагога, оба академики – П.П.Чистяков и К.А.Савицкий), что превыше всего в изобразительном искусстве он ценит крепкий рисунок и именно ему в своем творчестве отдает предпочтение.
С того дня я уже не чуралась странного деда, а сама подходила к нему всякий раз, как видела, и мы с ним подолгу беседовали. Рассказав, что живет вдвоем с женой и что все свободное время (когда не гуляет) отдает рисованию, он пригласил меня к себе, пообещав показать свои работы. Приглашение я приняла, но на всякий случай взяла с собой Галю.
Он действительно жил вдвоем с женой в тесной квартирке на первом этаже рядом с нашей школой, и действительно был художником высокого класса. Только, по бедности или по какой иной причине, рисовал не красками, а цветными карандашами, добиваясь потрясающей реалистичности, живописности и объемности всего, что изображал. Я даже представить себе не могла, что цветными карандашами можно творить такое.
Придя домой, я взахлеб рассказала маме и бабушке обо всем увиденном, о том, как потрясающе рисует Дедушка Иванов. А надо сказать, что мама в упор не замечала моей заклиненности на стихах и «романах», но всегда поощряла мои занятия изобразительным искусством, считая, что именно это и только это – мой путь. Еще бы! Прадед занимался искусством, дед был скульптором, папа прекрасно рисовал, мама считала себя художницей. Да она ею и была, только по части прикладного искусства. Даже отчим был художником! Услышав про Дедушку Иванова, мама захотела с ним встретиться, и на следующий день я привела его к нам домой. Дедушка пришел с папочкой своих рисунков. Они маме очень понравились и она договорилась с ним, что он будет заниматься со мной, готовя меня к поступлению в Художественный институт.
Так у меня появился свой персональный педагог по рисованию, научивший меня восторженно и трепетно относиться к натуре – ко всему, что я рисовала. Как-то он поставил передо мной старый глиняный кувшин с трещиной и отколотым кусочком горлышка.
- Да он же разбитый! – запротестовала я.
- Вот именно! – улыбнулся всеми своими морщинками дедушка. – Вот ты и передай толщину стенок сквозь трещину, скол, все как есть, как видишь, чтобы я тебе поверил... Знаешь, что мне говорил величайший педагог Павел Петрович Чистяков? Что рисунок есть основа всего, фундамент. Кто не понимает его или не желает признавать, у того нет почвы под ногами. Вот я и хочу дать тебе эту почву, этот фундамент.
И я начала старательно срисовывать поврежденный кувшин и впервые поняла, какое это удовольствие следовать натуре во всех ее мельчайших подробностях, штрихами лепя на плоской бумаге объем и форму, скрупулезно отмечая свет и тень, блик и рефлекс. Попробовала сделать то же самое в цвете – не акварелью, как меня учил мой педагог в изо-студии, а цветными карандашами. Но у меня даже близко не получалось повторить то, что так виртуозно делал дедушка Иванов.
Увы, наши занятия прервались самым непредвиденным образом. В один прекрасный день раздался звонок в дверь и в дом влетела всклокоченная, с крашеными рыжими волосами жена дедушки. Базарным тоном она накинулась на мою маму, заявив, что из-за нас теряет мужа. Что каждый день, перед выходом из дома, он подолгу вертится перед зеркалом, прихорашивается. Что он влюбился «в эту паршивую школьницу», то бишь в меня, на нее смотреть не хочет, говорит ей, что уйдет от нее.
Все это было так неожиданно и нелепо, что мама, бабушка и я растерялись, не зная, что ей сказать. Скорее всего, и у дедушки, и у его жены с головами было не все в порядке. Мама пообещала, что занятия наши прекратятся, и рыжая фурия в гневе покинула наш дом.
С того дня, завидев издали дедушку, я старательно обходила его стороной. И вскоре за выпускными экзаменами совсем о нем забыла. А несколько лет спустя, когда я уже была замужем и жила в Ереване, в один из моих приездов в Москву у нас вдруг снова появилась жена дедушки, только не рыжая, а вся седая. Теперь это была совсем другая, убитая горем женщина. Она извинилась перед нами за свое прошлое поведение и, рыдая, рассказала, что дедушка умер, что она хочет устроить посмертную выставку его работ и просит меня помочь ей в этом.
Я пообещала попробовать, обратилась за помощью к Герасимову, и выставку его мы смогли организовать.


                12. МОЙ ПЕРВЫЙ ПОКЛОННИК

Здесь должна быть иллюстрация №42:
Я в 10 классе.
Заканчивая школу, я окончательно решила, что буду поступать в Строгановское училище. А писательские наклонности останутся моим хобби. Два-три раза в неделю я отправлялась  в Музей им. Пушкина. Там разрешалось рисовать в залах античной скульптуры. Нас обычно собиралась группа в пять-шесть человек. Нам даже комнатку выделили за гардеробом, где мы хранили свои мольберты, табуреты и прочие принадлежности, чтобы не таскать их каждый раз через всю Москву.
Мы рассаживались посреди Греческого зала и, забыв обо всем, проваливались... пусть не в творческий, но очень сладостный процесс. Боже, как мне нравилось срисовывать Афродиту, Венеру Милосскую, Лаокоона, Дискобола, Аполлона, Нику Самофракийскую, Амазонку, микеланджеловских Давида и Моисея! И всякий раз я с благодарностью вспоминала наставления дедушки Иванова.
Конечно, группа молоденьких начинающих художников, старательно скрипящих карандашами в торжественной тишине музейного зала не могла не привлекать к себе внимания посетителей. К счастью, в будние дни их бывало не много. И все же за нашими спинами всегда кто-нибудь останавливался, что вовсе не доставляло удовольствия, особенно в моменты, когда не все получалось. Но это ведь не студия, а музей. Так что приходилось мириться.
Один из таких любопытных оказался черезчур назойливым. Он уже, казалось, обошел меня со всех сторон, изучая или наблюдая, а потом и начал фотографировать. Я подняла на него недовольный взгляд. Нахмурилась. Непрошенный фотограф был молодым человеком лет двадцати. Светловолос, сероглаз, я бы сказала, «излишне интеллигентен» (это когда интеллигентность и аристократизм замещают мужественность).
Перехватив мой взгляд, он тут же подскочил ко мне и, извинившись за назойливость, стал объяснять, что он живет и учится в Черновцах, и что я приковала его внимание тем, что поразительно похожа на его сестру. Он фотографировал меня, чтобы показать сестре, что у нее в Москве есть двойник.
- Я завтра уезжаю, – в заключение сказал он. – Если вы дадите мне свой адрес, я пришлю вам ваше и ее фото, и вы сами убедитесь.
Не поверить ему у меня не было оснований и, чтобы он поскорее оставил меня в покое, я дала ему свой адрес.
А через неделю или две мне пришло первое письмо из Черновиц. Никаких фотографий в нем не было. Только признание, что про сестру он все выдумал, чтобы заполучить мой адрес. А дальше шли сентиментально-поэтические восхваления в мой адрес, каких я никогда ни от кого прежде не слышала. Вот лишь одно из них: «Вы чистая и нежная, как лепесток белой розы». Ну какая, скажите на милость, девушка перед таким устоит! И я влюбилась – не в него, а в его сладкие речи. И ответила на письмо. Так завязалась наша переписка, ставшая для меня чем-то вроде наркотика посреди серой московской обыденности и совсем не романтичных сверстников.
Моего нового знакомого звали Габриэль Билич, что тоже для меня звучало, как музыка – не Коля, не Петя, не Вася, а Габ-ри-эль... Он рассказал мне в письмах, что вся его семья – потомственные врачи. Что отец его хирург, и он тоже учится на хирурга. Что отец свободно говорит на пяти языках, а он – на семи. Таким образом они выписывают журналы на двенадцати языках. Что он заядлый театрал и отводит душу лишь когда приезжает в Москву. На Новый Год он прислал мне в подарок шикарную книгу-альбом «Шедевры рисунка», которую я, проштудировав вдоль и поперек, бережно хранила. Поистине что-то новое и незнакомое вошло вместе с ним в мою детскую еще жизнь. Как ожившие страницы из романа прошлого века.

Вот и кончилась школа. Позади выпускные экзамены. На выпускном вечере на мне было крепдешиновое палевое платье с розочкой из того же материала на груди и первые туфли на небольшом каблучке. После школьного бала мы все отправились пешком на Красную площадь. Возвращаться обратно было сущей пыткой из-за натертых на пятках пузырей. Пришлось скинуть туфли и топать по предутренней, умытой поливальными машинами Москве босиком – да не по тратуару, а по самой середине Садового кольца... В ту ночь мы выпорхнули из строгих школьных стен в Большую жизнь.
Я решила поступать на скульптурный факультет, не знаю, каким местом тогда думая и на что надеясь. В Строгановку молодежь шла с крепкой подготовительной базой, скажем, с такой, какой я могла похвастаться по части рисунка. Поскольку условий для занятий скульптурой у меня дома не было, единственное, что мне удалось попробовать, взяв впервые в десятом классе в руки пластилин, это слепить автопортрет в половину натуральной величины, очень слабенький, и голову Домби, тоже меньше натуральной величины.
Домби мне позировал идеально. Но для этого его приходилось помучить: я клала перед ним или ему на нос кусочек сахара и периодически строго повторяла: «Ждать». Бедный пес сидел не шелохнувшись по полчаса, кося на меня умоляющий глаз и тихонько подскуливал. 
Начались приемные экзамены. И именно в это время в Москве объявился Габриэль. После нашей почти годовой переписки он чувствовал себя, по меньшей мере, моим другом, и приехал прямо к нам домой – приглашать меня на спектакль в Театр им. Вахтангова. Конечно же, у меня не хватило силы воли отказаться, и в театр я с ним пошла.
На следующий день был другой спектакль. Потом третий... Нет-нет, я ни в коем случае не пытаюсь переложить на плечи Габриэля вину за то, что конкурс не прошла. Это было вполне закономерно и ожидаемо. Но и беготня по театрам в разгар экзаменов, думаю, внесла свою лепту.
Габриэль и в жизни вел себя, как в письмах, как в старинных романах. Иногда мне казалось, что его пылкость граничит с бестактностью. Когда он, например, подкрался ко мне сзади и, не спросив моего согласия, срезал у меня прядь волос – на память. Другой раз я держала во рту стебелек цветка. У меня вообще была такая привычка, будь то роза или полевой цветок... Лепесток прилип к нижней губе. Он снял его и бережно положил между страниц своей книги – снова на память. А еще он меня постоянно фотографировал... Такая слащавость должна быть больше свойственна кисейным барышням, но не мужчинам. Но тогда на меня это производило впечатление.
Да, забыла сказать, что Габриэль был в Москве проездом. Он закончил институт и по распределению был направлен детским хирургом в Караганду. Я пришла, по его просьбе, на вокзал проводить его. Он стоял на перроне, смотрел на меня тоскливым взглядом, скрипел от полноты чувств зубами. Сказал, что очень скоро снова приедет в Москву – уже не КО мне, а ЗА мной. И очень надеется, что я дам свое согласие. Напоследок снова «воровато», будто боялся получить отпор, он чмокнул меня в щеку и вскочил в вагон тронувшегося поезда. Это был первый в моей жизни поцелуй.


                13. ВСТУПЛЕНИЕ ВО ВЗРОСЛУЮ ЖИЗНЬ


Школа кончилась. Институт не начался. Нужно было что-то делать до следующей попытки. Впереди целый год. Кирилл Николаевич устроил меня на работу, очень нестандартную и интересную. Назывались мы все там художники-муляжники. В наши обязанности входило изготавление муляжей ресторанных блюд для кулинарных школ. С этой целью бралось настоящее блюдо, скажем, яичница-глазунья из двух яиц, и снималась с него гипсовая форма. А потом по форме из горячего парафина отливались муляжи. Но ведь каждое блюдо имеет еще и свой цвет. У яичницы есть желток, есть белок, и подрумянившиеся края. Или жареная картошка, цыпленок-табака – сколько в них оттенков! И мы раскрашивали свои муляжи масляной краской до полной их идентичности с оригиналом. Если нужно было передать горячий соус, блюдо заливали канифолью, сохраняющей свой блеск. (Про фрукты и овощи я не говорю – это элементарно.)
Выглядели наши творения на редкость правдоподобно. Я приносила готовые блюда домой, похвастаться перед своими, и мы их пару раз, шутки ради, подкладывали гостям. У тех даже мысли не возникало, что перед ними муляж. Только когда вилка не втыкалась, а скользила по поверхности, гость (или гостья) поднимал на нас недоумевающий взгляд.
Бригада наша состояла из восьми человек. Все взрослые мужчины и женщины лет по 30-40. Ко мне, соответственно, отношение покровительственно-отеческое. Один большой стол на всех. А когда сидишь по восемь часов друг против друга, орудуя кисточкой, мозги остаются незанятыми. И каждый начинал что-нибудь рассказывать о себе, так что все про всех все знали – кто чем дышит, чем увлекается, какими семейными узами связан. Атмосфера в нашем цеху царила самая позитивная. Так что работать там было легко и приятно.
Потом выяснилось, что один из наших работников свободно говорит по-французски. Он сам вызвался научить и нас, «чтобы не терять даром времени». Мы тут же откликнулись. Жаль, что уроки были исключительно устные – с занятыми руками и глазами другое и невозможно. До сих пор помню стихи, которые мы за ним повторяли.

Габриэль писал мне длинные письма, интересные, содержательные, трогательные. Я на них аккуратно отвечала. Но его невестой себя, хоть убей, не чувствовала. То есть я не чувствовала к нему вообще ничего. А он так быстро шел в гору, что уже через год стал главным детским хирургом Караганды.

Здесь должна быть иллюстрация №43:
Накануне кардинальных перемен

В то лето мы, как обычно, снимали дачу в Воронках. Только теперь я, как мама и Кирилл Николаевич, приезжала туда после работы. Архангельское давно уже стало для меня вторым домом, подарившим мне прелесть общения с миром прекрасного – с дивной русской природой, с одной стороны, и с искусством, с другой. Как оказалось, здесь мне был уготован и еще один сюрприз, призванный в корне изменить всю мою жизнь.
Рядом с нами обосновалась не совсем обычная армянская семья, с которой мы познакомились и по-соседски общались. Возглавляла ее немолодая женщина, Айкуш Вартанова – миниатюрная с виду, но со стальным характером, деятельная, волевая, властная. Она относилась к когорте старых большевиков, дружила в свое время с Микояном и Шаумяном, и не только чудом избежала печальной участи многих ей подобных, но и сумела остаться на плаву, до самой пенсии проработав зам. директора ЦУМа – крупнейшего по тем временам универмага Москвы (чем пользовалась вся ее многочисленная родня в годы неистребляемого советского дефицита). По статусу тете Айкуш полагалась номенклатурная дача. Но в тот год у ее сына появились дети, и она захотела снять дачу поближе к Москве.
Сын тети Айкуш, Алик Вартанов, инженер-строитель 24-х лет – высокий, статный, год назад женился на студентке консерватории, скрипачке Юле Лариной. Алик со смехом рассказывал, что когда еще только ухаживал за Юлей, они компанией поехали отдыхать на Черное море, и Юля, вместо того чтобы купаться, загорать и развлекаться, с утра до ночи не выпускала из рук смычок, отравляя своим пиликаньем всем им жизнь. И, как результат такой целеустремленности – сразу по окончании консерватории ее взяли в оркестр ансамбля Моисеева, в качестве ведущей альтистки. Всю свою жизнь Юля провела в гастролях с ансамблем по разным странам мира. Эта хрупкая маленькая женщина (по национальности еврейка) при своих габаритах умудрилась произвести на свет сразу двух сыновей...
Какой непредсказуемой, какой жестокой порой может быть жизнь! Из всей их семьи давно уже никого нет в живых. Тетя Айкуш ушла первой. За ней – Алик, спившийся к 50 годам. Оба его сына, Андрюша и Сережа, росли наркоманами и скончались совсем молодыми. А потом не стало и Юли.
Но в тот субботний день позднего лета Жизнь улыбалась всем нам ласковым архангельским солнцем. К Вартановым приехала родня из Москвы. А с ними родственник, командировочный из Еревана. Женщины, занятые столом, отправили Алика гулять с двойняшками, а ереванский гость, которого звали Христом, составил ему компанию. Алик был моложе Христа на два года, но по степени родства приходился ему двоюродным дядей. Отношения же между ними были не столько родственные, сколько доверительно-дружеские. 
Катя по ухабистой сельской дороге огрмную двухместную коляску со спящими малышами, они оживленно о чем-то беседовали. Поздоровавшись с Аликом, я хотела пройти мимо, но он поймал меня за руку.
- Погодите, Норочка, не убегайте! Я должен познакомить вас с моим... племянником, – он весело рассмеялся и, обращаясь к своему спутнику, с театральной эмоциональностью добавил: – Подумай только! Здесь, в лесной глухомани, мы встретили единственную интеллигентную девушку, и она оказалась армянкой! Правда, наполовину. 
(Кстати, Алик и сам был полукровкой, поскольку его отец, от которого тетя Айкуш ушла, носил звучную фамилию Шереметьев.)
На фоне фонтанирующего обаянием и шутками Алика, Христ показался мне необщительным и даже скучным. Но стоило ему заговорить своим бархатным, располагающим голосом, устремив на меня такие же бархатные, очень красивые и добрые глаза, как у меня тут же возникло чувство доверия и симпатии к нему на каком-то интуитивно-подсознательном уровне. 
 
Алик пригласил меня на их семейный обед и сам зашел за мной, чтобы я не передумала.
Меня приняли радушно. За столом Христ оказался рядом. Ненавистная застенчивость снова меня подвела. Из-за неловкости (или от неуклюжести) я уронила какую-то еду себе на платье, и была ужасно тронута, когда Христ молча встал из-за стола, исчез на минуту, а потом, вернувшись, незаметно, под столом протянул мне смоченную в воде салфетку.
После обеда, когда Юля ушла кормить и укладывать двойняшек, а тетя Айкуш занялась посудой, Алик спросил меня, чем в этой деревне можно заняться, чтобы не умереть со скуки и не пожалеть, что он испортил своему брату-племяннику выходные. Я ответила, что сегодня есть только одно развлечение – танцы в клубе городка Архангельское, минутах в сорока ходьбы отсюда. Он оживился:
- Почему бы и нет, если ты составишь нам компанию! Ведь одни мы все равно дорогу не найдем.
Я, не задумываясь, согласилась. Побежала домой, переоделась, предупредила родителей, и вот мы уже вышагиваем втроем по шоссе.
Позади слышу шаги и приглушенные голоса. Обернулась – за нами идут те самые местные парни, что разбили голову моему товарищу прошлым летом. Какое-то время я шла, как во сне, не зная, что делать. И наконец, резко остановившись, пошла назад, прямо на этих парней. 
- Если вы их тронете, – со всей решительностью заявила я главарю, Витьку, – я сообщу про вас в милицию, припомнив вам и прошлогоднюю историю.
- Да ты чего! – пошел на попятную Витек. – Белены объелась? Мы на танцы идем. Какое нам до вас дело.
Я вернулась к своим новым знакомым, удивленно наблюдавшим за мною, и уж не помню, чем объяснила свою «выходку».
Мы провели приятный вечер. Я танцевала по очереди то с Христом, то с Аликом. Отвечая на вопросы Христа, рассказала все о себе. Да собственно и рассказывать-то было нечего: кончила десятый класс, попыталась поступить в институт, не прошла по конкурсу. Теперь работаю там-то – до следующих экзаменов.
Компания Витька за нами издали наблюдала, но не приближалась. И когда мы возвращались в Воронки, снова шла позади, на значительном расстоянии, что всю дорогу держало меня в напряжении.
Весь мой следующий день снова прошел в обществе Алика и Христа. Сначала мы втроем, вернее – впятером, гуляли по окрестностям с коляской. Потом я знакомила Алика, Христа и Юлю с Усадьбой Юсуповых, как старожил, взяв на себя роль гида. Там, среди мраморных героев Древнего Мира, фонтанов, баллюстрад, розариев и романтичных гротов, чувствуешь себя совсем иначе – подтягиваешься и расслабляешься одновременно, расправляя плечи и раскрывая душу.
В понедельник, рано утром, мы все вместе уехали на автобусе в Москву – каждый на свою работу. Но Христ сначала проводил меня до дверей нашего муляжного цеха.
Мои немногочисленные сотрудники его «засекли» и, стоило нам занять свои рабочие места, атаковали расспросами, кто, мол, да что, откуда взялся. В их добром к себе отношении я не сомневалась, и потому охотно рассказала, как и где мы познакомились. 
К концу рабочего дня Христ ждал меня у выхода. Сейчас уже не помню, где и как, но мы встречались практически каждый вечер, в основном втроем. Открытого ухаживания со стороны Христа не было. Алик проявлял ко мне даже больше чисто мужского внимания. В общем и целом наши встречи и застолья носили дружеский характер.
А потом вдруг Христ позвонил днем мне на работу и глухим прерывающимся голосом попросил срочно приехать к нему домой. Положив трубку, я растерянно обвела взглядом коллег, не зная, как реагировать. Все вместе они устроили целый совет, решая, опасно или не опасно мне ехать домой к мужчине. У Христа в Москве было много родственников. Приезжая в командировку, он обычно останавливался у одного из братьев матери, дяди Сурена. В данный момент семья дяди была на даче, и он в их квартире жил один.
Совет наш решил, что скорее всего с человеком действительно что-то стряслось непредвиденное, и ему нужна помощь. А значит я должна ехать. Но с меня взяли слово, что как только доберусь до места, сразу же позвоню им.
...Увидев Христа, с трудом открывшего мне дверь, я испугалась. Он был белого цвета, весь в испарине и от жутких болей в животе буквально катался по полу. Я бросилась к телефону, вызвала «скорую». Второй мой звонок был на работу с дурацкой фразой: «Все в порядке. Ему действительно плохо».
«Скорая» приехала быстро, и я с ним отправилась в больницу. Оказалось – острый приступ аппендицита. Его срочно положили на операционный стол... На следующий день пришла его навестить. Чувствуя себя уже намного лучше, он рассказал мне, что у него был младший брат, который 9 лет назад утонул в городском пруду в 15-летнем возрасте. Эта трагедия полностью выбила их всех из колеи, а родители практически по сей день живут в трауре. Поэтому он не хотел, просто не имел права волновать их. Если бы он вчера позвал кого-то из родственников, они тут же сообщили бы его отцу и матери, и те примчались бы сюда. Вот почему он обратился за помощью ко мне.
Такой поворот накладывал на меня определенные обязательства, и я регулярно навещала его в больнице, пока он не выписался. А когда выписался, мы продолжали каждый день встречаться. Как-то, гуляя по Москве, зашли в Александровский сад, и там Христ неожиданно сделал мне предложение, на которое я, меньше всего расположенная выходить замуж, ответила согласием.

Здесь должна быть иллюстрация №44:
Христофор Мандалян (мой будущий муж)
К тому времени все мы, с началом сентября, уже вернулись в Москву.Через день или два Христ объявился у нас дома вместе с женой другого своего дяди – Флорой, и официально попросил моей руки у мамы с бабушкой. Тетя Флора, работавшая в Союзе композиторов, была веселой, задорной, бескомплексной, с броской внешностью и так хорошо подвешенным языком, что могла заговорить и уговорить кого угодно.
Я скромно сидела, сложив на коленях руки, и наблюдала всю сцену как бы со стороны. Надо же, дожила, думала я. Неужели это происходит со мной? Меня сватают, как в кино. О том, что, дав согласие, я должна буду выйти замуж, я как-то совсем не думала.   
Командировка Христа подошла к концу, ему нужно было возвращаться в Ереван. Я с ним попрощалась, и начала получать от него письма, как от Габриэля. Только Габриэлю отвечать перестала. Наедине с бумагой я всегда чувствовала себя намного увереннее и раскованнее, чем при личном общении. Перо у меня, видно, «подвешено» лучше, чем язык, потому что, как мне потом рассказывал Христ, его мама, прочитав мое письмо, очень удивилась и недоверчиво спросила: «Ты говоришь, ей 18? А рассуждает, как взрослая женщина.»
Так в переписке прошло несколько месяцев. И вдруг телеграмма: Приезжаю тогда-то. Встречай. Вот еще, фыркнула про себя я, и не подумаю...
И не подумала. Осталась дома. А вечером звонок в дверь. Прибыл мой суженый. Собирайся, говорит, нас ждут. Кто ждет, где ждет и зачем – не объясняет. Приезжаем в тот самый дом в Старомонетном переулке, на Полянке, где Христа скрутил аппендицит . Только на сей раз хозяева дома – дядя Сурен, его жена Эмма и сын Гарик, и полный стол гостей. У матери Христа четыре брата и две сестры, все Думаняны, из которых только одна сестра Маро тоже жила в Ереване, а остальные – в Москве. Дядя Сурен, доцент Архитектурного института, среди них самый старший. И все они, или почти все, в тот день собрались. Нет, не для знакомства со мной, а потому что Христ приехал не один, а со своей матерью, которая настояла на том, что должна увидеть будущую невестку.
Маму Христа звали Елена Манвеловна. Полная, невысокая женщина с красивыми, лукавыми глазами. Собственно, глаза были удивительно похожи у них у всех. Дяди Христа и их жены весело переговаривались, шутили, произносили друг за друга тосты. А я сидела, как аршин проглотив, и не знала, как себя вести.
Ну и завертелось. Мы пригласили Христа с мамой и с их родственниками к себе. Принимали их моя мама с Кирилл Николаевичем, которым все, естественно, были очарованы. Потом прием устроил мой отец, у своего брата Манука. Папа пришел без Милы, а мама – без Кирилл Николаевича. Они сидели за столом рядышком, очень задушевно болтая, на удивление родне Христа. И даже вместе танцевали. Потом нас приглашали к себе то один брат моей будущей свекрови, то другой. Были у них и более дальние родственники, в основном перебравшиеся в Москву из Баку. Так что застолья следовали одно за другим.
Поняв, что все это приняло серьезный оборот, мои родители с опозданием вдруг всполошились. Взять и отпустить дочь, внучку одну, в незнакомый город, наверное, непросто. И мама моя возьми да скажи Елене Манвеловне: «А вы знаете, у моей дочери больные почки». Могу себе представить, какой это вызвало переполох среди родственников Христа. Для армян семья и дети первостепенны. А жена с больными почками – угроза не только серьезных проблем, но и будущему потомству, которого просто может не быть. Я не присутствовала при их разговорах, но Христа, видимо, пытались отговорить, потому что он (как я узнала намного позже) сказал матери: «Она или никто».
Его пригласил к себе в гости мой отец – одного. Усадил за стол и начал спаивать. Сам папа привык не просто к крепким напиткам, а к чистому спирту. Там, где он жил в своих длительных командировках – на Чукотке, на Камчатке, спиртом согревались во время морозов. Уж не знаю, таково было его гостеприимство или он проверял будущего зятя на прочность, а только Христ рассказывал мне потом, что стоически держался, пока не почувствовал, что перешел грань. Он молча выбрался из-за стола, нашел выход и чудом добрался до ближайшей урны.
Следующее приглашение последовало от Кирилл Николаевича – днем, в ресторан, о чем никто не счел нужным поставить меня в известность, даже Христ. Отчим побеседовал с ним о том о сем, видимо пытаясь понять, что он за человек, и начал его отговаривать: Нора, мол, еще совсем ребенок, ей учиться надо.
- Я знаю, что такое Ереван, – говорил он. – Она там не приживется. Не сможет.
Кирилл Николаевич и со мной имел беседу, предостерегая, что если я уеду, то через пару недель сама оттуда сбегу. Я слушала в полуха, думая про себя: с чего они так всполошились. У меня есть куча времени все обдумать и принять решение.  Как оказалось, «кучи времени» как раз и не было.
Елена Манвеловна спросила меня, действительно ли я хочу поступать в художественный ВУЗ и, услышав утвердительный ответ, сказала, что отец Христа работает бухгалтером в Ереванском Художественно-Театральном Институте, и что там с января начинаются подготовительные курсы. Так что ехать мне нужно прямо сейчас. Это было полной неожиданностью. Вот так, сразу!?.
Христа срочно отозвали обратно в Ереван. Его мать сказала ему: «Не беспокойся. Я останусь. Подожду, пока Нора соберется, и мы вместе приедем.» И он уехал. На сборы мне дали неделю. Елена Манвеловна сделала мне подарок – купила в ЦУМе у тети Айкуш (то бишь по блату и, наверняка, по ее совету) плащ болонью, пользовавшийся в те годы огромным спросом. И вот мы уже в поезде. Я мчусь навстречу неизвестности, в город, который никогда не видела, в чужую мне семью, в совершенно новую для себя среду обитания.
Из-за того, что мы с Христом жили в разных городах, с моим замужеством все получалось «не как у людей». Родители оставались в Москве, а я уезжала с будущей свекровью сразу к ним в дом – до свадьбы и вообще до регистрации брака. О моем приданом мама даже подумать еще не успела. Мне собрали те вещи, которые я носила – получился один чемодан и один небольшой дубовый сундук, очень старый, бабушкиных времен, с выгнутой полуцилиндом крышкой, с коваными стяжками и замками. (Спасибо, что никто над ним не посмеялся.) Ах да, еще я прихватила с собой свой велосипед, не пожелав с ним расставаться. Сегодня я классифицировала бы такой отъезд, как «позорище». Но тогда все воспринималось мною как-то иначе.
Не могу сказать, что мною руководила какая-то сумасшедшая, безрассудная любовь. Попав в водоворот обстоятельств, доверившись судьбе, что ли, я на уровне подсознания сделала свой выбор, о котором ни разу потом не пожалела. Потому как и теперь, по прошествии целой жизни, убеждена, что трудно было бы найти человека, более надежного, более порядочного, более заботливого, сдержанного и терпеливого, все прощающего и без слов понимающего, чем мой муж. Причем сама я, по характеру – далеко не подарок. Я часто любила в шутку обыгрывать его имя, заявляя, что живу «у Христа за пазухой». И это действительно так.
Но, честно говоря, немного была удивлена на членов своей семьи. У них-то жизненного опыта было побольше, чем у меня. Как могла мама вот так отпустить свою единственную дочь? В те времена торговли живым товаром еще и в помине не было и на органы людей не крали (не научились еще трансплантации), так что, с одной стороны, бояться было нечего. Да и с родней Христа они познакомились. И все же... И все же...
Нет, я не виню маму. Но, думается, мама сама потом не раз пожалела, что отпустила меня. Потому что с Кирилл Николаевичем у нее все кончилось через год после моего отъезда. А в 1972-м умерла моя бабушка (в 83 года). И мама осталась совсем одна. Характеры у нас у обеих, мягко говоря, сложные – мы не слишком уживались друг с другом. Так что забрать ее в семью мужа я не могла. Я часто приезжала в Москву – в командировки, на лето и просто так. Она приезжала к нам погостить (Христ устраивал ее в санаторий). Но то было не навсегда.
Да, забыла упомянуть. Привыкнув делиться абсолютно всем с Галей, я уже испытывала потребность где-то выложить то, что у меня накопилось на душе, и видимо поэтому завела дневник. Не простой дневник. Дело в том, что я – левша и не левша. Скорее – двурукая. Я нормально всю жизнь пишу правой рукой. Шью, держу ножницы, играю в пинг-понг – левой. Рисую и леплю одинаково обеими руками. А писать могу левой с той же быстротой, что и правой, но зеркальным почерком – справа налево, как писал Леонардо да Винчи. (И даже – двумя руками, одновременно и синхронно, только в разные стороны.)
Так вот, свой дневник я вела левой рукой, чтобы его никто не мог прочесть. Уехав в Ереван, я оставила его дома. А мама с бабушкой поставили зеркало и прочли его весь, от корки до корки. Вот такое вопиющее нарушение прав человека.
Моя другая бабушка (Маргарита), повидимому в тайне переживавшая, что ее сыновья женились в свое время на русских женщинах, была прямо-таки счастлива, узнав, что ее единственная внучка выходит замуж за армянина, да еще и переезжает в Армению. Прощаясь со мной, она сняла со своей руки два золотых кольца – все, что у нее оставалось ценного, и подарила их мне.


                14. ЗА КАВКАЗСКИМ ХРЕБТОМ


Итак, моя жизнь сделала крутой виток – от беспечной юности к семейной жизни, да еще и в совершенно незнакомой мне среде. Я в Армении! В Ереване! Дом, в котором жила семья Христа и в котором предстояло отныне жить и мне (Теряна, 99), находился практически в центре города, но «в глубоком тылу» – под горой, на которой возвышался Матенадаран, венчая Ленинский проспект, главную улицу города. (Матенадаран – крупнейшее хранилище-музей древнеармянских рукописей и одно из крупнейших в мире по части древних монускриптов в целом.)
Дом на Теряна 99 был небольшой, одноэтажный, с плоской крышей и открытым балконом, увитым виноградом. Рядом с домом полисадник. Над ним распростерли могучие ветви два старых дерева – абрикосовое и грецкий орех. Через дорожку – сад побольше, с фруктовыми деревьями и грядками. Сады и грядки поливались очень своеобразно: В предзакатные часы со склона горы в сады направлялись воды арыка – тонким ручейком. Когда ручеек достигал нашего сада, нужно было с помощью лопаты направлять его движение сначала к одной грядке, потом к другой, третьей. После того, как весь сад оказывался увлажненным, ручеек перенаправляли к соседу.
Соседей в пределах видимости было несколько. Все они настолько сроднились между собой, особенно в тяжелые, голодные годы войны, что жили, как одна комунна, в любую минуту готовые друг другу придти на помощь, деля горести и радости, как свои собственные. Объединял их всех довольно большой общий двор, на котором Христ вырос, гоняя с мальчишками в футбол или играя в жестокую «лапту». Основным же его увлечением с детства и всю жизнь были и остаются книги.
Удивительно, но с первых же дней я почувствовала себя дома, в доброй, обволакивающей любовью и заботой атмосфере. Я нашла здесь не только спутника жизни, но и вторых родителей, даже куда более теплых и внимательных, чем мои собственные. Отец Христа, Левон Христофорович Мандалян – человек неугомонный, всегда спешащий куда-то, всегда в тонусе. После напряженного рабочего дня он не разваливался в кресле с газетой, а тут же принимался что-то делать по дому (натирать, в частности, полы). Он был однозначно главой семьи, а Христ, хоть и полностью уже вставший на ноги взрослый человек, чувствовал себя, в первую очередь, сыном под папиным крылом. По крайней мере, дома.
Привезли меня в середине декабря, а в ЗАГС нас угораздило пойти в канун Нового Года, и местные газеты поместили статью о нас с нашими фотографиями, с поздравлениями «паре, начинающей с новым годом новую жизнь». Таким образом, мое появление в Ереване оказалось отмеченным в прессе – забавно.

Здесь должна быть иллюстрация №45:
Вот это фото и попало в газеты.
 
Подведем «анкетный» итог: С 31 декабря 1958 года я, Манукян, Элеонора Александровна, 1939 года рождения, сменила вольную жизнь на семейную, выйдя замуж за Мандаляна, Христофора Левоновича, 1932 г.р. И отныне я – Мандалян, Э.А.
Свадьбу играли несколько дней подряд. На нее приехали родственники из Москвы, Баку и Тбилиси, не считая ереванских. С моей стороны была только мама. Кажется, она произвела фурор на мужскую часть гостей – своей внешностью, моложавостью и раскованностью. В свадебном наряде я с ней лихо отплясывала рок-н-ролл, в те времена в Москве очень популярный, не подозревая, что на армянской свадьбе невесте положено вести себя скромно, сдержанно и не отрывать, по возможности, глаз от пола. Да и для новоявленной тещи рок-н-ролл тоже не лучший способ самовыражения. Но, по-моему, все остались довольны, а о маме, как о явлении, долго потом вспоминали...

- Ну что ж, давай посмотрим, какой из тебя выйдет скульптор. Начинай с меня, – сразу после свадебных торжеств деловито заявил Левон Христофорович. (К своему стыду, я так и звала свекра и свекровь – по имени-отчеству, хотя они, как никто, заслуживали от меня «папу» и «маму».)
По его просьбе, из института принесли глину, станок, стеки и защитную пленку (заворачивать скульптуру, когда не работаешь, чтобы глина не высыхала). Ежедневно часа по два свекр исправно позировал мне. Лицо у него было выразительное, не стандартное, так что поймать сходство не составило труда. Его портрет стал моей первой творческой работой в Ереване. И по-моему удачной.

Здесь должна быть иллюстрация №46 и № 47:
46. Портрет Л.Х.Мандаляна (моего свекра)
47. Портрет Е.М.Думанян (моей свекрови)

Потом я слепила Елену Манвеловну. И она тоже у меня получилась. Даже теперь, много-много лет спустя, я часто смотрю на фотографии их портретов, вспоминая их самих. Потом мне позировала соседская девочка и соседская древняя старушка, и я открыла для себя, что лепить, ощущая под рукой податливую глину, послушно принимающую нужные тебе формы, еще приятнее и интереснее, чем рисовать.
С января я действительно стала посещать подготовительные курсы в институте и готовиться к экзаменам. Основная трудность заключалась в том, что преподавание в Художественном институте, а следовательно и приемные экзамены, осуществлялись на армянском, в котором я – ни бум-бум, хотя все преподаватели в той или иной степени знали русский язык. При очередной командировке в Москву Христ сумел получить в каком-то министерстве бумагу, разрешающую мне сдавать экзамены на русском – с тем, чтобы через год сдала сочинение на армянском.

В Армении была четкая классификация: дети шли учиться либо в армянскую школу, либо в русскую. Последней отдавала предпочтение интеллигенция, взращенная на русской литературе. Те, кто кончал армянскую школу, очень плохо говорили по-русски, и наоборот. Институты делились по тому же принципу. Христ окончил русскую школу и «русский» факультет Политехнического института. Мне в этом плане крупно не повезло. 
Помимо подготовительных курсов по лепке и рисунку, я самостоятельно изучала в институтской библиотеке армянский язык, что было необходимо мне не только для учебы, но и для повседневной жизни. Для всех друзей Христа, как и для него самого, русский был основным. Но в общении между собой они неосознанно переходили на более колоритный и емкий, привычный им с детства родной язык. Собираясь компанией, ради меня они старались говорить по-русски. Однако стоило им пропустить рюмку-другую, контроль ослабевал. И тогда я сидела среди них чужая-чужой. Ощущение не из приятных. Так продолжалось около года, пока я эту проблему худо-бедно для себя не решила, научившись даже читать и писать по-армянски.
Языковой барьер – не единственная трудность, с которой мне пришлось столкнуться при переезде в Армению. Здесь властвовала своя ментальность, своя система ценностей, свое отношение к женщине, основанное на домострое. Если женщина замужем, с другими мужчинами ей лучше не общаться, иначе тут же можно заработать клеймо. Брюки в те годы девушки еще не носили и уж тем более не катались на велосипедах.
Ничего этого не зная, я надела брюки, оседлала своего двухколесного коня и выехала покататься на городские улицы. Прохожие уставлялись на меня, как на инопланетянку. Мальчишки улюлюкали вслед, и мне пришлось срочно возвращаться домой. Другой раз я в брюках пошла в институт. Заметила, что встречные прохожие украдкой хихикают, глядя при этом не на меня, а куда-то за меня. Обернулась, а за мной, выстроившись в шеренгу, следует целая ватага мальчишек, повторяя мои движения и походку. Таким способом они выражали протест «обрюченной» девице.
Понимая, что я с трудом вписываюсь в чуждые мне тесные ереванские рамки, ни свекр, ни свекровь, ни сам Христ ни разу не попытались меня осадить, в чем-то ограничить по той причине, что у них так не принято.
К примеру, в Ереване было не принято женщине заниматься спортом. А для меня спорт (развлекательный) был частью моей жизни. Взбунтовавшись, я заявила, что буду хотя бы играть в пинг-понг. (Пинг-понгу меня и маму научил на даче Кирилл Николаевич.) Узнав, что в Консерватории, находившейся в двух шагах от нашего дома, есть соответствующая секция, я в нее записалась. И вот тут Христ впервые попробовал воспротивиться. Но я-таки на своем настояла и на секцию регулярно ходила. Тогда он купил стол пинг-понга со всеми принадлежностями, установил его у нас во дворе перед домом и сам начал учиться играть. Вскоре он уже был не только достойным противником, но и обыгрывал меня. О секции я и думать забыла.
А потом начались поиски места для моих занятий скульптурой. В доме, кроме открытой веранды, пристроиться было негде. Веранда проблемы не решала, поскольку летом там нестерпимо жарко, а зимой холодно, вплоть до морозов. Тогда Христ вспомнил про подвал под домом, в котором они держали продукты – лук, картошку, яблоки, маринады и соленья. Потолки в подвале были низкие настолько, что не позволяли выпрямиться в полный рост, и все обвешаны гроздьями винограда, который сохраняли таким путем практически всю зиму. И Христ начал копать, углубляя пол до тех пор, пока над головой не образовался зазор. Так у меня появилась какая-никакая «мастерская» и даже место, где мы постоянно держали открытым стол пинг-понга.

Ах, да, совсем забыла о Габриэле... Вовлеченная в водоворот фундаментальных перемен, я смалодушничала и не сообщила ему, что выхожу замуж и покидаю Москву. И он, где-то через месяц после моего отъезда, вдруг появился у нас дома с пачкой фотографий, что нащелкал меня в прошлый свой приезд. Мама удивленно посмотрела на него:
- А разве Нора не написала вам, что выходит замуж? Она больше здесь не живет. Она в Ереване.
По рассказам мамы, он побледнел, губы у него задрожали. Не сказав ни слова, он изорвал все мои фотографии в клочья и, не попрощавшись, ушел.
Устыдившись, я написала ему покаянное письмо. Он ответил мне в свойственной ему манере: «Разве можно обижаться на Солнце за то, что оно светит не тебе». Ах, ах! Да, и еще сказал, что все равно будет ждать меня, что каждый год 27 января – в день, когда впервые увидел меня (он запомнил эту знаменательную дату, только я, вот, забыла), где бы он не жил, он будет приезжать в Москву и к часу дня приходить к Музею Пушкина.
Умел же этот человек воздействовать на девичье воображение, взращенное на стихах Есенина. Конечно, письмо я мужу показала. Как не похвастаться такой неземной ко мне любовью. И всю предысторию он тоже знал. (Я позволяю себе иронию по отношению к Габриэлю, наверное, потому, что до конца никогда не могла поверить в искренность и бескорыстность его чувств. И еще потому, что, как мужчина, он оставлял меня равнодушной.)


                15. АРМЯНСКИЙ КОЛОРИТ

Здесь должна быть иллюстрация №48:
Мой рисунок: «Мы»

Пришла короткая южная весна с первым в моей жизни цветением абрикосовых садов. Зрелище сказочное! Цвела вся Араратская долина, лежащая у подножья двуглавого Арарата. Библейский, исконно армянский Арарат, укрытый вечными снегами, ныне высится по ту сторону турецкой границы, превратившись для ереванцев в призрачную декорацию, проступающую из небытия лишь в ясную погоду. А Араратская долина распростерта по эту сторону границы.
В мае созрела тута, росшая у нас в саду. Ее я тоже видела и пробовала впервые. Тутовое дерево это шелковица, на листьях которой выращивают шелкопряда, обеспечивающего человека тончайшим натуральным шелком. В Армении, насколько я знаю, производством такого шелка почти не занимались, а тутовое дерево использовали для себя, как плодовое. Вернее – ягодное.
Сбор туты – восточная экзотика. Один человек залезает на дерево и трясет ветки. А под деревом стоит как минимум четыре человека, держа за края натянутый брезент или простыню, в которую сыпятся с дерева спелые, очень нежные и сочные ягоды. Их едят сырыми. Из них делают варенье. А главное – очень распространенную в Армении тутовую водку.
Но что такое тута по сравнению с армянским абрикосом! Вкуснее и слаще его разве что персик, которого еще нужно дождаться, потому как он созревает только в самом конце лета. В июне старое абрикосовое дерево, росшее над нашим домом, сплошь покрылось ярко желтыми плодами с оранжевой щечкой – поцелуе Солнца. Размером с самое крупное яйцо. Вот где я отводила душу, вспомнив свою детскую страсть к лазанью по деревьям! Ветки у старожила такие толстые, что на них можно было лежать. И я сидела там с книжкой часами, благо было чем подкрепиться.
Урожай собирала в основном я. А свекровь варила из абрикоса на всю зиму варенье, джем и компот, делала абрикосовый сок, выкладывая банки, которые мы все дружно закатывали металлическими крышками, на полках в подвале. Часть абрикосов высушили на солнце, превратив в урюк, курагу, засахареные сухофрукты. И, разумеется, вдоволь ели свежие плоды, не забывая и про соседей. У здешнего абрикоса даже косточки съедобные, не уступающие по вкусу миндалю.
Все это было для меня в диковинку – очень интересную и вкусную. В Москве мы никогда не делали запасов впрок. Во-первых, хранить было негде, во-вторых, не из чего делать. В третьих, самой такой традиции не было – сбегал в магазин, купил, что тебе надо, грамм по 200, съел и снова в магазин. Я поначалу удивлялась, зачем свекровь делает запасы в таких количествах. Потом поняла: местные женщины использовали сезонные ягоды, фрукты, овощи и запасались впрок на тот период, когда их уже не будет. К тому же не надо ходить на рынок – спустился в подвал, и как минимум половина обеда обеспечена.
Что еще делала моя свекровь..? Ах, да, соленья – белокачанную или фиолетовую капусту, цветную капусту, морковь, перец, зеленые помидоры и огурцы, укладывала рядами с чесноком и укропом в большом стеклянном баллоне и заливала рассолом. Ну и, разумеется, варенье из разных плодов и ягод, в основном вишневое. Отдельно мариновались и закатывались в литровые банки свежие виноградные листья, чтобы потом заворачивать в них доулму (голубцы по-русски).
А еще здесь было принято зажарить кусочки баранины и уложить их в кувшин, залив по самое горлышко растопленным бараньим жиром. Хаурма, как это называется, остается в таком виде без холодильника месяцами. Она очень вкусная – и в холодном виде, и в любом, приготовленном из нее блюде...
Кстати о баранах. Христианство, привнесенное апостолами Иисуса Христа, Фаддеем и Варфоломеем, начало вытеснять в Армении язычество уже в I веке. А после того, как в 301 году царь Трдат III провозгласил его государственной религией, Армения стала первым христианским государством в мире. И тем не менее языческий, по сути своей, обряд жертвоприношения успешно соседствует здесь с христианством по сей день. Хотя... культовое жертвоприношение присуще многим религиям. А в христианстве оно занимает ключевые позиции, как главное таинство добровольного самопожертвования Иисуса Христа, и сохраняется по сей день в обрядах богослужения – через символическое вкушение плоти и крови Христовых (просвира и красное вино). Но то жертвоприношение символическое. А тут все «взаправду».
Если в семье осуществляется какое-нибудь долго ожидаемое событие (появление ребенка, поступление отпрыска в институт) или удается избежать нависшей над кем-то беды, один из членов семьи дает Всевышнему обет: совершить матах –зарезать во славу Его барана (или петуха, в зависимости от финансовых возможностей). Перед тем, как жертву лишат жизни, ее ведут (или несут) к церкви, получают от священнослужителя добро и освещенную соль. А тому, ради кого совершается данное действо, жертвенной кровью рисуют на лбу крест. На матах разрешается только вареное мясо, без каких-либо приправ, даже без овощей. И, чтобы жертва была принята, мясо это нужно раздать, как минимум, семи семьям. Если столько на трапезе не набралось, его несут в лаваше соседям или отдают первому встречному.
Барана, как известно, режут на Кавказе и просто так, когда собирается большая компания и нужно много мяса для шашлыка. Жестокая получается ситуация. Иногда, если есть где держать, живое мясо покупают заранее, за несколько дней. Привязывают ягненка во дворе к дереву, кормят, поят его. Дети с ним играют. Он ведь, как любое животное, славный – пушистый, безобидный и беззащитный. Члены семьи к нему привыкают. А потом, каково это, видеть, как ему перерезают горло, свежуют, как все дружно и весело обгладывают его косточки. Вылазок на природу с живым бараном и в нашей компании было предостаточно – такова классика армянского быта.

Суровая и величественная природа Армении – это нечто! Бездонные ущелья; рельефные, будто вырубленные божественным резцом скалы, вертикально взмывающие в небо; мягкие очертания покрытых лесами гор; подернутые синевой вереницы хребтов, убегающих за горизонт. Края Разданского ущелья, например, что проходит через Ереван, украшены выдавленными наружу из самого чрева Земли фантастическими формациями призматического столбчатого базальта, напоминая сталактитовый лес – целая стена из геометрически правильных многогранных столбов, в десятки метров высотой, и невозможно поверить, что рука человека не прикасалась к ним.
Огромные каменные снаряды, выброшенные когда-то жерлами огнедышащих вулканов, можно встретить повсюду. Японские ландшафтные дизайнеры, обожающие украшать валунами сады, нашли бы такие художества природы восхитительными. Армянам же веками, если не тысячелетиями, приходилось вручную собирать их, освобождая очередной клочок земли под плантации или посевы. Красиво это или не очень, но белеющие в горах валуны – неотъемлемая часть пейзажей Армении.
Многоэтажные пещерные города Гориса, созданные совместными усилиями воды, ветра и человека, поражают воображение. Причудливые вертикальные всплески скал, получившие название Каменный лес, напоминают музей сюрреалистической скульптуры. По фантастическому своеобразию природы Горису нет равных. Здесь, как и везде в Армении, над пейзажами миллионы лет трудились вулканы. В кратере одного из них, на высоте более 2,5 тысяч метров, образовалось «Черное озеро» – Севлич, с только ему присущей флорой и фауной.

Здесь должна быть иллюстрация №49:
На Севане

Среди в общем-то немногочисленных озер Армении, конечно же, вне конкуренции Севан, с незапамятных времен заполнивший тектоническую расщелину в скалах. Севан – любимейшее место отдыха и гордость армян. Он тоже находится довольно высоко в горах (около 1900 м), чистейшая, прозрачная вода в нем даже в летнюю жару не превышает 17 гр. по Цельсию, к тому же со дна бьют холодные ключи, есть и опасные водовороты. Озеро такое большое (самое большое на Кавказе), что бывают даже шторма. Несмотря на все подвохи и опасности, в нем все равно купаются.
Уж и не знаю, сколько раз мы, собравшись большой или маленькой компанией, проводили на берегах Севана выходные дни, с неприменной завершающей трапезой в ресторане. Потому что нельзя добраться до Севана и не отведать его нежнейшую, вкуснейшую форель.
А как хороша Армения весной! Стаявший с горных хребтов снег и весенние легкие дожди пробуждают задремавшую на зиму природу. С веселым журчанием, а то и с грохотом несутся с гор и бегут по дну ущелий резвые ручьи. Пояс лугов на склонах самой высокой в Армении четырехглавой горы Арагац (где находится знаменитая Бюраканская обсерватория) сначала покрывается подснежниками, потом ярко-красными маками, величиной с блюдце... (В Калифорнии, например, маки желтые и мелкие.) А потом и сплошным многоцветным ковром полевых цветов. Отправляясь весной на Арагац за цветами, мы добирались до нестаявших еще снегов. Тепло, солнце припекает, в долине уже цветут фруктовые деревья, а тут под ногами трехметровой толщины снег. Ну и, конечно же, я скидывала обувь и бегала по нему босиком.
В горах Армении много целебных и съедобных трав, из которых готовят летние блюда, вкусные чаи, лекарства. Это урц (горный чабрец), дахц (дикая мята), авелюк (разновидность конского щавеля), тархун (эстрагон) и др. Местные жители, часто целыми семьями, карабкаются за ними по крутым склонам, с большими мешками за спиной. К середине лета беспощадное солнце сжигает всю низкую растительность, окрашивая горы в безжизненные рыже-бурые тона – царство змей, скорпионов и грызунов.


                16. В УЧЕБУ С ГОЛОВОЙ

Пришла пора экзаменов. Я выдержала их и стала, наконец, студенткой. Институт назывался Художественно-Театральным потому, что, с учетом малых габаритов республики, объединял в себе два ВУЗа. Одно готовило специалистов в области кино и театра, а другое – в области изобразительного искусства. В 1994-м этот искусственно созданный тандем распался на два учебных заведения, и теперь один называется Ереванским государственным институтом театра и кино, а другой – Ереванской государственной художественной академией.
Моим преподавателем по специальности был всемирно известный скульптор Ара Сарксян (1902-1969) – профессор, академик (Академии художеств СССР), народный художник Армении и СССР. Более дюжины изваянных им монументов, отлитых в бронзе или высеченных в камне, украшают Ереван и другие города республики. Из ереванских широко известны два памятника: композитору Александру Спендиарову и поэту и писателю Ованесу Туманяну, установленные в парке перед шикарнейшим, по своей архитектурной значимости, зданием Театра оперы и балета им. Спендиарова.
Родившийся в Константинополе и получивший образование в Европе, Ара Сарксян приехал на свою историческую Родину, отдав ей не только свой талант скульптора, но и выдающиеся организаторские способности. Это по его инициативе и его непосредственными усилиями был создан Художественно-Театральный институт, первым ректором которого он долгие годы был – до 1959-го (то есть как раз до того года, когда я туда поступила). Но и оставив административную работу, Ара Сарксян продолжал руководить кафедрой скульптуры и сам вел скульптурный факультет.
Я застала его уже грузным, выглядевшим намного старше своих лет, хотя ему было всего 57. Я ничего о нем не знала, что отнюдь не оправдывало мою выходку, из-за которой я с первых же уроков умудрилась рассориться с Ара Миграновичем. Он обсуждал с каждым из своих новых студентов тему для первой скульптурной композиции. Когда очередь дошла до меня, я сказала, что хочу взять какой-то эпизод из новеллы О.Генри. Сарксян очень удивился и посоветовал мне подумать и выбрать что-нибудь другое, более мне близкое и современное. Я заупрямилась и практически ему нагрубила, заявив:
- А что, обязательно надо выбирать колхоз или рабочую тему?
После короткой словесной перепалки я, фыркнув, направилась к выходу. Сарксян сказал мне в спину:
- Если вы сейчас уйдете, то больше сюда не вернетесь.
В ответ я демонстративно хлопнула дверью, не подумав даже в этот момент, что подвожу свекра.

Здесь должна быть иллюстрация №50:
Скульптор Ара Сарксян

Дома мне рассказали, что за личность Ара Сарксян, привыкший к тому же быть полновластным хозяином института. Но не это подействовало на меня, а то, что он был очень хорошим, добрым человеком, отдававшим всего себя работе и своим студентам. Мне стало стыдно. Несколько дней спустя я извинилась перед ним в присутствии всей группы, а он сделал вид, что ничего не было. Уж не знаю, по доброте душевной или ради Левона Христофоровича, много лет работавшего с ним и пользовавшегося в институте большим уважением.
Надо сказать, что свекр был натурой больше художественной, в бухгалтерах оказавшейся в силу обстоятельств. Он с молоду мечтал быть артистом, играл даже в каких-то спектаклях. И еще – совсем неплохо писал. После него осталось несколько напечатанных на машинке и вручную переплетенных книг. Соответственно и круг его общения был напрямую связан с искусством и институтом, в котором он работал.

Группа наша состояла всего из семи человек и я среди них была единственной представительницей женского пола. С одной стороны, это имело свои преимущества – однокурсники относились ко мне с повышенным вниманием, помогали мастерить железные каркасы для глиняной фигуры (что совсем не так просто, когда фигура в натуральную величину). А с другой – создавало определенные трудности.
Прихожу, к примеру, на урок рисования. В центре студии сидит на возвышении абсолютно голая натурщица. Ну, этим меня не шокируешь, я выросла на срисовывании обнаженных тел, правда мраморных или гипсовых. Но когда на месте женской натуры оказалась мужская в «том же наряде», я устроила очередное представление, заявив, что не вернусь в студию, пока натурщик не наденет плавки. Тут уже взбунтовались мои однокурсники, возразив, что полностью обнаженная натура предусмотрена программой и что мне следует смириться. Я уперлась и настояла на своем – натурщики позировали нашему курсу только в плавках.
Кстати, у нас был потрясающий педагог по рисованию – Врам Шабо Шакарян. Для меня он стал вторым дедушкой Ивановым. Он также был представителем старой школы, жил своей профессией, кайфовал, беря в руки карандаш, и то же самое пытался воспитать в нас – любовь к крепкому реалистическому рисунку, как к основе основ в любом виде и жанре изобразительного искусства.
Шакарян, как и московский дедушка, имел свои странности. Он не садился в городской транспорт, трогательно и забавно относился к своей жене. Их часто можно было встретить на улице, держащимися, как дети, за руки (обоим было за 60).
Испытывая искреннее чувство признательности к своему педагогу за те навыки, что он мне дал, я, по зову души, сразу же после окончания института написала о нем небольшую хвалебно-благодарственную статью и отправила ее по почте в редакцию центральной республиканской газеты «Коммунист».
Статью опубликовали, а меня пригласили в редакцию и предложили писать для них. С тех пор журналистика и стала моей второй профессией. Через несколько дней после появления статьи в газете Шакарян вдруг объявился у нас дома. Впервые. Потоптавшись смущенно на месте, он вытащил из кармана брюк замусоленную шоколадную конфетку в бумажной обертке, с растроганным видом сунул ее мне в руку и поспешил к выходу. Если бы он пришел с коробкой конфет или с цветами, я наверняка бы об этом забыла. А вот конфетка «из широких штанин» врезалась в память.

Здесь должна быть иллюстрация №51:
Художник Врам Шабо Шакарян

Но все это было позднее. А пока что я – студентка, готовящаяся стать мамой. Запомнился один пустяковый, может быть, но тронувший меня эпизод. Наша студия, располагавшаяся на первом этаже, выходила в студенческий двор (где, кстати сказать, на мою беду, стоял стол пинг-понга). Пока мы занимались, на улице выпал первый снег. Увидев покрывшийся белым ковром двор, мы высыпали наружу и принялись играть в снежки. С мокрой руки у меня соскользнуло в снег обручальное кольцо. Я была в панике и жутко расстроена. Отыскать его не представлялось возможным.
Однокурсники посовещались между собой, несколько человек куда-то исчезли. Оказалось, ходили за керосином. Облив горючим снежный покров, они подожгли его. Когда снег весь стаял, кольцо нашлось... Такое не забывается.


                17. У НАС РОДИЛСЯ СЫН!


Беременность протекала легко и, кроме округлившегося животика, других неудобств не доставляла. Я продолжала лазать по крутому склону холма, на котором стоял Матенадаран, и по деревьям в нашем саду, что вызывало у соседей бурные протесты и причитания: «Вай, аман!..». Замужние армянки так себя не вели. А одна соседка, старая дева, ходила кругами под тутовым деревом, на котором я (за месяц до родов) сидела, и очень эмоционально пыталась растолковать, почему мне нельзя этого делать.
«У тебя в животе, – «научно» объясняла она, – сидит ребеночек с соской во рту. Если ты будешь делать резкие движения и слишком высоко поднимать руки, соска может выскочить у него изо рта и он умрет.» Но я была уже достаточно начитанной девочкой и ей не поверила.
Елена Манвеловна, не забывшая предостережений моей матери, следила за моими почками, как могла – заставляла пить морковный сок, который сама для меня выжимала, и отвар из корней петрушки. Что конкретно мне помогло, не знаю, но про почки я и не вспоминала.

Здесь должна быть иллюстрация №50:
Скульптор Ара Сарксян

21 июня 1960 года у нас с Христом родился сын – Рубен Мандалян. Маленькое сероглазое чудо со смешным хохолком на макушке. И все в доме завертелось иначе. Соски, бутылочки, пеленки, бессонные ночи и первая беззубая улыбка, первое «Агу».
Познакомиться с новым человечком приехала сначала мама (за неделю до его рождения), а потом по очереди и остальные родственники – папа и обе бабушки. Мне было так странно и так радостно видеть их у нас, в Ереване. (Кирилл Николаевич оказался не только плохим пророком – ведь я не сбежала из Армении через две недели, но и ненадежным мужем, заставив маму долго и мучительно переживать их разрыв.)
Бабушка (Маргарита), обычно по-стариковски беззлобно-ворчливая, неулыбчивая и немногословная, вся сияла. И очень понравилась членам моей новой семьи. Она была счастлива вновь оказаться на Родине, которую не видела с 13 лет. А папа, благодаря появлению внука, в Армении вообще оказался впервые. За время его пребывания у нас в гостях я успела слепить его портрет и отлить его в гипсе.

Здесь должны быть иллюстрации №52:
52а. Бабушка Маргарита с правнуком
52б. Слева свекровь, справа моя армянская бабушка. А посредине я.

Все это было летом. А с сентября у меня возобновились занятия в институте. Свекровь взяла заботы о маленьком на себя. А я бегала с лекций и студийных занятий домой его кормить. Свекр, приходя с работы, деловито брался за утюг и гладил пеленки, складывая их аккуратными стопками. А когда Рубик начал ходить, брал его гулять, знакомя с жизнью, в которую малыш вступил.
Ах, бедный, бедный Левон Христофорович. Он так ждал внука! Это маленькое существо, наверняка, сумело бы излечить его душу. Но Рубику не было еще и двух лет, когда неожиданно выяснилось, что у его дедушки саркома легких с метастазами.
Как я себе представляю, он так и не смог пережить трагедию с его младшим сыном, Левиком – ни психологически, ни физически. Каждую субботу, независимо от погоды, он ездил на кладбище и подолгу оставался на могиле сына. В тот последний раз на улице свирепствовал порывистый холодный ветер и лил дождь. Мы пытались отговорить его, удержать дома, но он только рассердился на нас и все равно поехал. Вернулся насквозь мокрый, продрогший. Слег с воспалением легких, а через пару месяцев саркома дала о себе знать шишками на теле.
Христ повез отца в Москву. Его дяди нашли лучшего хирурга. Но спасти Левона Христофоровича не удалось и мы его потеряли. Помимо безмерного горя, Христ впервые ощутил растерянность. Ведь теперь вся ответственность за семью ложилась на него. Первое, что он сделал, это взял вторую работу.


                18. НЕМНОГО О МУЖЕ


В школе Христ был все годы отличником, старостой класса, и шел на золотую медаль. Но летом (между его девятым и десятым классом) в семье случилась трагедия. Христ в это время гостил у родственников в Тбилиси. Его вызвали в Ереван, не предупредив по какой причине, не рискнули сказать. И он, пребывая в полном неведении, вошел в свой, полный людей дом и увидел на столе, в гробу, любимого младшего братишку.
Шоковое состояние долго не отпускало. Он полностью запустил учебу. Утром выходил из дома с портфелем, но шел не в школу, а на кладбище и сидел там весь день. Так продолжалось до тех пор, пока мать, женщина волевая и мужественная, не догадалась об этом. Ей удалось убедить сына в необходимости вернуться к учебе и к нормальной жизни.
Учителя к такой страшной беде отнеслись с пониманием. Десятый класс Христ закончил. Но уже без медали. Он сумел-таки взять себя в руки и серьезно занялся подготовкой к институту. Поскольку образование у него было русскоязычное, то и в Политехническом он выбрал единственный, только открывшийся факультет с преподаванием на русском языке – электротехнический. Но на него был огромный конкурс. Из 20 вакантных мест 14 заняли медалисты. А на оставшиеся 6 – 40 человек на место... Христ был зачислен одним из первых и благополучно отучился все пять лет.
Получив в 1956 году диплом, он начал работать во Всесоюзном научно-исследовательском институте комплексного электрооборудования (ВНИИКЭ).
ВНИИКЭ всеми нитями был неразрывно связан с Армэлектрозаводом (Армянским электромашиностроительным заводом), поскольку в том же 1956 году от него отпочковался, поначалу как его филиал. Оставаясь мозговым центром завода, ВНИИКЭ так быстро набирал обороты, что, благодаря собравшимся под его крышей высококвалифицированным специалистам, завод превратился в гиганта электротехнической промышленности союзного масштаба.
Главным конструктором и директором НИИ был Вадим Алексеевский, с которым мы не раз встречались на коллективных вылазках семьями – на Севан, им же организуемых.

Здесь должна быть иллюстрация №53:
Христ Мандалян

При ВНИИКЭ открылся засекреченный отдел по разработке высокооборотных синхронных генераторов для оборонной промышленности (с автономным электроснабжением и с блоками автоматического регулирования, управления и защиты). Для того, чтобы наладить их производство, требовалось принципиально новое научное сопровождение, новая теория индукторных генераторов с пульсирующим потоком.
Христ вошел в ограниченное число сотрудников отдела, тщательно отобранных Алексеевским, и работал, в прямом и переносном смысле, за закрытыми дверями, сначала как ведущий инженер, потом – начальник лаборатории, заместитель начальника отдела. Поскольку область эта внедрялась впервые, в отделе все делалось на свой страх и риск. А риск безусловно был, особенно когда они сами испытывали созданные ими генераторы, работавшие на бешеных скоростях и при высоком напряжении. Испытывали по ночам, чтобы не подвергать опасности весь институт.
То, чем они занимались, подразумевало частые командировки Христа – не только на профильные заводы, разбросанные по всей стране, но и на секретные военные объекты, с непосредственным участием в процессе внедрения и апробации генераторов в деле, т.е. – при транспортировке зенитно-ракетных установок (как на суше, так и на воде). Генераторы, разработанные непосредственно Христом в 1960-е годы, по сей день используются в оборонной промышленности...
Ну а когда скоропостижно скончался папа Христа, он взял дополнительную работу на Армэлектрозаводе и приносил целую кипу бумаг домой, над которой корпел до поздна.
Пыталась чем-то помогать и я. Понятное дело, не в масштабах Христа. В свободное от занятий и домашних дел время подрабатывала тем, что рисовала этикетки к коробкам конфет для Кондитерской фабрики, мастерила какие-то макеты, расписывала на стенах веселые панно в детском саду, в пионерском лагере, в поликлинике.
В институте заинтересовалась керамикой. Рядом с нашей скульптурной студией была студия-мастерская факультета керамики. Часто туда заглядывая, я освоила практически все этапы этого древнего ремесла: гончарный круг, формовку, отливку жидкой глины по гипсовым формам, ретушь сырых керамических изделий (пригодились навыки с парафином, приобретенные в скульптурно-муляжном цеху). Вскоре уже сама могла делать обжиг в муфельной печи и глазуровать терракотовые изделия перед повторным обжигом. То было увлечение для души, а не для заработка.


                19. ОТГОЛОСКИ ПРОШЛОГО


Я очень скучала по Москве, по своим близким. Кажется, у Христа была командировка, и он взял с собой меня и маленького Рубика. Разместиться нам втроем на Зубовской не представлялось возможным, и мы остановились у тети Айкуш, которая жила одна в старом доме на Тверской-Ямской. Она здорово мне помогала смотреть за малышом и даже отпускала выходить из дома, оставив Рубика с ней.
Вспомнив вдруг, что оказалась в Москве как раз накануне 27 января – того дня, когда Габриэль грозился ждать меня у Музея им. Пушкина, я решила, любопытства ради, съездить на Волхонку, хоть нисколько не сомневалась, что то был, «мягко говоря», романтический треп. И... испытала удивление, чувство вины и неловкости, когда в помпезной колоннаде центрального входа увидела одинокую и какую-то безнадежную фигуру Габриэля. Я не знала, что делать и как поступить – подойти или поскорее исчезнуть, пока он меня не заметил... Но он заметил. И я подошла.
И снова сценка из душещипательного романа XIX века: он прильнул губами к моей руке, в глазах вселенская тоска и одновременно надежда: я здесь, в обозначенное им время, стою перед ним. Не значит ли это?.. Нет, не значит. Не пожалела ли я? Нет, не пожалела. Счастлива ли? Да... да!.. Он отвернулся, стремясь скрыть от меня слезы, и, не оглядываясь, побежал вниз по лестнице. Я его не остановила.
Казалось бы, по законам жанра – вот она, большая, жирная точка на нашем так и не начавшемся романе. Ан, нет! Он писал мне письма еще лет восемнадцать, а я на них иногда отвечала. И еще – раз в году, на мой день рождения присылал мне какую-нибудь книгу-альбом по искусству. У нас дома собралась небольшая «библиотека Габриэля».
В конце концов он женился – в 36 лет, и вырастил двух сыновей. А в своей профессии, как и следовало ожидать, достиг максимальных высот, о чем я смогла узнать благодаря интернету. Вот выдержка из Википедии: Габриэль Лазаревич Билич – доктор-профессор медицинских наук, академик Российской академии естественных наук, вице-президент Национальной академии ювенологии, академик Международной академии наук, директор Северо-Западного филиала Восточно-Европейского института психоанализа. Автор более трех сотен научных трудов, пяти атласов по анатомии и биологии, многократно переиздавашихся, двух десятков учебных пособий, восьми учебников, двухтомного Большого толкового медицинского словаря и т.д.
Чтобы не возвращаться к данной теме, вспомню, забегая вперед, еще один эпизод своей жизни, связанный с Габриэлем... Мне было лет 35, когда я неожиданно и серьезно заболела. Неизвестно откуда взявшийся тиреотоксикоз. Меня поместили в московскую больницу, назначили операцию.
Оперироваться мне очень не хотелось. Вспомнив, что Габриэль первоклассный хирург, к тому времени бывший уже доктором-профессором, я попросила маму связаться с ним и спросить совета. (Он тогда все еще жил в Караганде.) Не помню уже, как она это сделала – телеграммой или по телефону, а только на следующий день в моей палате стоял Габриэль собственной персоной. Сказал, что уже был у главврача, переговорил с хирургом, познакомился с моей историей болезни и считает, что я вполне могу довериться такому светиле. А пока, раз уж он прилетел в Москву, то не посмотреть хотя бы один спектакль будет преступлением. С дежурным врачом он уже тоже договорился и ждет меня в вестибюле одетой.
Через 10 минут я была внизу. Мы сели в такси и взяли курс к центру города. Пообедали в ресторанчике на Старом Арбате, а оттуда – в Театр им. Моссовета. Я никогда не забуду тот вечер, но не потому, что после стольких лет вновь увиделась с Габриэлем (хотя за такую отзывчивость была ему безмерно благодарна), а из-за спектакля, на который он меня повел. Ничего подобного я не видела и не переживала ни до, ни после.
Показывали «Глазами клоуна», по одноименному роману западногерманского писателя, лауреата Нобелевской премии, Генриха Бёлля. Ах, какой это был спектакль! Все держалось на одном актере – Геннадии Бортникове. Молодой, красивый, какой-то по особому одухотворенный, по особому пластичный и умопомрачительно талантливый. С первых минут появления на сцене он приковал к себе внимание зала. Затаив дыхание, не отрывая от него взгляда, мы сидели, как зачарованные, ловя каждое слово, каждый жест. Это было таинство. Священнодействие. Апофеоз эмоций.
Роль клоуна Ганса принесла Бортникову невероятный успех. Вот лишь несколько эпитетов, которыми его награждали зрители и критики: «неправдоподобно красив», «неземное существо с изломанной, почти ритуальной пластикой движений», «с растерянной полуулыбкой и нездешними глазами», «он весь как открытая рана, как большая кричащая совесть». «У него неповторимый голос и руки – в одном его жесте столько театра, что хватит на три премьеры.»
Но ничто не может даже близко передать того, что он делал на сцене и какое воздействие оказывал на зрителя. Когда спектакль кончился, зал взорвался. Через несколько минут сцена превратилась в цветущий сад. Сорок минут зрители не отпускали актера несмолкающей авацией и криками «Браво!!!», пока он, наконец, не сел в изнеможении прямо на пол и не признался виновато: «Простите, я больше не могу».
Во время гастролей в Париже, в 1966-м, он покорил и французов, окрестивших его русским Жераром Филипом. Местные миллионеры, пытаясь удержать Бортникова во Франции, предлагали открыть специально для него театр. И как этот удивительный человек объяснял потом свой отказ? Он сказал, что не мог принять их предложение, потому что ему не на кого было бы оставить московских кошек и собак.
Оказывается у гениального Геннадия был «синдром тети Вали-кошатницы». Каждый раз, выходя из дома на Калининском проспекте, он набивал карманы гостинцами для бездомных четвероногих и еще брал целую сумку. В театр он шел пешком – дворами. Облагодетельствованные актером собаки и кошки неотступно следовали за ним, а потом терпеливо ждали в переулке за театром окончания спектакля, чтобы проводить его домой (не за бесплатно, разумеется). Злые языки говорили, что это его единственные друзья, потому что он был «вещью в себе», закрытой для общения. Семьей тоже не обзавелся.
Геннадий Бортников родился в 1939-м. В 2012 году, провожая в последний путь маму, я неожиданно увидела на Немецком кладбище его могилу. Великий актер умер в 2007 году от инфаркта. А страна, по-моему, даже сполна не осознала, что в его лице имела и что потеряла.
Мы с Габриэлем в тот вечер из театра, как положено, ушли. А зрители плотной стеной блокировали весь двор перед служебным входом в ожидании, когда появится их кумир. Так бывало после каждого спектакля, из года в год – он бессменно играл Белля два десятка лет.
Продолжая пребывать в какой-то эйфории и не очень сознавая, что делаем, мы с Габриэлем в неположенном месте побежали на другую сторону широченного Садового кольца. В чувство нас привел удар, от которого мы, как мячики, разлетелись в разные стороны. Это нас наподдала машина. Из нее выскочил водитель – бледный, руки трясутся, губы дрожат. К его и нашему счастью, мы отделались легким испугом. Водитель, очень интеллигентный молодой мужчина, извинялся и ругался одновременно, предлагал подвезти нас. Одним словом, нам пришлось его успокаивать.
Габриэль ночным рейсом возвращался обратно, ему нужно было спешить в аэропорт. Он посадил меня в такси, и мы попрощались. Больше я его не видела и писем мы уже друг другу не писали.

Здесь должна быть иллюстрация №54 и №55:
54. Дипломная работа «Плодородие»
55. Эскиз к дипломной работе

                20. А ЖИЗНЬ ИДЕТ...


Первое время на летние месяцы мы снимали дачу в Архангельском, и жили там вместе с бабушкой и мамой. И теперь уже наш сын бегал со мной по любимым мною с детства местам, а бабушка читала ему книжки, как когда-то мне. Ну а потом как-то незаметно подмосковье заменили армянские пансионаты, по красоте природы ничем ему не уступавшие. Да и сервис там был получше, поскольку не надо было думать о продуктах и готовке.

                Я – школьная учительница!

В 1964-м я закончила институт. И хоть никакой педагогике нас не учили, даже предмета такого не было, в дипломе у всех выпускников моего курса было записано: «скульптор-педагог», что подразумевало обязательное преподавание в школе. Так я оказалась учителем рисования и черчения в ереванской средней школе №71 им. Нельсона Степаняна. Рисование преподавала в младших классах, а черчение в старших.
Армения в национальном плане была одной из наиболее однородных республик в СССР. То есть в ней в подавляющем большинстве жили армяне (сейчас – в еще большей степени). Соответственно, любой представитель другой национальности сразу бросался в глаза, как белая ворона. Ну а я, хоть и наполовину армянка, выдавала себя, что чужачка, в первую очередь своим московским говором и плохим знанием армянского. Так вот, не желая быть белой вороной среди детей, я вспомнила, что моего отца при рождении окрестили Ашотом, и в школе представилась Элеонорой не Александровной, а Ашотовной. Так меня там и звали.
Методических пособий никаких не было, и я их разрабатывала для себя сама. В известном плане, преподавание оказалось для меня очень полезным. Дело в том, что при всей своей шальной натуре я смолоду была слегка закомплексована, чувствовала  себя неловко в любой компании и вообще на людях. А тут предстояло явиться сразу перед четырьмя десятками пар глаз, устремленных на меня. Казалось, не смогу себя преодолеть.
Но стоило мне войти в класс, и произошло чудо. Страх, а вместе с ним и скованность улетучились. Я ощутила контакт с сидевшими передо мной детьми, зная наперед, что хочу им рассказать и чему научить. Я рисовала им на доске очередное задание, подробно объясняла, чего от них жду, а потом, заглядывая каждому в альбом, поправляла рисунки и помогала тем, кто в этом нуждался. Я учила их пользоваться карандашом и кисточкой, учила законам смешивания красок и их совмесимостей, объясняла разницу между холодными и горячими тонами, между техникой акварели и гуаши. Ставя перед ними натюрморт, объясняла, как передать на бумаге объем, что такое свет, тон и полутон, блик и рефлекс, культура штриха. Я объясняла им законы перспективы, а это целая наука, основанная на геометрии. Учила рисовать человека, основываясь на классических закономерностях и пропорциях человеческой фигуры. То есть стремилась передать им все то, что знала сама, без учета, что имею дело не с одаренными детьми изостудии, а с обыкновенным школьным классом.
Я приносила на урок альбомы по искусству и показывала им шедевры мировой живописи, не делая исключения для репродукций с обнаженной натурой. С последним не обошлось без накладок. Девочки смущенно молчали, отводя глаза, а мальчишки демонстративно фыркали и хихикали. Те же, что похулиганестее, подбегали с последних парт к моему столу, чтобы получше их разглядеть.
И тогда мне приходилось читать им целую лекцию о том, что совершенное человеческое тело во все времена вдохновляло художников, что такими нас создала природа и ничего стыдного и «криминального» в этом нет. Я предлагала своим ученикам попытаться увидеть красоту и гармонию в пластике обнаженной фигуры. И мне-таки удалось переломить этот подростковый синдром и приучить их другими глазами смотреть на искусство.
Рисование, как известно, предмет второстепенный, «несерьезный», на общую успеваемость не влияющий, и дети это прекрасно знают. Но, повидимому, уроки у меня получались интересными, потому что послушать их приходил не только директор школы, Георгий Матвеевич, но и другие педагоги. Все они с удивлением отмечали, что впервые видят, чтобы на рисовании дети так смирно себя вели – не бегали по классу, не шумели, а внимательно слушали и с увлечением выполняли все, что от них требовалось.
К тому времени я обзавелась большим зеленым попугаем, Гошей, и, когда бывала дома, он предпочитал клетке мое плечо (и мою чашку кофе – подтягивая ее клювом к себе из моих рук и дигустируя ее содержимое первым). Воспользовавшись таким доверием любимой птицы, я несколько раз брала Гошу с собой в школу – в качестве натуры на урок рисования, что доставляло детям огромное удовольствие: учитель с живым попугаем на плече! Позволяла себе и похулиганить. В ответ на моего попугая один из озорников притащил в класс небольшого ужа и пустил его гулять по парте с явным намерением воздействовать на меня. Да не на ту напал!
Прохаживаясь между рядами, я подцепила ужа, и, не прерывая объяснения урока, небрежно намотала его себе на палец. Эффект был соответствующий: 10 : 0 – в мою пользу. Тот мальчонка не знал, что я и сама горазда на подобные штучки.
Я люблю всех животных и не боюсь их с детства (кроме насекомых). Животные это прекрасно чувствуют. У меня всегда было ощущение, что при желании я спокойно войду даже в клетку льва, и он меня не тронет. С ужами, ежами, тритонами, ящерицами, крысами, мышами и черепахами я тоже с детства была на «ты» (не случайно заведывала в школе живым уголком), у меня даже есть фото с ужом вокруг шеи. А позднее – с тяжеленным удавом на плечах (в Индии). В детстве, да и в юности тоже, я любила на даче шокировать друзей тем, что ловила в лесу совсем маленького лягушонка и клала его себе в рот. Пока губы оставались сомкнутыми, лягушонок смирно сидел у меня на языке. А, стоило открыть рот – тотчас оттуда выпрыгивал... И не надо брезгливо морщиться! Лесной лягушонок, размером с монетку – очень даже чистенькое создание. Не зря ведь французы их едят.
Другой раз тот же мальчишка попытался сорвать мне урок (один из моих первых уроков – видно, в качестве проверки новой «училки» на прочность). Я указала ему на дверь. Он заупрямился: «Не выйду...» Тогда я завела ему руку за спину (папин прием джиу-джитсу), и он, как миленький, резво затрусил, подблеивая, впереди меня к двери под дружный хохот класса.
Выкидывала я по молодости фокусы и похлеще. Вспоминается в этой связи один забавный эпизод из моих преподавательских будней. У нас была завуч – Майя Сергеевна Богдасарова, колоритнейшая особа, о которой без улыбки невозможно вспоминать. Полноватая, пышногрудая, за глубоким декольте не скрывавшая даже в школе своих прелестей. Ее медно-рыжие, вьющиеся мелким бесом волосы были уложены в громоздкую прическу, а ресницы она так тщательно красила каждое утро, уделяя внимание каждой отдельно взятой ресничке, что могла из-за этого опоздать на урок.
Майе, как личности артистической, с самого начала место было не на скучных уроках и педсоветах, а на сцене, хотя педагогом русского языка и литературы была отменным. Собственную персону Майя носила по школе с комичным достоинством, обставляя каждое свое появление, как театральный дебют.
Однажды, на пальто, скинутом мною на кресло в учительской, я обнаружила запутавшуюся мышку – маленькую, серенькую, с черными бусинками испуганных глаз. Я взяла ее – она не сопротилялась, засунула себе в карман и отправилась на поиски завхоза, чтобы показать ему, что у нас в школе непорядок. Вместо завхоза мне в коридоре попалась завуч, то бишь Майя Сергеевна, как всегда, вся из себя, при полном макияжном параде и в декольте, очень солидно отчитывавшая каких-то родителей за плохую успеваемость их чада.
Я окликнула ее и со словами: «У меня для тебя подарок», полезла в карман. К тому времени мы с ней уже почти сдружились и общались вне школы. Майя доверчиво протянула руку и я вложила ей в ладонь серый теплый комочек. Откуда мне было знать, что она до смерти боится мышей! В следующий момент истошный вопль, громче школьного звонка, огласил гулкие своды коридора. Респектабельная, пышная мадам, отшвырнув мышонка, опрометью бросилась бежать по коридору неведомо куда, тряся одной рукой, а другой превращая в бесформенный хаос рыжее сооружение на голове... Такого позора наша завуч долго не могла мне простить и не разговаривала со мною, как минимум, месяц.
Помимо пышного бюста и не менее пышных рыжих волос Майя обладала уникальным голосом – низким, глубоким, звучным, с переливами. Одним словом – цыганским. У них в семье это, видно, было наследственным. Ее родная сестра, Ада Богдасарян, жившая в Москве, стала профессиональной певицей и много лет пела в ресторане «Россия», у Красной площади. Иные захаживали туда специально «на Аду». Пару раз слушали ее в «России» и мы с Христом. Но бедная Ада умерла в 35 лет. Майя, будучи уже в разводе и растившая сына, забрала к себе и дочь своей сестры, восьмилетнюю Люсю, со временем дала ей образование и поставила на ноги.

Здесь должны быть иллюстрации №56а и 56б:
56а. Майя Багдасарян поет для нас романсы
56б. И в двухтысячные – на сцене после выступления

В отличие от сестры, Майя пела только для друзей. Пела изумительно, сама себе аккомпанируя, в основном романсы и старинные армянские песни. Вот на этой волне мы с ней и сблизились. Она стала украшением почти всех наших застолий. Наши гости и Христ, слегка подвыпив, балдели от ее романсов. Я тоже балдела, но на трезвую голову, поскольку не пила. И даже посвятила ей стихотворение:

Ты не женщина, ты – стихия!
Из эмоций ты вся и страстей.
Посвящаю тебе стихи я
Без подтекстов и без идей.

Ты – буран при тихой погоде.
Ты – лавина грохочущих скал.
Ты – одетая строго по моде,
Тесен мир для тебя и мал.

А когда тебя песни душат
И нет сил их держать в себе,
Ты врываешься в наши души
И становится легче тебе...

Интересно, что с развалом СССР, когда все стало возможно, Майя Богдасарян таки осуществила свою давнюю мечту и вышла на большую сцену. Ее услышал и полюбил весь Ереван. Эта грузная, пышная до крикливости дама, в возрасте за 60, собирала полные залы и была востребованной лет до 75. А ее покровительницей и фанаткой стала первая леди Армении, жена президента Сержа Сарксяна, Рита.

                Прощай, Теряна 99!

Где-то году в 1966-м нашу семью ждали кардинальные перемены – все дома в нашем дворе подлежали сносу, а их жильцы – выселению. Ужасно жалко было расставаться с полюбившимся домом, с какой-никакой мастерской в подвале, особенно – с садом и его старыми добрыми деревьями. Но делать нечего. Надо.
Перед тем, как покинуть насиженное место, мы с Христом решили устроить прощальный сабантуй. Созвали своих друзей. Я разрисовала все стены веселыми карикатурами на нас самих и наших друзей – все равно ведь снесут. Посвятила каждой паре по четверостишью, типа:

Карен влюбленный робко ходит
За своей Леной по пятам.
В вине он счастья не находит,
Ведь пьяным быть ужасный срам.

Карен Алиханян был одноклассником и однокурсником Христа, работал с ним во ВНИИКЭ, позднее стал основателем и директором Научно-Исследовательского, Проектно-Конструкторского и Технологического Института Электромашиностроения в Ереване (НИИЭЛЕКТРОМАШ). Его жена, Елена Мартиросян, с которой мы в те годы были близкими подругами – дочь известного в Армении боевого генерала Гайка Мартиросяна, выпускница Медицинского института, профессиональная пловчиха, основатель и директор Института Косметологии в Ереване. Карен и Лена были в молодости очень красивой парой, особенно Лена. И сохранили свой облик до старости. Они, как и мы, эмигрировали в Штаты, живут в 20 минутах езды от нас, и мы с ними очень часто общаемся. (Увы, долго и тяжело проболев, в 2014-м Лена скончалась.)

С тех пор, как у кого намечался юбилей или знаменательная дата, меня просили написать поздравительные стихи, да еще и художественно оформить их.
Тогда, в молодости, на все находилось время, и день казался безразмерным. Как-то на день рождения Христ подарил мне фотоаппарат, и я тут же увлеклась фотографией. Сама щелкала, сама проявляла пленку, сама печатала снимки. Разводила химикаты и ночами, при красном свете, затаив дыхание, следила, как на белой бумаге в ванночке с проявителем проступают контуры. А потом собирала снимки в альбомы. Так что вся история моей семьи и наших друзей у меня запечатлена в фотографиях.
Помню, к приходу гостей я не ленилась слепить из сливочного масла лебедя, а из помидор и яиц – соорудить мухоморы с белыми майонезными крапинками. Вот только печь никогда даже не пробовала (ну разве что оладьи, блины или творожники на завтрак), и вообще от готовки и кухни старалась держаться подальше. Лепить, рисовать, писать могла сутками, не уставая, а от быта – избавьте! Спасибо, что свекровь была домовитая, хозяйственная, все умеющая.
Нет, это совсем не значит, что всю домашнюю работу я переложила на ее плечи. Стирку, глажку, мытье окон, полов и т.п., что свекрови по возрасту было уже тяжело, я, конечно же, брала на себя... А еще – практически все для себя шила сама. Причем нигде этому не училась. И выкройками не пользовалась. Просто раскладывала на столе материал, брала ножницы, прикидывала на глазок, что мне надо, и кромсала ткань. Шить было даже интересно, потому как в выборе фасона есть элемент творчества. Потом добавилась и свекровь, ходившая в основном в сшитых мною платьях, потому как фигура у нее была нестандартная и подобрать готовое не получалось. Однажды я даже сшила из своей цигейковой шубы шубку для пятилетнего Рубика, и он ее несколько зим носил...
В общем, в тот последний день на Теряна 99 было шумно и весело.

Здесь должны быть иллюстрации №№ 57а и 57б:
57а. С папой
57б. Папа, я и Рубик

Дом, в который нас должны были переселить, еще только строился, и нам пришлось как минимум год прожить по найму. А потом мы вселились, наконец, в нашу новую квартиру на Московской улице, на последнем, одиннадцатом этаже. Квартира была трехкомнатная, с лоджией, но не очень удобная. И Христ собственноручно принялся ее перекраивать. А я ему помогала. Последний этаж имел свои преимущества – можно было выходить на плоскую бетонированную крышу. И недостатки – лифт часто портился, и приходилось топать все одиннадцать этажей пешком. Удовольствие маленькое, особенно, когда тащишь домой сумки с продуктами.
Но однажды я обнаружила, что 11 этажей это совсем немного. Случилось землетрясение, от которого я, к моему великому стыду, потеряла голову и пулей бросилась вниз, на одном дыхании проскочив всю высоту дома. До сих пор не могу себе этого простить.

                Немного о друзьях

Под нами жила простая, но очень хорошая семья – Грануш, Фрунзик и пятеро их детей. А с ними на одной площадке – профессор университета, Рафик, с женой Седой и дочкой Татой. И с теми, и с другими мы так сдружились, что устраивали танцы по ночам. А дети Фрунзика и Грануш выползали из своих постелек, сонные, в ночных пижамках и рубашонках, и начинали отплясывать вместе с нами.
Но это так, эпизоды. Вообще же у нас была своя сложившаяся компания – бывшие однокурсники, одноклассники, сослуживцы Христа (или сразу всё вместе, как с Алиханяном). О Карене и Лене я уже немного рассказала. Самой «вкусной» из всей компании парой были Миша и Ирма.

Здесь должны быть иллюстрации №58а и №58б:
58а. Слева Ирма и Миша Минасбекяны, справа, рядом с Христом, Карен Алиханян
58б. На студенческом юбилее (справа налево) Я, Христ, Елена Мартиросян, Карен Алиханян

Михаил Минасбекян – выпускник московского института им.Баумана (МВТУ), доктор технических наук. Работал во ВНИИКЭ начальником отдела газотурбинных установок. По его инициативе и его усилиями в Армении был построен оборонный завод союзного масштаба «Армавиакомплекс», директором которого естественно стал он сам. Затем, оставив с таким трудом созданное им детище, ушел на партийную работу, где прошел по цепочке: секретарь Ереванского Горкома партии – завотделом ЦК КП Армении – первый секретарь Ереванского горкома. Последнее назначение пришлось на самые трудные и смутные для города, и Армении в целом, времена (Спитакское землетрясение, митинги и демонстрации, связанные с Карабахом, пикеты и ввод союзной военной техники). Народный депутат и член Верховного Совета СССР.
Вернувшись снова в Москву, был назначен заместителем Председателя Государственного комитета СССР по национальным вопросам, получил шикарную квартиру с видом на Кремль. А потом разменял ее на три квартиры – две для женившихся сыновей и одну для себя с Ирмой, на Смоленском бульваре. После развала страны основал и стал бессменным руководителем весьма успешной московско-армянской Торгово-промышленной компании МАКо.
Ирма «по профессии» идеальная жена и мать. (Высшее образование – само собой.) И просто прекрасная женщина. Уже в Москве, в те самые – трудные годы, семью Минасбекянов постигла страшная трагедия – они потеряли старшего сына, что в корне изменило всю последующую их жизнь.
С Мишей и Ирмой мы тесно общаемся, когда бываем в Москве, переписываемся через интернет и перезваниваемся. Дважды они приезжали к нам в Лос-Анджелес. Но последнее время Миша, который старше Ирмы лет на десять, болеет и из дома практически не выходит.
Если мне близкой подругой была Лена, то Христу ближе всех был Миша. Они просто жить не могли друг без друга. В те молодые годы мы всей компанией регулярно встречались и очень весело проводили время, засиживаясь допоздна. Устраивали всякие игры, танцевали, пьянствовали. Миша пел блатные песни под гитару, и вообще был редкий балагур. Устраивали мы вылазки и за город, с детьми – в горы, на дно ущелья, на Севан, в экзотический Горис. А то и в Тбилиси, на машине – кутнуть на полную катушку, вкусно покушать и просто погулять.

                Летние развлечения

Рубик рос. Пошел в школу, что находилась через дорогу от нас, в глубоком дворе. Я пробовала водить его в разные спортивные секции, но он тут же подхватывал какую-нибудь простуду, и на том секция заканчивалась. Больше всего он любил что-нибудь мастерить, зачастую тайком от нас. Уже став взрослым, признавался, как делал всякие взрывные устройства – из серы в бутылках, и тому подобные «шалости». А вообще у него с детства и по сей день прекрасные руки. За что ни возьмется, все получается на самом высоком уровне.

Лето мы теперь проводили втроем (с Рубиком) в основном на курортах – в Сочи, Анапе, Гаграх, Адлере, Ялте... Часто нас собиралась вся наша компания, потому как у всех были маленькие дети. Однажды мы взяли с собой и свекровь. С каким удовольствием бедная женщина впервые в жизни плескалась в прибрежной волне!
Никогда не забуду свое собственное знакомство с Черным морем. Выросшая на тихой спокойной воде подмосковных прудов и рек, я даже предположить не могла, какую силу и опасность таит в себе море.
В тот первый день слегка штормило, но я не послушалась предостережений Христа и с безрассудным нетерпением ринулась в запенившуюся у берега волну. Христ – за мной. Плыть оказалось легко и приятно. Более упругая соленая вода сама держала тело на поверхности. Христ – прекрасный пловец. За несколько минут мы уже были далеко за волнорезом. Блаженствуя, я полежала на спине, созерцая глубокое южное небо, а потом собралась в обратный путь. Да не тут-то было.
Гребу, гребу до изнеможения, но ничуть не приближаюсь даже к волнорезу, скорее наоборот – меня относит все дальше. Сначала я выдохлась. Потом началась паника, близкая к истерике. Христ пытался объяснить мне, что на море нужно плавать иначе – ждать волну и с ней делать рывок, а в промежутках отдыхать. Я не понимала. Тогда он попросил меня просто лечь на воду, лицом вниз, и держать руки по швам, а тело вытянутым, как струна. Добившись желаемого, он начал толкать меня сзади, в ступни, заставляя скользить по поверхности. Где-то за пол часа нам удалось добраться до берега.
Конечно же, довольно скоро я освоила все премудрости морского купания и уже без страха плавала даже в пятибальный шторм, ловя адреналин от катания на высокой волне, когда все остальные сидели на берегу, не рискуя войти в воду. Случалось, правда, что волна накрывала с головой и протаскивала по дну в сплошной мути из песка и камней, закручивая тело штопором и норовя содрать купальник и шапочку. Однажды, в Анапе, я даже спасла одного из наших друзей – Ромика Пахлеваняна, попавшего в глубокую яму на дне – я выволокла его за волосы на мелкое место.
Черное море – это ни с чем не сравнимое блаженство и кайф! И не беда, что жили мы на съемной квартире, скорее – в комнате, в поршивых условиях. Что еда была не ахти – пельмени, чебуреки. Ее компенсировали великолепные фрукты на базаре. Домой мы возвращались довольные, отдохнувшие и черные от загара.
А однажды взяли на троих круиз по курортным городам советского побережья черноморья – от Сухуми до Севастополя, на малоудобном – тесноватом и душноватом, «Адмирале Нахимове». Этот пассажирский корабль, построенный немцами в 1925 году и носивший название «Берлин», на немцев успел хорошо поработать и даже дважды тонул, подрываясь на минах. Но оба раза был восстановлен и снова спущен на воду. А после войны он почти 30 лет прослужил Советам, совершая круизные рейсы по Крымско-Кавказской линии. Но летней ночью 1986 года, недалеко от Новороссийска, был, как хорошо всем известно, протаранен другим судном и затонул. На его борту находилось 1234 человека, из которых спасти не удалось 423...

                На недельку в Карабах

Году в 1970-м у меня вдруг сами отыскались карабахские родственники (не без помощи бабушки, разумеется). Они навестили нас в Ереване и, пригласив погостить, забрали меня с десятилетним Рубиком с собой. Жили они в Мартакерте, в собственных домах с огородом и садом. Один родственник (Боря) был журналистом, другой (Юра) – многодетным отцом (его специальности не помню). Но помню его детей – пять девочек от 3 до 13-и лет – Ашхен, Анжелика, Гаяне, Рита, Нелли – очень самостоятельные, доброжелательные и совсем не капризные.
Их дедушка, родной брат моей бабушки, каждое утро отправлялся на работу – на виноградники, хотя ему уже было за восемьдесят. Чтобы приготовить обед, жена Юры долго бегала по двору за кудахчущей курицей, а изловив ее, отрубала голову, ощипывала, потрошила и отправляла в медный котел часа на четыре – дворовые куры с крепкими мышцами жесткие, их мясо долго надо варить до мягкости. Как я поняла, жили они совсем небогато, и зарезать курицу позволяли себе только ради гостей. Под вечер вся семья усаживалась во дворе за обеденный стол. Дед ставил графин с молодым красным вином и заставлял меня, Рубика и всех своих внучек, включая трехлетнюю, выпивать по бокалу, утверждая, что это полезно для здоровья.
Карабах мне очень понравился – сочная зелень, густые леса, озера и реки. И у Юры, и у Бори были свои машины, и они нас с Рубиком повозили по окрестностям. Дали и мне поводить.
Где-то через неделю приехал Христ. У него начался отпуск, который мы собирались провести втроем. Христ погостил в Мартакерте пару дней, и мы взяли курс на Черное море.

Я продолжала работать в 71-ой школе, регулярно писала статьи для газеты «Коммунист», рисовала иллюстрации, сказки в картинках, раскладки для детей под рубрикой «Сделай сам» – для двух детских журналов «Цицернак» («Ласточка») и «Пионер». А потом и начала делать карикатуры для юмористического журнала «Возни» («Ёж»), аналог «Крокодила».
А полночи отдавала своему любимому занятию – сочинительству. Научилась печатать на машинке. И меня начали издавать, пока только в Армении. Это были детские сказки и фантастические рассказы для школьников.
Увы, при всем моем позитивно-творческом отношении к школе, она не была, да и не могла быть для меня основным местом деятельности. Я меньше всего готовилась в педагоги и была уверена, что долго там не останусь. А задержалась на 20 лет.
У меня вообще никогда не получалось посвятить себя целиком и полностью чему-нибудь одному. Еще отец мне часто говорил: Не разбрасывайся, иди в одном, однажды выбранном направлении и добивайся совершенства. Я понимала, что совет верный, но не могла ему следовать. Вот и на этот раз, когда подвернулась возможность работы в кино, я, не задумываясь, бросилась туда, где меня ждал потрясающе интересный неизведанный мир. А школа... школа осталась, но ушла на второй план.


                21. ПОГРУЖЕНИЕ В ИНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ


За всю свою жизнь я испробовала немало профессий, но самой интересной была работа в кино, переносившая как бы в иную реальность, дарившая массу ярких, незабываемых впечатлений. Ее специфика уникальна еще и тем, что с каждым новым фильмом, непохожим на предыдущий, ты погружаешься в новую для себя среду, ментальность и время. Ощущения эти могу сравнить разве что с теми, что испытывешь путешествуя по разным странам.
Мне посчастливилось попасть на «Арменфильм» года через два после окончания института. Тогда, в 1966-м, там запускалась новая музыкальная кинокомедия «Карине», а ее режиссером-постановщиком был Арман Манарян (1929-2016), личность незаурядная и безусловно талантливая. Не случайно о нем писали, что его творчество «определяло лицо армянского национального кинематографа всей второй половины XX века».
С сожалением только что узнала, что месяц назад он скончался, в возрасте 87 лет. Когда тебе самой уже, ого-го, сколько, все чаще и чаще приходится слышать, что покидают этот мир близкие тебе и просто некогда знакомые люди. Грустно, но, увы, закономерно, и от этого никуда не денешься – диалектика Жизни.
Родом Арман был из Ирана (Тегеран), но образование получал в Ереванской консерватории (дирижерское отделение), то есть к музыке имел самое прямое отношение, а затем – и во ВГИКе, в Москве. О себе ярко и, так сказать, аккордно заявил уже своей дипломной работой – комедийной короткометражкой «Тжвжик» («Печенка»), снятой по одноименной новелле западно-армянского писателя Атрпета – так ярко и искрометно заявил, что его фильм тут же окрестили жемчужиной армянского национального киноискусства, а о нем самом заговорили, как о явлении в кинематографе. Да и могло ли быть иначе, если главную роль в том фильме сыграл гениальный Грачья Нерсесян.
По окончании ВГИКа Арману сразу дали на «Арменфильме» зеленую улицу – в виде полнометражного художественного фильма. Ну а я вошла в состав его съемочной группы – в скромной роли ассистента художника-постановщика.
И началась жизнь, похожая на сон. Быть может оттого, что я впервые окунулась в волшебные будни кинопроизводства, мне все было в диковинку, все безумно интересно и празднично. День пролетал на едином дыхании. Да и фильм-то был не обычным, а сказочно-иллюзорным – экранизацией оперетты Тиграна Чухаджяна «Леблебиджи». Национальный колорит на грани гротеска имел свою конкретную привязку: армянская диаспора Константинополя конца XIX века.

Здесь должна быть иллюстрация №59:
Афиша к фильму «Карине»

Мне повезло втройне оттого, что художником-постановщиком музыкальной комедии-буфф был уникальный во всех отношениях Валентин Подпомогов (которого я буду вспоминать отдельно и подробно). Фильму-водевилю, легкому, веселому искрометному и изящному, и декорации требовались соответствующие – условные, воздушные, яркие. Их по эскизам Вали построили, окрасили, а мы с ним потом их расписывали. Каждая сцена, каждый кадр являл собой богатое поле деятельности для полета художественной фантазии. А Валя был редким фантазером, так что мы с ним самовыражались, как могли.
Арман Манарян умело подбирал актеров – с одной стороны молодых, задорных, полных обаяния – Лидия Арутюнян (Карине), Жирайр Аветисян (ее жених Армен), Тигран Левонян (друг Армена, Маркар); Варвара Карапетян (подруга Карине, Шушан); с другой – маститых и известных – Ашот Каджворян (отец Карине, Ор-Ор ага); Вардуи Вардересян; Ерванд Манарян – старший брат Армана Манаряна; колоритнейший Арман Котикян, для которого эта роль стала, увы, последней; Гурген Ген – та еще личность и др.

Здесь должна быть иллюстрация №60, 61 и 62:
60. Арман Манарян, режиссер-постановщик;
61. Лидия Арутюнян в роли Карине;
62. Арман Манарян с женой Лидией Арутюнян. 2012

В молодой актрисе Лиде Арутюнян Арман нашел не только героиню фильма, но и свою любовь на всю оставшуюся жизнь. Они поженились сразу же по окончании съемок и не расставались до самой его смерти. В фильме Лида все свои арии «пела» под фонограмму. То есть за нее пела знаменитая оперная певица Гоар Гаспарян (1924-2007).
Репатриировавшись из Каира в Армению, на свою историческую Родину, вместе с мужем дипломатом, и поселившись в небольшой типовой квартире в Ереване, Гоар поначалу никому не была известна и выступала по вечерам в небольших клубах.
Мой муж познакомился с ней именно в этот период. Она жила на одной площадке – дверь в дверь – с квартирой его близких друзей. Гоар, совсем еще молоденькая, будучи в Армении человеком новым и неустроенным, очень часто захаживала к соседке то за советом, то «за солью», то за помощью, или просто поболтать. На удивление скромная и позитивная женщина, глубоко порядочная и доброжелательная, внешне она была ничем не привлекательна – ни в молодости, ни тем более потом: маленького роста, неказистая и даже нескладная.
Она и на сцену клуба выходила с какой-то деревянной неуклюжестью, вызывавшей у зрителя недоумение: Что, мол, эта клуша здесь делает? Но стоило ей открыть рот, и следом рты открывались у всех присутствующих – от неожиданности, от восторга, от изумления, граничившего с шоком.
Талант такого масштаба просто невозможно было не заметить. Ей не было равных. И вскоре она уже пела в Театре оперы и балета им. Спендиарова, как ведущая солистка, и оставалась ею несколько десятилетий. Люди ходили в оперу на ее голос.
Встречая ее у своих друзей, муж, наверняка, потом даже не вспомнил бы о ней, если бы через пару лет не услышал ее в опере, которую регулярно посещал, а имя ее не начало бы греметь на весь Советский Союз. Гоар Гаспарян была признана одним из лучших колоратурных сопрано мира.
Как она пела! Видно сам Господь Бог через родителей дал ей при рождении вещее имя: «гоар» по-армянски означает драгоценный камень, сокровище. Соотечественники ее иначе и не называли – сокровище Армении.

Здесь должна быть иллюстрация №63 и 64:
63. Гоар Гаспарян с мужем Тиграном Левоняном
64. Гоар и Тигран в 2002


У Гоар был очень хороший и верный муж, чью фамилию она до конца носила. Но в 32 года она влюбилась в будущего оперного тенора, а на тот период – своего ученика, 20-летнего красавчика Тиграна Левоняна (1936-2004), и вышла за него замуж. Для пуританской Армении такой мезальянс классифицировался как скандал. Можно себе представить, сколько толков и пересудов он вызвал – и в отношении ее поступка, и в отношении его. А главное, никто не верил, что их союз может быть долговечным.
Они прожили душа в душу 47 лет. Тигран не был «вещью при знаменитости». Он полностью себя реализовал и как певец (народный артист Республики Армения), и как режиссер, и как администратор – профессор Ереванской консерватории, директор Театра им. А. Спендиарова (1991-1999). Несмотря на такую разницу в возрасте, Тигран Левонян ушел из жизни первым (в 68 лет). 80-летняя Гоар была безутешна. А три года спустя последовала за ним в мир иной.
Гоар Гаспарян была отмечена всем, чем только можно отметить яркий талант: народная артистка СССР и Армянской ССР, Лауреат Сталинской премии, Герой Социалистического труда, Кавалер ордена Месропа Маштоца (высший орден Армении), профессор Ереванской консерватории. Но самое главное ее звание: великая армянская певица, которой стоя рукоплескали зрители разных стран мира...
Во время съемок «Карине» Гоар было 42 года. Она несколько раз появлялась на нашей съемочной площадке. Ведь в фильме был задействован не только ее голос, но и ее муж, снимавшийся в одной из главных ролей (друг героя, Маркар). Голоса Тиграна и Гоар, записанные на магнитофон, постоянно звучали в воздухе, что создавало удивительную ауру и приподнятое настроение. Гоар, как я упомянала, пела за Карине. А Тигран исполнял сразу две партии – за Маркара и за Армена, виртуозно меняя до неузнаваемости тембр голоса.

Съемки фильма проходили не только в павильоне, но и на натуре. Наша съемочная группа выехала в городок Раздан, что в 50 км от Еревана. Все его достопримечательности – монастырь Макраванк, XIII века, да небольшое Ахбюракское водохранилище, или озеро Раздан, как его все называют. Озеро лежит в обрамлении гор. Посредине крошечный зеленый островок. А на берегу, на высокой скале, возвышается над водой ресторан из розового туфа. Вот его-то мы и облюбовали для съемок, дополнив бутафорскими декорациями.
Нас расселили по квартирам, и пробыли мы там практически все лето. Поэтому свекровь с моим сыном поселилась вместе со мной, а муж приезжал к нам на выходные. Поскольку мой непосредственный «босс», Валентин Подпомогов был тот еще гуляка и любитель «заложить за воротник», приезды мужа заканчивались кефом где-нибудь посреди озера, на островке, где местные, по поручению Вали, заранее ловили рыбу, жарили ее на костре или варили уху. И вся эта дачно-творческая жизнь протекала в окружении артистов и массовки, разодетых по моде прошлого века, да не Армении, а Константинополя, и под ласкавшее ухо музыкальное сопровождение. А Валя еще и умудрился сняться в эпизодической роли подвыпившего игрока...

Благодаря тому, что первый советский мюзикл, как его окрестили, очень бережно и деликатно был дублирован лучшими актерами «Мосфильма», «Карине» смогли увидеть и оценить по заслугам зрители всей страны. (Премьера в Москве состоялась в 1969-м.) 
Был в США известный режиссер и кинорежиссер Рубен Мамулян (1897-1987), король американских мюзиклов середины прошлого века, имеющий на Бульваре Голливуд свою звезду. Побывав в Ереване и посмотрев «Карине», он воскликнул: «Вот уж не ожидал увидеть в Армении картину, не уступающую по уровню всемирно известным музыкальным фильмам!»

Здесь должна быть иллюстрация №65:
Амо Бекназарян. Мемориальная доска

В 1966 году киностудии «Арменфильм» присвоили имя Амо Бекназаряна. Амбарцум Бек-Назаров, он же Бекназарян (1891-1965) – выдающийся советский кинорежиссер, сценарист и актер, отмеченный Сталинской премией. Зная, что я скульптор, директор киностудии попросил меня сделать его барельеф. В цеху, где строились декорации, мне выделили место, и я слепила памятную доску с портретом знаменитого режиссера, заложившего основы армянского кинематографа. С тех пор этот барельеф, отлитый в бронзе, красовался над центральным входом в киностудию. (Я употребляю прошедшее время, потому что после развала СССР перекупленный американскими армянами «Арменфильм» практически перестал существовать, а построенные для него в советское время новые помещения находятся в ужасающем запустении.)
Выделенное мне место так за мной и закрепилось. В свободное от основной работы время я лепила там портреты армянских кинознаменитостей, которые охотно и с удовольствием мне позировали. В их числе был наш режиссер-постановщик Арман Манарян, сохранивший мальчишескую внешность – худощавый, импульсивный с острым, почти колючим взглядом из-под бровей.
Хорена Абрамяна (1930-2004) я уже начала лепить (конечно, слово «ваять» подходит больше, да как-то уж очень выспренно звучит), но его отозвали в другой город на съемки, и портрет, едва начатый, так и остался незаконченным. Его знала и любила вся страна за сыгранные им роли (более чем в 40 картинах), и, в первую очередь – за роль Арсена в фильме «Песня первой любви».
Фрунзе Довлатян (1927-1997) – актёр, кинорежиссёр, сценарист, народный артист СССР – моя следующая натура. (Боже, как же тяжело делается на душе, когда приходится проставлять эти проклятые двойные даты и осознавать, что всех этих людей уже давно нет в живых!) Фрунзик и Хорик были друзьями не разлей вода. Оба видные, красивые. По обоим девушки сходили с ума. И они, по-моему, этим во всю пользовались, не отказывая себе в развлечениях. Они и в фильмах, как правило, снимались вместе, включая те, где Фрунзик был режиссером и сценаристом. Наверное потому, что других таких видных парней в «Арменфильме» просто не было.
Довлатяна Фрунзе, как успешного режиссера, хорошо знал советский зритель старшего поколения. Хотя бы по таким фильмам, как «Здравствуй, это я!»; «Братья Сарояны»; «Одинокая орешина». Он считался даже одним из тех режиссеров, кто определял лицо советского кино 1960-х. 
Фрунзе был не просто хорош собой, он обладал особой царственно-мужественной внешностью с магнетическим взглядом, что вызывало у меня ассоциации с каким-нибудь древним урартским или ассирийским царем. (Правда, то была только внешняя оболочка, не подкрепленная соответствующим характером.) Мне ужасно хотелось сделать его портрет, просто руки чесались.
Он согласился сразу. И аккуратно мне позировал до тех пор, пока работа не была полностью завершена. Думаю, я смогла добиться желаемого – портрет получился, и был принят на выставку Союза Художников. Я им даже горжусь.
Сделала я портрет и Валентина Подпомогова, но с опозданием лет на десять, уже в своей собственной студии-мастерской. Портрет был отлит в бронзе и закреплен на отполированном гранитном кубе. Поскольку этих выдающихся деятелей армянской культуры никто, кроме меня, так и не изваял, думаю, их изображения в моем исполнении останутся надолго, как память о них.

Здесь должна быть иллюстрация №66 и 67:
66. Портрет кинорежиссера и артиста Фрунзе Довлатяна
67. Портрет художника Валентина Подпомогова

Валя, много лет работавший художником-постановщиком, был на коротке со всеми киношниками – от режиссеров и операторов до осветителей. А в силу своей суперкоммуникабельности, со многими близко дружил. Ну а я, как его ассистент и, разумеется, друг, через него со всеми ими знакомилась и общалась. В частности – с актером Геном, утверждавшим, что «дружба – понятие круглосуточное», и потому аккуратно являвшимся на киностудию в дни зарплаты и гонораров. Нет, он приходил не за своим гонораром, а в надежде, что кто-нибудь из «круглосуточных друзей» пригласит его «по старой дружбе» обмыть свой гонорар.
Другим близким другом Вали (без кавычек) был Сергей Параджанов (1924-1990), забегавший к нему всякий раз, как у него случалось что-нибудь хорошее. Таким хорошим стал, например, подписанный киностудией договор с Параджановым (в 1968-м), как с режиссером и сценаристом, на запуск фильма «Саят-Нова». Только название ему оставить не дали, и он вынужден был заменить его на «Цвет граната», хотя фильм был целиком и полностью посвящен Саят-Нове, музыканту и поэту-лирику XVIII века. Даже отснятый уже материал заставили десять раз перемонтировать и искромсать. И все равно советская цензура не смогла полностью загубить это потрясающей красоты произведение, которым восторгался потом весь мир.
Мне удалось поприсутствовать на съемках миниатюр, проходивших не в церкви св. Иоанна, села Ардви (как остальные), а в павильоне «Арменфильма», полюбоваться его статичными, словно живопись, сценами и перевоплощениями грузинской актрисы Софико Чиаурели (1937-2008), представшей в фильме сразу в нескольких ипостасях –юного Саят-Новы; аллегории Любви поэта; Музы поэта; Ангела и т.д. Было ужасно интересно наблюдать, как творит этот режиссер-авангардист с таким видением, с таким уникальным восприятием мира.
Но предпочтение все же отдаю его более раннему фильму, ввергающему в настоящий эмоциональный шок – его гуцульскому шедевру «Тени забытых предков». Ничего более прекрасного и удивительного я не видела. Французы, выстраивавшиеся на этот фильм в длинные очереди, дали ему свое название: «Огненные кони», а в рецензиях писали, что он не похож ни на какой другой фильм. Были мнения и покруче. Например, что это лучшая картина в мире, снятая до сих пор.

Сожалею, что в мою киногалерею скульптурных портретов не попал Фрунзик Мкртчян (1930-1993). Он настолько был характерен, что слепила бы его играючи и получила бы от достигнутого сходства максимум удовольствия. Но в те годы он мало появлялся на студии, в основном снимаясь в Москве, в комедийных ролях.
Во второй половине жизни Фрунзик ставил спектакли в Армении и за рубежом, и основал собственный театр. Сейчас его театр так и называется – Ереванский артистический театр им. Фрунзе Мкртчяна. А руководит им после смерти Фрунзика его младший брат, Альберт Мкртчян, тоже режиссер. В молодости Альберт был куда более симпатичным, но далеко не таким колоритным и талантливым, как Фрунзик.
С Альбертом меня столкнула работа в кино. Он тогда только вышел из «колыбели» практически всех армянских киношников – московского ВГИКа, и снимал для телевидения свой первый художественный фильм – «Фотография», этакую печально-безрадостную историю об армянской деревне в годы Второй Мировой Войны. Я была в том фильме художником-постановщиком, хотя оформлять там по сути было и нечего. Вся наша небольшая съемочная группа провела месяц в высокогорной деревушке, с которой по ночам Луну можно было созерцать не над головой, а у себя под ногами – на дне ущелья.
Эта наша экспедиция помогла мне лучше узнать глубинный быт сельских жителей Армении, который я сполна потом отразила в своем эзотерическом романе «Ншан» или «Ясновидящая», рассказав историю простой деревенской девушки, мистическим образом потерявшей зрение, но обретшей взамен зрение психическое.  Даже приезд съемочной группы в село, где жила моя героиня, я целиком списала, так сказать, с натуры.
 Роман этот позднее был опубликован несколько раз в Ереване и в Москве, в том числе – в московском журнале «Наука и религия», с анонсом, что он готовится к экранизации. Но об этом позже.

По инициативе Подпомогова, от музыкальной кинокомедии мы перешли к мультфильму. Валя вдруг вспомнил, что в Армении уже лет 20 нет мультипликации и предложил директору студии ее возродить. Получив добро, он набрал себе группу из трех-четырех художников, в которую вошла и я. Поскольку никто из нас никогда мультипликцией не занимался, нас на пару месяцев отправили на стажировку в Москву, в «Союзмультфильм».
А там как раз полным ходом снимали одну из серий «Маугли». Больше десятка художников-мультипликаторов и два художника-постановщика трудились над фильмом, и все до одного мужчины. Я попала к Владимиру Зарубину и Виталию Боброву. Они тогда работали над сценой, где Багира мчится рядом с питоном Каа и пытается разными уловками склонить его на свою сторону.
Багиру озвучивала актриса Людмила Касаткина, а Каа – Владимир Ушаков. Видеть, как они это делают, не только интонациями, но и мимикой вживаясь в образ своего героя, было очень интересно и забавно. Но когда потом отснятую сцену зациклили на непрерывный повтор (чтобы при просмотре легче было находить недоработки), диалог этот, без конца повторявшийся, так прочно въелся в мозги, что, кажется, снился по ночам: «Так они называли меня желтой рыбой?» «Да! Да! рыбой, и ещё червяком! Земляным червяком!»
А чего стоил Сергей Мартинсон с его неповторимым голосом, когда он озвучивал шакала Табаки, прихвостня Шерхана, повторяя все его ужимки и гримасы: «А-ха-а! Старый волк промахнулся! Акелла промахнулся! Аха-а-а!» Или Анатолий Папанов, воплощавшийся в Шер-хана. Уже только ради того, чтобы увидеть в работе таких великих наших актеров, стоило побывать на «Союзмультфильме». Что же касается профессиональных навыков, то их, конечно же, за месяц-два не приобретешь, особенно от художников, занятых своим делом. Так что поездка получилась больше познавательная.
Да мы, собственно, на традиционную мультипликацию у себя поначалу и не замахивались. Рисовали на прозрачном целлулоиде образы в разных ракурсах, а потом передвигали их под камерой – такая техника подчеркнутого примитивизма, как стиля, называется «перекладками». 
Но главное, что Подпомогов, с нашим участием, положил начало возрождению мультипликации в Армении и свой рисованный фильм выпустил. За ним последовали и другие. А тот, первый, назывался «Капля меда», по одноименной поэме Ованеса Туманяна, в которой рассказывается, как из-за ничтожной ссоры, возникшей между продавцом и покупателем вокруг упавшей капли меда, шаг за шагом разгорелась жестокая война, унесшая множество жизней. Тема актуальная и нравоучительная во все времена. А в наше – особенно! Поэма заканчивается четверостишьем:

И в ужасе среди могил
Живой живого вопросил:
С чего ж, откуда и когда
Такая грянула беда?


                22. ТРАГИКОМИЧНЫЙ ГЕНИЙ-ХОХМАЧ


А теперь о Подпомогове, Валентине Георгиевиче (1924-1998). Наша дружба, начавшаяся в 1966-м, с фильмом «Карине», продолжалась 30 лет – до его кончины. Школа, которую я прошла за годы общения с ним, дала мне несоизмеримо больше, чем все пять лет учебы в Художественном институте, хотя сам Подпомогов нигде никогда не учился – ни рисованию, ни живописи, ни даже элементарной грамоте. Предпочитая подшучивать над собой первым, он охотно рассказывал о том, как в детстве надолго застрял в 4 классе, пока отчаявшиеся учителя его из школы не вытурили. Так он на всю жизнь и остался с четырехклассным образованием, что выдавало его всякий раз, как он брал в руки ручку.

Здесь должна быть иллюстрация №68 и 69:
68. Валентин Подпомогов
69. Елена Мартиросян, Валентин Подпомогов и я

Однако это ничуть не помешало ему быть бессменным главным художником при Ереванском горсовете – его головняки годами украшали колонны демонстрантов на всех праздничных шествиях. И уж тем более, наверное, в художники-постановщики с начальной школы не берут. А Подпомогов за свою жизнь оформил с два десятка полнометражных картин и выпустил с десяток мультфильмов.
Если что ему и мешало, так это пристрастие к загулам. Зная Валин характер, перед каждым первомаем или 7 ноября председатель горсовета и секретари горкома устраивали за ним охоту, чтобы он, чего доброго, их не подвел. То же самое было и с кино. Получив с запуском новой картины аванс от постановочных, он тотчас пускался в загул. Проходила неделя... другая... месяц – Валя, по его собственному выражению, не просыхал.
Окружающим могло показаться, что он только «гуляет». А где-то там, под черепной коробкой, шла напряженная работа – зарождался, обдумывался, шлифовался внешний облик будущего фильма, «ключ», в котором он должен быть решен. Наконец, за неделю, а то и за сутки до сдачи эскизов он усаживался за планшет. Это надо было видеть! Композиция легко и свободно ложилась на картон, проступая во всех деталях, как фотография в проявителе. В эти моменты он казался сверхчеловеком, проводником Высших Сил. 
Валя был художником от Бога. Он мог нарисовать человеческую фигуру в любом ракурсе, начав с любого места, даже с большого пальца ноги. Сколько изящества, вкуса и мастерства в каждой его работе, в каждой вещи, которой касалась его рука! В его доме все было сделано им самим. (Ну может, кроме коллекции старинного оружия на стене и огромного омара над баром.) Камин с чеканным барельефом хранителя огня, бар с театральными масками, лестницы на мансарду с узорными балясинами. Стиль? Эклектика с заявкой на средневековье.
Потому что мастерской у Вали не было, а ее у него не было долго, он превращал в мастерскую квартиру. Жена Эмма и дети, Жэка и Котик, ютились где-то по углам или в тесной лоджии, а на почетном месте в столовой неизменно стоял верстак. Паркет был покрыт опилками, стружками, пятнами краски и клея. Домочадцы все молча, я бы даже сказала, благоговейно сносили. Казалось, в воздухе так и витало невысказанное: Валюше все можно. Он – гений. 
Как-то раз нам с ним срочно нужно было сделать большой чеканный барельеф. Мы чеканили (а это очень шумный процесс) лист бронзы до полуночи у Вали дома, на их семейном ложе, не давая его близким спать. И никто, ни жена, ни дети, даже намеком не выказывали недовольства. Мы работали вместе не только на киностудии, но и брались за разного рода «халтуры», как их тогда называли, одной из которых было огромное каменное мозаичное панно в конференцзале Бюраканской обсерватории.
Получив, наконец, мастерскую – сырую, подвальную дыру без окон, без дверей и в придачу с крысами, Валя принялся из нее делать «конфетку», и совсем забыл, что есть у него дом и семья. Там работал, там и жил. А жена и дети навещали его. Впрочем на семейные торжества он исправно являлся – с кучей друзей.

Здесь должна быть иллюстрация №70:
Фотография на память

Двери его мастерской не закрывались. К нему тянулись люди без разделения на профессии, возраст и взгляды – киношники и композиторы, художники и врачи, ученые и совсем молоденькие актеры и актрисы. Не отпугивал их ни подвал, ни огромный, черный, сатанинского вида пес, которого он завел. Валя вообще обожал собак. До этого у него было два боксера. А когда один из них попал под машину, не ветеринары, а лучшая профессура города, хирурги-светилы по всем правилам своего искусства всю ночь оперировали пса у него дома, на обеденном столе.
Для Вали дружба была понятием круглосуточным не на словах, а на деле. Наши друзья Карен Алиханян и Лена Мартиросян (та, что на фото выше), ставшие и его друзьями, получили новую квартиру. В качестве подарка к новоселью мы с ним неделю расписывали в их гостиной фреску во всю стену, да еще и с вырезанным в штукатурке углубленным рельефом. Ни одно наше застолье не обходилось без Вали. Случалось, что нагулявшись в другой компании и возвращаясь домой далеко за полночь, мы с мужем сворачивали к его дому. Муж кидал в окошко камушек. Валя с Эммой тотчас просыпались, двери распахивались, и наш кеф продолжался до утра.
Будучи по отцу украинцем, а по матери армянином, Подпомогов родился и вырос в Ереване, впитав в себя весь армянский колорит. Отзывались о нем примерно так: «Наш Валюша – соль Армении», «Кто не знает Подпомогова, тот не знает Армении!» С годами его начали почтительно величать «маэстро», но обращались непременно на «ты».
Телосложения щуплого, «изящно-компактный», он был смолоду пронзительно лыс. И потому практически не расставался со шляпой, беретом или пилоткой. Но лысины своей не стыдился и при каждом удобном случае ее обыгрывал.
Да собственно обыгрывал он абсолютно все, даже собственные недуги. У него был врожденный порок сердца. «Меня ни одна холера не возьмет, – заверяет он. – Я ж при жизни заспиртовался.»  К нему вызывают в очередной раз «скорую». Врач озабоченно спрашивает: «Что вы чувствуете, больной?» (У Вали при этом сердце колотится, как бешеное, с перебоями). В ответ «больной» с видом ударника отбивает ладонями по столу нестройную дробь, демонстрируя свои сердечные ритмы.
В другой раз, катаясь по полу от почечных колик, он спросил прибывшего врача явно с подвохом: «Доктор, это рак?» – «Ну что вы, дружок – камешки», - утешил доктор. «Камешки? – с комично-ехидным лукавством прищурился Валя, сидя на полу в промежутке между приступами. – А что под камешками?»
Когда его укладывали в больницу элитной «Лечкомиссии», для врачей и всего медперсонала наступали праздники. Из его палаты то и дело слышались взрывы смеха. На пасху он для всех филигранно расписывал яйца. Над дверями его палаты появлялся профессионально выполненный плакат, типа: «Советский больной – самый здоровый больной в мире».

Здесь должна быть иллюстрация №71:
Домовой

Вале всегда претила чрезмерная манерность и чопорность, он тут же придумывал какую-нибудь выходку, чтобы шокировать «выпендрежников». А выходкам его не было конца, недаром его близким другом много лет был «великий хохмач» Генрих Оганесян (режиссер кинокомедии «Три плюс два»).
Как-то раз они с Эммой были приглашены на званый обед. Эмма долго уговаривала Валю надеть его единственный приличный костюм, тщательно ею вычищенный и отутюженный. В таком парадном виде они и предстали перед блиставшими бриллиантами и золотом дамами и их затянытыми в галстуки мужьями. В ожидании приглашения за стол, Валя рассказал какую-то историю про лазутчиков, которые умеют становиться невидимыми, а затем наглядно продемонстрировал, как именно: встал на колени, засунул голову под большой ковер, лежавший на полу, и прополз под ним по всей его длине. Оказалось, что ковер был новый, с обратной стороны щедро присыпанный тальком. К ужасу Эммы, он вылез из-под него с противоположной стороны с ног до головы белый.
В другой раз в аналогичном обществе, нахлобучив до бровей старую, помятую шляпу и нацепив на ноги и руки четыре перчатки, он начал с уханьем скакать на четвереньках по комнате, изображая испуганную обезьяну в клетке. Во время съемок «Карине» режиссеру понадобился клеенчатый фартук для кузнеца – не новый, а рабочий, с прожженными дырами. Художник по костюмам растерялся. Валя тут же придумал как «состарить» фартук «на две дырки». Заявив, что он так худ, что у него торчат наружу тазобедренные суставы, он бросил его на землю, уселся поверх и заставил протащить его несколько метров на фартуке, как на салазках.
 
Но это все внешнее. А что внутри? Однажды я дала Вале послушать дивной красоты медитационную музыку, исполняемую на синтезаторе, мистическую, уводящую в иные миры – «Ветер Времени», Клауса Шульце, «Музыку небесных сфер», Андрея Климковского и т.п. Валя буквально вырубился на целый час, целиком в нее погрузившись. В тот же день скопировав кассету, он с тех пор писал свои картины только под эту запись.
Вот мы и добрались до картин. Не половину даже, а две трети своей жизни Валя занимался чем угодно, только не станковой живописью. Его неистощимая фантазия и изобретательность не знали предела, находя выражение в разного рода «халтурах». Лучшие надгробные памятники Ереванского кладбища, пантеона в частности, выполнены либо лично им, либо по его эскизам (в том числе и мною). Много лет мы уговаривали Валю попробовать себя в настоящей живописи. Он упорно отмахивался, пока, видимо, сам для нее не созрел... Сев, наконец, за холст, он создал необычайной выразительности грустную обезьяну, зажатую в раму, как в клетку, и назвал картину «Ностальгия». Его обезьяна, представшая на выставке, потрясла весь Ереван. Им тогда уже было прожито ровно полвека.

Здесь должна быть иллюстрация №73:
Ностальгия

Войдя во вкус, Валя начал-таки писать картины. Правда, рождались они из под его кисти на так часто, как хотелось бы. Потому что кутежи и общение для него по-прежнему оставались вне конкуренции.
Картины Подпомогова это нечто! Являя собой абсолютный контраст с тем «Валюшкой», каким он позиционировал себя перед окружением, они наполнены мрачным трагизмом. Описывать живопись словами очень сложно. Ее надо... не видеть даже, а смотреть собственными, а не чужими глазами. Но его картины – дело иное. Их можно пересказывать, как драмы Шекспира.
Работал он в стиле «старых мастеров» эпохи Ренессанса. Цвет был для него вторичен. Гамма в основном серебристо-серая. Главное – идея, которой подчинялось все – линия, форма, фактура. Его полотна – целые философские трактаты, мистически-пророческие, насыщенные напряженной внутренней драматургией. Мимо них пройти невозможно. Они останавливают и надолго, заставляя вникать в детали, задумываться и сопереживать... не автору, а всему человечеству. Потому как запечатленные в них идеи носят в основном глобальный характер.
Вот, к примеру, на большом полотне, названном им Mea culpa («Моя вина»), монументальнейшее творение рук человеческих – конгломерат культур и народов, этакая конусообразная башня, начинающаяся храмами и пирамидами Египта... выше – армянские христианские храмы с любовно выделенным на ладони облака Звартноцем... Башня заканчивается кристаллами современных небоскребов, уходящих в небо. А над нею, подобно терновому венку, рассеивающееся полукружием облако – облако от ядерного взрыва, погубившего создателей этого величественного монумента, возводимого тысячелетиями. К обезлюдевшим сооружениям тучами устремляются крысы (как известно, не боящиеся радиации).
А вот два могучих железных быка натужно тянут плуг, пытаясь вспахать голую скалу. Это символ Армении, возделанной непосильным трудом на мало пригодных для обработки землях. Картина так и называется «Страна Айастан» («Страна Армения»).
Дружбой тоже можно закабалить, считал Валя – превратить в раба. И создал великолепное полотно – «Памяти друга», заключив его в овальную бронзовую раму (некогда украшавшую портрет княжны Нарышкиной). Череп благородной лошади с длинной, тщательно расчесанной гривой, выписан с трогательной выразительностью, ничем не уступающей традиционному салонному портрету. На черепе уздечка, петлей наброшенная на крюк, а рядом на стене подкова. Что это? Орудия любви или власти?

Здесь должны быть иллюстрации №66 и 67:
Память о друге

Perpetuum mobile («Вечный двигатель»). Согбенные скорбью больше, чем ношей, скрытые под накидкой фигуры бесконечной вереницы людей несут на спинах распятого Христа. Нам видны лишь его ступни и мощный поток света, уходящий от Христа в небо.
К теме Спасителя Валя обращался неоднократно, ни разу не повторяясь, находя новое, ни на что и ни на кого не похожее решение. «Отторжение» – в воздухе, над Землей, объятой адским пламенем, парит лишь оболочка распятого тела, содранная кожа. А душа упорхнула, как птица из разоренного гнезда.
Христос на фоне черных клубов дыма, упавший на колени – на тлеющие еще от пепелища угли. В его глазах слезы. Ладони простерты к зрителю с немым, полным боли укором: Люди! Что вы сделали с вверенной вам Землей!? Позднее картину назвали не «Христос», а «Пророк».
Большое монументальное полотно «Мадонна с младенцем» Валя писал на заказ – для Эчмиадзинского храма, как икону. Поэтому оно отличается от остальных работ абсолютной своей законченностью и колоритом, выдержанным в теплых, красных тонах. В последний момент католикос нашел, что у Мадонны слишком «грешные глаза», и Валя отдал картину нам с мужем.
На «Тайной вечере» льющийся сверху свет отбрасывает на стол не тень от Христа, а терновый венец, которого на челе Спасителя еще нет. Вместо 12 апостолов справа и слева от него – зажженные свечи, тени от которых превращаются в силуэты человеческих фигур в капюшонах. Одна из свечей погасла и чадит. Ее дым окутывает Христа. Это, конечно же, Иуда.
Свеча – неизменный элемент картин Вали. Как искра надежды, даже в самой трагической, в самой безысходной ситуации. Апофеоз «симфонии» свечей в картине «Бессмертие». Представьте каменистую дорогу в ночи, уходящую в небо. На дороге, как бредущие люди, одни только свечи, звездами мерцающие вдали. На переднем плане они уже погасли, превратившись в оплавленные огарки, слившиеся в сплошную массу, в которой угадываются обнаженные человеческие тела. А над всем этим, в полную высоту вертикального холста, полупрозрачная могучая свеча, горящая ровным ярким пламенем – гимн гению человеческому. Валя посвятил картину Шекспиру, которого обожал, наверное, еще и потому, что сам был немножко Шекспиром в живописи.
Полотна Подпомогова, как правило – протест, вызов несправедливости во всех ее проявлениях. «Борьба» – еше одно распятие. Но распята на сей раз Природа на железобетонном кресте цивилизации. Корчится в предсмертных судорогах голое сухое дерево, впиваясь скрюченными корнями в растрескавшуюся землю. Оно еще живо, оно еще борется!
Подпомогова, как любого армянина, глубоко волновал геноцид армян. Он посвятил ему не одну картину. Самая монументальная из них – «Реквием». Огромное полотно. На голой, выложенной каменными плитами земле осколки разрушенных сооружений (следы древней армянской цивилизации). Вдали чудом уцелевший храм, вернее его остов. А на переднем плане могучий, низвергнутый полуразбитый колокол. Ветер гонит клубами пыль. Еще дымит пепелище, делая нас, зрителей, сопричастными тому времени, той трагедии. Черные многослойные тучи низко клубятся над землей. Но в самом центре среди туч раскрылось небесное окно, из которого пролился на землю божественный свет.
Когда начались события в Карабахе, Сумгаите, Баку, Подпомогов посвятил им целую серию эмоционально насыщенных, величественных и скорбных, и, конечно же, весьма своеобразных полотен.

Валя виртуозно умел передавать фактуру любого материала. Иные обвиняли его за это в ремесленничестве, как бы в упрек сравнивая с Шиловым. Если дым – он зримо невесомо струится и даже пахнет дымом. Если тлеющий уголек, кажется, тронь – обожжешься. Неотъемлемой частью картины он считал раму, как ее продолжение и оправу. И поэтому делал их только сам, ни разу не повторяясь.
Интересная деталь – кого бы ни писал Валя (а он никогда не работал с натуры), в каждом персонаже он изображал себя. Будь то знаменитая грустная обезьяна в «Ностальгии», «Домовой» (их у него три), уютно устроившийся в замочной скважине, коленопреклоненный Христос или жертва концлагеря с простреленной навылет головой и застывшим в живых еще глазах недоумением: За что!? («Посвящение») – все это он, Валя, легко узнаваемый. Везде разный – беспомощный или величественный, комичный или трагичный, но всегда трогательный в своем вселенском одиночестве.

Не правда ли, трудно совместить все эти работы с обликом их создателя – гуляки, кутилы, шутника. Где он настоящий? В качестве биографической ремарки так и подмывает сказать: Конечно же, в произведениях. Как художник, он одинок и мрачен в глубинах своей души. И подлинное его нутро нашло свой выход в его полотнах. А остальное – маскарад... маскировка. Но нет, не скажу. Для этого я слишком долго и слишком хорошо его знала. Он одинаково искренен, одинаково «играл себя» и когда доводил до гомерического хохота друзей, и когда создавал полные трагизма произведения, от которых иной раз мороз дерет по коже.
Да, большинство его сюжетов безрадостны и пессимистичны – настолько, что ими страшно, почти невозможно украшать свое жилище. Им место в крупных музеях, где бывает много нас, homo sapiens, которым такой «пессимизм», ой, как полезен.
И все же наш дом украшают полотна Подпомогова: «Страна Армения» (Быки); «Христос» (портрет в терновом венке); «Глас небес» (колокола в небе и один, расколовшийся, на земле); «Память о друге»; «Покинутый» (остов парусника на песке с рваными нарусами на ветру); «Мадонна с младенцем»; «Ной» (спускающийся по облакам над Ереваном с горы Арарат в сопровождении животных); эскиз декорации к фильму «Черный снег» и еще кое-что. Практически все они, за исключением двух-трех, были подарками. А «Память о Друге» Валя снял со стены своего зала в музее и вручил мне там же – в качестве сюрприза к дню рождения, к великому неудовольствию директора музея, Игитяна.
По-дружбе, Валя оформил обложку к моему научно-фантастическому роману «Дерево Дракона». А я – по-дружбе, слепила его портрет, отлив его в бронзе и посадив на гранитный куб. Уезжая в Америку, большую часть своих скульптурных работ я оставила у Вали дома и в мастерской... 

Свои регалии – заслуженного художника Армянской ССР и Лауреата Государственной Премии Армянской ССР – В.Г.Подпомогов получил не за картины, а за работу в кино и оформление праздничных демонстраций. А вот значимость его, как живописца, оценивала общественность. Стоило ему начать писать, и картины его тут же стали самыми дорогими в Армении. Их приобретали на валюту коллекционеры, они уходили за рубеж. А в ереванском Музее Современного Изобразительного Искусства Армении Подпомогову был отдан большой круглый зал.
Директор и основатель музея Генрих Игитян (1932-2009) был близким другом Вали и пропагандистом его творчества. Искусствовед, художник, автор нескольких книг по искусствоведению и множества альбомов, каталогов и монографий, депутат Верховного Совета СССР последнего созыва, Игитян прославился еще и тем, что во время его выступления на первом съезде КПСС Горбачев поднял на него голос, а он в ответ «облаял» генсека.
С Генрихом у меня связаны тяжелые воспоминания – из-за страшной трагедии, постигшей его семью. Тогда, в начале 70-х, он открыл в Ереване единственный в мире Музей детского рисунка. А так как я вела в школе экспериментальные классы по декоративно-прикладному искусству и устраивала выставки детских работ, наши пути пересекались. Музеем руководила жена Игитяна, Жанна. Часто общаясь с нею, мы почти подружились. Она собиралась провести лето со своими двумя детьми на море и уговаривала меня с сынишкой составить ей компанию. Мы обсуждали возможности такой поездки, но что-то мне помешало и я отказалась. Жанна улетела с детьми одна. При посадке в Батуми их самолет разбился. Никто не выжил...

Мы жили уже в Лос-Анджелесе, когда в 1995-м среди здешних армян прошел слух, что Подпомогов скончался. Я бросилась звонить ему домой. От дочери Жэки узнала, что «слухи о его смерти несколько преувеличены», но Валя в настоящее время в больнице. Звоню ему в палату. И что слышу: «Поздравь меня! – кричит он в трубку. – Я женился! Мы тут в больнице чудненько проводим время!» А сам уже почти ничего не видел.
Валя перещеголял даже великого Рубенса, женившегося на 17-летней Елене Фурман в 55 лет – ему на момент нашего разговора стукнуло 72. Его избранница Ася лет пять назад пришла к нему в мастерскую совсем юной девушкой и, без памяти в него влюбившись, так там и осталась, в сыром холодном подвале, где зимой стены покрывались инеем... Эмма жила дома и, зная про Асю, продолжала боготворить мужа. А когда заболела и слегла, Ася ухаживала за ней до последнего.

Здесь должна быть иллюстрация №74:
Валя и Ася Подпомоговы
   
После смерти Вали прошло уже 18 лет, но Ася хранит ему верность. Она убеждена, что Валя – гений, и хочет, чтобы об этом знал и помнил весь мир. Ася Подпомогова по-прежнему живет в его мастерской, посвятив себя пропагандированию наследия своего кумира. (Мы с ней общаемся через Facebook.)  

    
                23. КАРЬЕРНЫЙ ВИРАЖ СУПРУГА


Трудовая стезя Христа резко изменила направление в неожидаемую ни им, ни мною сторону. Сначала его избрали секретарем партбюро ВНИИКЭ, что стало началом коренных перемен в его карьере. К тому времени он уже неплохо зарабатывал в своем институте и был на очень хорошем счету, как специалист. Объездил чуть ли не весь Советский Союз с командировками. Поскольку Христ – человек во всех отношниях положительный и работу свою знающий, к нему и отношение (коллег, сотрудников, начальства) было соответствующее. То есть он чувствовал себя абсолютно на месте, ничего другого от жизни не хотел и карьеризмом никогда не страдал.
Но тут в ЦК КП Армении освободилось место инструктора в отделе промышленности и транспорта. Заведующим отделом был Карлен Гамбарян. По его поручению его заместитель, Рэмма Светлова, ездила по предприятиям, подыскивая подходящую кандидатуру. В числе трех отобранных оказалось и имя Христофора Мандаляна. Изучив их «досье» и проведя собеседования, Карлен Амаякович остановил свой выбор на нем.
Христ растерялся. Ему неудобно было ответить отказом, он начал тянуть время, искать отговорки. Гамбарян же был дядя крутой, отказов и возражений не принимавший. Он хорошо разбирался в людях, и Христа сходу просканировал. Могу без излишней скромности за мужа сказать, что среди партийных работников мало было людей его уровня интеллигентности, образованности и порядочности. И, кстати, одним из таких «редких экземпляров» был и сам Гамбарян. Я очень хорошо его помню, потому что потом он не раз собирал сотрудников с женами у себя дома.
Встретив сопротивление со стороны Христа, он подключил «тяжелую артиллерию». Месяц спустя после их собеседования, Христа вызвали к секретарю ЦК Армении по промышленности, Арзуманяну Г.А., который час его обрабатывал. Но Христ устоял. Помнится, в тот период мы с ним подолгу не могли уснуть, обсуждая по ночам все «за» и «против». Христ любил свою работу и совсем не был готов променять ее на партийную.
После Арзуманяна, в нарушение всех субординаций, его пригласили к первому секретарю ЦК Кочиняну А.Е. А от него в тот же день – снова к Гамбаряну. И Христ вынужден был сказать ему напрямую, что отказывается от предложенной ему должности, потому что на зарплату инструктора он просто не сможет прокормить семью: мать не работает, жена только что кончила институт, маленький ребенок и еще – съемная квартира.

Здесь должна быть иллюстрация №75:
75. Христофор Мандалян

У него, во ВНИИКЭ, как у заместителя начальника отдела по перспективным разработкам, был оклад 200 рублей. 120 рублей он получал на Армэлектрозаводе. Плюс от 50 до 100 ежемесячной премии. Итого получалось порядка 400 рублей, что по тем временам было очень даже солидно. Оклад инструктора ЦК – 140 рублей. Было над чем призадуматься.
В ответ на отказ Христа Гамбарян объявил ему, что уже решил этот вопрос. Как оказалось, накануне он вызвал к себе директора ВНИИКЭ, Алексеевского, поговорил с ним по душам и попросил, в качестве материальной поддержки, сохранить за Христом два дня в неделю его позиции с окладом 150 р. Алексеевский с удовольствием согласился, поскольку и сам не хотел его отпускать.
Так Христ стал инструктором ЦК КП Армении. Через год его перевели в Ереванский горком партии – заведующим аналогичного отдела. Первым секретарем горкома был Л.П.Гарибджанян. А третьим, то есть непосредственным начальником Христа – Демирчян Карен Серопович (1932-1999). Христ и Карен – однолетки, оба почти одновременно окончили Политехнический институт, только разные факультеты. В их выпуске была и жена Карена, Римма (с химического факультета). Так что приятельские отношения с обоими у Христа сложились еще в студенческие годы.
Большой любитель пеших прогулок, Карен Демирчян предпочитал с работы возвращаться своим ходом, и при каждом удобном случае подбивал Христа составить ему компанию, а потом уговаривал подняться к нему, где Римма ждала мужа к обеду. Застолья были приятными и теплыми.
С той поры и до развала страны, то есть на протяжении 20 лет, какой бы пост каждый из них не занимал, их дружеские отношения, основанные на полном взаимном доверии и уважении, позволяли им очень тесно сотрудничать, понимая друг друга с полуслова.
Проработав два года в Горкоме, Христ вернулся в ЦК КП Армении – на должность заместителя заведующего отделом промышленности и транспорта, и остался на этом месте еще два года. Его начальником снова был Гамбарян.

Здесь должна быть иллюстрация №76:
Карлен Амаякович Гамбарян

Карлен Амаякович, возможно, был единственным в новом окружении мужа, кто вызывал у меня искреннюю симпатию и уважение. Вид у него был грозный и неприступный. Слова ронял скупо, смотрел исподлобья – не подступись. А под этим панцирем – добрейший и позитивнейший человек, который таял, как масло на сковороде, едва тяжелый взгляд его останавливался на внуках...
Как мне объяснял Христ, отдел их заведовал всеми основными сферами деятельности республики – тяжелой и легкой промышленностью, строительством, транспортом, связью. А работало в нем всего семь человек: заведующий, его зам и пять инструкторов. Только к концу 80-х он разделился на несколько отделов – по отрослям.
В 1974-м Христ вернулся в свой родной Ленинский район, где начинал трудовую деятельность во ВНИИКЭ и на Армэлектрозаводе. Только вернулся он уже хозяином всего района – первым секретарем Ленинского райкома партии, и оставался на этой должности долгих восемь лет. Демирчян к тому времени уже был первым секретарем ЦК КП Армении.
Ленинский район был средоточием практически всей промышленности Еревана и – львиной доли республики. Стать его хозяином было не только престижно, но и крайне ответственно. Христ с этим отлично справлялся, пользуясь в республике большой популярностью и уважением.
В 1982-м он снова оказался в ЦК КП Армении – в качестве заведующего организационно-партийной работой. Его отдел ведал кадрами всей республики. Без санкции Христа не назначался и не увольнялся ни один ключевой работник. Практически зав. орготделом по значимости приравнивался к секретарю ЦК.
Теперь к регалиям Христа добавились следующие: член ЦК КП Армении, депутат Верховного Совета Арм. ССР, член Ереванского горкома партии, депутат Ереванского городского и Ленинского районного Советов народных депутатов. И награды: орден Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», медаль...
Да только все это меньше чем через десять лет должно было уйти в безвозвратное прошлое и потерять всякий смысл и ценность.

Здесь должна быть иллюстрация №79:
На озере Севан. (справа налево) Артисты Хорен Абрамян и Армен Джигарханян, Христ Мандалян...


                24. ПОПОЛНЕНИЕ


Погруженная по уши в свою работу, в свое творчество, в свои интересы, я – каюсь – была абсолютно убеждена, что одного ребенка мне более чем достаточно, и даже думать не хотела о втором, несколько раз эгоистично и безжалостно избавляясь от нежелательной беременности. А потом вдруг на меня снизошло понимание, что я не должна, не имею права оставлять своего сына одного в жизни, что у него должен быть брат или сестра. И когда со мной это случилось в очередной раз (мне было уже 34), не колеблясь приняла решение вторично стать мамой.
3 октября 1973 года нашу семью пополнил крохотный человечек – Карен Мандалян. Разница между братьями получилась непозволительная – целых 13 лет. Рубик уже был подростком, со своими интересами и кругом друзей. Но появление брата воспринял с восторженным энтузиазмом, совсем по-взрослому заявив, что я сделала ему самый большой в жизни подарок. И действительно, он души не чаял в малыше.
Христ в ту пору уже мало принадлежал себе, а следовательно и нам. Партийная работа его заглатывала все глубже. Домой он приходил выжитый. А потом у него начались проблемы с сердцем, заставлявшие его по месяцу лежать в больнице и проходить реабилитации в санаториях. И там, и там я была с ним. Рубик в эти периоды был маленькому Карену и братом, и отцом. Он возился с ним, купал его, кормил с ложечки, носил на плечах, сам мастерил для него игрушки или накупал их при каждом удобном случае.

Здесь должна быть иллюстрация № 81:
Христ с сыновьями

Малыш рос веселый, жизнерадостный, с легким, открытым характером. Христ по долгу службы много ездил по республике, и иногда брал меня и Карена с собой. (Рубику уже с нами было неинтересно.) Про «карситы» тогда мы и слыхом не слыхивали, да и ремней безопасности не было. Карен сидел на переднем подлокотнике между отцом и водителем, и только каждые пять минут спрашивал: «А мы скоро приедем?». (В машине его часто укачивало.) Везде, куда бы мы не приезжали, нас встречали с радушием и накрытыми столами – бенефиты новой должности Христа.
Поскольку мы с ним много работали (плюс моя аспирантура), а Елена Манвеловна уже основательно сдала и следить за ребенком ей было не под силу, встал вопрос няни.

Здесь должны быть иллюстрации №81б:
Мой второй сынишка Карен

Первая, к кому я, краснея и стесняясь, обратилась, была наша соседка этажом ниже – Грануш. К моему удивлению, она охотно согласилась. С того времени и до нашего отъезда из Армении (в 1989-м) она была у меня бессменной «домоправительницей» – и на Московской, где мы жили бок о бок, и потом, когда мы переехали в другую квартиру и другой район, а подросший Карен уже не нуждался в присмотре. Грануш убирала дом и вела хозяйство. Отношения сохранялись самые дружеские, она просто стала для нас своим человеком. Христа она боготворила, называя его не иначе, как «наш Христос». Еще бы. Ведь он решал все проблемы ее пятерых детей – учебы, работы, вступления в партию, вопрос армии для ее единственного сына Харута.
 

         25. НА ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ ВОЛНЕ


Не оставляя всех прочих своих занятий – искусство, журналистику, литературу – я все больше втягивалась в преподавание. Вести только рисование было скучно, и, вспомнив свои побочные студенческие увлечения, я предложила директору школы, Георгию Матвеевичу Кутонянцу, открыть кружок керамики. Он заинтересовался, задумался, и сделал мне встречное предложение – не кружок, а уроки труда, охватив таким образом гораздо большее количество учащихся средних (5-8-х) классов.
В школе существовало разграничение: на уроках труда девочки занимались домоводством, а мальчики слесарничали. Вот мужскую часть нескольких классов и решено было передать мне в порядке эксперимента. Правда, позднее часть девочек с домоводства устроила бунт и, по их настоянию, им разрешили присоединиться к нам.
Под новый предмет «Эстетическое воспитание через прикладное искусство» выделили просторный кабинет из сдвоенных классных комнат на первом этаже бокового крыла школы. А мне нужно было его от и до оборудовать, по собственному усмотрению.
И началась беготня по заводам и фабрикам. Ведь мне предстояло обеспечивать на протяжении всего учебного года несколько десятков учеников всем необходимым. Хоть пробивные способности у меня всегда были на должном уровне, без помощи мужа вряд ли бы что-нибудь получилось. Он как раз тогда и был уже первым секретарем Ленинского райкома партии, и все нужные мне предприятия находились в его районе.
Я заявлялась к директору соответстующего предприятия (Фаянсового завода или Керамической фабрики) и рассказывала, что в нашей школе решено начать обучение детей керамике, и перечисляла, что мне для этого нужно. И буквально на следующий же день в школу №71 доставлялась на фабричном транспорте керамическая глина (скульптурной массой и жидкая – в бидонах), высококачественный шамот в неограниченных количествах, готовые гипсовые формы и разноцветные глазури.
Переданные мне школой маленькие лабораторные печи, с окошком 15 см, вопроса не решали, о чем я и пожаловалась мужу. Он вызвал к себе директора Фаянсового завода и поручил ему построить в нашей школе большую муфельную печь. Прибыла бригада рабочих во главе со специалистом. Сгрузили в подсобном помещении кабинета целый блок огнеупорного кирпича, спирали, кожух... И через пару недель я уже была счастливой обладательницей огромной печи в полтора метра диаметром.
При содействии мужа и по моим эскизам кабинет прикладного искусства красиво оформили – с целой вереницей застекленных шкафов из полированного дерева – для хранения детских изделий. Белые унылые стены целиком обшили деревянными панелями. Соорудили ажурную декоративную полустену (на просвет), отделившую мой кабинет от общего помещения. Для кабинета завезли добротный письменный стол и мягкие кресла с журнальным столиком. На окна, по всей длине я повесила золотистого цвета занавески. Установили музыкальную аппаратуру, телевизор и холодильник – все это было для простой советской школы (в которой гвоздя от завхоза не допросишься) недостижимой роскошью. Вот теперь можно было и приступать к урокам.

Здесь должны быть иллюстрации №82:
Кабинет прикладного искусства. Школа №71, город Ереван

Ребята трудились самозабвенно. Они лепили всяких забавных зверушек и человечков. Они учились отливать жидкой глиной в гипсовых формах чашки, чайники, кувшинчики; извлекать их сырыми, еще дышащими; обрабатывать швы, закреплять ручки. А после того, как изделия подсохнут, ставить их на обжиг; глазуровать и обжигать вторично, придавая им яркие, сверкающие цвета.
Я перетаскала в свой новый кабинет всю свою библиотеку по искусству, и мои ученики имели возможность, закончив работу, расположиться в креслах и поизучать шедевры искусства под хорошую негромкую музыку, побеседовать со мной о произведениях того или иного мастера. Понятно, что уроки эти они обожали, с нетерпением ждали их. А если я вдруг опаздывала, не расходились по домам, а топтались перед учительской, каждые две минуты спрашивая, где я и когда приду.
Георгий Матвеевич пребывал прямо-таки в эйфории. На стенах коридора перед учительской соорудили застекленные стеллажи и выставили на них керамические работы детей.
О моем эксперименте и, мягко говоря, нестандартном кабинете узнали в Министерстве просвещения. Начали наведываться его представители. Однажды появился и заместитель министра, Шарифов Сурен Алиевич, с делегацией работников просвещения из Москвы и корреспондентом московской газеты «Труд», Игорем Тарабриным, оказавшимся мастером на стихотворные экспромты.
Я, как всегда, устроила им нехитрое угощение – турецкий кофе, фрукты, печеное и грецкие орехи. Поскольку щипцов у меня не было, то, положив два ореха в ладонь и резко сжав ее в кулак, я, за беседой, привычно расколола для гостей несколько штук, что почему-то произвело на корреспондента сильное впечатление и он тут же разразился экспромтом, продекламировав его перед всеми присутствующими:

Да где ж вы встретите такое,
Чтоб творчества сияла плоть,
Чтоб нежной женскою рукою
Орехи грецкие колоть!

Душа волнением изранена.
И хоть не пил, я крепко пьян.
За совершенство форм керамики,
За нежность Норы Мандалян!

За первым экспромтом последовал второй:

Есть в Ереване женщин тыщи.
И не у каждой есть изъян...
Но где найдешь, где в мире сыщешь
Вторую Нору Мандалян!
Вот почему я и тоскую:
Уеду – не найду такую...
И не унять сердечной дрожи.
На горе осознать я смог:
Она и скульптор, и художник,
И журналист, и педагог.
Где нежности найдешь названье,
Когда любое по плечу,
Но только Нора – в Ереване,
А завтра я в Москву лечу.

Этот шибко эмоциональный москвич опубликовал в «Труде» большую – на разворот, статью обо всем, что увидел и что его так поразило. О нас уже писали и другие журналисты, ереванские и союзные, вплоть до интернационального журнала «Советская женщина», выходившего на 12 языках. Да и я сама часто помещала в «Коммунисте» статьи о своем эксперименте и о проблемах педагогики в целом.
Теперь уже не только мой муж, но и Министерство просвещения взяло над нами шефство. С Суреном Алиевичем мы постоянно пересекались – на банкетах, на конференциях, в командировках, у меня в кабинете керамики, когда он приводил очередную делегацию столичных гостей...  и постепенно мы стали друзьями. Дружба эта длилась много лет. Последний раз я навестила его в больнице (в Лечкомиссии), за месяц до его смерти.

Лет десять школьный кабинет был и моей мастерской, благо печь под рукой и глины вдоволь. Я установила рядом со своим столом скульптурный станок и после окончания уроков лепила для себя. А иногда и во время урока, вместе с учениками, что очень им нравилось. Поскольку других хозяев в нашем помещении не было и ключ хранился только у меня, я могла оставаться там сколько угодно.
Работы моих учеников выставлялись на выставках детского творчества – в Ереване и в Москве, на ВДНХ. А однажды и в Югославии, что было отмечено бронзовой медалью. Занятиями в школе наши уроки не ограничивались. Я только заикнулась, что хочу брать детей на экскурсии, и мне тут же предоставили автобус. Я возила их в ереванские музеи и на выставки, в Матенадаран, в зоопарк на наброски. Убедившись, что дети ведут себя идеально, рискнула увеличить дальность маршрутов.
Армения, как известно, древнейшая страна с богатым культурным наследием. Не зря ее называют музеем под открытым небом. В радиус досягаемости для нас попали такие шедевры истории и зодчества, как раскопки Кармир-Блура (Красного Холма) с урартским городом-крепостью Тейшебаини VII-VI в.в. до н.э. и доурартским поселением XIII-VIII в.в. до н.э.; единственный на территории Армении языческий храм Гарни, I века, этакий Парфенон в миниатюре из армянского базальта; монастырь Гегард (что переводится как «Копье», потому что именно там было спрятано знаменитое «Копье Силы», за которым так охотился Гитлер), VII века, с храмом, вырубленным внутри монолитной скалы; руины круглого трехъярусного храма Звартноц (Храм Небесных Ангелов или Бдящих Сил), уникального памятника архитектуры VII века, разрушенного землетрясением в Х в. (ныне его пытаются восстановить.) В основном все они находятся в живописнейших уголках дикой природы – над бездонным ущельем или на склоне крутой скалы.
Выражаясь казенным языком аспиранта: для того, чтобы пробудить и активизировать в подростке любовь к своей древней и прекрасной стране, к ее эстетическим ценностям, трудно, наверное, было бы найти что-то более действенное, более эмоционально окрашенное, чем такие вот экскурсии к памятникам старины.

Как выяснилось, мои экспериментальные уроки прикладного искусства, которые я вела по собственной методике и программе, оказались единственными в республике. И этот нестандартный подход привлек к школе внимание союзной Академии педагогических наук. А если быть более конкретной, то – лаборатории формирования научного мировоззрения НИИ общих проблем воспитания АПН СССР. Руководила лабораторией очень милая женщина Рогова Руфь Михайловна.
Ведущий сотрудник НИИ, доктор-профессор Любинский, Исаак Львович (1906-1988), курировавший Армению, после посещения, вместе с Шарифовым, моего кабинета и беседы со мной, начал во всех своих докладах, на конференциях и в письменных отчетах рассказывать «об уникальном армянском опыте». А потом, при очередном посещении Армении, стал уговаривать меня взяться за диссертацию, предлагая себя в качестве научного руководителя.
Научная деятельность меня ни с какой стороны не интересовала. А он настаивал, убеждал, что мне это необходимо, что вариант у меня беспроигрышный, поскольку диссертация будет основана не на умозаключениях, а на «живом опыте». И я согласилась. К тому времени с киностудии я уже ушла.
Ушла внезапно и для себя неожиданно. Поругалась в Валей Подпомоговым, а поскольку он был моим шефом, то хлопнула в сердцах дверью, как я это умею делать, и, уволившись с киностудии, в тот же день была зачислена в штат телестудии. О своем поступке я жалела потом много лет, потому что мне безумно нравилась творческая среда киностудии. Телевидение не шло с ней ни в какое сравнение, и я там долго не задержалась. С Валей мы не разговаривали года три. А потом, помирившись, остались близкими друзьями на всю (его) оставшуюся жизнь.

Здесь должна быть иллюстрация №89:
Композиция «Ах, Тамар!», бронза

Начались поездки на всякие конференции – в Москву, в Таллин и Ригу, где Любинский заставлял меня выступать с докладами. Эти выступления перед полным залом давались мне труднее всего, срабатывал мой проклятый комплекс. Благодаря аспирантуре я вдоволь поездила по Прибалтике, насладившись ее своеобразием и колоритом. Уже тогда поговаривали, что эстонцы и латыши русских не любят. Но никто из нашей делегации ни разу не почувствовал на себе ни неприязни, ни враждебности. Причем не только со стороны тех, кто нас принимал по долгу службы, но и на улицах. Напротив, их вежливость и услужливость была приятным и неожиданным контрастом с «русским хамством», с которым у себя дома приходилось сталкиваться на каждом шагу.
Имея в Армении аспирантку, Исаак Львович зачастил в Ереван. Мы устраивали ему приемы дома, возили по Армении и всячески оказывали внимание. А я ездила к нему на консультации в Москву и писала диссертацию. Интернета в те времена еще не было, поэтому все необходимые данные приходилось добывать в московской Библиотеке им. Ленина, где я просиживала часами... Лучше бы еще один роман за зря убитое время написала. Но плюс был хотя бы в том, что я часто бывала в Москве, виделась с мамой и своими друзьями и снова чувствовала себя там «как дома».
Защищалась я в Москве, в вышеупомянутом НИИ, в 1979 году. Исаак Львович, узнав, что дома, у мамы, у меня нет условий уединиться и подготовиться к защите, настоял на том, чтобы два последних дня я осталась у него. За что я ему была очень благодарна.
К тому времени моя болезнь уже была в разгаре – стоило чуть понервничать, и пульс зашкаливал за 150, что естественно создавало повышенную нервозность. Трудно было держать себя в руках. А мама этого не понимала, и наше общение заканчивалось конфликтами.
Исаак Львович жил с женой и стареющей незамужней дочерью на Остоженке, у метро Парк Культуры, в старинном особнячке, спрятавшемся за зеленью уютного дворика. Самая большая и светлая комната с балконом была отдана под профессорский кабинет. В нем все было большое и массивное, как и сам хозяин – дубовый письменный стол, просторное кресло, в котором спокойно могли поместиться двое. А стены – с пола до высоченных потолков – сплошь забраны полками с книгами в золоченых переплетах. На тот период их дочь была в отъезде, и мне предоставили ее комнату.
Защита, в любом случае, стресс и предельное напряжение. А в моем – особенно. Я очень боялась, что не выдержу, не смогу сохранять трезвую голову и спокойствие. Одна моя знакомая экстрасенс, Леночка Игнатенко, взялась поддержать меня. Она сидела во время защиты в зале и воздействовала на меня телепатически. Не знаю, то было самовнушение, самообман или реальная помощь, но, выступая с речью, я действительно совсем не нервничала, и все прошло гладко. За исключением одного.
Христ прилетел в Москву с Каренчиком и, чтобы иметь возможность присутствовать на моей защите, оставил его у мамы. Была зима. Мама взяла его гулять и простудила. У нас уже был заказан стол в отдельном зале самого модернового по тем временам Интерконтиненталя, на улице Горького. Но пришлось все переиграть, и стол для всех наших гостей накрыла у себя дома двоюродная сестра Христа, Светлана Думанян.

                Немножко об И.Л.Любинском

Любинский, уже переступивший за 70, был колоритнейшей фигурой, царство ему небесное, хоть и по-советски зашоренный. Заставлял меня, надо – не надо, цитировать в диссертации Брежнева, Ленина и Сталина. Иначе, говорит, никак нельзя.
Закрывая глаза на национально-карьерные особенности Исаака Львовича, могу сказать, что хотя на работе он держался подчеркнуто солидно и строго – не подступись, в неформальной обстановке это был приятный и веселый человек, умевший шутить и хорошо воспринимавший юмор (победившего в словесном состязании награждал 20-копеечной монеткой). Ко мне относился по-отечески тепло. Хоть и не исключаю, что не последнюю роль тут играло положение мужа и наше гостеприимство. Так или иначе, а я вспоминаю о нем с доброй улыбкой.
У него были две забавные, почти детские слабости. Первая – он любил хорошо, от души покушать, что весьма ощутимо отражалось на его весе. И вторая – стремился «конфисковать» все, что ему приглянулось, особенно у безответных аспирантов.
Исаак Львович не скрывал и даже бравировал тем, что принадлежал к «клубу подкоблучников». Его жена, Александра Львовна, бдительно следила за тем, чтобы он на разных приемах не увлекался сладким. Как-то в Ереване, на аля-фуршете в Министерстве просвещения (И.Л. приезжал в Армению один), он подозвал к себе официантку с блюдом пирожных и начал с неприличной скоростью поглощать их одно за другим. Сурен Алиевич подкрался к нему сзади и шипящим шепотом жены строго одернул: «И-изя!» Бедняга с перепугу всколыхнулся всем своим грузным телом и начал с комичной тревогой озираться по сторонам.
Что же касается второй слабости, то, как правило, это были авторучки, которые он коллекционировал. А поскольку я любила держать в сумочке нестандартные, красивые вещицы, мне было, не скрою, обидно, когда он их у меня бесцеремонно отбирал. Но случались приманки и покрупнее.
Наши добрые отношения сохранялись и после моей защиты. Буквально за неделю до его смерти, когда он уже совсем слег (с рожистым воспалением на ноге), мы с мужем, находясь в Москве, зашли его навестить. Исаак Львович увидел на муже куртку, которую я только что привезла ему из Америки, выложив за нее все, имевшие-ся у меня в наличии деньги, и начал ее выпрашивать. Спасло только то, что на улице было холодно, не возвращаться же мужу раздетым. А куртка хозяина, предложенная взамен, была для него, мягко говоря, слишком просторной...
...Через год вслед за мужем ушла из жизни и Александра Львовна.

Вернувшись в Армению остепененной, была переведена в НИИ педагогических наук Арм.ССР, где работать было совсем неинтересно. Там я подготовила и выпустила две-три монографии и одну книгу. В их числе «Программа и методические рекомендации по формированию мировоззрения учащихся 5-7 классов в процессе художественно-трудовой деятельности». (То есть пришлось продолжать привычное для нашей страны словоблудие.) И куда более интересная книга-сборник, изданная московским издательством «Просвещение», в которой мною был обобщен опыт школ Армении по части эстетического воспитания.
Рекомендованная Главным управлением школ Министерства просвещения СССР, под общей редакцией министра просвещения Армянской ССР Тухамяна, эта книга на 175 страницах, в красочной жесткой обложке и богато иллюстрированная, вышла как пособие для учителей. Верный себе Любинский, бывший ее научным редактором, настоял на названии: «Искусство и коммунистическое воспитание учащихся». Он тогда еще не знал, что все, что было связано с коммунизмом, очень скоро станет непопулярным.


                26. МОЙ МОСКОВСКИЙ ДРУГ ГРИША ЧУДАКОВ

Однажды, еще где-то в 1970-м, к маме в гости зашел ее новый знакомый. Жгучий брюнет с легкой проседью в густой шевелюре и в не менее густых усах, с лукавой искринкой в черных глазах. Мама рассказала, что познакомились они и подружились в Гаграх, когда она отдыхала там вместе со своей подругой Лизой, уже после того, как рассталась с Кирилл Николаевичем.
«Жгучий брюнет», которого звали Гриша Чудаков, очаровал нас с бабушкой с первых минут своего появления. Он чем-то удивительно напоминал моего теперь уже бывшего отчима – и обликом, и нутром. Тот же шарм, та же бездна обаяния, такой же острослов и интеллектуал. Ну, может, не совсем такой же, но близко к тому. Поскольку у нас – у всех троих, к Кирилл Николаевичу было отношение особое, то и Гришу мы восприняли с повышенной симпатией. Он был на 11 лет моложе мамы и на 13 лет старше меня, то есть как раз «посередке» между нами. А так как и мама моя, и Гриша своего возраста не чувствовали, то эти возрастные мелочи никого не волновали.
Гриша стал другом для нас обеих и желанным гостем в нашем доме на много лет. В тот период я часто приезжала в Москву из-за своей диссертации. У меня был круг друзей, ереванских и московских, периодически мы собирались у нас, на Зубовской, и весело проводили время. Гриша был душой любой компании и «гвоздем программы» в этих сходках. Он виртуозно, прямо-таки филигранно отплясывал со мной рок-н-ролл на свободном пятачке, умудряясь при этом ничего не задеть и не разбить. А еще, прикрыв глаза, очень своеобразно – с гротескной задушевностью, пел всякие заковыристые импровизации, типа вот этакой:

...Офелия, гамлетова девчонка,
Спятила, товарищи, с ума.
А потому что датская сторонка
Для народа хуже, чем тюрьма.
Спятила, в речку сиганула,
Даже не сняла с себя наряд.
И тут на смерть Гамлета потянуло,
И начал он калечить всех подряд...

Столь же проникновенно он читал стишки Александра Галича, очень в те годы в Москве популярного:

Ну так что ж тут говорить, что ж тут спрашивать?
Вот стою я перед вами, словно голенький.
Я с девчонкою гулял, с тети Пашиной,
И в «Пекин» ее водил, и в Сокольники.

Поясок ей покупал поролоновый
И в палату с ней ходил в Грановитую.
А жена моя, товарищ Парамонова,
В это время находилась за границею.

А вернулась, ей привет – анонимочка:
На фотоснимочке стою я и Ниночка!..
Просыпаюсь утром – нет моей кысочки,
Ни вещичек ее нет, ни записочки!

Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю,
Говорю, что все во мне переломано.
Не серчай, что я гулял с этой падлою,
Ты прости меня, товарищ Парамонова!

А она как закричит, вся стала черная:
- Я на слезы на твои – ноль внимания!
Ты мне лазаря не пой, я ученая,
Ты людям все расскажи на собрании!

Дальше в том же духе еще куплетов на десять. Поскольку по национальности Гриша был еврей, то в число его любимых песенок входила и такая:

А где мне взять такую морду
И для себя, и для друзей,
Чтобы никто не догадался,
Что я по паспорту еврей.

Если я попадала в Москву зимой, мы с мамой отправлялись в Архангельское на лыжную прогулку, а Гриша составлял нам компанию. Он был не только весельчак, но и галантный джентельмен по отношению к нам обеим.

Здесь должна быть иллюстрация №92:
С Гришей Чудаковым – с горы с ветерком

Как-то раз приезд Христа в Москву совпал с моим, и я познакомила их. И они тоже стали друзьями, потому что Гришу невозможно не полюбить. От него исходил мощный поток веселой, позитивной энергии.
Дружба наша продлилась до 1994 года, то есть до нашего отъезда в Штаты. Когда за длинным столом, накрытым в саду Загорянки на прощальный банкет, мы собрали всех наших родственников и друзей, Гриша, ко всеобщему удовольствию, сидел среди них.

Остается рассказать, кем был Гриша по жизни. К сожалению, именно «был», потому что в 2011 году его не стало.
Григорий Михайлович Чудаков (1926-2011), окончив редакционно-издательский факультет Московского полиграфического института, прочно и надолго связал свое имя с журналом «Советское фото», выпестовывая его на протяжении 30 лет – как ответственный секретарь, как зам. главного редактора, а потом, как многолетний (и последний в истории журнала) главный редактор.
Журнал пережил критический 1991-ый, отметил 65-летие своего основания, с развалом СССР был переименован в просто «Фотографию», а в 1994-м приказал-таки долго жить. Гриша обеспечивал его популярность и качество, устраивал шикарные выставки фотографии в Москве и за рубежом, выпустил несколько книг и альбомов о советской и всемирной фотографии на высочайшем полиграфическом уровне.
Еще в студенческие годы он женился на своей однокурснице и прожил с нею всю жизнь. Но детей у них не было. Со своей женой Гриша нас не знакомил. Знаю только, что она тоже была главным редактором какого-то журнала.
Только где-то к 67 годам осуществилась его мечта – он получил место под творческую студию в самом центре Москвы, в стареньком московском доме, из которого съехали все жильцы. Там он устроил себе индивидуальное «гнездо», там же преподавал историю отечественной фотожурналистики и мировой фотографии. Это, так сказать, в частном порядке. А официально – с 1964 и по 2011 год, то есть до самой своей смерти в 85 лет, был преподавателем факультета журналистики МГУ им. Ломоносова. О Грише Чудакове писали после его кончины: «Ушел из жизни один из последних могикан фотографии – той, какая она была у нас в стране в ХХ веке».
Для меня же он остался нашим хорошим другом, обаятельным человеком, распевавшим в компании полублатные песенки, отплясывающим со мной рок-н-ролл или лихо съезжавшим на лыжах с заснеженной горки.
    

                27. БЕДА ВОШЛА В НАШ ДОМ


В то злополучное лето 1979-го  мы отдыхали втроем (с Кареном) в Кисловодске, когда нас срочно отозвали домой – у Елены Манвеловны случился инфаркт. Ее забрали в больницу. Рубик, обожавший бабушку, не отходил от нее ни на шаг до нашего приезда, спал у ее постели. Я его тут же подменила. Но он не мог оставаться дома. Через несколько дней свекровь скончалась в больнице... у нас на глазах. Ей было 74 года.
Постигшую всех нас трагедию нужно было пережить. Эта женщина стала мне второй матерью, куда более чуткой, заботливой и внимательной, чем иная родная мать. Она была для нас даже не хранительницей семейного очага, а самим очагом, у которого мы все грелись. Отказываясь принять очевидное, Христ словно бы впал в ступор. Карен был еще слишком маленький, чтобы понять случившееся, а Рубик переживал уход бабушки особенно остро. Он страдал, испытывая прямо-таки физическую боль, казалось, снова превратившись в ребенка, хотя ему на тот период было уже 19. Рубик был очень привязан к бабушке. При моем образе жизни она ему зачастую заменяла и меня. К тому же, что греха таить, быть хорошей, полноценной матерью у меня никогда не получалось. А Рубик, мальчик тонкий и ранимый, это прекрасно чувствовал.


                28. МОЖНО НЕМНОГО И ПОХВАСТАТЬСЯ

Жизнь – штука мудрая. Эмоции – эмоциями, а она себе течет своим чередом и по своим коллизиям, заставляя нас если не привыкать, так смиряться. В последовавшие затем годы я попутно занималась своеобразным «набором статуса» или – всяких краснокожих книжиц.
Просто так, чтобы не отставать от Христа, вступила еще на «Арменфильме» – вслед за Валей Подпомоговым, в партию (хоть и прекрасно знала, что я и партия – понятия несовместимые). Потом, с промежутками в год или два, меня приняли в Союз Художников СССР, в Союз Журналистов СССР и наконец, самое долгожданное – в Союз Писателей СССР.
Членство в творческих союзах в советское время было не только очень престижно и почетно, но и давало большие преимущества, особенно в Москве. С журналистским удостоверением я могла беспрепятственно пройти в любое, даже закрытое учреждение, взять у любого человека интервью. По своим книжицам я водила московских подружек, маму или Христа в такие интересные места, как Дом Журналистов (ЦДЖ), Дом Литераторов (ЦДЛ) или Дом Работников Искусств ЦДРИ.
В ЦДЖ была обалденная кухня с горячими, только что испеченными калачами вместо хлеба и маринованным угрем на закуску. Но журналисты пили и курили по черному, поэтому на соседние столики лучше было не смотреть. Дом Литераторов, пожалуй, был самый скучный. Зато в ЦДРИ всегда можно было посмотреть какой-нибудь концерт в его уютном, небольшом зале. Поскольку я с детства видела, как мама, наряжаясь в вечерние туалеты, отправляется в ЦДРИ, у меня к нему было отношение особое (с тайным торжеством, что я теперь тоже туда вхожа). А еще у меня появилась возможность ходить на закрытые просмотры лучших фильмов в Дом Кино Союза кинематографистов на Васильевской, где собирались сливки московского общества. Но и это еще не все.
Меня прикрепили к поликлинике Союза Писателей с совершенно иным уровнем обслуживания (в сравнении с обычной). Мне полагались ежегодные бесплатные путевки в любой дом творчества Союза, чем мы воспользовались дважды, проведя один месяц в Крыму, в Коктебеле, другой – в Белоруссии, под Минском, и были очень довольны.
Мои рассказы и повести публиковались в крупнейших издательствах страны – «Молодая Гвардия», «Детская литература», «Просвещение». Были и другие – «Советский писатель, Олимп», в Москве, «Советакан грох», в Ереване, журналы: «Искатель», «Наука и религия», в Москве, «Литературная Армения», в Ереване – 12 солидных публикаций за десятилетний период (1983-1993), а в общей сложности три десятка наберется, включая авторские сборники и романы отдельной книгой.
 За публикации выплачивались какие-никакие гонорары. (А как же иначе. Ведь литература и журналистика – такой же труд, как и любой другой. Более того – труд творческий, интеллектуальный.)
Следующим моим приобретением в те далекие годы стала собственная творческая мастерская. Получив ее, я почувствовала себя абсолютно счастливой. У меня появилось, наконец, индивидуальное жизненное пространство. Мне выделили большой раствор в центре города, на Ленинском проспекте. Бельэтаж высотного здания с отдельной лестницей и входом с улицы. Окна во всю стену. Планировку мы делали сами: собственно мастерская с такой же, как в школе, огромной муфельной печью для обжига, кухня, ванная комната и кабинет, красиво обставленный и оформленный (двумя братьями резчиками по дереву) В мастерской я, понятное дело, лепила, а в кабинете писала свои статьи и романы и принимала друзей.
Была у меня там новейшая музыкальная стереосистема и видеомагнитофон с телевизором, позволявший смотреть хорошие зарубежные фильмы, кассеты с которыми я привозила из Москвы, с нелегального черного рынка. Так что в друзьях, желавших зайти на огонек, недостатка не было.
               

                29. ПУТЕШЕСТВУЯ ПО МИРУ...


Христ из-за своей работы был практически лишен возможности ездить заграницу. Лишь пару раз по службе был в Германии, но меня в поездках не ограничивал, и я, благодаря ему, повидала полмира. Нет, один, самый первый раз, мы поехали вместе – в Болгарию. Христ – в качестве руководителя группы.

                Транс под волынку

Поездка получилась очень приятная – настоящий полноценный отдых на высоком уровне, насыщенный эмоциями и впечатлениями. Нас прекрасно принимали, сытно и вкусно кормили. Мы жили в отеле на Солнечном Берегу, купались в ласковом Черном море и разъезжали с экскурсиями. Две из них мне запомнились особо. Первая – на пиратский остров. Нас забрал прямо с пляжа бот с «пиратами» на борту, загорелыми, полуобнаженными, с красными косынками на головах. Они шутили, грозясь скинуть нас за борт, пели, пританцовывая, пиратские песни. А потом высадили всех на маленький необитаемый остров, на котором уже жарилось на кострах мясо и разные морепродукты, и уплыли.
Помимо нас на остров высадили еще несколько групп – американцев, немцев, французов. Фишка тура состояла в том, что спиртное разрешалось потреблять без ограничения. Поэтому русские группы возить туда не рисковали. Наша оказалась первая – под честное слово Христа, что мы останемся «на высоте». Выпивка была действительно самая разная, ящиками. Все другие группы тут же упились. Нет, они не буянили и не бежали в кусты, а горланили песни и водили хороводы вокруг костра. Было смешно и весело, потому что 90% их всех были очень старые люди, и во время танцев бахрома под их подбородками танцевала вместе с ними.
Наши мужчины практически не пили, а потому и вели себя смирно. А когда пришло время возвращаться, организаторы тура положили с нами на бот ящик водки, сказав, что впервые видят непьющую группу на острове, и что этот ящик по праву наш.
Вторая экскурсия – к нестинарам (огнеходцам), была куда более интересной. Нас отвезли в горы, в этакий ресторан под открытым небом. В центре полыхал костер. Когда огонь угомонился, его обложили двухметровыми, собранными конусом шампурами с нанизанными на них огромными кусками мяса. Чуть в сторонке, в центре круглой площадки, метров пяти в диаметре, разожгли другой костер. Пока все мы насыщались шашлыком и вином, тот костер догорел. Ярко тлеющие уголья раскидали ровным слоем по всему кругу, после чего всех нас пригласили подойти. Близко стоять не получалось – жар обжигал лицо.
Таинство началось. Темная ночь без прожекторов – только Луна и звезды, и красноватые отблески пепелища. Нестинаров человек пять. Их ноги босы, лица бледны и отрешенны, глаза полузакрыты. Монотонный дуэт бубна с волынкой вводит их в необходимое состояние транса. Потоптавшись на месте в такт мелодии, они один за другим зашли на огненную площадку. Лица все так же бесстрастны. От ужаса мы затаили дыхание. А нестинары той же легкой танцующей походкой спокойно разгуливали босыми ногами по огню, время от времени наподдавая угли, чтобы взметнуть вверх столб огненных брызг.
Один из них подозвал к себе девушку из туристов и предложил ей «тур» по раскаленным углям у него на руках. Девушка согласилась. Он подхватил ее под ноги и спину и, пританцовывая, вошел в огненный круг. Через минуту девушка визжала и дрыгала ногами. От жара, идущего снизу, ей казалось, что ее поджаривают.
Зрелище незабываемое. Разумом постичь его невозможно, потому что оно чуду подобно. Потому что лишний раз доказывает, как мало мы знаем о том, что мы есть и на что способны. Если с точки зрения физики явление это необъяснимо, значит оно не относится к материальной сфере. Не случайно на ежегодной ассамблее ЮНЕСКО в 2009 году нестинарство было включено в список мирового нематериального культурного наследия.
Когда представление кончилось, я попросила одного из нестинаров показать мне ступню, и даже потрогала ее. Ступня была розовой, прохладной, без единого ожога. На мой вопрос, как такое может быть, он ответил, что когда они вводят себя в транс, готовясь ступить на расскаленные угли, ноги у них делаются холодными, как лед.
Позже из литературы я узнала, что, по признаниям самих нестинаров, к хождению по огню их толкает изнутри некая неведомая сила. И хотя для этого ритуала они берут с собой икону, церковь не признает нестинарство, считая его мракобесием, сатанинским промыслом.
Вторично мне довелось увидеть танец огнеходцев на углях в Шри-Ланке. Те же босые ноги, тот же транс. Только лица были скрыты под масками, широко распространенными в этой стране. Одна из них, самая популярная – с языками пламени вместо волос, будто специально создана для нестинаров.

                В гостях у бандерши

Кроме Болгарии, уже без Христа, я побывала в Югославии и во Франции, в Индии и Египте, в Шри-Ланке и Греции, Марокко и Тунисе, Италии, Испании, Турции, на Мальте и на Канарах. Каждая страна, особенно те, что хранили следы древних культур, давали так много пищи для ума и так много позитивных эмоций, что всякий раз я возвращалась домой с ощущением полноты жизни и благодарности судьбе и мужу за то, что все это смогла увидеть собственными глазами.
Франции была посвящена вся поездка. Так что с ней я познакомилась достаточно полно. Мне, влюбленной в импрессионизм, особенно был мил парижский Музей д’Орсэ, размещенный в здании бывшего вокзала, и Музей Родена в уютном особняке с парком. Нет нужды говорить о Лувре и Версале, об аббатстве Мон-Сен-Мишель, о Монмартре – магните для художников и туристов, о помпезной гробнице Наполеона в Доме Инвалидов. Обозрение ее организовано таким образом, что каждый, хочет он того или не хочет, вынужден склонить голову, чтобы увидеть огромный саркофаг с останками Бонапарта из шокшинского малинового кварцита. В диковинку был Пляс Пигаль с кабаре «Мулен Руж» в виде мельницы и с путанами, не позволившими себя сфотографировать.
Эйфелева башня это конечно символ и визитная карточка Парижа. Но ему не сравниться по силе и глубине восприятия, скажем, с Нотр-Дам-де-Пари (Собором Парижской Богоматери), бывшим до той поры для меня лишь литературно-оперным символом. Он потрясает и снаружи, и изнутри. А чтобы добраться до химер, охраняющих храм по краю крыши, пришлось долго и мучительно взбираться по крутой винтовой лестнице боковой башни, к тому же полутемной. Но подвиг того стоил – и сами химеры, и потрясающий вид на Париж с крыши Нотр-Дама.
О Париже можно говорить много, но стоит ли, потому как не скажу ничего нового. Наверное, нет второго такого города, который был бы так перепет и перехвален, как Париж. Поражали фривейные дороги, подсвеченные оранжевыми фонарями, нырявшие под взлетно-посадочные полосы аэропорта, пузатенькие приземистые аэробусы, на которых нас возили по воздуху в другие города и в которые можно было шагнуть чуть ли не прямо с земли. А их злополучный мистраль мне так насквозь «выветрил» голову, что я вернулась домой... нет, к счастью, не без мозгов, но с температурой 40.
Кормили нас из рук вон плохо – практически в любом ресторане, в любом городе на обед приносили сосиски с квашенной капустой, которую я терпеть не могу. Зато их хрустящие воздушные французские булочки вне всякой конкуренции. Наша группа снова и снова требовала их повторить, в первую очередь потому, что все оставались голодными, и официанты, без конца подносившие хлеб, не скрывали своего удивления. Удалось побывать на шоу в знаменитом варьете «Фоли-Бержер» с танцовщицами топлесс, увенчанными пышными, красочными плюмажами из страусиных перьев.
Чуть не забыла один забавный эпизод. Поскольку группа наша была армянская, а во Франции живет очень много армян, то после экскурсий, к вечеру, практически всех разбирали друзья или родственники. А те, что оставались невостребованными, норовили улизнуть от нашего негласного соглядатая в кинотеатр, на порнофильм... Один знакомый в Ереване, решив удружить, снабдил меня запиской к своей приятельнице в Париже и ее телефоном. Маясь вечером в одиночестве, я ей позвонила.
Через час в фойе отеля появилась шикарно одетая дама, властная и даже высокомерная. Пробежав глазами записку, она забрала меня без особого энтузиазма и доставила на своем Порше в ресторан. Приглушенный свет, негромкая, чувственная музыка, обитая красным бархатом мебель и много мужчин за столиками. Нас с ней очень предупредительно, прямо-таки подобострастно усадили за уютный столик, с которого просматривался весь зал. Принесли, не предложив меню, закуски и бутылку шампанского. К моей спутнице время от времени подходили броско одетые молодые особы и что-то говорили ей по-французски. А она, как я могла догадаться по тону, либо отчитывала их, либо отдавала какие-то указания.
- Пей! – чуть ли не тоном приказа сказала она, пододвигая ко мне бокал. – Ты знаешь, сколько в этом заведении стоит шампанское?
- А что это за заведение? – наивно спросила я.
Прищурясь, она внимательно вгляделась в меня:
- Мой ресторан. Разве наш общий друг не рассказал тебе про мой бизнес? Я –хозяйка борделя.
Представляю, какой глупый у меня был вид. Первое, что мне пришло в голову – что все здесь, наверное, заразное. Я с опаской отодвинула от себя бокал, что от нее не укрылось.
- Это ты напрасно, – почти враждебно прошипела она. – Все мои девочки стерильно чисты. Их проверяют с ног до головы каждую неделю.
Поняв, что все мои помыслы сосредоточены на том, как бы поскорее отсюда убраться, она через полчаса закруглила наше несостоявшееся застолье и отвезла меня обратно в отель. К счастью, мой визит в парижский бордель остался незамеченным, иначе я подложила бы мужу огромную грязную свинью.

Югославия меня очаровала. Море зелени и белые домики под красными черепичными крышами. Архитектура старых городов восхитительна, как и все вокруг. Из природных феноменов упомяну только знаменитые на весь мир Плитвитские озера в обрамлении сплошных лесов, каскадами вливающиеся одно в другое сквозь естественные травертиновые барьеры. Окутанные облаком водяных паров водопады. Лазуревый цвет озер кажется нереальным или искусственно подкрашенным.
Еще более поражает Адриатическое море, в котором мы купались. Вода чиста и прозрачна до направдоподобности – дно, усеянное морскими ежами, просматривается, как в стакане – метров на 20. Ежи – основное сырье для поделок у местных жителей. Они из них мастерят сувениры, пепельницы, вазочки.

                В мире мумий и пирамид

Самым невероятным, шоку подобным путешествием стал для меня Египет с его грандиозными памятниками скульптуры и архитектуры, с присутствием Смерти во всем, куда не кинь взгляд, поскольку вся, канувшая в Лету культура Древнего Египта это мертвые фараоны и памятники им. Пирамиды, усыпальницы, гробницы, мумии, саркофаги, статуи (с руками на коленях – живым фараонам, со скрещенными на груди – мертвым), фрески, запечатлевшие ритуал перехода фараона в иной мир, сокровища, извлеченные из их гробниц...
Сначала была Александрия. Конечно, я не упустила возможности искупаться в Средиземном море. Прыгнула в волны там, где некогда возвышался Фаросский маяк, поплыла... а через минуту мне белый свет стал не мил. Вода оказалась невероятно соленой, глаза буквально разъедало и жгло. На дне Средиземного моря возвышаются целые горы из соли, а воды его – крепчайший рассол.
Из экскурсий к достопримечательностям Александрии запомнился оставленный монархом царский дворец и кладбище-катакомбы Ком-эль-Шукафа. Гид уводил нас все глубже и глубже под землю в многоуровневый египетско-греко-римский некрополь II—IV веков. Заблудиться в его жутких лабиринтах, камерах и туннелях, грубо вырубленных лестничных пролетах ничего не стоило. Гробницы, саркофаги, скелеты или одни черепа повсюду – в нишах стен, среди колонн и статуй. Ощущение было такое, что мы спускаемся в преисподнюю, в сакральный мир мертвых, где не место живым, то есть нам.

Продвигаться вглубь страны можно только по узкой зеленой полоске, обрамляющей Нил, реку жизни, зажатую справа и слева желто-оранжевыми песками Сахары, Аравийской и Ливийской пустынь. Но мы проехали и проплыли (на филюгах) до Асуанской плотины, и дальше – до Луксора, охватив практически все чудеса этой удивительной страны.
Каир для туриста – в первую очередь, Египетский музей, самое большое в мире хранилище предметов древне-египетского искусства. Что ни зал – событие. Чего стоят высокохудожественные изделия, извлеченные из гробницы Тутанхамона. А зал мумий, среди которых 17 фараонов! Спеленутые по всем правилам сложнейших похоронных обрядов останки их, тысячелетиями сокрытые в матрешкообразных саркофагах, в гробницах и пирамидах, лежат теперь раскуроченные, цинично выставленные на всеобщее обозрение под стеклянными колпаками.
К трем великим пирамидам на плато Гиза – Хеопса, Хефрена и Микерина, нам предложили поехать на выбор – в повозке, верхом на верблюде или на лошади. Я выбрала верблюда. Когда пришло время спешиться, верблюд так резко упал на передние колени, что я чудом не перелетела через его голову.
Его величество Хеопс, самая большая пирамида в мире, Хефрен с остатками облицовки на вершине и Великий Сфинкс – увы, уже с трудом противостоят времени, вопреки арабской поговорке, что мир боится времени, а время боится пирамид. Четыре с половиной тысячи лет – срок более чем почтенный даже для них. И они потихоньку рассыпаются. Но туристам не разрешают уносить на память кусочки пирамиды, даже из тех мелких обломков, которыми они окружены.
Сколько же всего там некогда было! Несчетное количество статуй, храмы – наземные и подземные, тайники с сокровищами. Время все унесло или разрушило – ветрами или руками завоевателей.
К сожалению, я не рискнула отправиться в поход по лабиринтам Хефрена. Ходы там очень узкие, тесные и наверняка душные. А я уже пять месяцев носила в себе второго сына и успела оскандалиться перед группой, в первый же день собеседования грохнувшись в обморок.
Но во все гробницы в Долине Царей, конечно же, спустилась. Там, посреди каменистой Аравийской пустыни археологам удалось обнаружить и вскрыть 64 замурованные и заваленные валунами гробницы правителей Нового Царства, к сожалению, давно разграбленные. Так что нам, туристам, преодолев крутой стометровый спуск, оставалось лишь любоваться мумиями и уникальными фресками на стенах, рассказывающими о жизни и подвигах покойного, и о его путешествии в загробный мир. Лишь одна гробница, как известно, оставалась нетронутой – что и прославило юного Тутанхамона на весь мир. 
Луксор, Корнак! Даже в развалинах они сводят с ума своей грандиозностью, монументальностью, циклопическими масштабами. Они словно специально для того и создавались, чтобы подавлять человеческое эго, обезличивать его. Колоссальных размеров статуи фараонов, бесконечная аллея из тысяч бараноголовых сфинксов, колоннада храма Амона-Ра, подпирающая капителями небо... Да разве все перечтешь!
Из Египта я возвращалась совершенно ошалевшая и подавленная. Это тот случай, когда хочется сказать: увидев все это можно и умереть.

                От Ватикана до стриптиза

Вторым местом «по ошеломительности» для меня стал Рим с проступающими из-под многовековых наслоений фрагментами древних беломраморных храмов прямо посреди города, рядом с его современными постройками. Ну и конечно же Колизей. Фонтан Треви... Искусство и история повсюду. С юности моим кумиром был Микеланджелло. Я изучила досконально его скульптуры и живопись, знала наизусть написанные им стихи... До сих пор помню тот, где он отвечает поэту Джованни Строцци, восхищенному его надгробием Медичам. Строцци написал:

Ночь, что так сладко пред тобою спит,
То – ангелом одушевлённый камень:
Он недвижим, но в нём есть жизни пламень,
Лишь разбуди – и он заговорит.

А Микеланджело от имени «Ночи» ответил:

Отрадно спать, отрадней камнем быть,
О, в этот век, преступный и постыдный,
Не жить, не чувствовать – удел завидный.
Прошу, молчи, не смей меня будить.

И вот я там, где жил и творил этот гений всех времен. Я в Ватикане! Созерцаю собственными глазами его Сикстинскую капеллу и Страшный суд. И не верю сама себе, что все это наяву. А в Соборе Святого Петра, на территории Ватикана, находится Пьета, единственная работа, подписанная 24-летним Микеланджело. Я много видела ее копий. Но оригинал, изваянный из каррарского мрамора теплых, прямо-таки телесных тонов с прожилками, создает совсем иное восприятие. От Пьеты невозможно оторвать глаз. Не удивительно, что иных, неуравновешенных, она сводит с ума. Один такой в припадке помешательства нанес гениальному творению 15 ударов молотком, отбив руку Деве Марии и искалечив лицо. С тех пор Пьету держат за пуленепробиваемым стеклом.
Собор Святого Петра под уходящими в самое небо сводами, щедро украшен скульптурными композициями. В основном это одухотворенные творения другого удивительного мастера, не уступающего Микеланджело – Джованни Лоренцо Бернини.
Некоторых членов нашей группы, видимо оттого, что у себя дома они были лишены права выбора, снова интересовало в капиталистическом  свободном мире только одно – эротика. Они потребовали у гида показать им стриптиз.
- Помилуйте! Стриптиз под боком у папы Римского! О чем вы говорите! – ужаснулся пожилой итальянец. И как-то двусмысленно улыбнувшись, добавил: – Лучше я отведу вас в кинотеатр.
И отвел. Всю группу. Кинотеатр располагался рядом с Ватиканом. Фильм был самый обыкновенный. Но перед его началом, чтобы развлечь публику, неожиданно для нас показали со сцены в зрительном зале такой забористый стриптиз на двоих, что женщины нашей группы (и я в их числе) заерзали, не зная, куда деть глаза. Вот вам и «под боком у папы Римского».

                Галопом по Европам
 
В Рим нас привезли всего на три дня из Чивитавеккьи. Потому как это была лишь одна остановка теплохода, на котором мы совершали 25-дневный круиз по Средиземному морю с выходом в Атлантику. К Средиземному морю имеют выход 22 страны Европы, Азии и Африки.
Благодаря круизу мне удалось повидать столицу Турции, кусочек Греции, Марокко и Туниса, Италии и Испании, Мальту и Канарские острова. Каждая страна неповторима и экзотична по-своему.
Маршрут у нас был потрясающий. Из Черного моря (Севастополя) наш лайнер взял курс на Средиземное море. Миновав Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, мы оказались в Эгейском море с остановкой в Афинах. Дальше Ионическое море и стоянка на Мальте, в Ла-Валлетте, где нас прямо в порту встречали повозки, запряженные лошадьми в кокетливых щляпках с цветами и птичками. Обогнув Сицилию, вышли в Тирренское море и зашли в порт Чивитавеккья, откуда автобусом и отправились в Рим. А потом продолжили плавание – мимо Корсики, с заходом в Барселону (Испания).
Из Барселоны по Балеарскому морю взяли курс на Гибралтарский пролив, через море Альбаран, и вышли в открытый Атлантический океан. Конечным пунктом были Канарские острова. На обратном пути познакомились с Марокко – со стороны Атлантики, с его городами Касабланка и Рабат, где нам показали потрясающие танцы живота. Снова прошли через Гибралтар, вернувшись в Средиземное море и, проигнорировав Алжир, пристали к городу Тунис в Тунисе. Последней остановкой был легендарный Константинополь, ныне турецкий Стамбул, на Босфоре, а оттуда домой – в Севастополь.
В Стамбуле наша группа чувствовала себя неуютно и напряженно. Турки и армяне – непримиримые враги, между которыми всегда будет стоять непреодолимой стеной Геноцид 1915 года, уничтоживший полтора миллиона армян. Гид-турчанка пригласила нас вечером в полуподвальный ресторанчик на «животные танцы», как она выразилась (то есть танец живота), где мужчины параллельно демонстрировали свое искусство обращения с саблей, виртуозно ею жонглируя. Завороженные всполохами их лезвий, наши сидели застывшими от напряжения, хоть и старались не показывать вида.
Ислам чужд мне, как христианке по крещению. Особенно фанатизм, с которым мусульмане молятся. Но мечети в Стамбуле с их изяществом форм и восточной тонкой резьбой, по-моему, не могут оставить равнодушными никого. Особенно алебастровая мечеть (не помню ее название), сквозь стены которой просвечивал свет свечей изнутри.
А колоссальный Собор Святой Софии, построенный в Константинополе, как патриарший православный собор, и переделанный в мечеть с четырьмя высоченными минаретами по бокам, к счастью, в конце концов превратили в музейный памятник византийского зодчества.

Барселона, столица Каталонии, отмечена уже тем, что в ней жили и творили Пабло Пикассо, Антонио Гауди и Сальвадор Дали. Уникальный зодчий-фантазер Гауди придал Барселоне сказочно-фантастический облик, сделав ее единственной и неповторимой. Его полные детского очарования творения, радостные, красочные, замысловатые до непостижимости, похожи на рождественские торты или на декорации для Диснейленда. Незабываема прогулка по Старому городу с готическими зданиями и храмами времен Римской империи, по пешеходному Бульвару Рамбла со старинным рынком Бокерия. Девушки и женщины, встречавшиеся на улицах, меньше всего соответствовали сложившемуся у нас образу жгучей испанки.

Нам, несчастным советским туристам, выделили на 25 дней круиза по 25 долларов каждому. Поди, разгуляйся. А водить нас в каждой стране по магазинам и базарам входило в программу. Турция, как известно, славится выделкой кожи. Кожаные изделия там очень дешевые. На свои гроши я смогла купить себе замшевое пальто, а младшему сынишке, Карену – веселенькую дубленку, сшитую из кусочков. Он носил ее потом года три, пока из нее не вырос.

В Атлантике бушевал восьмибалльный шторм. Корабль раскачивало с одного борта на другой. Рестораны  и все едальные и питейные места опустели. Большую часть пассажиров прихватила морская болезнь. К счастью, я ее избежала. Мне даже нравилось ходить по коридорам и залам, держась за стены и поручни, смотреть с палубы, как с ревом разбиваются о корпус корабля мощные, дыбящиеся пеной волны. Я не пропускала трапезы и даже умудрялась играть в пинг-понг. Только за мячом приходилось бегать – его уносило с каждым креном палубы.

Неизгладимое впечатление произвели на меня Канары. Добрый, милый, гостеприимный мирок, в котором не водятся даже хищные звери, а температура в течение всего года меняется от +30 до +18 по Цельсию. Канарские острова означает «Собачьи острова», и там процветает культ собак всех мастей. Памятники этим благородным, преданным животным можно встретить повсюду. Нам по маршруту полагался только Гран-Канария, кругленький остров в сердце архипелага.
Принявший нас порт Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, вторая столица Канар – рай для советских туристов с тощим карманом, потому как торговля в нем беспошленная. Видимо, наши были там частые гости – на иных магазинах красовались вывески на русском языке – приглашения зайти или лаконичное: «мохер», «зонтик за 1 доллар».
На транспорте и пешком мы взобрались на самую высокую точку острова – на вершину горы, наверняка вулкана, поскольку весь архипелаг вулканического происхождения (и все пляжи тоже вулканические). Оттуда Гран-Канариа с его сочной зеленью выглядел этаким огромным изумрудом в оправе из серебряной пены прибоя и глубокой синевы океана.
Несколько часов мы полностью провели на пляже. И я там опростоволосилась, как в тот первый день своего знакомства с Черным морем. Только вот мужа не было рядом, чтобы меня спасать. Волна была крутая и сильная. Никто из наших не рисковал войти в воду. Склонность полихачить, сохранившаяся с детства, снова меня подвела. Я храбро ринулась в океан и, преодолев сопротивление завершающих свой бег волн, поплыла кролем, лихо вскидывая руки.
Минут через десять огляделась – ни людей вокруг, ни берега. Запаниковала, но взяла себя в руки, попыталась определить направление по солнцу, и повернула назад. Сколько времени плыла, не знаю. Главное, что увидела берег. Мне удалось выбраться на широкую полосу песка. Отдышалась, пришла в себя. Вокруг ни души. Сообразила, что наш пляж должен быть где-то слева.
Это «где-то» вылилось как минимум в час ходьбы. Волны снесли меня сильно в сторону. Руководитель группы и все наши повскакали с мест, увидев меня. Окружили, ругаясь и радуясь одновременно. Никто из них уже не сомневался, что я утонула. Меня не было часа полтора.
При посещении одного из парков Лас-Пальмаса я остановилась как вкопанная перед необычного вида деревом. В нем было что-то мистически-жуткое. Гладкая кора мертвенно серого цвета больше походила на кожу слона. Корни начинались с середины ствола и, как щупальца или насосы, впивались в землю. Его ветки, похожие на тугие связки сосисок, завершались плотным пучком серовато-зеленых листьев –кожистых, узких и острых, как лезвия кинжалов, длиной до 60 см.
Заметив мой повышенный интерес, какой-то местный житель достал перочинный ножик и сделал надрез в коре – «ранка», к моему великому изумлению, наполнилась «кровью». Густая темно-красная жидкость перелилась через край и закапала по стволу на землю. Позднее гид рассказал связанную со странным деревом легенду: Давным давно в смертельную схватку вступили дракон и слон. Дракон не раз нападал на слонов, убивая их и выпивая их кровь. Но последний в его жизни слон оказался сильнее остальных. Они сражались на равных и погибли оба. Их кровь, смешавшись, оросила землю. На том месте выросло дерево, в жилах которого течет кровь слона и дракона. Его назвали Деревом дракона.
Дерево-животное произвело на меня такое сильное впечатление, что я включила его в свой очередной научно-фантастический роман, который так и назвала: «Дерево Дракона». (Роман о потомственном хирурге-ученом – жестоком гении-убийце, сыне нацистского врача.)

Очень не хотелось покидать Канары, идеальное место для отдыха и гармонии с природой. Но наш плавучий дом отправлялся в обратный путь – через успокоившийся океан к узкому проливу между двумя материками. Группа у нас подобралась очень приятная, мы все подружились и весело проводили время на корабле в промежутках между остановками – играли в пинг-понг, купались в бассейне, вечерами ходили на концерты или в бар, танцевали. Ну и, конечно, любовались морскими пейзажами при Солнце и Луне. Так что 25 дней круиза прошли на одном дыхании. Обидно только, что все эти города и страны я созерцала одна, без своих. Снимки, которые я повсюду щелкала, увы, были лишь жалким отражением увиденного и пережитого.


                30. ДЖУНА


Летом 1984 года мы с мужем и младшим сыном отдыхали в «Форосе», на Даче Тессели. (Муж в ту пору был уже заведующим орготделом ЦК КП Армении и ему по статусу полагались путевки в цековские санатории союзного масштаба.)

                Форос – Тессели – Александров-Агентов

Форос – самая южная оконечность Крыма, на мысе Сарыч, с маяком, похожим на шахматную ладью. А Дача Тессели – двухэтажный особняк, построенный в конце XIX века царским генералом Николаем Раевским, подаренный Сталиным Максиму Горькому, а после смерти писателя включенный в курортный комплекс «Форос». Со временем ее приспособили для отдыха партийных работников, так сказать, второго звена. В то лето ее вместе с нами – дверь в дверь – делил Александров с супругой.
Андрей Михайлович Александров-Агентов (1918–1993) – личность более чем известная, хоть и занимал теневые позиции. Не случайно его на Западе окрестили «советским Киссинджером». Это был высоко интеллигентный человек, получивший солидное университетское образование, свободно владевший пятью языками, обожавший поэзию и, как никто, разбиравшийся во внешней политике. Более 20 лет он оставался бессменным помощником по внешнеполитическим делам у четырех генсеков – Брежнева, Андропова, Черненко и Горбачева.
Когда мы познакомились в Тессели, Андрею Михайловичу было уже за 60, что ну никак не отражалось на его подтянутой фигуре, холеном лице и прямо-таки юношеской подвижности. О таких говорят: живчик.
Уж не знаю почему – от скуки ли или от дефицита общения, он постоянно искал нашего с мужем общества, то приглашая вечером к себе – на бутылку коньяка, то напрашиваясь к нам в гости. (Забавно, они с женой обращались друг к другу на «вы», хотя были вместе со студенческих лет.)
Им с Христом было о чем поговорить, и они подолгу беседовали на разные темы, включая, разумеется, и политику. Днем мы обычно пересекались на пляже. 6 августа у меня был день рождения и мы отметили его вместе. Александров даже сочинил по такому случаю стихотворение:

Молодая муза древних гор кавказских,
Здесь, на синем море, в крымской тишине,
Где так нежен воздух, так играют краски,
Встретить Вас впервые выпало и мне.

Этот день особый, Вы мне говорите.
Горячо желаю Вам я вновь и вновь:
Милая – цветите! Умная – творите!
Пусть Вас окружают ласка и любовь.

Никогда не забуду тот день, когда, по милости Андрея Михайловича, я чуть не отдала концы... Я уже серьезно заболевала тиреотоксикозом, но еще не понимала этого, не зная, что мне категорически противопоказано пребывание на солнце. Мы же купались и загорали на полную катушку, тем более что в Форосе больше и делать было особенно нечего, а мы с мужем обожали море. Александров предложил мне устроить заплыв до маяка. Плавал он отменно. Я едва за ним поспевала. У меня началась сильная тахикардия, я задыхалась и захлебывалась, стараясь не показать вида, что мне плохо. А он плыл чуть впереди и без устали декламировал мне стихи, в основном свои, и даже не сбил дыхания.
Мне чудом удалось доплыть до берега. Заметив, что я не в себе, Андрей Михайлович и его жена, Маргарита Ивановна, неожиданно проявили ко мне живое участие. Они рассказали, что есть одна очень сильная экстрасенс по имени Джуна, которая лечит членов политбюро, и что сами они частенько прибегают к ее услугам и даже «обязаны ей второй молодостью», и предложили познакомить меня с ней, когда я буду в Москве.

Поскольку южное солнце мою проблему усугубило, то в Москву я попала почти сразу после Тессели. Меня положили в ЦКБ – «Кремлевскую», как ее называли, Больницу 4 Управления при Минздраве СССР (в ту самую, куда так неожиданно нагрянул Габриэль). Прекрасные условия и огромный старый парк. Хирург отделения, профессор, считавшийся светилой, настаивал на операции, которую мне делать совсем не хотелось. А потому в день, когда она была назначена, я предпочла из больницы сбежать.
Вспомнив об обещании Александрова, я позвонила ему. Он тут же выслал за мной свой «Зил». Водитель привез меня на улицу Горького, в его просторную пятикомнатную квартиру, богато и со вкусом обставленную. И, пока Маргарита Ивановна гостеприимно накрывала на стол, тот же водитель съездил за Джуной. Андрей Михайлович представил нас друг другу и попросил Джуну помочь мне.
Так состоялось наше с ней знакомство.

                Случайность ли?

Не могу сказать, что все в ней принимала на ура – мешал мой критический склад ума, да и личность она была сложная и неоднозначная. Забегая вперед, расскажу одну странную историю: Уже здесь, в Лос-Анджелесе, работая редактором в альманахе «Панорама», я опубликовала о Джуне большую статью, объективную, как сама считала, не ставя перед собой цели ни восхвалять ее, ни порицать. Просто написала так, как чувствовала. Увы, полного позитива не получилось.
Джуна о существовании статьи знать не могла. Но! В первый день, когда статья вышла, случилось следующее: Рано утром муж провожал младшего сына на работу. Наш небольшой домик стоял под сенью могучих старых лиственниц. Они о чем-то беседовали на «драйв вее» (на подъездной аллее) перед домом, потом сын сел в машину и тронулся с места. Помахав ему рукой, муж шагнул в дом. Страшный треск за спиной заставил его отпрыгнуть и обернуться: на то место, где они только что стояли вдвоем, рухнула огромная ветка дерева, диаметром в один обхват, закрыв собою всю аллею. Ветка была такая большая, что пришлось вызывать бригаду рабочих с машиной. Ее пилили на части и так вывозили.
Случайность? Возможно. Хотя случайностей в природе не бывает (все имеет свою причину, цель и следствие). А главное – тем дело не кончилось. В тот же день я, приехав в редакцию, припарковала, как обычно, машину, вышла, зацепилась за что-то ногой и грохнулась на бетонное покрытие. В результате у меня оказалась сломанной кисть правой руки и на протяжении двух месяцев я не могла ею писать, а значит и работать. Это уже не случайность и не совпадение, а мистика!
Тем не менее отважусь снова вспомнить о Джуне, но буду предельно осторожна – не из страха «быть наказанной» еще раз, а, в первую очередь, потому, что Джуны нет в живых. Да и, кроме того, мы с ней друг к другу очень тепло относились. Достаточно взглянуть на трогательные надписи на многочисленных фотографиях, которые она мне дарила.

                «Кремлевская целительница»

Итак, на следующий день после нашего знакомства у Александровых я отправилась на Старый Арбат. Ехала, предвкушая личное с ней общение. Увы. Во дворе было тесно от машин. В лифте и на лестничной площадке толпились люди. Люди были везде – в прихожей, в ванной, на кухне. Я вошла в гостиную – комнату примерно в 15 кв метров, заставленную стульями, креслами и пуфами. В центре над пожилой пациенткой колдовала Джуна. Остальные сидели вокруг, держа руки на коленях, ладонями вверх – заряжались биотоками целительницы.
Приветливо мне улыбнувшись, Джуна указала на свободный пуф, спросив, не спешу ли я. И так как я никуда не спешила, у меня было время осмотреться, вжиться в обстановку. В углу у окна тонированный гипсовый бюст Джуны, не очень удачный в плане сходства. Стены гостиной снизу доверху – а потолки в домах на Старом Арбате высокие – увешаны иконами и картинами. На картинах изображена Джуна – либо парящей над легендарными садами Семирамиды, либо излучающей руками таинственную целительную энергию.

Руки Джуны, ее основной рабочий инструмент, воспевали многие поэты и рисовали многие художники. Они у нее были и впрямь необыкновенные и очень красивые, какие-то инопланетные. Кисть изысканно вытянутая, пальцы тонкие, длинные, пластичные.
Сеанс лечения проходил у всех на виду, независимо от характера недуга. Какой-нибудь залетный господин, например, шептал ей на ухо на ломаном русском, стесняясь и краснея, про свою мужскую несостоятельность. Джуна деловито кивала, ставила его перед собой и начинала работать, воздействуя пассами на соответствующую проблеме область. Так же она лечила рак, радикулиты, воспаления, язвы.
На полу нераспакованными типографскими пачками лежали журналы и книги, в которых были напечатаны статьи о Джуне, стихи Джуны или интервью с нею. Она раздавала их своим гостям и пациентам. Больше всего в то время о ней писали в Югославии и соответственно больше всего зарубежных пациентов к ней приезжало оттуда. 
Личное пространство Джуны состояло из трех небольших комнат и гардеробной. (Позднее ей отдали сначала подвал четырехэтажного особняка, в котором у нее была на последнем этаже квартира, а потом и все четыре этажа, то есть весь особняк.)  Одна комната была детской, там жил сын Вахо, другая – что-то вроде кабинета, служила местом приема именитых посетителей. Третья – гостиная и основная приемная. Отдельной спальни у Джуны не было. Ее тахта стояла тут же, в алькове. Посторонние усаживались на нее, как на диван.
От пациентов рябило в глазах. Джуна же не только помнила всех по именам, но знала проблемы, судьбу и всякого рода подробности каждого. У нее вообще была феноменальная память. Недавно я прослушала одно из последних ее интервью с Дмитрием Гордоном – за год или два до ее кончины. Рассказывая о себе, Джуна называла огромное количество имен, причем не только фамилии, но и имя-отчество – своих именитых покровителей и пациентов, их детей и супругов, ученых, которые ее изучали и с ней работали, иностранных знаменитостей, которые ее чествовали и награждали.
Она провела со мной первый сеанс, после чего я ездила к ней практически каждый день, иной раз сбегая после вечернего обхода из специализированной на иммунных процессах больницы, куда меня снова уложили, иной раз засиживаясь до глубокой ночи среди ее друзей, потому что она меня не отпускала.
Там, в особняке на Старом Арбате много лет собиралась московская творческая элита, жаждущая в приятной компании подзарядиться энергией чудо-целительницы – актеры, певцы, поэты, композиторы. Кого только я у Джуны не повидала! Аркадия Райкина и Роберта Рождественского, Андрея Тарковского и Илью Глазунова, Андрея Вознесенского и Андрея Дементьева, иностранных дипломатов, приводивших к ней своих детей...

                Биография без прикрас

Биографию Джуны знает, наверное, каждый, кто так или иначе интересовался «первым официальным экстрасенсом советской страны», хотя в ней много путаницы и несоответствий, вносимых самой целительницей. Мне она известна без прикрас, рассказанная Джуной еще до того, как она начала вностить в нее «творческие коррективы».
Родилась эта уникальная женщина на Кубани, в маленькой деревушке Урмия Краснодарского края. Ее имя Евгения Ювашевна Сардис. В семье была седьмым ребенком, при неродной матери. Жили бедно, с 13 лет она работала в колхозе. Совсем молоденькой девушкой, оставив село, ушла в Тбилиси. Ей негде было жить и ее приютила дворничиха-курдианка. Несколько месяцев Джуна провела в ее семье. Свободной постели не было и она спала... на столе. Найдя работу то ли официантки, то ли бармена, начала жить самостоятельно. Потом окончила курсы массажистов и работала в больнице, где и были впервые замечены ее экстрасенсорные способности. 
Она начала заниматься целительством, быстро обретая популярность. К ней уже обращались за помощью представители тбилисской элиты. О ней узнали партийные власти республики. Джуна вышла замуж за сотрудника администрации главы Грузии Шеварнадзе – за Виктора Давиташвили, чью фамилию потом всю жизнь носила. У нее был ребенок, кажется, девочка, не прожившая и года. Сын Вахо, которого Джуна обожала и который был ее единственной по-настоящему сильной привязанностью, по крови ей не родной – приемный. Но она об этом предпочитала не говорить. Он был ЕЕ сыном.

У главы Госплана СССР и заместителя председателя правительства СССР, Николая Байбакова, пять лет болела жена и врачи не могли ее вылечить. Председатель Совета министров Грузии посоветовал ему испытать способности их местной кудесницы. Так в 1980-м Джуна вместе с сыном (муж остался в Тбилиси, а потом и вовсе исчез из ее судьбы) оказалась в Москве и сходу была взята в оборот союзной партийной верхушкой.
Сама она любила рассказывать, как ее привезли в столицу чуть ли ни под конвоем, не дав даже собраться. Ей дали временную квартиру на Соколе и няню для пятилетнего Вахо (чтоб не связывал целительнице руки). Оформили на работу.
Ей покровительствовали «сильные мира сего» (начиная с Байбакова, которого Джуна величала «отцом»), однако старались сами оставаться в тени и держать в тайне все, что было связано с именем «кремлевской целительницы». Джуна лечила многих членов правительства и политбюро. Вот только Брежнева, вопреки общепринятому мнению, не лечила никогда – кремлевские врачи ей генсека просто не доверили. Молва о ней росла и множилась, в основном – из уст в уста, вызывая живейший интерес, как положительный, так и отрицательный.
В ту пору в Союзе экстрасенсов официально не жаловали. Пресса пестрела издевательскими, разоблачающими «подвалами» в их адрес с обвинениями в шарлатанстве и мракобесии. Только Джуну – одну из всех – и не трогали. (Кашпировский и Чумак, допущенные на телеэкраны, появились позже.) Не исключаю защитного вмешательства цензуры, ведь она была для страны курочкой, несущей золотые яйца. А после того, как журналист Лев Колодный поместил в «Комсомолке» о ней большую хвалебную статью, Джуна стала знаменитостью в масштабах всей страны.
Ее популярность просочилась сквозь «железный занавес». К ней потянулись страждущие из-за рубежа – из Европы, с Американского континента, из Шри-Ланки... Проще сказать – отовсюду. Многие из них устремлялись в Союз специально из-за нее. Приезжали даже высокомерные шейхи со своим гаремом. К ней приводили слепых, глухонемых детей, детей с церебральным параличом, дебилов, косых, хромых, скрюченных. Вылечивала ли она их? Отвечу, как есть – не знаю.
Джуна обычно проводила курс из десяти сеансов. Потом просила через месяц приехать на повторный курс. Потом еще раз. Она демонстрировала нам результаты своих трудов. Скажем, девочка из Югославии, которую родители привезли в Союз уже третий раз, была глухонемой. После сеансов Джуны у нее появился слух процентов на 7-10. Много это или мало? По крайней мере обнадеживает и дает шанс бороться с недугом дальше.
Она была своего рода советской достопримечательностью, полузапретной к тому же. Чтобы попасть к ней, иностранцы проходили через специально организованные правительственные заслоны и там же выкладывали валюту за право получить курс лечения. А государство платило за них целительнице рублями, в несоизмеримо меньшем эквиваленте.
Так что от зарубежных пациентов ей перепадали разве что подарки. Но какие! Слиток золота, например, весом в 5 кг, от шейха Эмиратов; самородок рубина весом 3,5 кг; кольцо с бриллиантом в 15 карат, стоимостью $1,5 миллиона; сабли и мечи ручной работы, инкрустированные драгоценными камнями; старинные кресты и иконы. Есть в ее коллекции уникальный гребень, найденный при раскопках древнего египетского храма. Джуна очень его любила, утверждая, что он принадлежал самой Клеопатре. Так это или не так, специалисты считают, что на антикварном рынке гребень может стоить сотни миллионов долларов. Такие подарки просто так ведь не дарят. Значит, она помогала, значит, обращавшиеся к ней за помощью получали то, чего ждали.

                Тест на шарлатанство

Поскольку пациентами ее были высокопоставленные особы, и не только отечественные, в верхах было решено прояснить, действительно ли грузинская дива обладает особыми свойствами. Для изучения «феномена Джуны» Институту радиотехники и электроники (ИРЭ) АН СССР и его ведущим физикам – академику Ю.Гуляеву и докторам наук Э.Годику и В.Золину – было поручено открыть специализированную лабораторию, оснастив ее новейшей аппаратурой. А Джуну, как «основной объект» исследования, зачислили в штат в должности старшего научного сотрудника. То была первая и единственная в СССР государственная академическая лаборатория по исследованию «физических полей биологических объектов». Просуществовала она с 1981 по 1985 годы.
Институт радиотехники и электроники имени Котельникова изначально имел ярко выраженный военный крен. Он был создан по инициативе Берии и Маленкова с дальним прицелом на то, что следующая война будет «радиоэлектронной». И разработки там велись соответствующие.
Профессор Юрий Гуляев – серьезный физик очень широкого профиля, академик (ныне директор двух институтов РАН: ИРЭ и Нанотехнологий микроэлектроники –ИНМЭ, с рядом других, не менее впечатляющих должностей), мог бы и обидеться на то, что его и его сотрудников заставили заниматься «ерундой». Но не обиделся после того как государственные структуры, не задумываясь, выделили под эксперимент миллионы долларов.
«В итоге мы поняли, что "чудеса" этих феноменов – обычная физика. Ничего сверхъестественного у Джуны мы не нашли, – позднее сделал заключение Гуляев. – Хотя скрывать не буду, финансирование этих работ нам помогло продвинуться вперед весьма значительно. Мы создали комплекс приборов, которые по изменению биополей определяют целый ряд заболеваний, и что особенно важно — на ранней их стадии.»
Ну, тут, конечно, с академиком можно и поспорить. Не только финансирование сыграло роль, но и сама Джуна, весь метод лечения которой основан на взаимодействии биополей – ее и пациента.
«Разбираться в том, может ли человек летать на метле и тому подобном, ни мне, ни моему начальнику Юрию Гуляеву, как физикам, естественно, не хотелось, – рассказывал Эдуард Годик. – В существование неизвестных физике полей, которыми якобы "владели" экстрасенсы и целители, я не верил... Но, в связи с тем, что действие экстрасенсов связывали с некими биополями, мне пришло в голову визуализировать физические поля и излучения человека с помощью методов пассивного дистанционного зондирования, разработанных в нашем институте под руководством академика В.А.Котельникова. Куда только мы этими методами не смотрели – и в космос с Земли и из космоса на Землю – только до главного обьекта в этом мире, Человека, дело не доходило.»
На основе проведенных опытов Эдуард Годик, по его словам, «пришел к выводу, что за феноменом Джуны стоят не мистические "биополя", а уникальная способность организма замечать и реагировать на слабые, то есть ниже порога осознания, сигналы от внешней среды через органы чувств».
Джуна несколько раз брала меня с собой на эти эксперименты в Лабораторию, расположивщуюся в красивом особняке с атлантами и резными дубовыми дверями в самом центре Москвы (в Старосадском переулке, дом 8). Там я познакомилась с Юрием Гуляевым, Эдуардом Годиком и другими членами лаборатории и имела возможность понаблюдать, как именно они тестируют Джуну.
Ее помещали вместе с подопытным пациентом в изолированную и экранированную камеру. Джуна воздействовала на какую-нибудь определенную область пассами или наложением рук, а ученые, оставаясь снаружи, следили за тем, что происходит, через дисплей тепловизора (или термовизора). Область воздействия отражалась в инфракрасных лучах и изначально имела желто-зеленую цветовую гамму, но под воздействием Джуны обретала горячие оранжево-красные тона, которые долго потом сохранялись без изменений. Уж это я точно видела своими глазами.
Но главное, что, с легкой руки партийных лидеров страны и благодаря счастливой звезде Джуны, впервые в мировой практике было осуществлено исследование функционирования живого организма практически на уровне его эманаций. В программу включили следующие сферы его жизнедеятельности: инфракрасное тепловое излучение кожных покровов; радиотепловое и акустотепловое излучения (внутренние органы и мышцы); электрическое и магнитное поля (мозг, сердце, нервы, мышцы) и хемилюминесценцию (кислородный баланс).
С развалом СССР Годик эмигрировал в США, обосновался в Силиконовой долине, пытаясь заинтересовать американцев возможностями диагностических приборов, опробованных на Джуне. Там же в 2010 году он выпустил книгу: «Загадка экстрасенсов: что увидели физики», в которой есть такие строки: «Никто из постаревших физиков не жалеет сегодня, что без оглядки в молодости занимался тем, что многие на закате советской власти считали прихотью старцев Кремля, желавших омолодиться. Чем дальше уходит время, тем сильнее крепнет убеждение: годы работы в лаборатории были самыми счастливыми.»
По просьбе отечественных ученых Джуна проводила самые разнообразные эксперименты на подопытных животных. В частности – на препарированных лягушках, поскольку лягушка, да еще и препарированная, не может подвергнуться ни само-, ни просто внушению. Под воздействием биополей Джуны лягушачье сердце начинало сокращаться быстрее. Более того, оно реагировало даже когда Джуна лечила в той же комнате лаборанта. (Выходит, не напрасно пациенты тянули к ней во время сеанса руки.)
- Мы искусственные тромбы делали, потом они рассасывались, – рассказывала Джуна. – Но с тромбами я только на животных работала. У Белкина Арона Исааковича со сперматозоидами работала, затем с препарированными лягушками, крысами и уже позже – с пациентами-сердечниками (документальные кассеты у меня собраны все абсолютно), а с Кузником Борисом Ильичом мы на крови in vitro – в пробирках – работали, и с Алексеевым тоже, в Первом медицинском, и с Петровским. В первые дни знакомства подрались, а потом большими друзьями стали и самые дерзкие научные эксперименты проводили.

                Телепатический мост Сан-Франциско – Москва
 
Был и еще один очень интересный эксперимент, осуществленный у нее дома, на котором, по желанию Джуны, я тоже присутствовала. (Возможно, она привлекала меня к ним, как журналиста. Статью о ней в Союзе я так ни разу и не написала, а вот в свой роман «Ясновидящая» все эти опыты подробнейшим образом включила.)
На сей раз его проводила группа американских ученых из Сан-Франциско во главе с физиком-парапсихологом Расселом Таргом. И приехали они в Союз специально к Джуне.
Прием больных в тот день разумеется был отменен. Тесную гостиную Джуны заставили киноаппаратурой, включили юпитеры. Рассел, высокий, подтянутый, с шапкой густых кудрей, чувствовал себя непринужденно. Уютно, по-домашнему устроившись прямо на полу, у ног Джуны, он разом разрядил обстановку, сняв с нее напряжение.
Эксперимент на дальновидение, как его окрестили, заключался в следующем: американский экстрасенс, его звали Кейс Херрари, должен был в определенное время у себя, в Сан-Франциско, вытянуть один из шести закрытых конвертов с открыткой – видом какой-либо достопримечательности города, и отправиться к этому месту, чтобы обозревать его собственными глазами. А Джуна, сидя у себя дома, в Москве, должна была войти в телепатический контакт с Кейсом и попытаться увидеть то, на что смотрел он. Ей дали карандаш и лист бумаги, включили камеры и магнитофоны и попросили настроиться на незнакомого парня на другом конце земного шара, как бы слиться с ним воедино.
Рассел Тарг много лет работал над некой гипотезой, которую он, в отличие от ясновидения, назвал Remote viewing (дистанционное видение). Он пытался найти подтверждение и дать научное обоснование тому, что отдельные люди обладают неким психическим зрением. Однако убедительно доказать свою гипотезу так и не смог, и в ученом мире его опыты и выводы позднее окрестили лженаучными. (А ведь «дальновидение», как и ясновидение, действительно существует. Только ухватить его экспериментальным путем крайне сложно.)
- Что, что ты видишь? – мягко, но настойчиво вопрошал Рассел. – Рисуй!
- Я вижу что-то круглое посреди небольшой площади. Там четыре выхода. – Джуна нарисовала кружок с четырьмя лучами. – А еще я вижу профиль. Вот такой раскрашенный глаз и торчащие ушки.
Увидела она и дома, объединенные галереями, и церковь вдали.
Объект, который обозревал в Сан-Франциско Кейс, был каруселью на пирсе у океана. На изображении карусели можно было различить морду деревянной лошадки в профиль с нарисованным глазом и с ушами. А вдали, на берегу, виднелись дома и церковь.
- Я увидела эти ушки и этот глаз! – торжествующе вскричала Джуна, когда ей показали открытку.
По поводу «состоявшегося телепатического моста между Сан-Франциско и Москвой», как объявил Тарг, устроили конференцию. Джуна пришла на нее с целой свитой (и я в том числе). Друзья-киношники принесли с собой всю возможную аппаратуру, чтобы запечатлеть триумф Джуны. Она была такая счастливая, такая вся сияющая, как маленькая девочка на собственном дне рождения. Выступавшие ученые, вопреки ее ожиданиям, говорили буднично и нудно, о Джуне упоминали, как о неодушевленном объекте эксперимента... Они плохо знали Джуну с ее взрывным характером.
Порывисто вскочив, она громогласно выругалась и, как мачеха Золушки на балу, скомандовала своей свите:
- За мной!
Свита покорно покинула зал, таща за собой не пригодившуюся аппаратуру.

                Джуна – личность

Мы продолжали видеться с Джуной почти каждый день. Это было как наркотик. Пару раз, засидевшись допоздна, я оставалась у нее ночевать. Мы с ней очень сдружились. Она считала, что мы понимаем друг друга без слов, потому как «обе мы – фонтомы». Если в ее честь накрывали стол в ресторане, она настаивала, чтобы я пошла с ней.
Джуна любила веселье, любила танцевать и петь, только ей это не часто удавалось. Как-то раз она сама подняла всех нас и повезла в ресторан «Русь» на берегу Москвы-реки, заранее заказав стол человек на 20. Надо было видеть триумфальное шествие Джуны по ресторану! Швейцары, гардеробщики, официанты и метрдотель –все с восторгом и умилением приветствовали ее. Джуна пила, с удовольствием принимала хвалебные тосты, танцевала. На ней в тот вечер были черные брюки, полосатая матросская тельняшка и черная лента на лбу. Оркестранты, с которыми она явно была на короткой ноге, изменив свой репертуар, весь вечер играли и пели только ее песни или песни о ней.
Однажды я взяла ее к московским родственникам мужа и мы там после застолья устроили сеанс спиритизма. Джуна, естественно, была медиумом, и блюдечко в наших руках бегало, как живое. Можно было бы предположить, что она «химичит», толкает блюдце. Но у меня лично всякие подозрения отпали, когда я вызвала дух своего отца и он, обращаясь ко мне, называл меня так, как когда-то в детстве, о чем никто из присутствующих знать не мог.

Чем притягивала к себе Джуна? Только ли как экстрасенс? Думаю, спектр ее влияния был значительно шире. Она умела себя подать, сочетая в себе свойскость с закрытостью, радушие со своенравием, силу со слабостью, загадочность с непредсказуемостью. Умела быть центром внимания и хозяином положения в любой ситуации. Внезапные выбросы ее взрывного и агрессивного нрава вплоть до отборной брани и рукоприкладства, удивительным образом сочетались с женственностью и беззащитностью. Она умела слушать чужие советы и извлекать из них пользу. Однажды попавший в ее орбиту очень быстро становился ее преданным другом (при условии, что он был ей интересен), благодаря чему квартира «кремлевской целительницы» превратилась в притягательный «Салон Джуны», куда стремились попасть многие. Она в нем была центральным, единственным светилом, вокруг которого вращались все остальные, с разной степенью зависимости и приближенности.
У Джуны лечились, наверное, все, кто был в состоянии пробиться к ней и заплатить за лечение. Кстати пробиться было совсем не сложно – она никому не отказывала, а размер гонорара, насколько я знаю, не оговаривала – каждый решал эту дилему для себя сам, согласно объему своего кошелька и души. Один платил рублями, другой – дорогими украшениями, туалетами, электронной техникой, старинными иконами, картинами... Да чем угодно. Сначала ими забились до отказа стены, шкафы, полки и гардеробная в ее квартире. Потом подношения уже даже не распаковывались, а складывались под стенами кабинета, постепенно превращаясь в завалы.
Джуна ничего не просила, но и ни от чего не отказывалась. Она обожала наряжаться, причем экстравагантно, так, чтобы быть единственной в своем роде. Обожала украшения, которыми щедро декорировала себя под образ древней ассирийки. Ведь она должна была быть в центре внимания. Это как театр одного актера. В присутствии Джуны можно было говорить только о Джуне. И сама она говорила только о себе и своих достижениях.
Режим у Джуны был весьма своеобразный. Где-то с часу или двух начинался прием больных и продолжался часов до 8 вечера, после чего в доме оставались или шли на огонек только ее «приближенные». Засиживались до 2-3 ночи ежедневно. По-восточному хлебосольная и гостеприимная Джуна не скупилась на угощение. На кухне чуть ли не круглосуточно дежурил кто-нибудь из ее родственников с Кубани. Они все время что-то готовили, разносили чай для тех, кто в гостиной. Для «своих» тарелка обеда всегда была обеспечена. Иные, очень напоминавшие прихлебателей, являлись к ней ежедневно и, не дожидаясь приглашения, прямиком направлялись на кухню. А там, глядишь, и Джуна, сделав перерыв, на минуточку присядет выпить чаю, перекинуться с друзьями словечком под сокрушенные причитания родственниц, что у Джуны нет времени даже перекусить, что бедняжка совсем отощала.
Ночами, общаясь с друзьями и не прерывая светской беседы, она как бы между прочим подсаживалась то к одному, то к другому и клала руку на беспокоившее человека место – то был уже дружеский сеанс лечения, как знак особого расположения. Была среди завсегдатаев «Салона Джуны» и особая категория людей, тех, что нужны были ей – врачи, журналисты, литераторы, музыканты, поэты. Одни просвящали ее, другие прославляли, третьи помогали ей реализовывать тщеславные замыслы.
Эти люди напоминали мне мотыльков, вьющихся в ночи у фонаря, чтобы быть увиденными в лучах его света. Она смотрелась в них, как в зеркало. Они пели ей дифирамбы. Они учили ее что и кому надо сказать, на какую педаль нажать, чтобы добиться желаемого. Благодаря врачам Джуна осваивала медицинскую терминологию и на конференциях потом лихо «шпарила»: «Я воздействую на микроуровне – на межклеточные мембраны». Журналисты помещали о ней хвалебные «подвалы». Литераторы редактировали и издавали ее стихи. Художники «ставили ей руку» (и не только...), когда она вдруг увлеклась живописью. А коллеги-экстрасенсы обучались у нее «гимнастике рук», чтобы потом ее же, иссякшую, подзаряжать космической энергией. То была уже целая «Корпорация Джуна».
Иногда ее квартирка походила на Смольный. Дверь открывалась и закрывалась ежеминутно. Один, деловито влетая, рассказывал ей об очередной разоблачительной статье в адрес экстрасенсов. Другой с порога возмущенно докладывал, что против нее выступила группа врачей. Третий обсуждал неблагодарных ученых, которые после длительного эксперимента не вознесли Джуну до небес и слишком бледно выступили в прессе. Потом все сообща приступали к разработке планов и стратегии действий.
Обычно Джуна внимала своим консультантам с доверчивостью школьницы. Но случалось, осерчав, разражалась вдруг непотребной бранью. Ругаться она умела местерски, на все буквы алфавита, сопровождая брань не менее неприличными жестами. Но при этом ругаться имела право только она, и никто больше. Разрядившись подобным образом, она успокаивалась, голос ее снова журчал тихо и мягко. Она жаловалась на судьбу, на жизнь, на усталость, становясь беспомощной и беззащитной, как ребенок. Все хором бросались ее утешать.
Как-то раз я застала Джуну в ванне – при том же скоплении людей. Причем дверь в ванную комнату оставалась незапертой, войти мог каждый – как в Древнем Риме – и побеседовать с ней «за жизнь» пока она купается.
Спать Джуна ложилась под утро. Спала до часу-двух и, едва протерев глаза, приступала к работе, потому что на лестничной площадке пациенты с утра ожидали ее пробуждения.
Сыну Джуны досталась не лучшая доля. У нее на него просто физически не было времени. Трудно жить, когда в доме проходной двор и когда матери некогда даже словом с тобой перемолвиться, не то что воспитывать. Для общения с ребенком Джуна держала платного гувернера. Потом появились в доме и телохранители. До этого их роль выполняли брат и друзья. Ей, одинокой женщине, в квартире, где не закрываются двери ни днем, ни ночью, где все ломится от ценных подношений, без охраны, конечно же, было не обойтись.
Когда Вахо подрос и вышел из-под опеки, он оказался предоставленным самому себе, что в подростково-юношеском возрасте далеко не безопасно, более того – чревато... По официальной версии он погиб в автокатастрофе, будучи за рулем. По неофициальной – из-за пьяной драки в сауне, о чем Джуна сама в пылу гнева проговорилась (на своем последнем телешоу у Малахова). Правда представила это, как заказное убийство, целью которого было деморализовать ее.
Кстати, любопытная деталь: Джуна по паспорту Евгения. Полное имя сына Вахтанг. Квартиру им дали в переулке Евгения Вахтангова, соединяющем Старый Арбат с Новым. Как говорится, нарочно не придумаешь. Конечно, она восприняла это, как знамение свыше, и бурно возмущалась, когда переулок переименовали в Большой Николопесковский, считая, что это негативно скажется на благополучии ее маленькой семьи.

У Джуны было все и в неограниченном количестве – деньги, слава, всемирная известность, доступ в самые высокие инстанции. Нарядов и украшений хватило бы не на один десяток женщин, друзей и почитателей у нее было больше, чем у любой кинозвезды. Не было только ни единой свободной минуты, принадлежащей лично ей, и не было у Джуны личной жизни. В общем-то в этом калейдоскопе врашающихся вокруг нее людей она была удивительно одинока.
В известном смысле, Джуна сама себя сделала – легендами о своих невероятных свойствах и чудесных кармических перевоплощениях, выдуманной родословной (вплоть до провозглашения себя царицей ассирийской, а сына, соответственно – царевичем), приписыванием себе несуществующих дипломов и т.п. Она сократила во всех документах свой возраст лет на 15-20, умело скрывала даже очень важные моменты своей жизни и добавляла красок в свою бурную и без того богатую событиями биографию... 
Я многое знаю из того, чего почти не знает никто, потому что Джуна, проникнувшись ко мне любовью и доверием, была со мной откровенна – и о сыне Вахо, и почему она оставалась одна, без любимого мужчины, и о том, как она сочиняла стихи и писала свои картины. Но не уверена, что имею право разглашать ее тайны, которые она пожелала унести с собой в могилу.

                Феномен Джуны

«Феномен Джуны». Это словосочетание стало расхожим, стало ее вторым именем. Под феноменом подразумевались, конечно же, ее уникальные способности. А я хотела бы употребить ту же фразу в ином контексте: В чем он, феномен Джуны? Почему именно о ней столько говорили и писали? Причем не в одной стране – во всем мире! Почему она стала советским экстрасенсом номер один?
Я знаю многих, обладающих экстраординарными свойствами – эзотериков, парапсихологов, телепатов, ясновидящих, экстрасенсов. Нинель Кулагина двигала взглядом (психической энергией) предметы на столе. Москвичка Ольга Берлин видела человека насквозь, просвечивая его, как рентгеновским лучом, безошибочно определяла состав крови. Валерий Авдеев демонстрировал эффект телекинеза, вращал магнитную стрелку, не касаясь ее, ходил по раскаленным углям. Альберт Игнатенко разгоняет тучи, вызывает дождь и делает на сцене такие чудеса – подлинные – что ему и Дэвид Копперфильд позавидовал бы. Анатолий Кашпировский силой гипноза обезболивает оперируемого больного, подчиняет людей своей воле. И так далее. Джуна ничего такого делать не могла. Ее талант был узко направлен на лечение, что, кстати сказать, совсем не мало.
Академик Ю.Гуляев, до экспериментов с Кулагиной и Джуной в существование биополей вообще не веривший, делает скоропалительный вывод с позиции физики, что «феномен Джуны» заключается в воздействии тепловым излучением рук, причем не на больной орган человека, а на его проекцию на коже – на, так называемые, зоны Захарьина-Геда. Осмелюсь утверждать, что он заблуждается. Далеко не все тут так примитивно просто.
В процессе лечения руки целителя – всего лишь чуткий инструмент, а работа осуществляется головой (может даже на подсознательном уровне), сложная работа, многогранная. Сначала нужно определить очаг недуга, понять его природу – «холодный» он или «горячий» и как на него воздействовать. А дальше – в одних случаях, руки собирают и устраняют болевой или воспалительный синдром, снимают жар в очаге, в других – насыщают больной орган свежей живительной энергией, давая посыл на восстановление.
Упрощать возможности Джуны, всю жизнь посвятившей лечению людей, а следовательно развившей свои природные данные до максимума, значит недооценивать ее и не понимать сущности ее дара. Другое дело, что она – не Бог, и ее возможности имели пределы. Кому-то она помогала, а кому-то и нет.
Мне, например, увы, не помогла. Я общалась с ней несколько лет, и каждый раз при встрече она проводила со мной сеанс, а в итоге я так и не избежала операции, в результате которой чудом не осталась на столе. Н. Байбаков, инициатор ее переброски в Москву в надежде, что она поможет его больной жене, в своих мемуарах («Сорок лет в правительстве») записал, что после первых сеансов его жена стала чувствовать себя лучше, но «полностью вылечить ее так и не удалось». Аркадий Райкин, безоглядно веривший в Джуну (она даже квартиру получила благодаря его хлопотам вверхах), скончался через несколько лет после того, как она ему «вылечила сердце», от последствий ревмокардита. Лечившийся у Джуны Роберт Рождественский умер в 62 года от инфаркта. Другой ее пациент и друг, Андрей Тарковский, умер в 54 года от рака. Увы, таковы факты.
Но были люди, в том числе иностранцы, которые, на моих глазах, целовали ей руки, получив чудесное исцеление. Нет, Джуна, конечно же, не была шарлатанкой. Но такая вот завидная ей выпала судьба, что из числа многих не менее сильных экстрасенсов выбор пал именно на нее, сделав ее этакой советской Вангой. Людское воображение домысливало то, чего у нее не было. А она им в этом активно помогала. Кто-то сказал: она миф, которому дали зеленый свет. Вполне возможно, что на фоне всеобщего ажиотажа вокруг себя, Джуна и сама искренне верила в свою избранность и исключительность. 
Да и как не поверить в прошлом простой деревенской девченке, не имевшей образования, когда ради тебя открывают в столице лабораторию, закупают современнейшую аппаратуру за рубежом на миллионы долларов, дают квартиру в центре Москвы и оплачиваемую высокую должность, когда у твоего порога стоят черные «Чайки» и «Зилы», доставляющие тебя к членам правительства, когда к тебе устремляются люди из-за рубежа, готовые расплачиваться валютой и поистине царскими подарками, когда сливки московского общества почитают за счастье быть принятыми тобой, когда тебя коронуют и надевают мантии в разных странах мира, наделяя всевозможными званиями и титулами, орденами и медалями (их свыше 30).
Да от такого у кого угодно «крышу снесет». Так что заклиненность Джуны на собственной персоне вполне понятна и объяснима. При любом интервью она стремилась рассказать слушателям, где и как ее чествовали, как награждали, как ей целовал руку сам Папа Римский, Иоанн Павел II, а патриарх всея Руси Алексий Второй лично поздравлял с днем ангела. В постсоветский период она беспрепятственно путешествовала по всему миру, принимая приглашения на самом высоком уровне. «Представители ООН ко мне прямо домой приехали, а когда я в Америку для проведения научных экспериментов прилетела, мне звание "Женщина мира" дали, ооновский паспорт я получила и в Белом доме была.»
Нет, Джуна – однозначно явление, которое стоило бы изучить в разных аспектах, потому что она была одна такая. Она несла на своих хрупких плечах бремя обрушившейся на нее славы. А потом и бремя страшной беды (трагическую гибель 26-летнего сына в 2001 году), после которой стала затворницей и коротала свой век практически всеми забытая, блуждая в одиночестве по своему четырехэтажному дому. Судя по последнему телешоу с нею (у Малахова), бедная женщина не выдержала такой ноши. Сломалась. И это вполне закономерно.


                31. МОЙ ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ ОПЫТ

Тяга к Джуне была отнюдь не случайной, и не только из-за появившихся у меня проблем. С детства я интуитивно ощущала, что есть в жизни что-то еще за гранью привычной обыденности, ускользающее, едва уловимое, манящее и интригующее. Были какие-то проблески, заставлявшие в последствии интересоваться всем, что касалось ... как сказать-то не знаю... духовно-сенсорного опыта, что ли. «Проблески» эти мне казались естественными, присущими каждому.
Например, на грани сна и бодрствования я любовалась дивными картинами, возникавшими перед сомкнутыми веками, как на экране. В жизни зрение у меня было слабое (я носила очки), а картины эти отличались поразительной яркостью и четкостью, к тому же каких-то неземных, светящихся тонов. Потом вдруг возникал яркий луч света (как блик на изображении) и, попеременно выхватывая детали, освещал и укрупнял их, вынося вперед. Много позже из книг я узнала, что в эзотерике это назывется психическим зрением, видениями «третьего глаза», а светящиеся изнутри краски – астральными. (Их пытался запечатлеть на своих полотнах Николай Рерих.)
Ну и конечно – полеты, все на той же грани между сном и бодрствованием. Приближение долгожданного момента, случавшегося, увы, не часто, давало о себе знать легким, едва уловимым тремором во всем теле, видно, сопутствующим высвобождению из телесных оков. Затем следовал сладостный рывок и ни с чем не сравнимый восторг от стремительного скольжения над поверхностью земли. Бьющийся в волосах встречный ветер и распростертые под тобой ландшафты.
Вроде бы парадокс – физическое тело остается в постели, а ощущения от полета самые реалистические. Однажды я летела так низко над городом, что попала в развешенное на веревке между домами белье, ощутив на лице прикосновение прохладной влажной простыни. Впрочем, эзотерические учения утверждают, что тел у нас, как в русской матрешке, целых семь – каждое тоньше и сложнее предыдущего. Так что неизвестно, которое из них способно чувствовать острее.
Возвращение в тело (приземление) обычно происходит мягко и осознаваемо, сопровождаясь ликованием от пережитого и одновременно разочарованием, что все это было так быстротечно. Но пару раз непредвиденные обстоятельства заставляли меня преждевременно вернуться. (Для этого достаточно было, чтобы кто-то из домочадцев окликнул меня-«спящую» или тронул за плечо.) От резкого вхождения в тело возникал почти болезненный дискомфорт в груди, долго потом не проходивший.
Еще до того, как я начала изучать эзотерическую литературу, где-то в подростковом возрасте, я размышляла над загадками жизни и смерти, забрасывая пустоту вопросами. И бывало, что получала ответы во сне, четко осознавая, что никакой это не сон, что мне на наглядном примере дается ответ. Вот лишь один из них:
Мне очень хотелось понять, что такое Смерть, как она происходит и что за ней следует. Я думала об этом дня три. А на четвертую ночь увидела такую «картинку»:
Я смотрю на знакомую мне комнату откуда-то сверху и вижу сдвинутые столы. Люди – мои друзья и родственники, снуют вокруг столов, расставляют тарелки и приборы. Постепенно приходит осознание, что они готовятся к панихиде. Но чьей? Оказывается – к моей. «Как же так? – недоумеваю я. – Если я их вижу, значит я жива. Тогда почему они это делают?» Подсознание (или кто-то извне) снова подсказывает: Меня уже нет. Меня похоронили... «Но я же есть!» Я кричу. Окликаю по именам тех, кто там внизу, подо мной. Никто не отзывается, не поднимает головы. Они меня не видят и не слышат. И тут, все с той же неспешной постепенностью я понимаю, что между мной и ими непреодолимая глухая стена. Что кричать и звать бесполезно...
С того дня я больше не сомневалась, что Смерти не существует – есть лишь переход из одного состояния в другое.

С юности – не я даже, а моя мама – подметила, что стоит мне высказать какое-либо желание, и оно удивительным образом реализуется. (Увы, не всегда. Потому что желание, как я узнала позже, нужно уметь формулировать.) А если кто-то меня незаслуженно обижал, то обязательно оказывался за это наказанным, безо всякого, даже мысленного, с моей стороны участия. Потом я открыла в себе способность если не лечить, то оказывать помощь дистанционно.
Нет, экстрасенсом я себя не считаю, потому что не вижу, как некоторые из них, очаги болезни или внутренние органы. Но, скажем, повышенное давление или воспалительный процесс руками четко ощущаю – через тепло, холод, покалывания или пульсацию – и могу воздействовать. У меня получалось нормализовать давление, снять нагноение и заживить за несколько минут рану, затянув ее сухой корочкой, прекратить ожоговый процесс. У моей мамы, страдавшей бронхоспазмами (разновидностью астмы), я снимала приступы даже по телефону.
Уже здесь, в Америке, мы очень сблизились с семьей Люсик Варакян (о чем я обязательно буду рассказывать подробно). Люсик – врач, в экстрасенсов не верившая и, как наверное все врачи, даже относившаяся к ним негативно. Но когда у нее при мне начался приступ астмы и я его сняла, она поначалу приписала это случайности. Второй раз засомневалась. А потом уже сама обращалась ко мне за помощью.
Ее мать, тетя Грантуи, в отличие от дочери, уверовала в меня сразу, и как только у нее возникали проблемы, типа болей в спине или ноге, просила позвать не врача, а меня – даже в больницу. Один раз с ней случилось что-то совсем уж из ряда вон выходящее. Три дня подряд она сначала заговаривалась, никого не узнавая, а потом начала говорить только на болгарском языке (она была родом оттуда, но никто в семье болгарского не знал). Ни сама Люсик, ни лечащий врач ее матери не понимали, как с этим бороться.
Позвали меня. А я уж и подавно не знала, что это такое и чем могу быть полезна, слушая, как тетя Грантуи что-то увлеченно рассказывает мне на болгарском. Но тем не менее, раз от меня ждали помощи, взялась поработать с ее головой, стараясь дать мозгу приток свежей энергии и мысленно давая установку на нормализацию процессов кровообращения.
Поколдовав таким образом с полчаса – тетя Грантуи во время сеанса крепко уснула – я смущенно пожала плечами и поспешила ретироваться домой. Утром мне звонит Люсик и радостно сообщает, что ее мама проснулась бодрая, снова говорит по-армянски и даже не помнит, что с ней было. (Я и сейчас думаю, что это совпадение, что она и без меня пришла бы в себя. Но, с другой стороны, верить хочется, что смогла помочь.)

А вот другой, поразивший меня самою случай, имевший место значительно раньше предыдущего, еще в Ереване. Как-то из газет я узнала про одного психиатра, который, разуверившись в возможностях медицины, решил помогать больным уникальным методом: он лепил портрет своего больного в пластилине, иногда сутками – до тех пор, пока у больного не начинался катарсис, за которым следовало чудесное исцеление. Естественно, меня, как скульптора, не могло такое не заинтересовать.
Я много сделала портретов – своих родственников и друзей, режиссеров и киноактеров. При этом мне всегда удавалось уловить сходство. Но тут было нечто принципиально новое и очень мне созвучное. Я нашла в Москве того психиатра, пообщалась с ним, узнала, как именно он лепит и какую установку дает. Сомнений не было. Я нутром чувствовала, что это мое. Что я смогу сделать то же самое.
В Ереване у меня была подруга, актриса театра. У нее ни с того ни с сего начались вдруг припадки эпилепсии, иногда прямо на сцене. Я предложила ей сделать «лечебный портрет». Она с готовностью согласилась. Позировала мне спокойно, болтая о том, о сем. Где-то на третий или четвертый сеанс ее вдруг начало трясти, градом покатились слезы, она рыдала в голос, сбивчиво выбрасывая из себя признание о том, как к ней грязно приставал главный режиссер театра, а она никому, даже мужу, не могла об этом рассказать. Выговорив наболевшее, она успокоилась, затихла. Я впервые воочию наблюдала, что такое катарсис (очищение). Больше приступы эпилепсии к ней не возвращались. То был лишь один пример из нескольких, что я успела осуществить перед своим отъездом из Армении.

Вот такие моменты и подталкивали меня к изучению парапсихологии. Книги соответствующей направленности в советское время достать было практически невозможно. Даже Библию. Я покупала перепечатки на ксероксе в Ереване и в Москве, ездя по каким-то конспиративным квартирам, адреса которых мне шепотом сообщали в книжных магазинах, переплетала их, и за несколько лет собрала довольно общирную библиотеку по эзотерике.
Кстати о Библии. В какой-то момент мне очень захотелось ее иметь, но я не знала, где искать. В то лето мы отдыхали с мужем в Кисловодске, в санатории «Узбекистан». Подойдя к бабулькам, продававшим на улице фрукты, я спросила, нет ли у кого Нового Завета. Одна откликнулась, но сказала, что не уверена, хочет ли с ним расстаться. Я сообщила ей, где обитаю, и мы договорились, что если она надумает его продать, то принесет Завет к воротам на следующий день, в такое-то время.
У меня вылетело в тот момент из головы, что это был день моего рождения. Мы с мужем отметили его в ресторане и только под вечер вернулись в санаторий. Каково же было мое удивление, когда у ворот я увидела ту самую старушку, прижимавшую к груди Библию.
- А я тебя, милая, здесь уже четыре часа жду, – сказала она. – Подумала, если у кого-то есть нужда в Новом Завете, значит я должна его отдать.
Растрогавшись чуть ли не до слез, я обняла старушку. Извинившись за опоздание, спросила, сколько ей должна.
- Да что ты, милая! – отмахнулась она. – Святую книгу продавать грех. Бери. Она твоя.
Я была счастлива – у меня есть Новый Завет! И подумалось: теперь бы еще найти Ветхий Завет... С этой мыслью и вернулась в Ереван. Буквально на следующий день ко мне в мастерскую заглянул Валя Подпомогов. Со словами: «А у меня для тебя подарок», вытащил из-за пазухи Библию. «Мне, – говорит, – ее подарили, а я подумал, что тебе она нужнее.»
Зная, что я увлеклась эзотерической литературой, Валя как-то привел ко мне сразу человек пять парапсихологов. В процессе беседы я называла книги, которые хотела бы прочесть, и оказывалось, что у каждого из них было именно то, что мне нужно. Не прошло и нескольких дней, и все эти книги лежали у меня на столе, а валины парапсихологи стали моими друзьями на многие годы.
Однако, проштудировав большой объем такого рода литературы, я скоро поняла, что она лишь мешает мне, не приближая, а уводя от истины. Что все, что я ищу, находится не снаружи, а внутри меня, потому что я (как и любой из нас) и есть тот самый канал связи с необъятным океаном энергий и знаний, разлитых во Вселенной. И чтобы получить к ним доступ, достаточно заглянуть вглубь себя, должным образом организовав себя и настроив.
               
                Святая Мария

Как в любой области человеческой деятельности, в «тонких искусствах» есть люди менее или более предрасположенные, менее или более одаренные, менее или более восприимчивые. Меня всегда влекло к тем, кто «более». И, надо сказать, мне везло на контакты с личностями неординарными, наделенными какими-то особыми свойствами, обладающими особыми возможностями. Одних находила я сама. Другие находили меня.
Мама написала мне как-то, что, гуляя в сквере с собакой, познакомилась с одной женщиной, которую в округе называют «Святая Мария», и которая говорит странные вещи о Боге. Подробности их разговора меня очень заинтересовали. Приехав в Москву в очередную командировку и даже не распаковав чемодан, я, сгорая от нетерпения, пристала к маме, чтобы она отвела меня к «Святой Марии».
- Я не могу этого сделать, – развела руками мама, – потому что понятия не имею, где она живет. И телефона ее у меня нет. Мы встречаемся с ней только в скверике, случайно, иногда даже не каждый месяц.
И тут раздается звонок в дверь. Я открываю – на пороге стоит женщина в платочке и улыбается:
- Ты – Нора, дочка Натальи Борисовны.
- Д...да, – растерянно бормочу я.
- А я Мария. Пришла с тобой поговорить. Мне поручено многое тебе рассказать.
Выходит из комнаты мама, удивленно глядя на гостью:
- Мария?!. Как вы нашли меня? И откуда вы узнали, что дочка прилетает именно сегодня?!.
- Мне сообщили. Я все получаю Оттуда. – Она указала глазами наверх.
Я ели сдерживала нетерпение. Мы сели рядышком на диван. Маму она отослала гулять с собакой. (Между прочим, мою маму не очень-то «отошлешь». Но тут она даже не пыталась сопротивляться.)
Мария взяла меня за руку и начала рассказывать о себе. Как сильно болела, а врачи не знали, отчего ее лечить. Как впервые услышала Голос, сообщивший ей, какой диете она должна следовать, чтобы встать на ноги. Она послушалась, и через месяц хворь как рукой сняло. Голос начал ею руководить, подсказывая, что она должна делать, посылая в разные места с разными поручениями. Она все четко выполняла. Однажды он заставил ее даже лечь в психиатрическую клинику, чтобы помочь случайно оказавшейся там женщине. В этой клинике и прозвали ее Святой Марией. Я не буду пересказывать все, что от нее узнала, что предназначалось лично для меня. Но одно все-таки упомяну:
- Люди часто не ведают, что творят. Не понимают, что своими действиями заставляют страдать освобожденные души. Вот ты скульптор, скажи мне, правильно ли изображать Зою Космодемьянскую такой, какой ее пытали немцы – босой на снегу, со связанными руками? Ведь душа ее от этого продолжает маиться. А Христос! Люди его распяли, лишив земной жизни, и две тысячи лет держат на кресте, поклоняясь распятию, а не ему. Они держат Христа на кресте в храмах, носят орудие пытки у себя на шее, тем самым навечно зафиксировав его муки. А как объяснить им, что этого делать нельзя?
Выложив мне все, что она посчитала нужным, Мария ушла. И как в воду канула. Ни я, ни мама ее никогда больше не видели.

                Видящая насквозь

В Москве у меня была одна уникальная знакомая – Ольга Берлин. Женщина странная, своенравная и грубоватая, но обладающая редчайшим даром. Она видит человека в буквальном смысле насквозь. Видит его внутренние органы, сосуды и текущую по ним кровь. Видит ауру и по ней может составить характеристику каждого. Ее знал весь bon ton Москвы. Ни один мой приезд в столицу не обходился без визита к Оле. Водила я к ней и своих знакомых, если у тех возникали проблемы – в личной жизни или со здоровьем, и требовался точный диагноз.
Помнится, как-то я пришла к ней с родственницей мужа, назовем ее Ниной. Оля указала нам на диван, а сама поместила свой объемистый круп на крохотной низенькой скамеечке напротив и, не дав нам даже открыть рот, начала, не стесняясь в выражениях, рассказывать о том, как ей докучает милиция из-за бесконечных посетителей, как все это ей осточертело и пр. и пр...
Не выдержав, Нина тихонько, но раздраженно толкнула меня локтем в бок, мол, куда ты меня привела. А Оля просто настраивалась, ждала, когда снизойдет на нее озарение. Прервав самою себя на полуслове, она вперила в Нину свои большие бледно-голубые глаза и вдруг затараторила скороговоркой, будто боясь пропустить то, что вливалось ей в голову.
- Что муж твой бабник и изменяет тебе направо-налево, ты и без меня знаешь. Что у тебя папилома на интересном месте, для тебя тоже не секрет. И что ногу ты в детстве неудачно подвернула, отчего она у тебя чуть короче, я могла бы не говорить. Ну, гемоглобин низкий, бляшки в сосудах накопились и все такое... Но куда ты, милая, смотришь, мать твою! У тебя после грудницы уплотнение осталось в правой груди и теперь там плохая опухоль зреет. Какого черта ты теряешь время? Или тебе жизнь надоела?
От услышанного Нину бил такой сильный озноб, что у нее прыгали колени.

Вот эта Оля, просматривая как-то мою ауру, заявила, что мне необходимо развивать свои способности, а для этого нужен наставник высокого уровня. И у нее таковой имеется. Но человек он непростой, общается только с тем, с кем сам сочтет нужным, а точнее – почти ни с кем не общается. И пообещала попробовать познакомить нас.

                Духовный наставник

На следующий день этот человек, по имени Карен Ходикян, позвонил мне сам и сказал, что готов встретиться. Я предложила ему приехать ко мне домой (то есть к маме). Он приехал днем. На вечер у меня был запланирован поход в театр. Я рассчитывала, что беседа наша продлится не больше часа, ну максимум двух.
Должна сказать, что терпеть не могу праздные разговоры. Никогда не получалось заставить себя хотя бы ради приличия постоять при встрече с соседкой, поговорить «о том, о сем» – время жалко, да и неинтересно. Но то, о чем говорил Карен, затрагивало самое сокровенное, давая ответы на годами мучившие меня вопросы. Он уводил в тот самый мир, в который я давно искала входа. И я забыла обо всем на свете. Мама напоминала, что мне пора собираться в театр, что мне звонят друзья. Но я в сердцах заявила, что меня нет, что я для всех умерла, пусть меня оставят в покое... Мы проговорили до полуночи.
С того дня и на долгие годы Карен Ходикян стал моим духовным наставником. Человек фантастической эрудиции, в совершенстве владеющий английским и итальянским, перечитавший всю эзотерическую литературу на трех языках. На жизнь зарабатывал частным преподаванием английского. В своем духовном развитии он находился на том уровне, когда адепту необходимо на время полностью исключить себя из социума (индийские просветленные на этот период обычно становятся отшельниками, селятся где-нибудь в горной пещере, а то и замуровывают себя в ней на год-два). Карен постарался воздвигнуть вокруг себя стены невидимые. Он продолжал жить в семье (у него была жена и дочь Гита), но и их доступ к нему был ограничен. Впрочем, не в этом суть.
Наше дальнейшее общение происходило в его маленькой квартирке на краю Москвы, в Теплом стане, в кухне за столом, стены которой переставали существовать (в буквальном смысле), когда он раскрывал передо мной бездонные и безграничные горизонты. Я начала видеть ауру человека и растений, научилась по желанию выходить из своего тела... Впрочем, мне не хотелось бы здесь углубляться в такие подробности. Все это сугубо личное. Кто далек от подобной практики, меня не поймет и только посмеется. А кто знает, о чем речь, и так поймет.
Теперь, приезжая в столицу, я первым делом шла к Карену на очередной сеанс общения. Он был жестким учителем и без излишней деликатности указывал на все, что мне мешало продвижению вглубь себя – в первую очередь на мое Эго. Он сравнивал эго с обмотками на лампочке – чем их больше, тем слабее свет. Избавляясь от того, что тебе мешает, ты  освобождаешь свой внутренний свет.
Увы, я не во всем его слушалась. В частности, он утверждал, что изучение английского вскрывает какие-то запертые зоны в мозгу, ускоряя духовный рост, и считал, что я должна провести как минимум год в Москве, ничем другим не занимаясь, кроме английского – с его помощью. Имея семью в Ереване, я естественно такого позволить себе не могла. А английскому он учил по своей особой системе, подключая все пять органов чувств, заставляя вникать в ритм и музыку каждой фразы.

                В стране лотосов и священных коров

С каким-то особым трепетом я относилась ко всему, что было связано с Индией, с ее древней философией и мистическим опытом. Смолоду начав заниматься хатха-йогой и жнани-йогой, я не изменяю этой практике по сей день. Осилила в свое время Бхагават Гиту и Махабхарату, читала взахлеб Вивикананду и Йогананду, Книгу мертвых и многое другое. Эта литература потянула за собой Рерихов, Анну Безант, Блаватскую, Кастанеду, Шафику Карагулла... Одним словом, духовная практика Индии стала мне ближе и созвучнее христианства.
Готовясь к поездке в Индию, я спросила Карена, как мне себя там вести и чего искать, учитывая мое к ней отношение. Карен очень хладнокровно ответил: «Ничего делать не надо, просто ждать. Если ты действительно того заслуживаешь, к тебе подойдут». «Подойдут?!. Кто? Как? Зачем?» Вопросы остались без ответа.
Я прилетела в Индию. Бомбей (теперь Мумбай) произвел на меня впечатление большого мусорного ящика, хоть и экзотического. Машины на улицах вперемешку с рикшами, конными повозками, слонами и священными коровами. Гостинцы от четвероногих прямо посреди улиц. Нищие повсюду, бездомных полстраны. Дебильного, рахитичного вида грязные дети таскают грудных братьев или сестер, у которых еще не держится даже головка, у обочины дороги точат на палке драгоценные камни (или их подделки). Вымогательством занимаются и взрослые, и дети.
Повсюду грязь непролазная – от бездомных животных и людей. Прокаженные снуют под ногами толпы, гремя пустыми тыквами, привязанными к ним для оповещения окружающих. Недаром перед поездкой нам сделали прививки от всех возможных болезней. Страшно было пить их воду, принимать их пищу.
Экзотика со знаком минус. Уличные факиры нагло дурят публику, имитируя левитацию. Моя эйфория уступила место разочарованию. Впрочем, храмы и древняя архитектура в целом с лихвой перевешивали весь негатив. Один Тадж-Махал с его стенами, инкрустированными узорами из драгоценных камней, чего стоит! (Пытаюсь его заснять, подошел индус, говорит, снимайте через водоем, с отражением. Поблагодарив, послушалась. Смотрю, не отходит – А деньги за совет? Оказывается, такой у него бизнес.) Я сфотографировалась с удавом на плечах, не отказала себе в удовольствии прокатиться на слоне и на верблюде.
Только вот погонщик верблюда по дороге у меня все время что-нибудь выпрашивал – духи, карандаши (карандашами они не рисуют, а из графита делают какой-то наркотик.) Если я не лезла в сумку, он исподтишка щипал верблюда, и тот взбрыкивал задними ногами. Протянув в парке конфетку своей длиннохвостой прародительнице, вмиг оказалась в плотном кольце из десятка диких обезьян. Все это было удивительно и незабываемо.
Особо запомнился рассказ гида на стене мощной крепости Красный форт, когда мы спросили, чем так возбуждены то ли грифы, то ли стервятники, кружившие у нас над головами. Оказалось, что в закрытом парке по соседству с Красным фортом парсы  (древний народ, язычники, огнепоклонники и последователи зороастризма) «хоронят» своих покойников. Не хоронят, а оставляют на скале. Так они определяют путь души усопшего: В зависимости от того, кто насытится его плотью – дикие собаки или орлы, душа отправится соответственно либо в нижний астрал, либо в верхний. Урвав свою долю, орлы поднимаются в воздух и кружат с ней над фортом. Случается, роняют добычу на головы туристов. Милая перспективка, нечего сказать!
Как-то я зашла в храм Шивы, оставив у входа обувь и неся в ладонях цветок лотоса. Положила его у подножья статуи, убранной цветами, и постояв немного, собралась уходить. Служитель остановил меня, попросил подождать, снял со статуи большую гирлянду из живых лотосов и надел ее мне на шею. Знак или простое гостеприимство?
Из Бомбея нас на лодках повезли на остров Элефанта, где в толще базальтовых скал в глубокой древности был вырублен целый комплекс пещерных храмов. Этот комплекс когда-то служил центром индуистской и буддийской цивилизации. Теперь подступы к острову охраняют мангровые заросли, похожие на гигантских пауков. Там, в колонном зале центрального храма, доминирует шестиметровое трехголовое изваяние. Это священная триада главных божеств индуистского пантеона: Хранителя Вишну, Создателя Брахмы, и Разрушителя Шивы.
Я не знала заранее, что увижу на Слоновьем острове. В лодке меня, видимо, укачало на волне и я задремала. Перед сомкнутыми веками тут же вспыхнул яркий экран, а на нем, как в кино, один за другим всплыли три божества в красочных одеждах – шестирукие, с символической атрибутикой. Объемные, удивительно реальные, они приближались, улыбались и исчезали. Странное, волнующее ощущение от такого «приветствия» долго потом не проходило.

В калейдоскопе впечатлений о напутствии своего наставника я успела забыть. Но так само собой получилось, что я подружилась с нашей переводчицей, Лизой. Мы делили с ней один номер и в свободное от экскурсий время везде ходили вместе. Так что переводчик при необходимости имелся.
В тот день по программе у нас было посещение Храма Лакшми в Дели. Лакшми – богиня любви и счастья. Храм, посвященный ей, был огромен. Когда мы группой направлялись к его входу, от стены отделился индус необычного вида – в белых одеждах, в белой чалме, с длинной белой от седины бородой. Устремив на меня небесно-голубые глаза, он проговорил с улыбкой:
- Я должен Вам что-то сказать.
Я вцепилась в Лизу. Но она ответила, что не может задерживаться, потому что ей нужно в храме переводить группе объяснения местного гида.
- Не волнуйтесь, – успокоил похожий на церковную свечу старец. – Я подожду.
- Обыкновенный астролог-попрошайка, – фыркнула Лиза, не первый год сопровождавшая советские группы. – Здесь таких пруд пруди. Охотятся за легковерными туристами в поисках заработка. 
Нас водили по храму, как минимум, два часа. Мне все было не мило. Я лишь с тоской думала о том, что не смогла выслушать белого индуса. Когда же мы вышли из храма, он стоял на том же месте и смотрел на меня.
- Лиза, пожалуйста, – взмолилась я.
Мы подошли. И старец заговорил. Он рассказал мне, какая я, чего хочу от жизни и что мне нужно делать, чтобы добиться желаемого. Рассказал о членах моей семьи и ответил на мои вопросы. Меня в ту пору беспокоило состояние здоровья мужа, о чем я и спросила индуса. И услышала поразивший меня ответ: «С ним ничего не может случиться, потому что он под вашей защитой. У вас очень сильная энергетика.»  А напоследок он достал из кармана овальной формы кулончик из отполированной красной яшмы в серебряном ободке и протянул его мне со словами:
- Это Вам от меня и от Индии. Не расставайтесь с ним. Он будет охранять вас.
Я полезла в сумочку за деньгами. Он сделал полный достоинства протестующий жест.
Вернувшись в Москву я поспешила к Карену сообщить, что он не ошибся и ко мне там действительно подошли. Но может права была Лиза и так «подходят» ко всем туристам?
    

                32. КИА!


В 1982 году мы переехали на новую квартиру на улице Антараин («Лесная»). О, это была уже совсем другая квартира, на другом социальном уровне! Большие просторные комнаты – гостиная, три спальни, холл и кухня – как полноценные комнаты, две лоджии – из гостиной и из кухни, и три балкончика из спален, большая ванная с туалетом плюс отдельный туалет. Обставляли квартиру уже совсем иначе – импортной добротной мебелью. А за сантехникой и кафелем я ездила в Москву и сама все подбирала.

Почти одновременно с нами просторный раствор в подвальной части нашего «цековского» дома получил под творческую мастерскую ювелирных дел мастер Сергей Сарксян. Получил потому, что выполнял правительственные заказы на подарки для зарубежных гостей самого высокого уровня, вплоть до президентов. Лучше всего у него получались серебряные яйца с эмалью под Фаберже. Так как он был другом Вали Подпомогова, то и мы с ним вскоре подружились. Он изредка по-соседски заходил к нам, мы заглядывали к нему. Сережа сделал мне несколько украшений. А еще он очень вкусно готовил хинкали. И пару раз притаскивал ко мне в мастерскую огромный чан, угощая всю нашу команду каратэистов (о каратэ чуть ниже).
Как-то раз к нему в гости заявилась Алла Пугачева с Володей Кузьминым. Сергей позвал и меня присоединиться к неожиданной компании. У Аллы в ту пору был бурный роман с Кузьминым. Они сидели, как школьники, держась за руки и тесно прижавшись друг к другу... Но это так, всплыло в памяти попутно.
О Сергее же я вспомнила из-за Каренчика. Он тоже повадился захаживать к нему в мастерскую, с интересом наблюдая за его работой, и в конце концов всерьез заинтересовался ювелиркой. На нашем этаже, за лифтом была небольшая комнатка со своим окном – вроде бы для сушки белья. Поощряя увлечение сына, мы помогли ему оборудовать там небольшую ювелирную мастерскую, где он потом пропадал часами. А Сергей его направлял и обучал. Первой самостоятельной работой Карена был совсем неплохой серебряный кулон с тремя жемчужинами, который я храню (и иногда надеваю) до сих пор...
Со стороны парадного входа наш дом отделяли от улицы высоченные тополя и нечто вроде парка с небольшими частными домиками. А с другой стороны балкончики (мы жили на третьем этаже) упирались в покрытый лесом склон горы, на вершине которой находился хорошо знакомый всем ереванцам обширный Парк Победы.
Вскарабкавшись по крутому склону, мы с детьми через несколько минут оказывались в лесу, где можно было найти даже одичавший абрикосовый сад. Жизнь наша потекла, как по маслу. И сами мы (продолжая штампы), как сыр в масле катались. Персональная машина с шофером, которая обслуживала всех нас. Гриша – шофер, абсолютно свой, домашний человек, как и Грануш. Она вела все хозяйство в доме – убирала, готовила. Поскольку я терпеть не могу домашнюю работу, для меня это было манной небесной. Мы начали хорошо одеваться, мы отдыхали в великолепных санаториях или домах отдыха, а на все лето нам выделяли под Ереваном целый дачный домик с полным пансионом. Примерно раз в два года у меня была туристическая поездка за границу. Не жизнь, а малина!
Мы начали строить дачу – фундаментальный дом на краю самого живописного в Армении Гарнийского ущелья. (Увы, так и не достроили.) Мужа уже знала вся
республика. В его руках была ее кадровая система. Его боялись, перед ним заискивали. Публика, его окружавшая, мне была глубоко неинтересна. Я предпочитала уединяться в своей мастерской, где мне никто не мешал лепить, писать, принимать своих друзей – художников, экстрасенсов, парапсихологов.
То был период, когда наши с Христом жизни текли, так сказать, параллельно, не слишком пересекаясь. Каюсь, мне были чужды его интересы. Ему - мои. А потом вдруг все изменилось. У нас появились общие друзья, удивительным образом объединившие и сплотившие вокруг себя нашу семью, как ни странно это звучит. Речь идет о том самом сенсее, Ромео Химаниди, и его жене Сусанне. Поначалу они были только моими друзьями. Рома, грек по национальности, был талантлив во всем – преуспевающий врач, кандидат медицинских наук, работавший в клинике под началом своего тестя. Имел жену и двух детей. Встретив Сусанну, бросил ради нее семью, что вынудило его уйти и из клиники. То есть остался без работы.
На момент, когда нас познакомили, они практически голодали. Основным хобби Ромы было каратэ. Он работал великолепно – одно заглядение, со стремительностью и четкостью Брюса Ли. И, оставшись без средств к существованию, начал брать группы учеников. Одну такую группу мы организовали у меня в мастерской. В нее вошел Валя, Яша, сама Сусанна, разумеется я и еще пара моих друзей. При своем сверхстесненном финансовом положении, Рома отказался брать с нас деньги.
Мне так понравились занятия каратэ, насыщенные мощным позитивом, что я уговорила мужа (и договорилась с Ромой) после мастерской продолжать занятия у нас дома. Во вторую группу соответственно вошли: шибко солидный Христ, совсем несолидная я, 19-летний Рубик, 6-летний Каренчик и Сусанна, вносившая во все очень милую игривую шаловливость.

Здесь должна быть иллюстрация № 101:
В Гегарте. (слева направо) Я, Каренчик, Андраник Мигранян с Кариной Вартановой и их дочка Зара, Христ, Рома с Сусанной, Рубик.

Это надо было видеть! Облачившись в формы каратэистов, мы с наслаждением дрыгали руками и ногами, отрабатывая приемы нападения и защиты, почтительно кланялись сенсею, а он – нам. Мы так вошли в раж, что и в быту уже общались друг с другом посредством блоков, выкидывая выше головы ноги. А ответом на чью-либо несдержанность было воинственное «Киа!»
Каждое наше занятие кончалось застольем. А застолье – кефом с танцами и возней. Рома и с нами занимался «по-дружески». А потом они признавались нам, что если бы не наша семья, они вряд ли выдержали бы обрушившиеся на них испытания, что благодаря нам они выстояли.
Рома с Сусанной были очень неоднозначные ребята, со скрытой аферистинкой в характерах. И мы все это знали и прощали им их «слабости», потому что оба они были невероятно обаятельны, игривы и милы, как ласковые домашние котята, удивительно друг друга дополнявшие. Ярко выраженная сексуальность была, пожалуй, основным их качеством.
Так продолжалось года два. Рома с Сусанной сумели стать неотъемлемой частью нашей жизни, почти что членами нашей семьи, внося в нее жизнерадостность, легкость и свет. И это не мое субъективное «заблуждение». Они умели дружить с каждым, независимо от возраста. Их обожала я. Их обожал Христ. Их обожал Каренчик. А для Рубика они стали друзьями номер один, с которыми он проводил все свое свободное время и ради которых был готов на все. Достаточно сказать, что, женившись (в 1987-м), он взял их с собой в свое свадебное путешествие. (Вот только вернулись они оттуда рассорившимися.) Женитьба Рубика, их ссора и моя болезнь положили конец этому веселому периоду.

С развалом СССР Рома с Сусанной и с дочкой Сусанны, Аннушкой, эмигрировали в Грецию, на Родину Ромы. Зная неплохо английский, Рома в ускоренном темпе освоил греческий и открыл в Солониках, где они осели, свой медицинский офис. А Сусанна – модный бутик. Его знания и природное обаяние сделали свое дело. Очень скоро от пациентов у него буквально отбоя не было. Слава о нем распространилась в Греции и даже за ее пределами. Он начал хорошо зарабатывать, купил новую квартиру, потом дачу на берегу моря.
Уже не помню, как мы нашли друг друга, но наши контакты – по телефону – возобновились. Однажды они втроем приехали в Лос-Анджелес, и мы с ними с удовольствием пообщались. А когда Христ серьезно заболел и нужны были какие-то особые китайские лекарства, Рома находил их и отправлял нам. Чаще всего нам звонила Сусик и подолгу с нами болтала, признаваясь нам в любви. Они оба умудрялись и по телефону обволакивать нас своим особым теплом и приятной легкостью общения. А Рома, увлекаясь, как и я, эзотерикой, делился со мной возникавшими по этому поводу мыслями и чувствами, приобретаемыми навыками.

Но где-то в году 2010-м случилась беда – у Сусанны обнаружился рак груди в запущенной форме, с метастазами в позвоночнике... Мы общались с ней до последнего, пока она могла говорить. Это было ужасно. Сусанна говорила, что пытается улыбаться и скрывать боли, пока Рома дома, а когда остается одна, дает волю слезам. Рома, в свою очередь, рассказывал, что сократил время работы до двух дней в неделю, чтобы больше бывать с Сусик, что пытается шутить и поддерживать ее, а потом, забившись в дальний угол квартиры, плачет навзрыд. Одним словом, Сусанны не стало. На этой трагической ноте закончилось наше веселое «Киа!»

Так на чем я остановилась? На женитьбе Рубика. Его избранницей стала Нарине (Нана) Демирчян, стройная высокая девушка, филолог по образованию, дочь спортсмена и тренера Эдуарда Демирчяна и учительницы и директора школы Розалии Демирчян. Мы тайно обвенчали Рубика и Нану в церкви Дилижана (ведь Христу, как партийному работнику, положено было быть атеистом), сыграли пышную свадьбу, продлившуюся в разных местах дней этак на пять. А Каренчик, которому в ту пору было 13, старательно все снимал на кинокамеру.

Здесь должна быть иллюстрация № 104:
Рубик и Нана после венчания в Дилиджане               

Моя болезнь между тем прогрессировала, разделив мою жизнь на «до» и «после», заставляя мотаться по больницам и искать помощи у экстрасенсов всех мастей. Одна знакомая женщина – жена товарища мужа, Марго, собиравшаяся в Лос-Анджелес к своей подруге, предложила Христу взять меня с собой, заверив, что если где-то мне и могут помочь, так только в Америке. Ее американская подруга, Люсик Варакян, практикующий врач, согласилась принять меня за ответную услугу. У нее в Ереване «застрял» жених, которого не выпускали из страны, и она попросила Христа, через Марго, посодействовать. (Христ посодействовал. Его не сразу, но выпустили. Свадьба в Лос-Анджелесе была шикарной. А через несколько месяцев Люсик его прогнала – не сошлись характерами. Но это было потом.)
Дождавшись возвращения Рубика с Наной из свадебного путешествия, я улетела с Марго и ее взрослой дочерью Рубиной в Америку. А наша молодая невестка, хотела она того или нет, согласилась вместо меня провести с Каренчиком остаток лета в пансионате, в Арзни. Я рассчитывала остаться в Америке 3-4 недели, но вынужденно провела там целых три месяца.

    
                33. ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С АМЕРИКОЙ


Прибыли мы сначала в Сан-Франциско, к родному брату Марго, державшему в даунтауне магазин мужской одежды. Город чистенький, нарядный, разноцветный и вообще очень своеобразный, со своим, ярко выраженным «лицом». Погостили у брата дня три (я – в качестве бесплатного приложения), а оттуда уже самолетом в Лос-Анджелес.

Здесь должна быть иллюстрация № 105:
В семье Варакян (слева Люсик, Марго и Рубина, справа я, Анаида и Пол)

Люсик и вся ее семья оказались добрейшими и милейшими людьми, и через короткое время я уже чувствовала себя, как дома, искренне полюбив ее, ее сестру Анаиду, мужа сестры Пола, их мать, тетю Грантуи, отца, дядю Жано и бабушку Люсю. Выросшая в Москве, в чисто русской среде, я привыкла к сдержанной холодности людей, а зачастую – и к хмурой неприветливости. Первым в моей жизни откровением стала семья мужа, окружившая меня неизведанным дотоле теплом и сердечностью. Вторым – семья Люсик, для которой я была совершенно чужим человеком, свалившимся ей на голову со своими, совсем не простыми проблемами.
Во-первых, мои советские мозги мешали мне адекватно воспринимать элементарные вещи. Я не понимала, что отвозя меня раз в неделю на прием к врачу на другой конец города, Люсик пропускает собственную работу, отменяет прием больных, а следовательно терпит убытки, поскольку практика у нее частная. Я не понимала, что каждый визит к врачу стоит денег, которые она, ничего мне не говоря, за меня платила.
Нет, конечно, не настолько уж я была несообразительной – я пыталась, как могла, быть благодарной за гостеприимство, в частности, заставив ее принять от меня в подарок пару драгоценностей, которые на мне были. (Тогда ведь не очень-то пускали на таможенной что-то с собой брать, включая украшения и деньги.) Но какое колечко может сравниться с широтой души и большим сердцем!
Они – болгарские армяне, переехавшие в свое время в Армению, где Люсик и Анаида получили высшее образование, а их отец работал на обувной фабрике мастером цеха. В 70-е годы семья эмигрировала в США, где отец снова занялся пошивом модельной обуви, а Люсик пришлось заново учиться, чтобы подтвердить свою квалификацию. Получив лайсенс, она стала весьма успешным и известным среди эмигрантов семейным врачом с обширной клиентурой. А ее сестра Ано совсем неплохо зарабатывала, устроившись в крупную Голливудскую компанию по распределению гонораров и отчислений от проката фильмов.
Отца разбил инсульт, так что родители и бабушка теперь уже были пенсионеры. Весь дом держался на Люсик. Жили они на широкую ногу. Круг друзей у них был огромный – двери их дома не закрывались. Заходили в любое время дня, и тут же накрывался стол. К тому же у них постоянно кто-нибудь гостил из Еревана. На сей раз – Марго с Рубиной и я.
Нас возили по всем ближним достопримечательностям, по ресторанам, шоу и театрам. Нас принимали у себя по очереди друзья Люсик, накрывая пышные столы. Ее хороший товарищ, стоматолог, по собственной инициативе взялся привести в порядок мой рот – бесплатно, в качестве презента. Два-три дня мы провели в Лас-Вегасе, где я впервые сполна прочувствовала, что такое «загнивающий капитализм», как ярко он сияет и чем отличается от нашей советской действительности.
Она и несколько ее друзей были настолько частыми гостями в Лас-Вегасе, что им давали бесплатные апартаменты «люкс», с бесплатными обедами в ресторанах и с бесплатным правом брать с собой гостей... Но не зря говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Один из друзей Люсик стал таким неконтролируемым игроком, что проиграл абсолютно все – деньги, бизнес, свой дом, оставшись практически на улице.
Так я впервые знакомилась с жизнью наших эмигрантов в капиталистическом мире. Причем в тот период, когда у нас в стране абсолютно все было в дефиците. Поэтому магазины и их витрины, кричащие об изобилии, мне казались чем-то из ряда вон выходящим.

Однако все это был лишь антураж к основной цели поездки. В первые же дни Люсик, жившая в Северном Голливуде, отвезла меня в Беверли Хиллс, к эндокринологу, эмигранту-еврею Борису Кацу, люто ненавидевшему все, что касалось Советского Союза (а значит, наверное, и меня). Осмотрев меня, он принял решение испытать на мне метод, который они еще только внедряли – напичкать щитовидку йодом, а потом ее целиком удалить. На напичкивание ушел целый месяц. Щитовидка набухла и раздулась. Так совпало, что в день назначенной операции было полнолуние. Из эзотерической литературы я знала, что при полнолунии кровь не сворачивается, поэтому операции делать нельзя. Но не рискнула об этом сказать.
Операция, которая у нас в Союзе даже сложной не считается и занимает минут 40, длилась 7 часов. Меня чуть не отправили на тот свет. Никак не могли остановить кровь. А попутно повредили паращитовидные железы, из-за чего кальций в крови упал до критического минимума. Хирурга, который устроил все это, я после операции ни разу не видела. Он даже не зашел на меня посмотреть – американское «разделение труда». Там в больницах все делают медсестры.
О том, что со мной все пошло не так, говорил уже тот факт, что меня продержали в реанимации 7 дней, под круглосуточным наблюдением через мониторы. (Это при том, что в Штатах даже после открытой операции на сердце выписывают на третий день.) Вернувшись к Люсик домой, я постоянно проваливалась в небытие, из которого меня насильно выводила ее бабушка – тормошила и заставляла проснуться. А когда решилась одна пройтись по улице, через квартал вынуждена была сесть прямо на асфальт – отказали ноги (при дефиците кальция мышцы не работают). Люсик, по натуре очень выдержанная, в какой-то момент впала в панику: «Уезжай, умоляю, пока живая! Не заставляй меня заказывать цинковый гроб!», - очень мило пошутила она. Увы, уехать я не могла еще месяца два – доктор Кац не отпускал. И лишь когда опасность для жизни миновала, мне разрешено было вернуться. (Марго с дочерью, не дождавшись меня, отбыли раньше.)
В довершение ко всем «удовольствиям», как-то посреди ночи мы все вскочили, как ужаленные, от того, что дом вдруг заходил ходуном. Услышав люсикино: «Аман, еркрашарже!» («Ой, мамочки, землетрясение»), я кубарем скатилась с кровати, потом по лестнице со второго этажа – вниз, ударяясь от трясущегося дома о стены, и первая выскочила на улицу. Фонарь, висевший на цепи над крыльцом, бился о потолок, а в доме напротив из рамы вывалилось огромное витринное стекло и, вертикально падая, разбилось вдребезги.
Никакими коврижками не заманить бы меня обратно в дом – от неконтролируемого страха я совсем потеряла голову. Но вернуться пришлось, хотя земля под ногами все еще дрожала. Старенькая бабушка спустилась сверху сама. А вот дядя Жано после инсульта был частично парализован и с постели не вставал. Грантуи не могла оставить его и выскочить из дому. (Анаида жила с мужем отдельно.) Так что мы с Люсик подняли дядю Жано, усадили в инвалидное кресло и выкатили на крыльцо.
Землетрясение, к счастью, было не самое сильное, около 6 баллов, но автошоки постоянно повторялись все последующие дни, до самого моего отъезда. Оказалось, что я патологическая трусиха. Может просто нервы и мое состояние были тому виной. А только я наотрез отказывалась возвращаться в дом и следующую ночь провела у них в саду, под большим развесистым фикусом. Наутро, узнав об этом, Люсик была в ужасе, объяснив, что вокруг полно черных, которые могли со мной сделать все, что угодно.
Страх вселился в меня так прочно, что я уже ни о чем, кроме землетрясения, и думала не могла. Не могла дождаться, когда, наконец, покину эту зыбкую и опасную землю. Я нервничала, если машина останавливалась под мостом, боялась многоэтажных паркингов с их низкими бетонными перекрытиями, не хотела заходить в магазины. И даже уже в самолете мне казалось, что он слишком медленно катится по полю к взлетной полосе, что вот сейчас земля разверзнется под его шасси и поглотит нас вместе с крылатой махиной прежде, чем мы успеем взлететь. Это было похоже на паранойю.               

Я возвращалась через Москву. Моя врач, профессор Мария Борисовна Хайкина, с которой после больницы я потом много лет встречалась у нее дома, очень милая женщина, сдержанная и спокойная, узнав про операцию, начала вдруг, сжав кулаки, топать ногами от возмущения, выкрикивая: «Негодяи! Вам нельзя было полностью удалять щитовидку! Они сделали Вас зависимым инвалидом! У Вас был совсем другой – иммунный, процесс!» Постепенно все более или менее нормализовалось, но кальций большими дозами я по сей день принимаю. И разумеется – таэроид, заменяющий отсутствие щитовидной железы...
Ну и хватит о болячках и личных проблемах. Все они скоро должны были показаться ничтожными на фоне того, что нас ожидало – Армению, да и всю страну.


                34. КАТАКЛИЗМЫ, ПРИРОДНЫЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ


Насколько я понимаю в политике (а я в ней понимаю не очень) коллапс Советского Союза начался с Армении, когда в 1987-88 годы был поднят вопрос о Нагорном Карабахе, неожиданно и бурно всколыхнувший всю республику, пробудивший в каждом мирно дремавшие дотоле национальные чувства. Армяне требовали, чтобы исконно армянская автономная область НКАО, населенная армянами, по недоразумению оказавшаяся на территории Азербайджана, была им возвращена. По всей Армении собирались подписи под письменными воззваниями в ЦК КПСС. То есть борьба велась не столько с соседом, сколько с Москвой – за «восстановление исторической справедливости». Азербайджан же ответил столь же эмоциональным протестом. (Кто был в этом конфликте прав, те, кто требовал воссоединения, или те, кто ратовал за сохранение целостности установленных границ – вопрос второй.) 
Карабахское движение выплеснуло на улицы и площади армянских городов все их население. Просторная заасфальтированная площадь в ереванском парке перед зданием Оперного театра им. Спендиарова превратилась в центральное место сбора митингующих, не расходившихся до глубокой ночи. Позднее, в память о тех временах, ее окрестили Площадью Свободы.

Прожив в Армении 30 лет, мне впервые доводилось видеть Ереван таким – поднявшимся и объединившимся в одном мощном порыве. Это потом уже, годами позже мы все насмотрелись на миллионные митинги и беспорядки – в той же Украине. А тогда, на фоне упорядоченного советского существования, такое количество людей на площадях и улицах было шоку подобно.
Лично я никогда не болела национализмом. Возможно еще и потому, что во мне целый букет кровей. Да и отец армянином был только по паспорту. (Нет, и по характеру, конечно – тоже.) И выросла я в Москве, на русской культуре. Но когда увидела с крыльца своей мастерской заполонившие Ленинский проспект плотные, бесконечные колонны людей, прошедших пешком сотни километров из своих городов и сел – ради воссоединения с жителями столицы – у меня подступил ком к горлу, а глаза застлали слезы. Быть может, в тот миг я испытала на себе «синдром толпы», но синдром незабываемый, поразительный... Эти колонны полноводной рекой вливались в человеческое море митингующих Еревана, объединялись с ними, преврашаясь в единое целое, имя которому Народ.

Карабахский этнополитический, как его окрестили, конфликт между Арменией и Азербайджаном разросся до масштабов межнациональной конфронтации. К борьбе подключилась и, в некотором роде, возглавила ее армянская интеллигенция. Особую активность проявляли писатель Зорий Балаян и самая известная отечественная поэтесса Сильва Капутикян. Они не раз побывали в Москве в качестве парламентеров от армянского народа, дошли до Горбачева и однажды вернулись в Ереван с радостной вестью, что карабахский вопрос в стадии разрешения высшими инстанциями. Весть вызвала новую мощную волну единения и энтузиазма, митинги и всенародные шествия. На самом же деле в ЦК КПСС ничего перекраивать не собирались, а волнения в Армении и Азербайджане расценивали как саботаж.
Кремлевское руководство явно растерялось, поначалу бездействуя, а потом своими неуклюжими обещаниями еще больше озлобило обе стороны, породив антикоммунистические и антисоветские настроения, которые в конце концов и переросли в открытое неповиновение властям – с одной стороны, и в вооруженное противостояние двух народов – с другой.
Партийная верхушка республики смотрела на Балаяна и Капутикян, как на подстрекателей, провоцирующих беспорядки. А те чувствовали себя национальными героями, вершащими судьбу своего народа. Находились и другие активисты, пытавшиеся поднять и привлечь к Карабахской проблеме зарубежные армянские диаспоры.
Все это привело к вооруженным нападениям, взаимному изгнанию со своих территорий теперь уже враждебного населения и кровавым погромам, учиненным против местных армян в Сумгаите и Баку, в которых не пощадили ни женщин, ни детей.
Военные и милиция оставались в стороне в первые дни погромов, никак не вмешиваясь в царивший вокруг беспредел. Союзные СМИ либо замалчивали происходящее в Закавказье, либо давали противоречивую, искаженную информацию, заниженную на порядок. А о зверствах азербайджанских мародеров и вовсе умалчивали.
Видеозаписи со страшными сценами с мест преступлений конфиденциально поступали в ЦК Армении. К их просмотру допускались лишь секретари и заведующие отделами, дававшие обязательство не разглашать увиденное. Христ в те дни приходил с работы мрачный и подавленный и всю ночь ворочался, лишь делая вид, что спит.

Волнения в Ереване не утихали. Практически на улицах был весь город. Митингующих поначалу пытались разгонять мирным путем. Но ситуация только нагнеталась. Было объявлено чрезвычайное положение, запрещены демонстрации, манифестации и митинги. В город ввели боевую технику – танки, бронетранспортеры (БТР) и батальоны военных со специальным снаряжением.
Переулок от нашего дома выводил на проспект Баграмяна, прямо напротив здания ЦК (где работал Христ). Там, перед высокой чугунной оградой, с раннего утра собирались толпы ереванцев, требуя от партийного руководства республики кардинальных мер и поддержки. Это все больше походило на саботаж, грозивший переворотом. Ведь внутри объединившихся народных масс уже вызревала и формировалась новая власть, оппозиционная существующей. Поэтому, когда в город ввели грозную боевую технику и воинские части, первое место, где они разместились, был проспект Баграмяна перед ЦК КП Армении. Дико и непривычно было, выезжая, как обычно, из дома, натыкаться на воинственно задранные стволы танков, бронированные бока БТРов и стену из вооруженных солдат.

В самый разгар всенародных страстей и случилось то страшное Спитакское землетрясение... Мою семью о его приближении настойчиво «предупреждал» наш попугай – серый краснохвостый жако. Хорошо воспитанный и покладистый, он не доставлял никаких хлопот, а тут вдруг начал проявлять нервозность и беспокойство. Часами кричал, метался по клетке. У нас от него уже пухла голова. Мы не знали, что с ним делать. Закрывали клетку тканью – не успокаивался, засовывали клетку в ванную комнату, его пронзительный крик доставал и оттуда. Стали подумывать, как от него избавиться, кому продать или подарить. Так продолжалось дней десять. А кончилось тем, что задрожали вдруг пол и стены, из-под земли возник устрашающий утробный гул. Жако, сидевший на куполе своей клетки, скатился на пол, растопырил крылья и, пробежав через всю комнату, бросился мне на грудь. Я прижала его к себе. Он весь дрожал. Случилось это 7 декабря 1988 года, за 20 минут до полудня.
В Ереван докатились всего лишь отголоски мощнейшего землетрясения, за полминуты разрушившего почти всю северную часть республики. Поначалу никаких официальных сообщений не поступало и мы терялись в догадках, где был эпицентр и каковы последствия. К концу дня появились слухи, что Спитак и десятки сёл (где сила толчков доходила до 10 баллов) лежат в руинах, частично разрушен Ленинакан, Степанаван и Кировакан. Тысячи ереванцев помчались к местам бедствия, чтобы оказать помощь тем, кто остался под завалами.
Непрерывным потоком прибывали вереницы машин с пострадавшими, нуждавшимися в срочной медицинской помощи. Наконец, о бедствии в Армении заговорили не только отечественные СМИ, но и всех стран мира. С экранов не сходили жуткие кадры рухнувших многоэтажных зданий, штабеля трупов, растерянные лица, вопли и стоны. На это невозможно было смотреть. Ереван начал заполняться наспех сколоченными гробами. Они были повсюду – прямо на улицах, на крышах легковых машин, в кузовах грузовиков, в автобусах. Армения потеряла себя от ужаса, хаоса и горя.
Разрушенные до основания города и села, массовая гибель людей – такое общенациональное бедствие должно было заставить республику и ее народ забыть обо всем, что его будоражило, и сосредоточиться на последствиях катаклизма. Не потому ли стойко держались слухи, что землетрясение было искусственно спровоцировано союзными властями? Я просмотрела целые трактаты, где в хронологической последовательности – по дням и часам, раскладывается вся подготовительная работа для осуществления взрыва «сейсмической бомбы». Но все равно в это не верю. Потому что в такое поверить невозможно. Знаю только, что в Азербайджане, узнав о беде в Армении, экстремисты устроили праздник – с танцами, песнями и гуляниями.

Беда не усмирила революционный дух, не охладила разгоряченные головы. Лишь на короткое время заглохнув, общенациональная борьба вспыхнула вновь. Страсти в обеих республиках были накалены до предела и, как и следовало ожидать, переросли в вооруженное противостояние. Началась самая настоящая война с применением обеими сторонами военной техники и оружия, из арсенала советской армии, дислоцированной в Закавказье.
Армяне бросали свои дома в Нагорном Карабахе и в Азербайджане и бежали в Армению. Азербайджанцы, жившие в армянских городах и селах, уходили к своим. Ситуация вышла из-под контроля и совладать с нею на директивном уровне уже было невозможно.
Новая реальность породила внутри себя новый центр управления. В особняке Союза Писателей Армении, на проспекте Баграмяна, куда я привыкла заглядывать исключительно по делам литературным, обосновался комитет «Карабах», руководивший всеми «беспорядками» в республике, точнее – «противостоянием народа властям», за что вскоре все его члены были арестованы. Но комитет «Карабах» не только не прекратил свое существование, но и пришел к власти летом 1990 года, возглавив Армянское общенациональное движение. А Нагорно-Карабахская автономная область провозгласила себя, как известно, независимой республикой – НКР.

С развалом Советского Союза на армянский народ, не оправившийся еще от катастрофического землетрясения, обрушилась новая беда. Армения, как известно, в советском сообществе была приграничной, крайней республикой, сообщение с которой осуществлялось в основном через соседний с ней Азербайджан. Воспользовавшись этим, последний объявил Армении экономическую и энергетическую блокаду, перекрыв основные «линии жизни», связывавшие ее с внешним миром – газопровод с туркменским газом и железнодорожное сообщение.
Электроэнергией республику наполовину обеспечивала собственная АЭС. Но в феврале-марте 1989-го станцию остановили – из опасений повторных подземных толчков. Ее запустили снова (причем только один блок из двух, т.к. блок №1 был полностью выведен из строя) лишь осенью 1995 года, то есть через шесть с половиной лет. Таким образом, с остановкой АЭС начались проблемы с электроэнергией, усугубившиеся азербайджанской блокадой, так как в республику перестали поступать любые виды топлива.
Даже та малая толика жизненноважных поставок, что осуществлялась через Грузию, тоже почти прекратилась – из-за волнений в самой Грузии. Ну и, конечно, Турция тут же поддержала Азербайджан, заблокировав Армению со своей стороны – перекрыла границу и любое воздушное и сухопутное сообщение.
Армения в буквальном смысле задыхалась в этой жесточайшей изоляции, погруженная во тьму, холод и голод, продлившиеся больше трех лет. (По хлебным карточкам выдавали 200 гр хлеба в день на человека, то есть меньше, чем было в войну, и такого же запредельно низкого качества.) Воду в дома пускали на час или два в сутки, иногда посреди ночи. Все домочадцы, включая детей, тут же вскакивали, спеша заполнить все имевшиеся в доме емкости. Элементарное купание было проблемой. Мылись по очереди, согрев на керогазе ведро воды, одной рукой поливая себя из ковшика.
Со светом было еще хуже – его тоже включали на час в сутки, и то не каждый день (из-за коротких замыканий в перегруженной сети). Этот час света посреди кромешной тьмы в семьях встречали громкими возгласами счастья. Весь город погрузился во тьму. Такой абсолютной, непроглядной тьмы в стране не видели даже во время войны, когда специально устраивали светомаскировку. С заходом солнца на улицу было страшно, да что там – невозможно выходить. 
Но самое жестокое испытание ждало армян с наступлением холодов. Лето и осень в Ереване жаркие, дни длинные. Зато зимы холодные и длятся 3-4 месяца. Их надо было суметь прожить. В те страшные годы зимы, как на зло, выдались суровые (термометр опускался до –25 гр. С). Люди сидели в темных промерзших квартирах вокруг керосинки или самодельной буржуйки, используя лишь одну какую-нибудь комнату, не снимая с себя сапоги, рукавицы, шапки и пальто, закутавшись в пледы. В таком же виде ложились спать. А наутро не могли даже умыться – замерзала набранная впрок вода. Более того – замерзали водопроводные трубы и канализация, а потом лопались, заливая дома. Об отопительной системе не говорю – она бездействовала.
Чтобы хоть как-то согреться, начали прямо посреди комнаты жечь все, что могло гореть – мебель, журналы, книги, обувь, промежуточные двери, лестничные перилла, собственный паркет. Потерявшие голову от безысходности люди принялись за городские насаждения, оголяя холмы вокруг Еревана, парки, скверы, аллеи и улицы, даже кладбище. В ход пошли и фруктовые сады. В домашних миникострах за тот страшный период сгорели десятки тысяч срубленных деревьев.

Связь с Россией сохранялась в основном только по воздуху, но была крайне затруднена. Мы (муж, младший сын Карен и я), к счастью, жили уже в Москве, когда все это началось, уехав где-то в самом начале 1989-го, после того, как старший сын Рубен эмигрировал с женой в Америку. Но тем не менее имели возможность прочувствовать все ужасы «темного периода», как его окрестили.
В связи с переездом нам предстояло распрощаться со своей «недвижимостью» – продать квартиру, мою мастерскую и недостроенную дачу. Да и с работой у Христа оставались в республике до конца не оборванные нити. Поэтому он вынужден был летать из Москвы в Ереван довольно часто. Пару раз прилетала с ним и я, окунувшись в беспросветный холодный мрак, поглотивший город. 
Вечерами мы сидели дома при свечах, не зная, чем себя занять. От нечего делать Христ, на свою голову, научил меня играть в нарды. Я терпеть не могла нарды за то, что когда собиралась компания, мужчины отдавались им с головой, а главное – считалось особым шиком от души стучать ими, что здорово раздражало. Но в те унылые вечера я так к ним пристрастилась, что по сей день это служит почти каждодневным нашим с мужем развлечением.
У нас был обширный круг сослуживцев и друзей. Теперь же все они тихо и угрюмо сидели по своим углам. Даже имевшие машину не могли ею воспользоваться – из-за отсутствия бензина. Телефоны были выключены. Лифты в домах остановились. Городской транспорт практически не работал. А если случалось появлялся на улице автобус, его облепляли сверх всякой меры – спрессованные пассажиры свешивались гроздями из открытых дверей, перекашивая автобус на сторону.
Помнится, нас лишь один раз пригласил к себе в гости коллега Христа, бывший завотделом ЦК КП Армении. Мы добирались до него пешком, засветло. Армяне, как известно, народ хлебосольный. Если они накрывают столы, то столы должны ломиться от изобилия. В тот день хозяйка подала нам салат из помидор с зеленью и трубочки поджаренного на сковородке лаваша с завернутым в него маленьким кусочком белого сыра. Гостевание было приурочено к тому единственному часу в сутки, когда в их дом подавался свет. Задержавшись, мы уже сидели при свече. По лестнице спускались наощупь.
Выйдя на улицу мы с мужем растерялись – с четырех сторон на нас навалилась кромешная тьма. Не было вообще никакого света – ни фонарей, ни светофоров, ни освещенных окон, ни фар машин. Не было даже луны. Мы оба прекрасно знали свой город, но в тот вечер элементарно заблудились, потеряв в темноте ориентиры. Пару раз наткнулись на стены, чудом не поломали ноги и головы, спотыкаясь о выбоины в асфальте, и в конце концов где-то к полуночи добрались до дома. Больше у нас не возникало желания пообщаться с друзьями, и, в ускоренном темпе покончив с необходимыми делами, мы поспешили ретироваться в Москву. Что в общем-то тоже было совсем не просто.
Посадка в самолет превратилась в проблему. Улетающие, провожающие, жаждущие любой ценой покинуть коллапсирующую республику, блокировали крылатую машину так плотно, что до нее невозможно было добраться даже с билетом. Находились отчаянные парни, которые запрыгивали на толпу и по-пластунски, по головам и плечам людей ползли к трапу. В самом самолете были забиты все проходы – людей брали на борт в два раза больше, чем самолет мог вместить. Лететь в таких условиях было крайне неприятно и даже опасно. Перегрузка в воздухе чревата...

Цены на недвижимость упали до критического минимума. Из Армении начался массовый исход. Практически одна треть ее жителей (это примерно миллион) в те годы покинула Родину, стремясь спасти, в первую очередь, своих детей и престарелых родителей. Ереван буквально опустел, обезлюдел. На улице можно было встретить даже такие объявления: «Отдам квартиру за билет на самолет». Нужны были очень мудрые и дальновидные головы, чтобы захотеть купить в гибнущем Ереване дом или квартиру, головы, способные понять, что подобное положение не может длиться вечно, что рано или поздно жизнь вернется в свое русло. Нам повезло. Мы такие головы нашли и продали им все, что годами с любовью создавали и строили – как минимум за пятую часть цены. Особенно больно мне было расставаться со своей творческой мастерской.
Те бесконечно длинные годы страданий и мучений, выпавшие на долю армян, доводившие многих до безумия, стали своего рода локальным апокалипсисом, на который в общем хаосе, распространившемся по всей территории распашегося Союза, никто даже не обратил внимания.


          35. КАК МЫ ПРИСПОСАБЛИВАЛИСЬ К НОВЫМ УСЛОВИЯМ


Итак, наш старший сын оказался в Америке, в Лос-Анджелесе, а мы втроем – в Москве. Забыла сказать, что между моей первой поездкой в Штаты и эмиграцией старшего сына был еще один вояж. Мы с Рубиком летали к Люсик, пробыли у нее примерно месяц. Рубик осмотрелся, нашел там своих друзей, тогда же принял решение, а Люсик помогла его осуществить.

                По ту сторону Земли
 
Поначалу Рубику с Наной было, ой, как несладко. Новая реальность, новая среда, в которой предстояло найти свое собственное место, чтобы выжить и удержаться на плаву. Первые две-три недели они жили у Люсик, пока не подыскали себе квартиру... Америка – та страна, в которой каждый сам за себя. Барахтайся, как можешь, шевели руками и ногами, а главное – извилинами, если хочешь чего-то достичь. Родственники и близкие помогают вновь прибывающим эмигрантам, но только на первых порах. Помогает и государство, если суметь попасть на его благотворительные программы. Наши не попали и выкарабкивались, как могли, сами.
Товарищ Рубика имел свой строительный бизнес – в основном клал кафельную плитку в ванных комнатах и паркет на полу. Рубик поначалу подключился ему помогать, а потом и самостоятельно находил заказы, заработав хронические боли в коленях и спине.
Весь уклад здешней жизни не оставляет места для того, чтобы подумать о чем-то другом кроме собственного выживания. Стоит расслабиться, и ты рискуешь остаться без работы, без средств к существованию, рискуешь лишиться крыши над головой, машины, медицинской страховки (если она есть) и прочих благ. Потому что все американцы живут в кредит, а значит – зависимы, уязвимы и управляемы. Но чтобы осознать все это, надо прочувствовать Америку на собственной шкуре. Вот почему процесс адаптации в ней такой болезненный.
Вслед за Наной в Штаты перебрался ее брат, Гагик. Нашлись и две близкие им по духу и возрасту пары, с маленькими детьми, все четверо – музыканты: Арташ с Нуне (он – аранжировщик и композитор, она – певица) и Сако с Ирой (тоже с консерваторским образованием, он – пианист, она – скрипачка). Все вместе они поселились в самом дешевом и опасном районе, где жили латинос и черные, где процветал бандитизм – ночами не только звучали выстрелы, но и пару раз в окно залетали пули.
Все они едва сводили концы с концами, сидели иной раз целый месяц на одних макаронах, но были рады, что их свела судьба, что хотя бы морально они могут поддерживать друг друга. Молодость брала свое. Они сдружились настолько, что жили в тот период как одна семья.
Гагику повезло, наверное, больше остальных. Симпатичный, видный парень, он всегда пользовался успехом у противоположного пола. И тут очень быстро нашел себе подругу – успешную бизнесвумен, индианку по происхождению, с русским именем Нина, рожденную в Штатах. Первое, с чего она начала, это учить его английскому.
А Рубик вскоре устроился в частную эмиграционную фирму, которой заведовала еврейская супружеская пара. Фирма помогала бывшим советским гражданам перебираться в Америку, подготавливая для этого все необходимые бумаги.

               
                И по эту...

Ну а наша «собственная страна» к тому времени уже успела стать совсем другой. Самое главное, что Карен поступил в институт – в Московский строительный (МИСИ), что он учился. Майя (та самая завуч из 71 школы, певица и наша подруга) сдала нам московскую квартиру своей умершей сестры Ады, на Шереметьевской улице. Простенькая двухкомнатная квартирка с простенькой старой мебелью, на восьмом этаже. С магистральной, загруженной транспортом улицы круглосуточный грохот.
Мою маму давно уже выселили с Зубовской площади (этот дом забрало какое-то учреждение). Теперь она жила в трехкомнатной коммунальной квартире у метро Полежаевская, на Куусинена. Кроме нее два соседа. Мы попытались купить их комнаты. С одним договорились – он продал нам свою комнату, ближнюю к маминой, за 10 тысяч долларов и съехал. Второй тоже вроде бы был согласен, но в последний момент, когда нужно было встретиться для оформления бумаг, обманул и не приехал. Видно, побоялся продешевить. Переселяться к маме, в квартиру с соседом,  было не вариант. И мы отдали предпочтение Шереметьевской.
А тут, как на зло – в такие-то условия после наших, ереванских – к нам приехала из Америки с ответным визитом Люсик. Я сгорала от стыда за наш быт, вернее – за то, что не могу ответить ей за гостеприимство на должном уровне. В поисках выхода из положения Христ с Кареном на время ее пребывания переселились в гостиницу. Принимали ее, как могли, с учетом общей ситуации по стране. На неделю вчетвером поехали поездом в Ригу, где неплохо погуляли. В целом Люсик, кажется, осталась довольна. Чего не могу сказать о себе.

Я устроилась на работу, да не кем-нибудь, а сценаристом. Официально это называлось Всесоюзное производственно-творческое объединение (ВПТО) «Русское видео» Государственного комитета СССР по кинематографии. А я, как было записано в моей красной книжице (в удостоверении «Госкино СССР») – главный специалист студии «Сирин». Звучало красиво и убедительно. Да, мы с соавтором действительно писали какой-то сценарий. Но ведь это было начало 90-х, когда все вокруг трещало по швам и рушилось, когда никто уже ни за что не отвечал. Когда только начинали возникать частные предприятия, не имевшие еще почвы под ногами, правовых гарантий и опыта. Наш «Сирин» вскоре лопнул.
В тот же период мне удалось законтачить с «Мосфильмом». В.В.Меньшова заинтересовал мой роман «Ясновидящая». Он несколько раз приглашал меня на «Мосфильм» для уточнения возможностей съемки фильма по нему, а потом предложил принять участие в написании к нему сценария. Свел меня с мосфильмовским сценаристом (не могу вспомнить ее фамилию, кажется, Ярославцева), с которой мы должны были стать соавторами. Месяца два или три мы работали с ней у нее дома над сценарием, закончили его. Но Меньшову что-то в нем не понравилось. Как мне кажется – слишком явный армянский колорит, и он хотел заручиться моим согласием снять фильм «по мотивам» романа. Я не согласилась, что было, наверное, моей большой ошибкой.
Продолжая искать постоянную работу, я наведалась в несколько только что открывшихся частных колледжей, но меня не устроили ни условия, ни зарплата, ни их расположение (где-то в новостройках). Тогда я вспомнила про АПН, где защищала диссертацию. Отправилась в НИИ общих проблем воспитания, в надежде, что меня там еще помнят. И не ошиблась! Любинского, увы, уже не было в живых. Но была Руфь Михайловна Рогова. Она не только приняла меня на удивление радушно, но и предложила соответствующее моему статусу место – старшего научного сотрудника в Институте Художественного Воспитания АПН (ныне – Институт Художественного Образования Российской Академии Образования).
Ура! Гарантированная зарплата, солидная работа в самом центре Москвы (ул. Погодинская дом 8). Но с восторгами поспешила. Зарплата и статус были – работы не было. Немногочисленные сотрудники института лишь делали вид, что что-то делают. Писали какие-то никому не нужные отчеты, занимали места в отдельных кабинетах, а по сути – били баклуши. И я в их числе – изо дня в день. Унылое, умирающее, полупустое заведение. Тоска зеленая. Но тоска эта помогла нам с семьей в то трудное время продержаться. Я уволилась из института буквально за день до отъезда в Штаты. Причем – условно, на случай, если вдруг по какой-либо причине вернусь в Москву.

Крупные издательства – «Молодая гвардия» и «Детская литература», с которыми я сотрудничала, живя в Ереване, еще функционировали, и я продолжала там издаваться. Но то было для души. На их гонорары не проживешь. Все вокруг теряло свою цену и свой смысл. Опустели прилавки магазинов. Опустели карманы людей. Деньги превращались в бумажки. Муж остался без работы, если не считать какие-то зацепки в Ереване, из-за которых он туда летал. Он пытался приспособиться к новой реальности, но у него была выбита почва из-под ног. Хорошо еще, что оставались деньги от продажи ереванской недвижимости.
Кстати, в благополучные времена, когда жизнь была упорядочена и у нас все было, я свои гонорары от публикаций клала на сберкнижку. А у Христа на его книжку ложились депутатские. За пару десятков лет на обеих книжках собрались внушительные суммы. Когда все начало рушиться, мы решили эти сбережения снять. Но уже шла полным ходом девальвация. Простояли час в очереди в сбербанк. Служащая заглянула в наши счета и сказала, что теперь на все эти сбережения мы сможем купить разве что по килограмму мяса. Так ничего и не сняв, мы повернулись и ушли, бросив сберкнижки в урну.

Условия жизни на Шереметьевской оставляли желать лучшего. Надо было как-то эту проблему решать. Кто-то из знакомых сказал, что под Москвой, в Загорянке одинокая старушка хочет продать свою дачу. Мы отправились туда, встретились со старушкой. Дом был деревянный, старый, а участок большой (18 соток) – фруктовый сад, заросший бурьяном в человеческий рост. И, по моему настоянию, мы все это купили. За 20 тысяч доллров. Христ, пребывая в депрессии, заниматься дачей не хотел. А я загорелась.
Как-то, поймав случайную машину, приехала посмотреть на нашу покупку. Водителем оказался молодой симпатичный «парнишка» лет 25-и, интеллигентного вида. Кажется, его звали Анатолий. В дороге от нечего делать я с ним поделилась, зачем еду за город. Он заинтересовался, перемахнул через забор (калитка оказалась на замке), все обследовал, а потом сказал, что дом надо сносить и ставить новый, желательно кирпичный. Что сам он подрабатывает частным прорабом, имеет бригаду строителей и мог бы взяться за эту работу. Я, на всякий случай, взяла его координаты.
Посовещавшись с мужем, мы так и поступили. Мой случайный водитель действительно привел бригаду и все взял на себя. Разобрал дом, вывез с участка то, что от него осталось, и принялся строить новый. Двоюродный брат Христа, Гарик (сын его дяди, Сурена Манвеловича Думаняна), работавший в строительной системе, обеспечивал нас дешевыми стройматериалами – кирпичем, вагонкой, оконными рамами, шифером и т.д. И за несколько месяцев новый дом был готов – снаружи из белого кирпича, внутри обшитый вагонкой. Причем не простой дом, а городского типа.
 Мы провели в него газ, водопровод, канализацию, отопление, поставили колонку для горячей воды. Дом получился небольшой, двухэтажный и очень удобный. На первом этаже гостиная, мой кабинет, кухня, ванная и застекленная веранда. На втором – три спальни, туалет с душевой, еще одна веранда и открытый балкон. После двухкомнатной тесной квартирки на Шереметьевской он показался нам хоромами. К тому же это было уже не чужое, а свое собственное жилье.
Закончив с благоустройством, мы полностью перебрались в Загорянку и зажили там с большим удовольствием. Я купила себе велосипед, вспомнив юные годы, и на нем ездила на соседнюю станцию в магазин. С продуктами повсюду была напряженка, достать что-нибудь стоящее стало проблемой. Мы с Христом ездили на поезде на более крупные станции, где было много магазинов и рынки, и, накупив продуктов, с тяжелыми сумками возвращались к себе.
Пришлось и изрядно помотаться со всевозможными оформлениями бумаг и пробиванием каких-то услуг и разрешений. Административный центр района находился в Щелково. И я туда без конца ездила в любую погоду, шлепая по лужам и непролазной грязи, под дождем и под солнцем, в жару и в мороз. Чтобы не быть оторванными от мира, пришлось пробивать разрешение на телефонную связь – к нашему дому протянули отдельный воздушный кабель. Когда вокруг усилился беспредел, мы поставили дом на охранную сигнализацию, окна защитили решетками, а от улицы отгородились высоким прочным забором с железными воротами и калиткой.
Много времени заняло оформление дачи на наше имя, а потом – получение прописки в Загорянке (вместо ереванской) – сначала для себя (мне, как бывшей москвичке, это было проще), затем для Христа, уже как супруга, и Карена, как сына.
Приходилось колесить на велосипеде по окрестностям и в поисках ассенизаторской машины, чтобы уговорить водителя почистить нашу выгребную яму, которая из-за частых стирок и купаний быстро заполнялась водой. Одним словом, хлопот и забот хватало. Но, как говорится, оно того стоило. Я с удовольствием вспоминаю недолгую нашу жизнь в Загорянке. Наш уютный дом и чудесный старый сад.
Там я открыла в себе новые, никогда прежде не проявлявшиеся качества – хозяйственность, запасливость, домовитость. Под полом первого этажа у нас был подвал. Так я практически заполнила все полки в нем солениями, маринадами, компотами, вареньем – все собственного изготовления, чем очень гордилась. А весь огромный сад, метр за метром, привела в порядок – освободила от бурьяна, вскопала грядки, посадив на них клубнику, огурцы, помидоры, зелень и даже картошку. До самой темноты не могли меня загнать домой даже комары.
В саду от прежней хозяйки осталось много старых яблонь, вишневых деревьев, кусты ежевики, черной и красной смородины, крыжовника, малинник, ирга. Освобождая очередной кустик от высоких зарослей конского щавеля и крапивы, я каждый раз делала для себя радостное открытие: «Оказывается, и это здесь есть! И это!» И все они начали плодоносить, давая неплохой урожай.
Параллельно я вспомнила о своем былом увлечении лекарственными травами, собирая мать-мачеху, тысячелистник, ромашку, зверобой, чистотел, выращивая на участке валериану. А по ночам, как всегда, писала романы, благо могла теперь снова позволить себе стучать на машинке в своем кабинете, не мешая домочадцам спать.
На все летние месяцы мама перебиралась к нам. У нее теперь была на даче своя комната с балконом. Побывал несколько раз у меня и мой братишка Рустам. Особенно полюбился наш новый дом родственникам Христа – их второму поколению, детям, увы, уже почивших его дядей и тетей. Они охотно приезжали к нам на праздники и просто так, и мы шумно и весело проводили время, жарили шашлыки, прыгали через костер, танцевали. Как-то раз на встречу Нового Года кто-то из них привез с собой писателя-юмориста Лиона Измайлова с супругой, что добавило шарма и веселья ко всеобщему приподнятому настроению.

Здесь должны быть иллюстрации №111 и №112:
Новогоднее застолье в Загорянке. (Андраник Мигранян и Лион Измайлов справа)
В Загорянке на шашлыки. Мама

Однажды мы с Кареном поехали на Птичий рынок, в Москву, и купили там очаровательного трехцветного щенка волкодава с обрезанными ушами – девочку, которую назвали Лаймой. Лайма стала нашим незаменимым и любимым другом, нашей защитницей. Повзрослев, она превратилась в крупную красивую, лохматую псину с пышным хвостом. В дом заходить не любила, ее царством был двор. Она постоянно держала в поле зрения обращенную к улице сторону забора, и если там появлялся прохожий, с остервенением облаивала его до тех пор, пока он не исчезал из вида. Ее боялись все в округе. Однажды она даже укусила протянутую к ней руку кого-то из наших родственников.
На ночь я ее загоняла домой. Ее местом был просторный закуток под лестницей, ведущей на второй этаж. Но пока я сидела в своем кабинете, она лежала под столом, положив голову мне на ноги. Мы с Кареном ее хорошо выдрессировали и она с энтузиазмом выполняла разные сложные команды.

Здесь должна быть иллюстрация №113:
Карен с Лаймой

Загорянка – место дачное. С наступлением осени дачники возвращались в город, и поселок погружался в тихое безлюдье. Оставались лишь местные жители, в основном – старухи и мужики-алкоголики. Появились пришлые воры и бандиты, рыскавшие по пустующим дачам. Жить в таких условиях становилось страшновато. Особенно зимой, когда к четырем часам уже начинало темнеть. Мне приходилось каждый день возвращаться из Москвы одной с работы. От станции электрички до нашей дачи минут десять ходьбы. Однажды мне показалось, что за мной кто-то идет. От страха сердце готово было выскочить изо рта. Я прибавила шага. Побежала. Свежевыпавший снег был рыхлым, ноги проваливались по колено, далеко не убежишь.
Задыхаясь, добралась до калитки. Не могу отпереть ее или нажать на звонок, руки не слушаются, а потные от страха пальцы прилипают к металлу. Шел ли действительно кто-нибудь за мной или мне показалось, я так и не поняла. Но, увидев меня дрожащей и побелевшей, Христ с того дня начал встречать меня каждый день на станции, беря с собой на поводке Лайму.
А потом мы умудрились самолетом перебросить из Еревана в Москву свою машину, и жить стало сразу полегче. Местные алкоголики построили нам кирпичный гараж на участке, и заодно познакомились с нами поближе. Я подарила им свои книжки, чем заработала среди них уважительную славу писательницы, и теперь уже, встречаясь со мной на дороге, они приветливо здоровались, а я перестала их бояться.
Водил машину Карен. Правда зимой это было сложновато. Иной день проснешься, взглянешь в окно и дух захватит от девственной красоты. Все кругом стерильно бело. Краснели только грозди рябины на голых ветвях да грудки снегирей. Но это значило, что из дома не выйти. Карен или Христ брали деревянную лопату и расчищали тропинку, ведущую к гаражу и воротам. Ехать по занесенной снегом сельской улице тоже было не просто – две еле заметные колеи, а по бокам сугробы. Чуть в сторону, и машина проваливалась. А ведь за городом снег держится до шести месяцев в году. После снега или от дождей дороги раскисали и в этой жирной грязи машина буксовала не хуже, чем в сугробе.
И все же положительных эмоций от нашей жизни в Загорянке было несоизмеримо больше, чем сложностей. Особенно после того как объявились наши старые ереванские друзья. Когда Карен был еще маленьким, лет восьми, я водила его к частному учителю английского, известному в Ереване, как «Мистер Дик». Пока они один на один занимались, я сидела рядом. За пару лет, симпатизируя друг другу, мы успели с мистером Диком познакомиться поближе, почти подружиться.
На самом деле его зовут Тигран (Тигран Владимирович Адамянц). Будучи сыном посла в Америке, он в детстве прожил в Штатах несколько лет, оттуда и взял прекрасный американский английский. Отец с матерью развелись, мать, кажется, рано умерла, и Тигран с сестрой оказались предоставленными самим себе. Ему пришлось думать о том, как прокормить себя и сестру. Он начал преподавать английский в подростковом возрасте, и скоро стал в этой области «номером один». Прекрасное знание языка, прекрасный выговор, артистическая манера преподавания, личное обаяние – все это сделало его крайне востребованным.
Тигран рано женился. А когда ему предложили работу синхронного переводчика в Индии, уехал туда вместе с женой и двумя детьми лет на семь. По окончании контракта в Ереван уже не вернулся, осел в Москве. Хорошо осел. Стал преподавателем английского в МГИМО, давая попутно уроки самому ректору. (На сегодняшний день Тигран Адамянц уже 25 лет доцент кафедры английского языка в МГИМО и член Государственной экзаменационной комиссии МИУ по английскому языку.)
Его частная практика в Москве стала еще более обширной, чем в Ереване. Мистер Дик – самый дорогой, самый престижный и самый востребованный столичный учитель английского, и от учеников у него нет отбоя. Он дает уроки с раннего утра и до позднего вечера, живет своей работой. А его жена Нелли завела собственное дело – магазины химикатов и дневной ресторан рядом с крупной компанией, все сотрудники которой ходят к ней на ланч. Она оказалась прирожденной бизнесвумен.
В начале 90-х, только вернувшись из Индии, они снимали квартиру в блочном доме на краю Москвы и потихоньку внедрялись в московскую среду. Мы нашли друг друга к большому удовольствию обеих сторон. Тогда нам уже было ясно, что мы уедем в Америку, к старшему сыну. А для Америки нужен был английский. И мы договорились с Диком, что он будет учить нас троих. Два раза в неделю.
Один раз мы приезжали к нему. Он занимался с каждым отдельно. За это время Нелли отличная кулинарка, готовила и накрывала стол. После занятий начиналось вкусное застолье, длившееся допоздна. Следующий раз он с женой и детьми приезжал к нам. Мы снова занимались, а потом я накрывала стол, и все повторялось. Денег с нас за уроки он категорически не брал. И так продолжалось до нашего отъезда. Мы прощались с болью в сердце, потому что Дик и Нелли стали для нас близкими, родными людьми.
Дик вообще на редкость трогательный, добрый и отзывчивый человек. Он до конца помогал своей сестре. (Правильнее будет сказать, содержал ее.) А когда она неожиданно умерла, взял на себя заботы о ее сыне. Если из Еревана приезжают его друзья, он селит их у себя дома.
Мы давно уже жили в Америке, когда 20 июля 2012 года умерла моя мама. Так получилось, что ни Христ, ни мои дети не смогли со мной полететь в Москву. Из-за лета почти все наши московские родственники тоже были в разъездах. И мне во всем помогал Дик, и еще один наш общий друг, Грант. Они вдвоем отвезли меня в больницу – за телом мамы, оттуда – в церковь, на отпевание, из церкви в крематорий. Поминки тоже устраивал Дик, в своем ресторане. Это при том, что время для него, в прямом смысле, деньги. Он отменил из-за меня как минимум с десяток уроков. Когда неделю спустя нужно было снова ехать в крематорий, на край Москвы, за урной, он и Грант опять были со мной рядом, да еще и не позволили мне нигде тратиться.
Через год или два мы прилетели в Москву вместе с Христом. И снова Дик отменял уроки, чтобы быть с нами. Я как-то заикнулась, что соскучилась по лесной подмосковной землянике. При следующей нашей встрече Дик пришел с огромным пакетом, в котором были все виды лесных и садовых ягод, начиная с земляники. Разве я когда-нибудь забуду такое!

Здесь должны быть иллюстрации №116:
В казино Чумаш. Санта Барбара (Дик, Нелли и Христ)

Так вот, возвращаясь в девяностые – Дик и Нелли не скрасили даже, а украсили нашу добровольную изоляцию в подмосковных пенатах и наши последние два года в теперь уже бывшем Советском Союзе.

19 февраля 1992 года у Рубика и Наны в Америке родился долгожданный сын, наш первый внук, полный тезка Христа – крошечный Христофор Мандалян. И, что интересно, разница между дедом и внуком 60 лет.То есть по китайскому гороскопу они еще и оба родились в год Черной обезьяны. Христ вылетел в Штаты для знакомства с внуком и провел там месяц в статусе счастливого дедушки. Теперь и он имел представление, что такое Америка и что нас ждет в случае переезда.

После того, как мы перебрались в собственный дом за городом и у нас появилась дополнительная жилплощадь, Рубик с Наной решили прилететь к нам в гости на пару недель. И надо ж было такому случиться, Христ споткнулся на лестнице, ведущей на второй этаж, и скатился вниз по всем ступенькам, поломав себе ключицу.
Деревня. Никого и ничего не знаем. К кому обращаться? Куда бежать? Посадить Христа в машину и трясти с переломом по сельским ухабам – не вариант. Мы с Кареном помчались в Москву искать больницу. Промотались целый день, оставив бедного человека в доме одного, без помощи, в таком состоянии. Договорились с какой-то больницей, что его примут и прооперируют, и вернулись обратно. А Христ ехать в больницу наотрез отказался. Получилось, что мы зря его так продержали. До сих пор не могу себе этого простить.
Тогда мы поехали на соседнюю станцию, Валентиновку, и оказалось, что там был медпункт. А в медпункте очень опытный фельдшер, работавший в свое время в военном гарнизоне. Мы объяснили ему ситуацию. Он сел в нашу машину и приехал с нами домой. Осмотрел Христа, сказал, что операция не поможет. Завел ему локти за спину и закрепил их. Сказал, что он должен так ходить и спать до тех пор, пока ключица не срастется. Каково! Он-таки так и жил. Фельдшер тот его наблюдал и консультировал... Узнав, что у нас такое состояние, Рубик с Наной поездку отменили и наша встреча не состоялась.

Занимаясь эмиграционными делами, Рубик, чтобы вывезти нас из страны, оформил мне рабочую визу и, на всякий случай, заполнил на нас троих бумаги с заявкой на «грин карту». Мы не хотели спешить. Карену еще оставался один дипломный год до окончания института. Но Рубик бил тревогу, предупреждая, что если Карену стукнет 21, то он уже не сможет попасть в страну, как член семьи, поскольку будет считаться самостоятельной взрослой личностью. И Карену пришлось бросить институт, не доучившись и не получив диплом, а нам – в спешке оформлять документы на выезд. Мы въехали в США 17 сентября 1994 года, за 16 дней до совершеннолетия Карена.
Последние месяцы перед отъездом снова были полны для меня всевозможных забот и связанных с ними мотаний. Я успела сделать себе Российское гражданство, получить российский паспорт (простаивая для этого с 6 утра длиннющие очереди в соответствующих инстанциях). Прописалась в Москве – в квартире мамы. (Чтобы найти свою метрику с российской пропиской, мне пришлось ехать в Клязьму, в поисках архивов, а оттуда – в какой-то областной центр).
Квартиру на Полежаевской мы, вместе с соседом, приватизировали. (Сосед, Виктор Вазисов, женившись, жил у своей жены, а комната его либо пустовала, либо он ее сдавал.) Потом я прописала туда же Карена и Христа. И даже успела оформить пенсию – мне исполнилось 55 лет за 40 дней до отъезда. Пенсия получилась совсем неплохая благодаря работе в системе АПН и последним гонорарам от публикаций в «Детской литературе» и в «Молодой гвардии».
А еще нам надо было срочно решать, что делать с дачей. Я нашла семейную пару, которая захотела ее арендовать. Это был немец, женатый на русской молодой особе, бывшей модели. Особа с гонором и себе на уме. Он открыл в Щелково колбасный завод и нуждался в хорошем качественном жилье поблизости. Колбасный завод оказался, как нельзя, кстати. Учитывая голодные годы разрухи, я могла быть хотя бы спокойна, что Лайма будет накормлена.
Бросать всецело преданного нам четвероногого друга было предательством и жестокостью. Но у нас не было выбора. Мы ехали к сыну, у которого грудной ребенок и который сам еще до конца не адаптировался в чужой стране. Да и нам предстояло как-то устраиваться. А Лайма вымахала в здоровенного мохнатого волкодава, к тому же не с самым добрым характером для незнакомых ей людей. Утешало то, что она останется в привычной ей среде, в том же доме и в том же саду, и будет всегда сыта. Карен срочно построил ей будку в саду, предельно ее утеплив, на случай, если колбасник и его жена не будут пускать собаку в дом. А чтобы приучить ее к новому жилищу, сам первым залез в будку.
Лайма за месяц почувствовала, что мы готовимся к отъезду. Я говорила, что она не любила сидеть в доме. Ее по вечерам приходилось загонять чуть ли не силой. Этот месяц же она практически от нас не отходила. Сидела у себя под лестницей и грустными тревожными глазами следила оттуда за каждым нашим движением. Сердце сжималось, глядя на нее. Да. Мы ее предали. Я очень перед ней виновата.
Кстати, о том, что жить в подмосковье в те тревожные годы было небезопасно, свидетельствует несчастье, случившееся вскоре после нашего отъезда с вселившейся в наш дом парой. Колбасник выписал из Германии для себя новую машину – джип. То ли местные, то ли кто-то из его рабочих об этом узнали. Видно что-то скормив Лайме, вырубили ее, вошли в дом, связали обоих и, избив хозяина до полусмерти, отняли у него ключи от машины...
Эта пара года три арендовала наш дом, а потом его купила.


                36. ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ ЗАНОВО


Так закончилась половина, вернее – две трети жизни, проведенной в стране, которой больше не существовало. Да, жизнь начиналась заново. Но, к счастью, не с нуля. Рубикины труды не пропали даром – один из нас выиграл гринкарту, что сразу дало нам всем троим легальный статус в стране.
Первые два или три месяца мы жили у Рубика с Наной... и с нашим первым внучеком, Христиком. Я познакомилась с ним впервые, когда ему уже было два года. Чудный малыш с потрясающе красивыми глазами. Когда мы стали жить отдельно (в десяти минутах ходьбы от Рубика) мы почти каждый день забирали его днем к себе.
 
Главное, что нам предстояло сделать, это найти работу и «поставить себя на колеса». Городской транспорт в Лос-Анджелесе развит на удивление слабо. Возможно, причиной тому огромные расстояния, которые невозможно покрыть ни автобусами, ни метро. Трамваев и тролейбусов нет вовсе. Автобусы где-то все-таки ходят, а метро – одна ветка на весь необъятный мегаполис. Поэтому в Лос-Анджелесе, да и во всей Калифорнии, ездить можно только на собственной машине. Причем одной машиной на семью не обойдешься. Ведь у каждого свой режим, свои маршруты. У иных место работы за 20-50 миль от дома. Добавим сюда страшные пробки на фривеях. Поэтому покупать (или брать в аренду) машину приходится для каждого члена семьи.
Объяснив нам все это, Рубик привел инструктора. И мы начали учиться водить машину. Я – в 55 лет, Христ – в 62. Я-то в Союзе хоть периодически пыталась освоить эту премудрость, потому что всегда мечтала сесть за руль, а Христ никогда даже не пробовал – ему было ни к чему, у него много лет был свой персональный водитель. По истечении трех месяцев оба мы успешно сдали экзамены в DMV и получили водительские права. Но для того, чтобы водить машину, надо было еще и знать город, и владеть английским. Мы же, несмотря на занятия с мистером Диком, чувствовали себя в чужой стране абсолютно ущербными. Если случалось заблудиться, у обоих начиналась паника. Окей, я могла выйти и спросить у прохожего или на Gas station, как проехать туда-то. Но врубиться в то, что мне отвечали, не получалось. И это довольно долго оставалось проблемой.
Нашей первой машиной был подержаный белый Cadillac Elegant старого образца, но необычайно удобный. Обивка из кремовой натуральной кожи, сидения такие мягкие, обволакивающие, что и выходить не хотелось. Какая-то особая система стабилизаторов или амортизаторов, позволяющая при любой загрузке машины сохранять строго горизонтальное положение. Единственный минус – она была слишком длинная, что для нас, начинающих водителей, не умеющих еще отождествлять себя с габаритами машины, создавало дополнительные трудности.

Сразу же по приезде в Штаты, еще живя у старшего сына, я попыталась заявить о себе, как скульптор. Мы купили все необходимое – глину, стеки, довольно большую печь для обжига. Рубик сам смастерил мне станок. И даже организовал передачу на местном армянском телевидении, где показали меня за работой и я рассказала о возможностях «лечебного портрета». Рубик пристроил мои первые работы в магазин художественных изделий.

Здесь должна быть иллюстрация №118:
Материнство и Одиночество. Терракота

Увы. Ничего не сработало. Мои скульптуры никто не купил и никто ими не заинтересовался. Не знаю, как в других штатах, а в Калифорнии скульптура вообще не популярна. Не популярна настолько, что ни хозяева магазинов, ни их покупатели не видят разницы между оригиналом и копией, а на улицах практически не встретишь памятников. Так что все мои скульптурные изыски остались украшением нашего дома.
А дом мы сняли очаровательный! До сих пор вспоминаю о нем и сожалею, что пришлось с ним расстаться. Дом находился в Глендейле, на тихой безлюдной улице с почти мистическим названием: Providencia (рrovidence – провидение). Он стоял в глубине, за обширной зеленой лужайкой, в окружении могучих старых лиственниц с грациозно простертыми ветвями и цветущих кустарников. Одноэтажный, на уровне земли, с четырехскатной крышей, он почти не был виден с улицы за зелеными насаждениями.

Здесь должны быть иллюстрации №121:
На Провиденсии. Делаю портрет Люсик Варакян

Две спальни, гостиная с кухней, разделенные барной стойкой, что-то вроде балкона, образованного плотной стеной кустарника, где помещался круглый столик со стульями. И отгороженный забором дворик позади дома. Там, кроме уголка отдыха под навесом, мы поставили стол пинг-понга и пару скульптурных станков с муфельной печью. То есть у меня снова была мастерская. Я лепила до поздней ночи, когда все уже спали, и только два полосатых енота, устроившись позади меня, на заборе, составляли мне компанию. По ночам тишину нарушал вой койотов, рыскавших по пустынным улицам, а то и устраивавших шумные драки. Экзотика! С койотом можно было столкнуться нос к носу – зверь, размером с лисицу, только на высоких ногах.
Как-то ночью в нашем доме на Провиденсии произошло ЧП. Кто-то из нас проснулся с намерением навестить туалетную комнату и, опустив ноги на пол, вскрикнул от неожиданности, по щиколотку оказавшись в воде. Естественно переполох, поднявший всех с постелей. Позвонили хозяину квартиры. Он тут же приехал. Как выяснилось, сосед решил опорожнить свой бассейн – трубы не справились и нас затопило.
Вспомнила я об этом вот почему: Вызванная хозяином бригада рабочих начала вскрывать канализационные трубы на территории вокруг нашего дома, расположенные буквально в полуметре от поверхности газонов. Оказалось – я в жизни такого не видела – что все трубы крепко-накрепко забиты корнями деревьев, проникших в них и принявших их форму. Длиннющие связки корней, растущих внутри канализационных труб! Зрелище прямо-таки жутковато-мистическое.

В общем устроились мы совсем не плохо. Да только нужно ведь было как-то зарабатывать себе на жизнь. Буквально на десятый день после нашего приезда Рубик пристроил Карена в ювелирный бизнес, в те годы в Лос-Анджелесе очень популярный. В этих бизнесах процветал абсолютно рабский, бесправный труд, рассчитанный на то, что вновь прибывающим эмигрантам позарез нужна хоть какая работа, что деваться им без языка и без подтвержденных дипломов некуда, и они согласятся на любые, самые драконовские условия.
Хозяин (из своих же) следил за каждым работником неустанно – нельзя отвлечься, нельзя говорить по телефону или переговариваться между собой. Нарушителей беззастенчиво отчитывал, случалось и крыл матом. Если кто-то вышел в туалет, он тут же засекал время, не сводя глаз с часов, пока работник не возвращался. Учитывая, что люди, выполнявшие самую примитивную работу, были в основном все с высшим образованием, а то и с учеными степенями, что у себя на Родине они привыкли совсем к иному обращению и поведению на рабочем месте, нетрудно себе представить, каково им было выматываться за день до предела, перешагивать через собственное достоинство, молча снося унижения. То была не работа, а настоящая кабала, к тому же за мизерную плату (3,5 доллара в час).
Именно в такой бизнес попали по приезде в Штаты родители нашей невестки, Наны. Ее мать, Роза, собирала детали браслетов, а отец, Эдик, резал листовое золото. От многочасового давления ножниц на кожу, мышцы и нервы руки, пальцы у него не просто болели – их било током от одного прикосновения к натруженному месту. На их счастье, такое испытание на прочность длилось недолго. Они получили статус disabled (нетрудоспособности) и оставили работу.
Карену же помогло то, что он хорошо рисовал (готовясь поначалу к поступлению в архитектурный институт, посещал изо-студию), а в подростковом возрасте, как я упоминала, увлекался ювелиркой, пройдя какое-никакое обучение у маститого мастера.
Его «босс», тоже армянин по имени Петик, навыки Карена сразу засек и перевел его в отдельное помещение для ювелиров-модельеров – тех, кто разрабатывал дизайн будущих изделий. Это была уже совсем другая, творческая работа и оплачивалась выше.
«Привилегированные модельеры» дымили, не переставая, прямо на рабочем месте, прикуривая одну сигарету от другой. И, как результат, наш некурящий до того сын год спустя уже выкуривал по две пачки в день. (К счастью, потом все же нашел в себе силы отказаться от этой привычки.) Работа, в которую он окунулся сразу же, едва попав в Америку, была трудной, по 10-12 часов в день, к тому же – первой в его жизни. Отпусков не полагалось. В год два-три основных праздника по одному дню, и все. Но я ни разу не слышала от Карена жалобы. Он и рассказывать-то о своей работе не очень любил.
Петик выполнял заказы для крупной нью-йоркской группы еврейских предпринимателей, имевших дело с золотом. Карен часто с ними напрямую общался. На каком-то этапе я подключилась ему помогать – рисовала эскизы для браслетов, колец и серег. Работа у него была нестабильная, зависящая от заказов. Бывало, месяцами не получал зарплату, что держало нас всех в напряжении – по счетам-то нужно платить регулярно. Карен вертелся, как мог. Пробовал параллельно подрабатывать в диллерской.
 
На третий месяц нашего пребывания в Америке Рубик помог и мне устроиться на работу. И благодаря ему мне повезло гораздо больше, чем многим другим вновь прибывающим. Договорившись заранее (через посредника) с издателем и главным редактором русскоязычного еженедельного альманаха «Панорама», Половцем Александром Борисовичем, он привез меня в редакцию на собеседование.
Я выложила на стол свои книжки, рассказала, где работала, где публиковалась и какой имею опыт в журналистике. Половец меня выслушал, однозначно дав понять, что его интересуют не мои прошлые заслуги, а то, насколько я окажусь полезной для его бизнеса, предупредив попутно, что в его редакции я заработаю «разве что себе на орешки», поскольку он может предложить мне оклад из рассчета 7,5 долларов в час. Затем пригласил своего редактора-менеджера, очаровательную молодую женщину (имя помню – Юля, а фамилию забыла) и поручил ей продолжить со мной беседу у нее в кабинете.
Позже я от самой Юли узнала, что она была профессорской дочкой и женой журналиста-международника, сама с университетским образованием. Попав в Америку не совсем легально (то есть они просто приехали и остались), они с мужем оказались без средств в каком-то срединном аграрном штате. Чтобы выжить, брались за любую работу – красили заборы, копали грядки и собирали урожай в поле под палящим солнцем. Юле пришлось даже убирать чужие квартиры и мыть унитазы. Спас их переезд в Калифорнию. После того, как Половец взял ее на работу, она снова почувствовала себя человеком...
Юля достала из ящика письменного стола несколько листов бумаги, исписанных от руки, и, протянув их мне, сказала:
- Это интересная по содержанию статья, но ужасно написанная. Возьмите ее домой и посмотрите, что с ней можно сделать.
Я «посмотрела», хорошенько ее переработав на свой лад – от чрезмерного старания даже больше, чем требовалось, и вернула Юле. Через день мне позвонили и сообщили, что меня зачисляют в штат художественным редактором.
И следующие пять-шесть лет я работала в «Панораме», в очень приятном, сплоченном коллективе в дюжину сотрудников – все евреи, включая Половца. Только рекламным агентом была ташкентская армянка, колоритная и веселая молодая особа, с моим появлением очень обрадовавшаяся, что «в ее полку прибыло».
Я редактировала поступавшие к нам статьи, независимо от темы – от спорта до политики. Вела параллельно рубрику «Непознанное», за каждую опубликованную статью получая отдельный гонорар. А статьи у меня были огромные – на разворот, а то и с продолжением в двух-трех номерах. Писала статьи и для других газет, в частности – для «Нового Русского Слова» - старейшей русскоязычной (ежедневной) газеты Америки, находившейся в Нью-Йорке. И даже стала на несколько лет ее внештатным корреспондентом по Калифорнии. Она тогда еще неплохо держалась на плаву.

      
                37. НАШ ПЕРВЫЙ КРУИЗ


Как я уже писала, живя в Ереване, я много путешествовала по миру в составе туристических групп. С перелетом через Атлантический океан к моим туристическим вояжам добавилось самое долгосрочное – в Америку. Хоть обосновались мы здесь, похоже, навсегда и живем уже, страшно подумать, третий десяток лет, все равно душой по-прежнему принадлежим своей стране, за нее болеем и ее глазами на мир смотрим. То есть мы здесь вроде бы как туристы.
У нас установлена программа, включающая абсолютно все русские (и армянские) каналы. Так что смотрим мы московские новости, московские шоу, московские сериалы и фильмы, что практически сводит на нет гигантские расстояния, отделяющие нас от Москвы.
А вот когда по телевидению показывают праздничное оформление московских улиц, да такое, что дух захватывает, расстояния эти дают о себе знать. Становится обидно, что не можешь пройтись по центру Москвы и все увидеть своими глазами. Получается, что позаимствовав у Америки ее редкостный сервис и культуру быта – на физическом плане, душой мы по-прежнему там – среди своих.
И относится это не только к моей семье. Наши друзья и знакомые ведут аналогичный образ жизни. А если время от времени собираются вместе, то весьма эмоционально обсуждают не американские, а российские проблемы. Возможно, таков удел первого поколения всех эмигрантов. А может гены сильнее рассудка и долго еще будут давать о себе знать.
О себе лично не могу сказать, что подвержена приступам ностальгии. Я никогда и раньше не отождествляла себя с одним конкретным местом, выспренно заявляя, что моя Родина – планета Земля, а следовательно и по национальности я – землянин. («Землянка» звучало бы смешнее и хуже.) Я не страдала в Ереване по Москве (благо не прерывала с ней связи), не страдала в Москве по Еревану, хоть и прожила там целых 30 лет. И вообще никогда не жалела о прошлом, предпочитая жить настоящим и планами на будущее. Ведь если слишком часто оглядываться назад, можно и шею свернуть.
Жизнь прекрасна своими сюрпризами и неожиданностями. Открывая для себя что-то новое, ты как-будто каждый раз заново живешь. Я прожила одну жизнь в московских двориках и музеях, в подмосковных лесах и прудах. Другую – на экзотическом, японском Сахалине. Третью – в такой древней и такой еще несовершенной Армении. Четвертую – в рушащемся у нас на глазах и под нашими ногами Советском Союзе. И пятую – в совершенно новом для меня мире, который я вот уже сколько лет пытаюсь примерить на себя и, думаю – небезрезультатно.

Впрочем, собралась я писать совсем не об этом, а о том, что мне удалось повидать, уже на американской земле – в плане туризма. Вояжи на машине в соседнюю Неваду – в Лас-Вегас и Лафлин, не в счет. Остальное – круизы. Их было несколько: парочка в Мексику и два, самых незабываемых – на Аляску и на Панамский канал. Пока расскажу про Аляску.  Отправились мы туда втроем, с Кареном, в июне 1999-го. Это было наше первое семейное путешествие в Америке.
Тогда еще свежи были в памяти московские пронизывающие до костей метели или серая сырая изморозь и мокрый грязный снег по обочинам дорог. Нескончаемое калифорнийское лето казалось благом. А Карен настаивал: «Мечтаю увидеть Аляску». Мне же она представлялась страной снега, льда и холода. Согласилась без энтузиазма. А вот ведь, до сих пор тех ощущений и впечатлений забыть не могу.
Началось все не слишком гладко, хотя... с какой стороны посмотреть. Нам нужно было прилететь из Лос-Анджелеса в Ванкувер, откуда наш корабль брал курс на северо-запад, до Анкориджа. Но в Сиэтле, где мы делали пересадку, вылет на несколько часов задержали, и корабль отчалил по расписанию без нас. Авиакомпания взяла вину, а следовательно и заботы о нас на себя. Нас отправили самолетом в Джуно – место первой стоянки упущенного теплохода, куда он должен был прибыть только через двое суток. 
Когда самолет начал снижаться, виртуозно лавируя в узком проходе между гор, мы забыли обо всех волнениях, прильнув к иллюминаторам. Во-первых было страшно. Казалось, чуть вправо или влево, и он заденет крылом за скалу. А во-вторых перехватило дух от красоты. Уже этих первых панорам сверху было достаточно, чтобы понять, что нас ждет впереди соприкосновение с чудом. Снежные вершины гор, высоченные свечи елей, ярко зеленая долина с замысловато петляющим руслом реки... 
 Аляска явилась нам, как откровение. О существовании в природе такой пронзительной прозрачности воздуха мы, несчастные горожане (сами же его испоганившие), даже не подозревали. То было очищение души и тела на молекулярном уровне. Чистоту – звонкую, душистую, с жадностью пили глаза и каждая клеточка тела. Вот те первые и основные впечатления, которые остаются от этого удивительного края навсегда.

Приземлившись на почти пустой аэродром, мы покинули самолет с горсткой пассажиров. Для нас, как для пострадавших, уже была зарезирвировала гостиница. В аэропорту вдруг выяснилось, что наш багаж в этой передряге затерялся и с нами не прибыл.
В очень милой, уютной гостинице нас встретили с панибратским радушием: “How do you feel today, guys?” В номере было все необходимое, даже микроволновая печь и кофеварка. Вот только очень не хватало личных вещей. Хоть нам и выдали дорожные наборы “первой необходимости”, кое-что пришлось срочно докупать. Сей вынужденный shopping помог убедиться, что и в этом вопросе с Аляской все в порядке и она не отстает от остальных 49 штатов – те же молы, те же супермаркеты, те же намозолившие глаза, но очень удобные торговые фирмы, кафешки, ресторанчики, сувенирные магазины.

Джуно, официальная столица Аляски, укрывшаяся от близкого соседства океана за лабиринтом фиордов, считается одним из самых живописных городов страны и носит имя золотоискателя Джо Джуно. Не самая доступная столица, называют ее американцы. Невероятно, но факт: наверное, это единственный среди тысяч городов США, к которому не ведет ни одна дорога. Добраться до него можно либо по воздуху, либо по воде. Еще один парадокс: по занимаемой территории Джуно – один из крупнейших городов страны (более 8 тысяч кв.км), а по числу жителей – один из самых редконаселенных (31 тысяча). Его называют Воротами ледников, которые буквально поджимают город с востока. Наиболее известный среди них – ледник Менденхолл.
Подаренные случаем два свободных дня мы провели весьма продуктивно. Взяв в аренду джип, начали знакомство с Аляской с ледника Менденхолл, добравшись до него по бездорожью и полусухому руслу реки всего за 20 минут. К нашему удивлению, ледник лежал не в горных высях, а прямо тут, у самых ног, сползая в озеро – мы даже по нему погуляли. Возможно поэтому он не произвел на нас особого впечатления. Хотя это была лишь голова ледника, а его длинное тело терялось в горах. Впрочем грандиозные ледяные махины – в горах и на воде, нам еще предстояло увидеть с борта Mercury и прогулочных катеров.
А пока мы ждали своего судна, Карен поплавал на каяке по ледниковому озеру Менденхолл и полетал на одномоторном гидроплане над белыми горами, зеленой долиной и, как утверждают местные жители, самыми удивительными фиордами на земном шаре. Хозяин гидроплана, он же пилот, охотно передал ему в полете штурвал, и сын был в телячьем восторге от воздушной прогулки. Ни на то, ни на другое мы с мужем не отважились, а вот экскурсию к золотым приискам не пропустили.
Американцы (те из них, что не подверглись непосредственно “золотой лихорадке”), да и мы сами открыли для себя далекую дикую Аляску через творчество Джека Лондона. Романтика сурового края и сильных мужественных людей запала в душу навсегда. И находясь так близко от Юкона и Клондайка, не увидеть их своими глазами, было бы преступлением перед собственным детством. 
Молодой Джек Лондон прибыл в эту заснеженную страну, в числе многих, попытать счастья на приисках, но свою удачу нашел не в золотых слитках, а в писательском бессмертии, начавшемся с Северных рассказов.
Добираться нам предстояло не на собаках, как при Джеке Лондоне, тем более что и снега-то практически не было, весна как ни как, а в стареньком железнодорожном составе из городка Skagway, сохранившего за собой название “Ворота Клондайка”. Поезд отошел от станции Whitehorse (“Белая Лошадь”), служившей начальным пунктом (вернее конечным, куда свозили намытое на Клондайке золото) ж/дорожного пути через White Pass (“Белый Перевал”), проложенного в 1900-м, в разгар Золотой лихорадки.
Скагвэй соответственно грозил стать самым крупным городом Аляски, но с затуханием ажиотажа вокруг приисков основательно обезлюдил, и живет теперь в основном за счет туристического бизнеса, пропуская через себя за короткий сезон до миллиона псевдостарателей.
“Золотая узкоколейка”, ее старинные поезда и станции поддерживаются в рабочем состоянии тоже исключительно для перевозки туристов. Все это, включая местный обслуживающий персонал, ну уж очень смахивает на аттракцион из Диснейленда. Да и непонятно, куда отправляют туристов, жаждущих увидеть золотые прииски, ведь все верхнее течение реки Юкон, вместе со знаменитым Клондайком, находится на территории Канады.
От перемещавшегося из вагона в вагон гида узнаём, что на территорию Канады нас-таки пропустят и покажут горнорудный городок. Более того, каждому участнику тура вручат мешочек с золотоносным песком, чтоб сам намыл и ощутил себя старателем. “Золото гарантировано!” (Надо понимать, его туда подсыпают, чтоб не разочаровывать туриста, который тут дороже золота.)
Поезд натужно взбирался в горы. Сначала далеко внизу виднелся океан, потом только горы и глубокое ущелье, которое узкоколейка как бы окантовывает по склону. Будто безмолвные стражи этих давно обезлюдивших мест, замерли вдоль дороги стометровые ели. Ландшафты сумасшедшие. Высоченный водопад, низвергающийся по скалам в пропасть, а над пропастью ажурный металлический мост. Невозможно даже представить, как его умудрились перекинуть через бездну на такой высоте.
Первая остановка у “Кладбища Золотой лихорадки”, на берегу горной речки. Кладбище-музей, как печальное напоминание о суровой действительности тех лет. Здесь, под неухоженными, покосившимися крестами и плитами лежат искатели счастья, ставшие жертвами насильственной смерти, ни один из них не дожил до 40 лет.
Продолжив путь, мы добираемся до знаменитых деревянных “Ворот на Клондайк”, с которых начиналась тропа на Юкон. И снова на ум пришел Диснейленд при виде жалких потуг местных сельчан соответствовать ожиданиям падких на зрелища туристов – в сувенирном магазинчике, в пустующем ресторанчике и таверне хозяева одеты по моде конца позапрошлого века.
До рудника мы уже добираться не стали, побоялись еще раз опоздать на пароход, и с первым же поездом отправились обратно. Но «золото Клондайка» я все же домой привезла – стеклянный шар, наполненный какой-то жидкостью с плавающими в нем хлопьями сусального золота – красивый сувенир. Я потом его всем своим гостям с удовольствием показывала.

И вот мы, наконец, на борту красавца Mercury. К нашему несказанному облегчению, чемоданы, которые мы считали безвозвратно потерянными, дожидались нас в каюте. А на столике у широкого квадратного окна – бутылка шампанского с фруктами, и открытка от капитана с приветствием и извинениями за причиненные неудобства.
И началась сказка. Современнейший 12-палубный лайнер плавно скользил вдоль диких, безлюдных, причудливо изрезанных фиордами берегов, местами покрытых ледниками, среди рассыпанных по водной глади мелких и крупных айсбергов. Оказывается, ледники вовсе не белые, а ярко-голубые. С научной точки зрения это объясняется тем, что лед, согласно своим свойствам, поглощает все цвета спектра, кроме голубого, и именно его отражает. Сползая с гор, неуклюжие могучие гиганты все крушат на своем пути, оставляя шлейф из каменных обломков скал. Ледников на Аляске около 100 тысяч! Самый большой – ледник Беринга, длиной 100 миль.
Но вернусь в теплое нутро нашего лайнера. В богато, с размахом и вкусом оформленных салонах играла музыка, неспешно и вальяжно текла совсем иная жизнь. Каждый вечер новое, высочайшего класса шоу, бары, дискотека, спорт.зал, сауна, казино (с 6 вечера до 2 часов ночи), библиотека, открытые бассейны и джакузи с подогревом, рестораны и круглосуточные шведские столы, изысканная кухня.
Предупредительные вышколенные официанты отодвигают вам стул и кладут на колени салфетку, а на прощание устраивают все вместе представление и заключительный банкет с деликатесами и ледяными скульптурами (но чтобы попасть на него, все гости корабля, облаченные в вечерние туалеты, выстаивают длиннющие очереди).
Обслуживающего персонала столько же, сколько туристов на борту. Дважды в день меняют и застилают постель, причем так, чтобы вы этого даже не заметили, а в виде пожелания сладких снов стюард-невидимка оставляет вам на подушке шоколадку в золотой обертке. И каждый вечер на одеяле или под потолком новый “зверь” – искусно свернутый из махрового полотенца слоник, заяц, поросенок...

“Лично я ни чуточки не жалею, что Аляску продали Америке, – чистосердечно призналась одна соотечественница-туристка. – Было бы сейчас на русской Аляске, как на Чукотке – т.е. вообще никак. И не плавали бы мы на лайнерах в королевских условиях, любуясь с коктейлем в руках дивной природой.” Пожалуй, с ней трудно не согласиться.
Нет нужды заострять внимание на хрестоматийных сведениях о том, как полтора века назад Россия продала Штатам Аляску, в общем-то ей ни тогда, ни теперь не нужную – неосвоенных бескрайних земель у нее и под боком хватает. О нападках американской прессы на секретаря Сената Уильяма Сьюарда (William H. Seward) за заключенную им сделку с Россией, классифицировавшуюся как: “глупость Сьюарда”, “каприз Сьюарда”, а сама Аляска – как “погреб-ледник” или “сад полярных медведей”. О том, как изменилось общественное мнение с открытием на приобретенных землях полезных ископаемых, и, в первую очередь, нефти – около половины всех выявленных запасов США, и золота – за годы золотой лихорадки на Аляске было добыто около тысячи тонн золота. О том, как спала золотая лихорадка, и жизнь вошла в свое привычное русло.
Главное, что коренные жители довольны своим новым хозяином. Как в иных странах празднуют ежегодно обретенную независимость, так они сделали своим основным праздником присоединение к Америке. “День Сьюарда”, сопровождаясь торжествами, отмечается повсеместно в последний понедельник марта и длится несколько дней и ночей. В честь благодетеля назван даже живописный городок – Сьюард, на берегу залива Воскресения (основанный, между прочим, в XVIII веке русским торговцем мехами Александром Барановым).
Войдя в состав США, Аляска стала ее полноправным членом, обретя все блага американской цивилизации. С поправкой, конечно, на то, что данное утверждение применимо лишь к крупным городам, которых на Аляске раз-два и обчелся – Анкоридж, Фэрбенкс, Джуно и Колледж. Да и то крупные они относительно, если учесть, что население всей Аляски едва наберется на один приличный город в любом другом, «незамороженном» штате.

Очень жалею, что не удалось увидеть самое грандиозное – по шоковой зрелищности – небесное светопредставление, которое устраивает в здешних местах Природа. Когда вспыхивает над головой Aurora Borealis, свешивая из черного ниоткуда зеленоватые, грациозно изогнутые занавеси во всю необъятность неба, разметавшись от горизонта до горизонта пульсирующими светящимися шлейфами, полосами, коронами, лучами, переливаясь всеми цветами радуги и постоянно меняя очертания... Только тогда, наверное, и можно было бы сказать себе: Я ВИДЕЛА Аляску.

Флора и фауна Аляски – основная ее достопримечательность. Долины, леса и горы полны дичи и разного зверья, озера и заливы буквально кишат рыбой. Этот край вообще больше принадлежит ее животному миру, чем человеку. Кого здесь только не встретишь – на суше, в воздухе и на воде! Белоголовые орланы, например – символ Соединенных Штатов, в стране охраняются государством как исчезающий вид. А на Аляске этих гордых хищных верхоглядов насчитывается 70 000.
В теплое время года совсем близко от берега плавают серые и горбатые киты, белуги, касатки. Это потом, к зиме, они уходят к незамерзающим калифорнийским и мексиканским берегам, чтобы, совершив путешествие в 20 000 км, вернуться следующим летом.
Очень забавно ведут себя на воде морские выдры – каланы. Они и спят, и едят, и растят потомство, плавая на спине. Сложат передние и задние лапы на брюшке и дрыхнут себе, дрейфуя.
 Выступающие из воды скалы и даже буи облюбованы морскими львами – местными тюленями. Жирные, похожие на бурдюки с вином (а без подкожного жира им морозов не пережить), они нежатся в лучах скупого северного солнца, принимая комичные позы, будто позируя вооруженным фотоаппаратами туристам: растопырят ласты или свесятся с уступа головой вниз. Люди их ничуть не пугают. Правда, самец потревоженного лежбища может издать грозный трубный глас, мол, держитесь подальше от моего гарема.
На Аляске, в какой водоем ни загляни, увидишь лосося, да не простого, а королевского – метрового, с черной спиной и серебристыми боками. Во время нереста они идут такими плотными косяками, что вода черна от их спин. Как шутят местные жители, этот деликатес тут водится даже в канализации. А где лосось – там красная икра. Только вот американцы ее не едят, видимо, еще не распробовали. “На что нам икра, если есть такая рыба!” - удивляются они. Из других стран (и в первую очередь из России и Украины) на договорных началах приезжают сезонные работники, в основном студенты, разделывать лосося и солить икру. Трудятся по 10 часов в день, но и оплата стоит того (от $150 в день). Кстати, мой непосредственный начальник в UCLA – Бади, в молодые годы тоже подряжался сюда на заработки, от него я впервые и узнала об этом.
В парках-заповедниках, охраняемых государством, свободно разгуливает непуганый американский лось, северный олень-карибу и лисица, горный баран, горный козел и волк, неуклюжий гризли и шустрый бурый медведь, бобры, росомахи, сурки, суслики. Пешие туристы-одиночки, постигающие Аляску с рюкзаком за плечами, часто натыкаются на них, иногда нос к носу.

Коренные аляскинцы – алеуты, эскимосы и индейцы, в целом неплохо сосуществуют с американцами и всенациональными туристами, и если против чего-то и протестуют, так это против массированной добычи нефти на шельфе Аляски, мешающей им ловить китов. Хотя имеют от этого прямую выгоду. Именно благодаря добыче нефти Аляска стала активно развивающимся штатом с высоким уровнем доходов на душу населения. Плата, которую коренные жители получают от нефтяных компаний за использование принадлежащих им территорий, позволяет племенам безбедно жить, практически не работая.
Ну и индустрия туризма приносит определенный доход – тем, что группы туристов, с согласия хозяев, заходят в их поселения. Сами жилища аборигенов ничего особенного из себя не представляют – дома-сараюшки, стены которых раскрашены в стиле тотема, явно для привлечения туристов. Внутри все просто и убого.
А вот тотемы действительно интересны, как отличительная особенность здешних племен, их ритуально-магический символ. Еще в прошлом веке искусно вырезанные и ярко раскрашенные столбы-тотемы высились по всему юго-западному побережью Канады и Аляски, выстроившись, будто охрана великанов. Считается, что каждая семья должна иметь перед домом свой тотем, чтобы защитить себя от невзгод, врагов и злых духов.
Тотемы вырезали из ствола срубленного дерева (высота которого могла быть от 3 м до 18), раскрашивали и врывали в землю. Следуя силуэту бревна, фигуры изображались на них одна над другой, как бы сидящие друг на друге. В стилизованном виде резчик стремился запечатлеть членов своего рода, животных, которых считал своим символом, и ключевые вехи истории семьи (скажем землетрясение или пожар, разрушившие его дом).
Изготовлялся тотем исключительно из кедра. Но дело в том, что кедр недолговечен, он быстро подгнивает, падает и превращается в труху. А по верованиям племени, восстанавливать тотем, искусственно продлевая его жизнь, нельзя. Поэтому все сохранившиеся тотемы имеют возраст не более 50-80 лет. Однако цивилизованные американцы презрели этот запрет. Они начали свозить тотемы из разных мест и, обрабатывая их особым образом, сохранять. Так возникло несколько музеев тотемов. Но наиболее эффектно эти необычайно выразительные резные столбы смотрятся не в музее, а на своем месте, как символ Аляски и ее истории.


                38. ПРОДОЛЖАЕМ ВНЕДРЯТЬСЯ


Праздник закончился и мы снова в Калифорнии. Снова в делах насущных. Из дома до работы в один конец ехать нужно было минут сорок. У нас с Христом была одна машина на двоих. Поначалу, пока мы еще боялись в одиночку ездить по городу, он приезжал со мной и где-то поблизости ждал окончания рабочего дня, что было для него совсем непросто. А потом часто отвозил меня на работу, возвращался домой, а к 5-6 приезжал за мной.
Познакомившись таким образом с нашими сотрудниками, особенно с одним – с Александром Гуревичем, журналистом из Баку, у Половца заведовавшим отделом книг. Они планировали даже наладить совместный бизнес. (С ним и с его женой, тоже работавшей в «Панораме», мы потом несколько лет общались, встречаясь у них и у нас дома.
Получив исчерпывающую консультацию у Гуревича, Христ надумал открыть собственную газету – армянскую на русском языке. И задумку свою осуществил, назвав газету «Эхо». Зарегистрировал ее, как положено, законтачил с профессиональным журналистом, который писал для нее статьи. (Я тоже писала.) Дизайном и версткой согласилась заниматься в нерабочее время сотрудница «Панорамы» - Христ отвозил материалы для каждого номера к ней домой, миль за 30.
На «Эхо» подписались читатели как минимум из двух десятков штатов – те, что армяне по крови, но говорят на русском языке. (Это, в первую очередь, беженцы из Азербайджана, а также эмигранты из других республик. Да и в самой Армении хватало в советское время жителей, для которых русский был основным языком.) Они звонили на наш домашний телефон и подолгу общались с Христом, радуясь тому, что у них, наконец, появилась «своя газета». Мы чувствовали, что она им действительно нужна. Нашлись и желающие помещать в «Эхо» рекламу. Но дохода газета все равно не приносила. Компаньон мужа нервничал (ему нужно было содержать семью). И в конце концов муж ее закрыл. А жаль. Наверное, стоило перетерпеть этот начальный период.
 
25 августа 1995 года появилась на свет наша внучка, Соня Александра Мандалян. Накануне наниных родов Христик заболел, и Нана, видимо, от него заразилась. Сама лежала в больнице с температурой 40 – на матрасе из льда, и в таком же состоянии была новорожденная. Какие только антибиотики этой крошке не вкололи, чтобы сбить температуру! Постепенно все нормализовалось, и их выписали. Нане с двумя маленькими детьми нужна была помощь, но и я, и ее мама работали. Христ помагал, как мог. А я подключалась в основном по выходным.

Здесь должна быть иллюстрация №125:
Христ с внуками

Карен по-прежнему работал в ювелирном бизнесе. С деньгами частенько бывало туго. То, что привезли с собой, ушло на обустройство и растаяло за несколько лет. К счастью, пара, снимавшая наш дом в Загорянке, надумала его купить. Я вылетела в Москву. Это был 1997 год, самые тревожные времена на территории постсоветского пространства, с разгулом бандитизма и всяческого беспредела. У меня были все шансы не только не довезти до места деньги, полученные за загородный дом с участком, но и самой не доехать. Слава Богу, все благополучно завершилось, хоть и не без осложнений и нервотрепки.

Спасибо Загорянке – мы смогли позволить себе купить дом... «Купить» - громко сказано. То есть купили, но в кредит, внеся down payment (первый взнос). Это значит, что ежемесячные выплаты ничуть не меньше, чем за съемный дом, при том, что покупка была осуществлена на самом глубоком спаде рынка недвижимости. Сейчас стоимость домов в нашей ассоциации выросла вдвое. Но зато появилось сознание, что это не чужое, а твое. Здесь, если чужое, ты даже гвоздь в стену вбить не можешь, не заручившись согласием хозяина. А в своем делай что хочешь... Правда, и это не совсем так. По мелочам – пожалуйста. А на любую достройку-перестройку, даже внутри дома, нужно получать разрешение в City (в городском Совете), на что уходят месяцы и деньги.
Дом наш является частью Сообщества домовладельцев (Cabriny Villas homeowners association), расположившегося ступенями на склоне горной гряды Сан-Габриэль, окантовывающей долину Сан-Фернандо. Летом, в жару, гряда почти голая, выжженная солнцем, а у нас все кругом покрыто цветами и густой зеленью. Огромные сосны, эвкалипты, пальмы были посажены здесь больше полувека назад, когда этот комплекс строился. Его хозяином и строителем был итальянец, поэтому все названия, включая driveways, итальянские, а центральная, тупиковая аллея-шоссе обсажена такими же старыми оливами.
В комплексе восемь бассейнов. Есть клубный дом для всех жителей, где можно поиграть в бильярд, снять зал для юбилея или вечеринки на большое количество гостей с кейтерингом. В нем же обитает администрация сообщества и собираются домовладельцы на собрания и различные мероприятия, включая праздничные. Рядом с клубным домом основной, самый большой бассейн, круглый год с подогревом, с джакузи и сауной, и теннисные корты – целых четыре площадки.
Бассейном я пользовалась очень часто, когда внуки, дети старшего сына, были маленькие. Я научила их не бояться воды, плавать и нырять вниз головой. (Увы, ныряя, однажды потеряла в воде цепочку с крестиком от крещения и талисманом из Индии, подаренным мне индусом.)
А еще в самом конце нашей территории есть небольшой парк – зеленая лужайка в расщелине между гор, понизу заросших лесами. Там жители Кабрини Виллас выгуливают своих детей и четвероногих питомцев. В Лос-Анджелесе нет даже такого понятия, как «двор» – со старушками на лавочках, мужичками за шахматами или домино и с весело галдящей детворой. Здесь все сидят по своим домам. И создается впечатление, что в Америке вообще нет детей. Так что такой зеленый скверик – довольно редкое преимущество. (Правда, и в нем я вижу в основном собак, а не детей.)
Кабрини Виллас держит своего security – полицейского, круглосуточно разъезжающего по территории на машине и обеспечивающего жителям сообщества безопасность.
Поскольку живем мы на возвышении, то и view у нас отменное. С северной стороны дикий склон горы с гуляющими по нему оленями. А перед патио, обращенным на юг, как на блюдце, лежит в долине Бербанк с его киностудиями-гигантами: Warner Bros, The Walt Disney, Universal Studios. Чуть в сторонке проступает из дымки гнездо небоскребов даунтауна Лос-Анджелеса.
Дом у нас отдельный и не отдельный. Кабрини Виллас состоит из townhouses –это когда однотипные индивилуальные «блоки», прилегая друг к другу стенами, как бы объединены в «секции». Каждый townhouse имеет три этажа. На первом гараж на две машины и небольшая отдельная комната, которую Карен использовал сначала как ювелирную мастерскую, а потом – как домашний офис. На втором объединенные гостиная и столовая, кухня, туалет, патио и лестницы – одна вниз, другая наверх. Патио мы застеклили, превратив в комнату-веранду. На третьем этаже три спальни и две ванные комнаты с туалетами.
Обыгрывая склон горы, гараж выходит на driveway, а парадная дверь со второго этажа – на зеленый газон с противоположной стороны. В нашей секции четыре таких таунхауса и общий газон-лужайка, отороченный подстриженным кустарником. Рядом с домом огромные сосны и платан, круглый год посыпающий нас большущими жесткими «пятипалыми» листьями. По ночам с вершины сосны таинственно и глухо, как в сказке, ухает филин.
Не забыв свое пристрастие к садоводству, я и тут попыталась создать себе минисад. Посадила инжир, яблоню, гранат, апельсин, миндаль, персик и абрикос, а вдоль патио – кусты роз. Миндаль не прижился, гранат буино цветет каждую весну ярко красными цветами, но не плодоносит. Абрикос тоже капризничает. Зато яблоня и инжир стараются за всех, снабжая нас богатым урожаем (яблоня так по два-три раза в год, начиная цвести уже в феврале).
Но их плоды приходится отбивать у прожорливых белок и птиц, а розы вместе с листьями обгладывают олени. Они приходят по одному, парами, семьей, а то и целым стадом голов этак в дюжину. Во время засух в горах голодно и мы их подкармливаем – хлебом, фруктами. Отдельные особи иной раз неделями не покидают наш газон, спят прямо перед дверью, терпеливо ожидая следующей подачки. Они уже, можно сказать, ручные, узнают меня в лицо и по голосу – я с ними разговариваю.
Есть у меня и любимчик, выросший на моих глазах из молочного олененка в крупного самца с ветвистыми рогами. Когда температура летом иной раз зашкаливает за 110 по Фаренгейту, я освежаю его душем из садового шланга. Поначалу он среагировал на такую «агрессию» кульбитом, с места сиганув через высокий кустарник, а потом понравилось, привык. Ну а цветник пришлось-таки заменить на коллекцию кактусов, благо их разновидностей здесь не счесть. Получилось очень красиво и для оленей несъедобно.
Хоть дикая природа начинается практически позади нашего дома, т.к. Кабрини Виллас отвоевала у нее внушительный клочок, здесь почему-то нет койотов. Зато в город спускаются горные львы. На них жители натыкались на своих backyards, в гаражах. (Американский горный лев похож на традиционную львицу, только вдвое меньше.) Пару раз, выйдя в сумерках на крыльцо, мы видели пробегающую по нашей лужайке рысь.
Да, забыла про медведей! Здешние косолапые, как везде, специализируются на мусорных ящиках. Могут забраться в машину, если она не заперта, и даже поплавать в частном бассейне, не спросив разрешения у хозяев. А в национальных парках лесного типа туристам от них спасу нет. Они лезут в палатки, в кемпинги, крадут еду везде, где могут до нее добраться. Путешественников снабжают колокольчиками и аэрозолями. Первое – чтобы заранее оповещать зверя и не напугать его, столкнувшись с ним нос к носу. (Со страху он становится агрессивен.). А второе – для самозащиты.
Вот такая, оказывается, экзотика нас ожидала в Соединенных Штатах. Но это еще что. Куда страшнее обстоят дела в южно-восточных штатах, территория которых занята гигантскими болотами. Там хозяевами чувствуют себя не люди, а огромные аллигаторы, разгуливающие и часами неподвижно греющиеся на солнце повсюду. Они наведываются в дома, даже в спальни, залезая под кровать. Милая перспективка!
В заключение «домовой темы» хочу уточнить, что наша Cabriny Villas отнюдь не является элитным, дорогим или престижным местом. Предназначена она для контингента среднего класса. К тому же есть и существенные недостатки. С нашего склона видны не только киностудии, но и поле небольшого аэропорта, находящегося непосредственно в теле города. К счастью, над нами самолеты не летают – из-за горной гряды. Мы их видим, но не слышим. А вот над долиной Сан-Фернандо – постоянно. Жители Бербанка (к которому и мы относимся – на самой его кромке) выхлопотали через суды, чтобы сняли хотя бы ночные рейсы. Кроме того, в полумили от нас, под горой проходит основной фривей штата (№5), глухой гул от которого, если окна держать открытыми, доносится и до нас. Несколько лет назад во всей округе, включая Кабрини, оконные и дверные пакеты на патио поменяли на звуконепроницаемые  – за счет аэропорта, в качестве частичной компенсации причиняемых им неудобств.
Но положительного все равно несоизмеримо больше. Так, несколько лет назад совсем рядом с нами возвели армянский храм (он виден даже из наших окон). В Лос-Анджелесе много армянских церквей и все они разные, потому что Армянская апостольская церковь, в силу так уж сложившихся исторических обстоятельств, имеет четыре патриархата. Основной из них Эчмиадзинский католикосат, находящийся в Армении, в городе Эчмиадзине, и объединяющий около 9 миллионов верующих, живущих в Армении и Нагорном Карабахе. Затем Киликийский католикосат с епархиями в Ливане, Сирии и на Кипре; Константинопольский – для армян Турции и острова Крит, и Иерусалимский с армянскими церквями в Израиле и Иордании. Все они взаимодействуют между собой и являют как бы единое целое, но и не лишены различий, например языковых (у каждого контингента армян, в зависимости от места проживания, свой диалект).
Вот почему было особенно приятно, что рядом с нашим домом появилась крупнейшая в Калифорнии армянская церковь, да еще и Эчмиадзинская. Причем не «сарайчиком», как тут строят некоторые приходы, а в традициях средневековой национальной архитектуры, с гранеными башенками, витражами и куполами. Розовый туф на ее облицовку привезли из Армении. При церкви есть большой зал, в котором можно устроить как свадьбу, так и панихиду, с отличным сервисом. Нам там уже дважды довелось побывать по грустному поводу. Территория  высажена розами, гранатовыми деревьями, виноградом, украшена армянскими хачкарами и множеством скульптурных барельефов, которые прямо на месте безвозмездно по сей день ваяет армянский скульптор. Наблюдая за его работой, мы беседовали с ним, а вот имени его, к своему стыду, не запомнила.
На открытие церкви, освятить и благословить ее, из Эчмиадзина прилетал сам Верховный Патриарх, Католикос Всех Армян Гарегин II. На нашем съезде с фривея установили соответствующий указатель: Armenian Cathedral – «Армянский кафедральный собор». Моя семья восприняла появление «божьего дома» рядом с нашим американским местожительством почти, как символическое. Человеку свойственно, наверное, в любой ситуации искать точки опоры.
Я не случайно делаю ударение в данном вопросе больше на членов своей семьи. Учитывая, что пишу мемуары, которые расцениваю, как своего рода исповедь, пытаюсь быть предельно честной во всем, в том числе и относительно религии. Во-первых, меня крестили в Москве, в православном храме, и все свое детство, отрочество и юность я ходила в русскую церковь, несколько отличающуюся от армянской. Но дело даже не в этом. Как уже писала, я увлеклась в свое время индуистской философией, восприняв как истину, что Бог-творец – некий Абсолют, един во всем. Мне гораздо ближе и понятнее представление, что Бог не в церкви и не на небесах, а во всем сущем и в каждом из нас. И что самый короткий, самый прямой путь к Богу лежит через погружение в себя. То есть каждый человек, осознает он это или нет, является храмом божьим и проводником.
Ну а все эти церковные церемонии и обряды мне кажутся (возможно я заблуждаюсь) театрализованными шоу с совершенно ненужной, слепящей глаза мишурой, показной роскошью, с дорогими одеяниями священнослужителей, с поклонением сомнительной достоверности мощам... А главное – со страдающим, распятым на кресте Христом. (Я не забыла уроков Святой Марии.) Ведь это мы, жестокие и бессердечные люди, устроили Спасителю такую страшную смерть. А теперь, на протяжении двух тысяч лет воспеваем его мучения и поклоняемся кресту, на котором сами же его распяли.
Возможно, с точки зрения церкви, то, что я сейчас пишу, кощунство. Возможно, понятнее и легче поклоняться не Богу, а посреднику между людьми и Богом, коим является Христос. Но, глядя вокруг себя, восхищаясь живописно разметавшимися по небу облаками, мягкой зеленью лесов и трав с их головокружительным многоцветьем, красотой порхающей бабочки, целесообразностью и «продуманностью» всего сущего, я мысленно возношу хвалу и благодарность Великому Творцу, все это создавшему, незримое присутствие которого ощущается абсолютно во всем – от атома до звездных миров...
Нет, я конечно хожу со своими близкими в церковь, и зажигаю, как все, свечи. Но для внутреннего диалога предпочитаю ночную тишину или природу, и медитацию.


                39. ТРУДНОСТИ. А КАК ЖЕ БЕЗ НИХ
 

Я работала в «Панораме» уже лет пять, когда там начались перемены. Половец бесславно отправил на пенсию свою коренную сотрудницу, с которой начинал этот бизнес. Потом ушли еще несколько человек. А потом и сам он продал газету и ушел на покой. Новый хозяин альманаха пригласил на должность главного редактора хваткую, наглую журналистку Ирину Паркер, с первых дней начавшую наводить свои порядки, ни с кем и ни в чем не церемонясь. Ушла и я.
Сводить концы с концами стало трудновато. К тому же нам надо было еще и заботиться о моей маме. Мы помогали ей ежемесячно и из Еревана. А теперь, когда ее, бедную, скрутил артроз и она с трудом могла передвигаться, мы держали подле нее женщину для ухода за ней. У мамы характер был крутой и властный, и поначалу она прекрасно управлялась с нанятой сиделкой. Но постепенно, старея и проводя все больше времени в постели, начала утрачивать контроль за ситуацией. К тому же семимильными шагами у нее развивался склероз. Смотревшие за ней женщины этим пользовались. Халтурили. Нам приходилось их часто менять.
Когда Грануш, наша домработница из Еревана, дала согласие приехать в Москву и ухаживать за мамой, я ужасно обрадовалась. Проверенный годами, близкий нам человек, которому мы безгранично доверяли. Увы. Расстояния, бесконтрольность и прочие «бес» очень скоро дали о себе знать. Не буду вдаваться в подробности, но и Грануш долго не продержалась.
Мама осталась одна. Нужно было срочно искать новую женщину. Я подключила всех наших московских родственников и знакомых. А помощь, как оказалось, была рядом. В третьей комнате соседа Виктора жила молодая девушка, няня его ребенка, со своими отцом и матерью, устроившимися в соседнюю школу дворниками. Им там выделили комнату, но они предпочитали проводить все свободное время у дочери.
Видя, что мама осталась одна, они начали за нею присматривать. А потом мать той девушки, Люда, сказала мне, что искать никого не надо. Что она сама будет за мамой ухаживать. (К тому времени наш сосед рассчитал ее дочь, и им втроем негде было бы жить. Всей семьей они перебрались в нашу вторую комнату.) Мне крупно повезло. Люда осталась с мамой на годы, до ее последнего дня. Трудилась без выходных и отпусков, и очень хорошо за ней смотрела – кормила, купала, возила гулять на инвалидной коляске в скверик напротив, и вообще вела себя как самый близкий человек.
За это время я смогла прилететь в Москву всего несколько раз – одна или с Христом. И один раз, еще до Грануш и Люды, мама прилетала к нам в Лос-Анджелес, погостив несколько месяцев. Вариантов оставить ее насовсем не было, но я не хотела бы здесь об этом говорить.

Работу в Штатах найти совсем не просто. А у меня уже и возраст поджимал. Чтобы не сидеть дома, мы с мужем записались на курсы английского языка в лос-анджелесский колледж. К тому же там давали стипендию. Совсем небольшую, но хоть что-то. Я занималась с удовольствием – читала книжки на английском, писала бесчисленные эссе. Только вот устная речь никак не открывалась, на языке будто замок висел. Читать вслух – пожалуйста, а мысли свои излагать – увы. Да и чужая речь на слух воспринималась с трудом. Говорят, это общий синдром.
Поначалу очень удивлял студенческий контингент – от подростков до стариков, сообща сидящих за партой. Зрелище для нас непривычное. Конечно, в основном великовозрастные приходили на курсы английского. Но и на всех других курсах возрастных ограничений не наблюдалось. В американском плавильном котле без английского не расплавишься – в осадок выпадешь. Вот и идут за парту все эмигрантские новобранцы.
Компания в нашем потоке получилась интересная. В массе своей, евреи и армяне. А поскольку их родной «советский» язык русский, то и классифицируются они американцами, как русские. Перезнакомившись, новоявленные ученики начали делиться приобретаемым опытом. Например – как выхлопотать себе стабильное и надежное место под американским солнцем, как приобщиться к государственным щедротам – food stamps (бесплатным талонам на продукты питания), подъемным (если беженец). И конечно – к SSI (Social Security Income) – федеральной программе, предназначенной для неимущих, физически неполноценных или неработающих эмигрантов старше 65 лет.
SSI для нашего брата – настоящая палочка-выручалочка, обеспечивающая прожиточный минимум и бесплатное медицинское обслуживание по программам Medi-Cal, Medicaid и Medicare. Доказав свою нетрудоспособность по состоянию здоровья или в связи с преклонным возрастом, можно выхлопотать и еще одну программу. Как она по-английски называется, не знаю, по сути – «уход на дому». Заключается в том, что государство оплачивает уход за человеком, неспособным позаботиться о себе – неважно кому: медсестре, соседу, родственнику, даже если этот родственник – родной сын или дочь. 
Для нашей, насквозь советской ментальности такой пассаж был шоку подобен. Платить детям за уход за их же родителями! Нонсенс. Но в Америке данная практика – в порядке вещей. И иные, быстро сообразив что к чему, этим пользуются в качестве дополнительного дохода, разыгрывая немощь перед социальным работником, раз в год наведывающимся к ним домой. Та же SSI дает право претендовать на, так называемую, «Восьмую программу» – субсидированное жилье. Это когда государство берет на себя львиную долю оплаты за съемное жилье и коммунальные услуги. Правда, последней льготы подавшим прошение приходится ждать годами. Желающих слишком много, а карман у государства не безразмерный.
Всех этих «тонкостей» вновьприбывающие естественно еще не знают, и успевшие пообжиться соотечественники охотно их просвящают и натаскивают. В погоне за даровыми льготами те же «иные» идут на откровенное жульничество, подтасовывая факты, скрывая, что уже устроились на работу или открыли свой бизнес (магазинчик, химчистку, бензоколонку). 
Таких, разумеется, единицы, но они бросают тень на своих соотечественников. В прессу просачивались скандальные случаи, когда ФБР целый год пасло этих ловкачей, разъезжающих на «Мерседесах» и живущих в собственных домах, но продолжающих получать food stamps и пользоваться SSI, а потом устраивало на них облаву. Социальные работники до прибытия наших отличались удивительной доверчивостью к людям, обращавшимся к ним за помощью, веря даже не документам, а на слово. Но когда поняли, что их могут вот так бессовестно и цинично обманывать, пользуясь уловками и лазейками, их бдительность выросла в разы. Резко сократилось и количество услуг, покрываемых медицинскими страховками, что самым негативным образом сказалось на всех пользователях в целом.

Ладно. Back to school! Был у нас в колледже очень забавный педагог. Лысый, полноватый, лет сорока. Откровенный гей, о чем сам нам неоднократно сообщал во время урока. Голос, манеры, поведение соответствущие. А еще рассказывал, что у него в доме живет привидение. Что он его постоянно слышит – стуки, скрипы, шаги. Что-то в доме все время падает или перемещается и т.д. И что он с этим привидением дружит. Одевался гей-педагог ужасно – во все жеваное. Шнурки вечно развязанные. Учительским стулом пользовался во время урока исключительно залезая на сидение с ногами. В основном же сидел на столе, свесив или поджав под себя ноги. 
Я не столько слушала его, сколько делала наброски, спеша запечатлеть его колоритные позы. А потом дома сделала по ним законченный рисунок на целлулоиде: он сидит на корточках на столе и, картинно разведя руки, о чем-то увлеченно рассказывает. Рисунок раскрасила мультипликационными красками, поместила его в рамочку и в последний день занятий подарила учителю. Он был в щенячем восторге.

Кстати о мультипликационных красках. Решив освежить свои навыки мультипликатора, я, параллельно с английским, взяла курс по анимации там же, в колледже, и полностью его от и до отбарабанила. Тут уже была совсем иная студенческая среда – только американцы и в основном молодежь. Посещала занятия с удовольствием. На целлулоиде нарисовала и раскрасила целый собственноручно придуманный сюжет и отсняла его под специальной камерой, получив мини-мультипликацию. 
По наивности ли, по неведению, я думала, что окончив такие курсы, открываю себе дорогу в какую-нибудь мультстудию, куда мне очень хотелось попасть. Я подготовила внушительный портфолио с письменной презентацией, с рисунками, целлулоидом и фотографиями скульптур, и не отправляла даже, а сама относила его в разные студии. Увы. Никому до меня дела не было. То ли возраст, то ли квалификация не соответствовали. Так что курсы эти мне так и не пригодились. К тому же я узнала, что, в целях экономии, все мануальные технологии по созданию мультфильма из Америки были переведены в страны третьего мира, где труд стоит копейки.

Положение было безвыходным, и, как только мужу исполнилось 65, он решил-таки обратиться в SSI. Ну а я – за компанию, ни на что не рассчитывая. Каждого там тщательно проверяют на предмет физического нездоровья. Оно должно быть настолько существенным, чтобы сотрудник SSI принял решение, что человек не может работать и нуждается в финансовой поддержке – пенсии-пособии. Мужу такая помощь, по их законам, уже полагалась по возрасту. Мне же задавали дежурные вопросы – на что жалуюсь, имела ли операции и какие. Я сообщила, что у меня полностью удалена щитовидная железа, причем оперировали меня здесь, в Америке.
И этого оказалось более чем достаточно, чтобы мне тут же дали SSI, ни о чем больше не спрашивая и... поверив на слово, без каких-либо обследований. Точно не могу сказать, но возможно, по их инструкциям, человек с удаленным органом, все равно каким, попадает в категорию disabled. Так мы с Христом получили пожизненную финансовую поддержку, плюс бесплатное медицинское обслуживание и лекарства – от государства, на которое не работали и которому никакой пользы не принесли. Чудеса!
Одна коренная американка как-то с досадой пожаловалась мне, что эмигранты в США вообще чувствуют себя лучше и защищеннее, чем иные законные граждане страны, всю жизнь зарабатывавшие себе отчисления на обеспеченную пенсией старость. Для них, например, полного медицинского покрытия не существует. Они за все существенно доплачивают.
Жизнь в Америке вообще необычайно сложна, я бы даже определила ее как стрессовую. Средний американец ассоциируется у меня с марионеткой, опутанной целым клубком невидимых нитей, на которых он пребывает в подвешенном состоянии всю свою жизнь. Эти нити – его долговые обязательства. Ведь в Америке практически все живут в кредит. В кредит покупают машину, дом, мебель, холодильник, пылесос и т.д. В кредит открывают собственный бизнес. Я уже не говорю о кредитных карточках, которыми очень легко и удобно пользоваться (брать ведь всегда легче, чем отдавать), и, не заметив, перейти черту, за которой ежемесячные выплаты процентов уже начинают превышать размеры зарплаты должника.
Ну а если человек потерял работу или его бизнес прогорел и он уже не может платить по счетам? Тогда у него отберут машину и дом – ведь они принадлежат не ему, а банку, и он вполне может оказаться на улице вместе с семьей, лишившись всего, включая медицинскую страховку. Поэтому любая задержка с зарплатой или прибылью – стресс.
Мы через это неоднократно проходили, особенно когда ювелирный бизнес по всей стране пошел сначала down, а потом и вовсе практически сколлапсировал. Карен месяцами не получал зарплату, и мы жили как на пороховой бочке. До поры до времени выручали кредитные карты. Но в конце концов пришлось объявить банкротство. Суд наше банкротство принял и все долги с нас списал. (Еще одно американское чудо.) Но после этого ни один банк на протяжении нескольких лет нам кредиты не давал. В годы рецессии, думается, таких как мы по всей стране было гораздо больше, чем платежеспособных. Наверное поэтому, когда кризис пошел на спад, банки снова активизировались. Только кредит уже предлагали за высокий процент.
Или вот такой аспект. Американцы очень гордятся своей пресловутой «свободой личности». Прожив здесь уже более 20 лет, я так и не поняла, в чем она заключается. В том, что можно одеваться, как бог на душу положит, обрисовывая неприлично объемные телеса, спуская брюки под ягодицы, приходя на работу в жеваной рубахе, в шортах и пляжных шлепанцах? Вот, пожалуй, и все «свободы». Ах, да, есть еще свобода сексуальной ориентации, доведенная до маразма, пропагандируемая даже в школах – в виде специальной учебной программы.
Чужого ребенка, даже у своих друзей, мужчине лучше вообще не трогать, и уж тем более – не целовать, не обнимать его – не то могут обвинить в скрытой педофилии. Комплимент женщине делать небезопасно – можно загреметь в тюрьму за оскорбление личности или «сексуальные домогательства» – Sexual abuse. А вот оскорблять и поносить собственного президента, вынося наружу всю кухонно-подзаборную грязь о нем – сколько угодно. Ну и так далее.


                40. ПУТЬ К СВЕТУ ЛЕЖАЛ ЧЕРЕЗ ПОДВАЛ


Черная полоса, наконец, кончилась. Один наш ереванский знакомый, Валера, хороший программист, работал в компьютерной лаборатории университета UCLA. У них освободилось место дизайнера и, узнав от Рубика, что я ищу работу, он пообещал поговорить с начальником лаборатории. Тот Валеру выслушал и изъявил желание познакомиться со мной и с моими работами. Они вдвоем пришли к нам домой. Мой дом, как я упоминала, украшен скульптурами, которые я слепила и обожгла в Америке.
Начальник, ирландец лет сорока по имени Бади, работы посмотрел, а заодно и портфолио, который я готовила для мультипликации, и сказал, что ему все очень нравится, но в лабораторию требуется специалист по компьютерному дизайну. Мы мило пообщались и они ушли.
Я села в раздумье перед компьютером. Все, что я на нем умела делать, это печатать тексты. Раньше мне всегда казалось, что творческий процесс невозможен без контакта с пером и бумагой. В Союзе на пишущей машинке я печатала лишь уже готовые рукописи, да и то предпочитала перепоручать это машинисткам издательств.
Уже здесь, в Америке – в «Панораме», научилась делать то же самое на компьютере и обнаружила для себя, что это гораздо удобнее, чем писать пером или печатать на машинке, поскольку компьютер дает неограниченные возможности работы с текстом. Помнится, тогда же кто-то из сотрудниц рассказал мне, что переписывается с родственницей, живущей в Израиле, и тут же получает ответ. А я все никак не могла врубиться, как такое возможно. Я знала только три способа дистанционного общения – почту, телеграф и телефон. Ну разве что еще телепатический. Вот и все мои познания в компьютерной премудрости на тот период.
Но не воспользоваться шансом, и каким (!), подобно молнии вспыхнувшим у меня перед носом, было до слез обидно. Я попросила кого-то из сыновей установить мне Photoshop и принялась изучать, как на нем нужно работать. Самым трудным оказалось уловить связь между поверхностью экрана монитора и моей рукой, попасть курсором в нужное место и провести нужную мне линию. С грехом поплам связь уловила. Потом положила перед собой анатомический атлас и попыталась срисовать с его иллюстрации череп. Делала массу лишних линий и движений, стирала, замазывала, но в конце концов добивалась желаемого. Сам процесс мне понравился. Я начала в него углубляться, благо дотошности и усидчивости мне всегда хватало. За черепом удалось изобразить скелет стопы со всеми ее косточками и суставчиками.
Я отсканировала эти два рисунка и показала Валере. Он, в свою очередь, показал их Бади. На следующий день меня пригласили в UCLA и объявили, что берут на испытательный срок. Я не могла поверить своим ушам. Эмигрантка. Без английского языка. (Увы, на языки я полная тупица, в первую очередь, думаю, из-за ужасной памяти.) К тому же уже пенсионного возраста. Да попасть на мое место посчитал бы за счастье любой молодой специалист... Эйфория эйфорией, но нужно было соответствовать.
Да, любопытная деталь. Бади через Валеру попросил меня слепить портрет сына директора их института. Директором был недавно назначенный молодой ученый, индус Sanjiv Sam Gambhir. Его сыну исполнялось шесть лет и по этому случаю он намеревался пригласить к себе весь коллектив института – человек пятьдесят. Вот у Бади, побывавшего у меня дома, и возникла такая идея –  скульптурный портрет от лица работников его лаборатории.
Валера передал мне фотографию. Но я сказала, что должна увидеть мальчика. Меня отвезли к директору домой. После этого я приступила к работе. Вылепила портрет из огнеупорной керамической глины, высушила его и обожгла, а потом тонировала под гранит, как меня когда-то научил Валя Подпомогов. (За портрет мне вручили конверт с собранными на подарок шефу деньгами – $500. Смехотворная цена. Но не в деньгах ведь дело. Нужно было вообще отказаться от них.)
На банкете у босса я была уже не просто как его новый сотрудник, а как автор коллективного подарка. Скульптурный бюст торжественно водрузили на почетное место. Кто-то выступил с речью. Сэм (как все называли директора) и члены его семьи меня поблагодарили.
Жил босс в престижнейшем районе Лос-Анджелеса – Bel Air, в огромном трехэтажном доме с двумя бассейнами на разных уровнях, с кинозалом, спортзалом и прочим. Гости свободно разгуливали по дому, но угощение – кейтеринг в виде а-ля фуршета – было расставлено во дворе. Там же за мангалом трудился Валера, жаря на всех шашлыки из говяжей вырезки, отбитой на мексиканский манер до тонкой лепешки. Я естественно чувствовала себя скованно, «не в своей тарелке», поскольку никого еще практически не знала.

Итак, в 1999 году я стала сотрудницей Института Молекулярной Визуализации (The Institute for Molecular Imaging) Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA). Размещался институт в небольшом отдельном здании (пишу в прошедшем времени, потому что со временем он расширился и переехал в другое, более просторное помещение), посреди огромного университетского кампуса, и соединялся длиннющими крытыми проходами с другими институтами. А наша (!) компьютерная лаборатория, со штатом меньше десяти человек, находилась в полуподвале.
Институт разрабатывал инновационные, междисциплинарные технологии – на уровне физики, математики, инженерии, биологии, химии – для применения их в молекулярной медицине.
Вникать во все это с моим знанием английского было крайне сложно. Ведь никто, кроме Валеры, в лаборатории по-русски не говорил. Да и Валера был мне не помощник, он сидел уткнувшись в свой компьютер. А я изо всех сил старалась сначала понять, что от меня хотят, какое задание мне дают, затем скрупулезно точно его выполнить – при том, что во всей этой компьютерной премудрости я была абсолютным профаном. Вот поди разберись, когда просят наглядно и доходчиво изобразить взаимодействие или развитие каких-то там фенотипов, генотипов, протеинов, хромосом или весь процесс замены гена в цепочке ДНК внутри клетки. Я ведь не медик, не биолог, а художник. Тут и на родном-то языке нелегко сориентироваться. Особенно, когда тебе уже «далеко за 20».
Но я и не думала сдаваться. Не скрою, я прямо-таки лопалась от гордости и счастья, когда утром, сидя за рулем, мчалась по фривею в сплошном потоке машин (правда, чаще бывало, что ползла в пробке), въезжала в университетский кампус, парковалась в многоэтажном университетском паркинге, входила в СВОЙ институт, набирала код на двери в НАШУ лабораторию, устраивалась в СВОЕМ персональном загончике-кабинете без окон и приступала к работе.
Надо сказать, что работать в чисто американской среде оказалось на редкость приятно и просто. Имело, видимо, большое значение то, что это университетский комплекс, а не частный бизнес. Здесь привыкли натаскивать новичков, помогать им. Можно было обратиться к любому сотруднику с любым вопросом и не получить отказа. Проблема лишь в том, насколько я была в состоянии воспринять совет, помощь, подсказку. Все работали спокойно, без спешки. Над головой, как правило, никто не стоял, минуты твоего обеденного перерыва никто не считал. Каждый сам решал для себя, сколько ему нужно времени на то или иное задание. Если кто не успевал, мог остаться сколько угодно, благо у каждого был от здания и лаборатории свой ключ и свой код.
Так как я жила достаточно далеко от места работы (26 миль в один конец), а в часы пик фривей полз со скоростью 5 миль в час, то мне разрешили приходить на работу не в 9, а в 11, когда напряжение на дорогах спадало, а уезжать, соответственно, не в 5, а в 7. То есть условия были наиблагоприятнейшие, если не считать, что мне катастрофически не хватало знаний и навыков. Я накупила целую кипу компьютерных самоучителей, каждый в тысячу страниц, и, приходя домой после работы, погружалась в них, конспектировала, выписывала для себя основные последовательности действий, засиживаясь до глубокой ночи.
Помощь – помощью (со стороны сотрудников), но Бади не интересовало уже, что я не специалист в компьютерном дизайне. Он взял меня на работу, и я должна была соответствовать занимаемому месту. Правда, надо отдать ему должное, он никогда меня не торопил, не подгонял, не делал замечаний. Зато, случалось, торопил директор института, Сэм, человек весьма амбициозный и требовательный. 
Ему, скажем, нужно было на утро вылетать на очередную конференцию, где он выступал с докладом. А доклад надлежало проиллюстрировать на экране несколькими яркими диаграммами. Он привык, что дизайнеры лаборатории делали это профессионально и быстро. Но когда такую диаграмму поручали мне, о быстроте не могло быть и речи. Несколько раз я оставалась в институте до полуночи, и Сэм сидел у себя в кабинете столько же, пыхтя и нервничая, время от времени, не выдерживая, наведываясь ко мне и удивляясь, почему я так «копаюсь». Странно, что он меня в такие дни в сердцах не уволил. Хорошо хоть, что я его ни разу не подвела и работу сдавала на ожидаемом им уровне.
Рисовать на компьютере приходилось не только атомы, молекулы, хромосомы, позитроны, геномы и прочую мелюзгу, но и анатомические экспонаты, различные внутренние органы, или, скажем, изображать процесс провокации раковой опухоли на мышах и методы борьбы с ней. А то и во всех подробностях – PET аппарат (Positron emission tomography), целиком разработанный в этом институте.
Благополучно преодолев испытательный срок, я получила задание перейти к созданию интерактивных наглядных пособий для преподавателей и студентов. Для этого пришлось освоить соответствующую программу. Работа становилась все интереснее. Чтобы пособие не показалось скучным и казенным, я предложила еще и снабдить его каким-нибудь забавным мультипликационным персонажем, причем двигающимся. А чтобы осуществить свою же инициативу, мне пришлось освоить и анимационную программу Flash (естественно – дома, ночами).
Вот, к примеру, одно из таких интерактивных анимированных пособий – PET Brain Atlas, Image quiz. После эффектного вступления с заголовком и наезжающим на экран человеческим мозгом, продольный срез мозга с изображением всех его долей, мозжечка, гипофиза, эпифиза и т.д. Рядом – тот самый смешной персонаж. Возникает название определенного участка мозга. Экзаменуемый должен курсором правильно указать его местоположение. Если он ошибается, человечек делает кислую или разочарованную мордочку, разводит руками и появляется надпись «Попробуй еще раз». Если ответ верный, человечек радуется, улыбается во весь рот, хлопает в ладоши и даже весело прыгает. Можно переходить к следующему вопросу. Осуществлять все эти взаимосвязи с помощью компьютерных программ было ужасно интересно.
Войдя во вкус, я начала рисовать целые анимационные клипы – сначала отражавшие, скажем, взаимодействие электронов и протонов в атомах, потом все сложнее и сложнее. (Пригодились-таки мои навыки в мультипликации. Только в компьютерном варианте это было нечто принципиально новое.) Помню, как скупой на эмоции и уж тем более на похвалы Сэм на каком-то собрании радостно провозгласил, что «у нас теперь есть своя мультипликация».
К очередной юбилейной дате института меня попросили подготовить для огромного настенного плаката коллаж из фотографий примерно ста сотрудников. Я понятия не имела, как это сделать. Скомпоновать их всех – без проблем. Но нужно было сохранить высокое качество каждого портрета (high resolution), и получался запредельный объем файла, которого компьютер не выдерживал. Это оказалось самым мучительным, самым трудновыполнимым заданием. Нервничал даже невозмутимый Бади. В конце концов, с помощью коллег, с заданием я справилась, и плакат-панно занял свое место в институтском коридоре.
Раз в неделю Бади собирал всех членов лаборатории в отдельной комнате с экраном на стене. Мы рассаживались вокруг длинного стола и каждый отчитывался о проделанной за неделю работе, демонстрируя на экране то, что он сделал. Иногда всех сотрудников института собирали в актовом зале для прослушивания каких-нибудь тематических лекций или для ознакомления с текущими задачами и достижениями института в целом.
Все это, или почти все, я описала в своем «эмигрантском» романе «Там, под небом чужим...» У меня тогда еще и в мыслях не было браться за мемуары, а рассказать о своем опыте работы в UCLA, и не только об этом, хотелось. Вот роман и получился наполовину автобиографический.

Там, в институте, была не только работа. У американцев очень приняты бесплатные коллективные кормежки. Раз в неделю на всю лабораторию из какого-нибудь fast-food привозили еду. Членам лаборатории очень пришлась по вкусу армянская традиция жарить шашлыки – не барбекю с сардельками, а из настоящего, высококачественного мяса и с запечеными на огне овощами: перцы, помидоры, баклажаны. Приучил их к этому Валера, однажды проявивший инициативу. Примерно раз в месяц он закупал все необходимое – на институтские деньги, и устраивал для всех во дворе кеф. А меня приспособил чистить снятые с огня овощи.
На каждый праздник устраивался в специальном помещении уже для всех сотрудников института щедрый кейтеринг с горячими блюдами, закусками, десертом и напитками. Приходили на него абсолютно все, включая профессоров и академиков. Только на этих а-ля фуршетах и можно было увидеть их всех сразу, в непринужденной обстановке, с бумажными или пластиковыми тарелочками и стаканчиками в руках.
Пару раз я пригласила Бади и Валеру с женами к нам домой. С женой Валеры, Магдой, мы были и раньше знакомы. Что же касается Бади, он был сыном голливудского сценариста и жил с семьей в большом, очень дорогом доме. Сам он, как я упоминала, ирландец, а его жена – японка. Он встретил ее в Токио, проходя там практику, и увез с собой в Америку. Теперь они растили трех сыновей, полуирландцев-полуяпонцев.
Оба любили не только вкусно покушать, но и выпить, после чего становились общительными и раскованными. И никаких комплексов. Ей (не помню ее имени), к примеру, понравилось у нас какое-то блюдо и, заметив, что часть его осталась на столе невостребованной, она сказала: «Если вы завернете его мне с собой, я его завтра с удовольствием съем». Мы завернули. Она его забрала.

В двух шагах от нашего института, на территории кампуса находился очень красивый Ботанический сад. Старый, запущенный и оттого лирически-романтический. В нем собраны растения со всей планеты. Я нашла здесь даже экзотическое, некогда так поразившее меня Дерево Дракона и, в память о Канарских островах, часто наведывалась к нему.
Территория сада небольшая, полуовраг-полуущелье, по дну которого, копошась в камнях и гигантских травах, течет ручей. Прогулочные тропинки вьются серпантином, петляют и оттого кажутся очень длинными. В ручье обитают черепахи, а на деревьях белки.
Я очень полюбила этот Ботанический сад, гуляла в нем практически каждый день, весь свой перерыв. Приносила белкам орешки, и скоро они уже ждали меня у входа и бежали за мной вереницей к скамейке, на которой я их кормила. Они так ко мне привыкли, что ели с рук, сидя у меня на плече, и позволяли гладить им брюшко. Работники парка прозвали меня Lady Squirrel (Леди Белка).
Как не удивительно, здесь практически всегда было безлюдно. Гуляя по саду-парку, я медитировала, делала дыхательные йоговские упражнения, разговаривала с деревьями, а от иных заряжалась энергией. А еще – делала зарисовки, давно, казалось, забытые мною.
Потом родилось желание создать небольшой анимированный фильм о Ботаническом саде в UCLA. Я засняла самые интересные виды и деревья – например, бумажное дерево с корой, слоистой и мягкой, как папиросная бумага, или бутылочное дерево – со стволом, похожим на бутылку, только покрытую шипами, тюльпановое дерево – с огромными пунцовыми цветами, или старое инжировое дерево с корнями, как щупальца осьминога, и плодами, облепившими его ствол от самой земли... Сделала композицию с дорисовками, наездами и всякого рода движением, на какое только была способна благодаря программе Flash... Так этот клип у меня где-то и валяется.


                41. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ


Я зашла в SSI, как только у меня кончился в UCLA испытательный срок, и сообщила, что устроилась на работу, в полной уверенности, что меня тут же с программы снимут. То есть меня и сняли, перестав мне выдавать пенсию, но сохранили статус disability (нетрудоспособность) с правом бесплатного медицинского обслуживания. И сказали, что если я перестану работать, то должна буду сразу придти к ним, чтобы они меня восстановили во всех правах. Ну как, скажите, можно не оценить такое!
В 1999 году Христ, Карен и я стали гражданами США. Проштудировав все сто вопросов и ответов, мы с честью выдержали испытание. (Я сохранила за собой и российское гражданство, потому что одна успела в Москве получить его.)
Карен взял себе другое имя – Рональд (Рон), просто потому, что мужское армянское имя Caren очень распространено в Америке, и оно – женское. Доходит иной раз до казусов. Друг детства мужа, живущий, как и мы, в Америке, тоже Карен. Как-то раз он попал в больницу. А там пишут на доске какого больного в какую палату поместить. Медсестра прочла имя и дала указание санитару «везти больную в женскую палату». Потом ему пришлось доказывать, что «он не верблюд». А при следующей госпитализации история повторилась.
Благодаря тому, что я снова работала, имея не Бог весть какую, но стабильную зарплату, Карен получил возможность заняться своим образованием. Не оставляя работу в ювелирном бизнесе, он поступил в частный архитектурный университет – Woodbury University, очень престижный. Ему крупно повезло. Во-первых, по предоставленным им документам ему засчитали, как сданные, все предметы, что он проходил в Москве за годы обучения в МИСИ, благодаря чему он получил возможность учиться не пять положенных лет, а четыре года. Во-вторых, университет примыкает территорией к нашей Cabrini Villas, то есть от дома до университета он доходил пешком за пять минут.
К тому времени Карен уже встречался со своей будущей женой Тамарой Абрамян, и она помогала ему писать сочинения на английском. Тома приехала в Штаты с родителями ребенком (как беженцы из Баку). Она кончала в Америке школу и получила университетское образование – факультет психологии, так что проблем с языком у нее не было. Ну а Карену такая помощь была очень кстати, поскольку он, учась, продолжал в полную силу работать, как ювелир-дизайнер. Только в даунтаун ездил уже нечасто, в основном работая дома, устроив мастерскую в комнатке за гаражом, и даже взял себе помощника. Получалось, что дом, работа и учеба – все находилось в одном месте. Учитывая здешние расстояния и пробки на дорогах, это был большой плюс и экономия драгоценного времени.

Здесь должна быть иллюстрация №132:
Карен и Тамара

В 2003 году была назначена сначала помолвка, а потом венчание и свадьба Карена и Томы. Подготовка к этому знаменательному и долгожданному событию (ведь Карену уже исполнилось 30 лет) шла полным ходом. Мы затеяли капитальный ремонт, чтобы дом мог принять молодоженов. И тут внезапно обнаружилось, что Христ очень серьезно болен. Его взяли на исследование, и в тот же день, безо всякой подготовки – прямиком на операцию. Операция, по вине хирурга, прошла не слишком удачно, так что его изрядно помучили в больнице, пока обнаружили, что устроили непроходимость в желудке. Но все, к счастью, обошлось.
Я разрывалась между больницей и ремонтом. Работая бесконтрольно, рабочие натворили в доме, бог знает, что. Болезнь Христа повергла нас всех в шок. За операцией последовала химиотерапия. Радость от того, что наш сын женится, и тревога за Христа сплелись в один узел. (Муж не любит говорить о своей болезни и вообще не хочет о ней вспоминать. Не буду и я.)

Свадьба (человек на 300) прошла по всем правилам, с соблюдением национальных традиций. Под армянскую музыку приглашенных музыкантов мы прибыли с подарками в дом невесты. Танцы, веселье. Оттуда – в церковь, где состоялось венчание. Из церкви на белом старинном лимузине (Рубик постарался для брата) молодожены подкатили к русскому ресторану «Арбат». (Кстати, здесь, в среде наших соотечественников, гостей лучше всего приглашать не домой, а в ресторан, в любых количествах – все приходят с конвертиками, так что затраты пригласивших с лихвой окупаются.) Все было заранее очень красиво оформлено. Гостей развлекали артисты и музыканты. Я посвятила Карену и Томе стихотворение и зачитала его в ресторане. Там же Тома очень мило и непосредственно впервые назвала меня мамой.
Ее родители, Лолита и Славик – бесхитростные, открытые, порядочные и очень позитивные люди. Поскольку жили они в Баку, то по-армянски почти не говорят. Зато дочь выдавали замуж с соблюдением всех армянских традиций, собрав ей хорошее приданое, часть которого, по прошествии 13 лет, до сих пор лежит нераспакованной у нас в гараже. Сразу после свадьбы молодые улетели в свадебное путешествие на Ямайку – опять-таки подарок Лолы и Славика.
У Томы в Америке, не в пример Карену, многочисленная родня. Ее семья, явившись первопрходцем, перетащила постепенно сюда всех своих близких, предоставляя каждому первоначальный приют. Родственники очень дружные, веселые, часто собираются вместе. Тома привыкла к такой жизни. К тому же в ее собственной жизни произошла очень важная и радостная перемена. Девочке хотелось праздника. Увы, наша семья, в связи с болезнью Христа, переживала не лучшие и далеко не веселые времена. Если Карен был не дома, Тома уединялась в своей комнате и читала, читала... Она вообще с детства очень любит читать.
Я виню себя, что не сумела в те дни сохранить в ее душе праздник, более того, часто вела себя с ней неправильно. К моему стыду, я – человек конфликтный и несдержанный. Говорю всегда в лицо все, что думаю. Могу вспылить, обидеть. И вообще предпочитаю все нарывы вскрывать тут же, не отходя от кассы, а не держать камень за пазухой. Кто это сумеет понять, мою прямоту ценят, а кто нет (в частности – мой старший сын, не умеющий никого и ничего прощать) – может надолго затаить обиду.
Тома очень тонкий и чувствительный человечек. Умеет, даже не прибегая к словам, себя вести и себя поставить. За прошедшие годы мы ни разу с ней не поругались. И это исключительно ее заслуга. 12 лет мы вчетвером прожили вместе, в одном доме на Cabrini Villas.
Карен  успешно закончил университет и устроился на работу – уже по своей новой специальности – к американскому архитектору, державшему офис на берегу океана, в престижном приморском районе Marina del Rey. От Карена знаю только его имя – Пол. Пол сразу дал ему неплохую зарплату, которую ежеквартально поднимал. Год спустя отпустил в оплаченный отпуск, что здесь мало какой работодатель или частное учреждение делает. Обычно надо проработать несколько лет, чтобы заработать несчастную неделю отдыха. В этом отношении в UCLA, как в государственном учреждении, была лафа – с первого года полагался очень даже приличный отпуск.

Мы уже вздохнули было с облегчением, да не тут-то было. Надвигалась жестокая рецессия. Люди перестали покупать и заказывать дома. Архитектурно-строительный бизнес пошел на спад, а потом и вовсе остановился. Карен снова не получал месяцами зарплату. В конце концов ему пришлось от Пола уйти. Причем тот остался ему должен как минимум полугодовую зарплату. Карен нашел другую работу – у богатого персидского еврея, который не нуждался в заказах, строя дома впрок за свой счет. Он взял сына на твердую зарплату и очень аккуратно и своевременно ее выплачивал. Но человек он был неуравновешенный, подверженный истерикам и срывам, кроме того держал своих архитекторов в ежовых рукавицах, что сыну естественно не нравилось.

Рецессия коснулась и UCLA. В числе других сотрудников я попала под сокращение штатов. А потом, года полтора, профсоюз мне выплачивал где-то две трети моей зарплаты.

Наши внуки выросли. Христик оказался на редкость целеустремленным мальчиком, склонным к строгой самодисциплине. Вымахав под два метра ростом и не имея ни грамма лишнего веса, он постоянно следит за тем, чтобы не съесть лишнего, ходит в «джим». И целиком отдается учебе, избрав своей будущей профессией юриспруденцию. Он умен, интеллигентен, умеет разговаривать с людьми, обладая даром убеждения. А главное – очень хороший, порядочный человек. Так что можно не сомневаться, что из него получится хороший адвокат.
Ему осталось учиться еще года два. Параллельно он работает в адвокатской конторе, где зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Его не хотят отпускать и говорят, что по окончании института место среди них ему обеспечено.
Христик довольно долго встречается с девушкой, такой же целеустремленной, как и он сам. Она тоже учится в университете, и они порой, даже будучи вместе, не отрывают глаз от учебников.

Здесь должны быть иллюстрации №134 и №135:
134. Христик с отцом
135. Соня

Увы, Соня не обладает качествами брата – не грызет науки, не следит за своим весом. Но у нее масса других положительных качеств. И очень хорошо подвешен язык. Соня тоже учится, не решив еще, кем хочет стать, и работает. Года полтора она проработала в банке. А потом Христик порекомендовал ее в свою адвокатскую контору, помощницей юриста. Юрист, молодая женщина, взяла ее на испытательный срок, но Соня так ей понравилась, что уже через несколько дней ее сделали полноправным сотрудником.

Рубик, не оставляя свой медицинский бизнес, по УЗИ-исследованию, открыл второе дело, тоже связанное с медициной, и очень красиво оформил помещение для посетителей. У него вообще отменный вкус и золотые руки. Все может делать сам на высочайшем уровне. Они купили хороший дом (в кредит), и он там все сам, своими руками переделал.
Смолоду у него была страсть к мотоциклам. Лет в 17, в Ереване, тайком от нас он где-то достал мотоцикл и гонял на нем до тех пор, пока не попал в аварию, сломав, к счастью, только ногу. И вот здесь, став уже взрослым дядей и главой семейства, он вспомнил увлечения юности и купил себе шикарный «Харлей». Ну а мотоцикл требует соответствующий антураж. Бородка у него и так всегда была. К ней добавилась массивная цепь на шее, татуировка на руке ниже локтя, какой-то мудреный шлем с встроенным в него телефоном и вентилятором, и полная байкеровская экипировка.

Здесь должна быть иллюстрация №136:
Рубик на своем Харлее

А потом у Рубика случился инфаркт, прямо на работе. Девочки, у него работающие, успели доставить его в Emergency, чем в буквальном смысле спасли ему жизнь. Он год просидел на особом режиме, а когда полегчало, снова потерял бдительность и совсем себя не щадит. Занимаясь обустройством нового дома (старый они продали и с него съехали), может в самое пекло часами оставаться под солнцем или на душном чердаке, таскать тяжеленные каменные плиты, деревянные балки, и все в одиночку.
Своим детям он не только прекрасный отец, но и друг. Они его обожают и во всем доверяют. Нана часто бывает в командировках, и тогда заботы о детях он берет на себя – готовит им вкусные, разнообразные обеды, устраивает красивые вылазки. Он может, если захочет, быть внимательным до трогательности, делать приятное и доставлять удовольствие тем, кого любит. Но если кто-то, пусть даже самый близкий, не оправдает его надежд и доверия, его отношение меняется на диаметрально противоположное. Как я уже говорила, он не умеет и не хочет прощать обид, что часто становится камнем преткновения внутри нашей семьи – причиняет боль и создает проблемы.

               
                42. СООТЕЧЕСТВЕННИКИ В АМЕРИКЕ


Мне, как журналисту, и просто как наблюдателю, так или иначе доводилось сталкиваться с действиями некоторых наших соотечественников, оказавшихся эмигрантами на американской земле. Судьбы у всех складываются по-разному, но в целом развиваются по одному сценарию: первоначальный шок, растерянность, метания, трудности, лишения... и постепенное, зачастую болезненное обретение себя – заново. Или же – внедрение себя в новую среду на прежней основе. Приведу несколько примеров – негативных и позитивных, но в первом случае, по понятной причине, не буду называть имена.
Итак, успешная врач, сумевшая окончить американский университет, получить лицензию и открыть собственный медицинский офис, очень неплохо зарабатывала, обслуживая своих бывших соотечественников. Но, не удовлетворившись тем, что имела, захотела большего. Оформление ложных тавм и дорогостоящих лечебных процедур к ним после случаев автомобильных столкновений – для выбивания денег у страховых компаний, и тому подобные аферы привели к тому, что ее лишили лайсенса, а следовательно – и медицинской практики.
В медицинском бизнесе много работает наших соотечественников-врачей высокой квалификации, с учеными степенями, не сумевших соответствовать здешним требованиям, в основном – из-за незнания языка. Чтобы как-то зарабатывать на жизнь, они устраиваются медсестрами к своим же практикующим врачам.
Нащупав даровую кормушку в системе Медикала и Медикера, наши чего только не придумывали, чтобы найти доступ к этим страховым компаниям. Вплоть до того, что вербовали пачками здоровых людей, привозили их в свой медицинский офис, платя (!) каждому по сто долларов за ложный визит к врачу, а потом с их медицинских страховок по надуманным диагнозам, процедурам и исследованиям выкачивали деньги.
Эти горе врачи столько химичили и жульничали, в общей сложности надув страховые компании на сотни миллионов долларов, что те начали проявлять повышенную бдительность, а ФБР – отслеживать нарушителей. В результате многие, годами практикуемые льготы были сокращены, проверка всех обращающихся резко усилена, что в конечном итоге ударило по действительно больным, нуждающимся в помощи людям.
Один молодой армянин, хорошо нам знакомый, приехал в Америку туристом и остался. Женился на девушке из России, тоже не имеющей статуса. У них родилось двое детей. Их не трогали и можно было бы рассчитывать, что со временем они перейдут на легальное проживание. Но парень этот, очень, кстати сказать, приятный и положительный, не находя подходящую работу, чтобы содержать семью, пошел окольными путями, проворачивая какие-то сомнительные торговые операции, пока не попался. Один раз, два, три. Оказался под следствием. Уже был назначен суд. Его ждало тюремное заключение. Каким-то невероятным образом ему удалось улизнуть назад, в Россию. Жена с двумя детьми осталась здесь. А потом и она уехала с детьми вслед за мужем. На том и окончилась их американская эпопея. 
Таковы примеры негативные. К счастью, позитивных несоизмеримо больше. Иные впечатляют и вызывают гордость за наших. Вот некоторые из них. Товарищ Рубена начинал с того, что брался за ремонтные работы – сам клал кафель или паркет. Напор, трудолюбие и прекрасный вкус помогли ему проложить себе дорогу. Несколько лет спустя он уже купил огромный участок земли и развернул на нем обширное хозяйство по продаже всевозможных стройматериалов с очень красиво оформленными showrooms на каждый вид продукции.
Два сына наших близких друзей, которые росли на наших глазах еще в Ереване, там же получили прекрасное образование. Старший сын, владеющий несколькими языками, включая арабский, и готовивший себя к высокому полету на уровне как минимум дипломата, приехав в Америку, устроился лаборантом к знакомому, державшему лабораторию биохимического анализа крови. Насколько я знаю, учиться заново он не пошел, а открыл небольшой офис по оформлению страховых бумаг для медицинских учреждений. Сегодня у него большая компания в несколько десятков сотрудников, с обширной клиентурой. Его жена окончила уже здесь специальные курсы, получив право преподавать в младших классах. Через пару лет она уже была завучем школы, а потом и директором.
Второй сын наших друзей решил подтвердить свою квалификацию зубного врача и получил вожделенный лайсенс, отучившись полный университетский курс и сдав все экзамены. Теперь у него собственная практика. Оба брата имеют просторные дома, живут на широкую ногу, много путешествуют.
Тетя Тамары, нашей второй невестки, приехала в Штаты с консерваторским образованием, но применения себе, как музыкант, не нашла – работает парикмахером. Мама Тамары окончила калифорнийский университет, экономический факультет, устроилась экономистом в очень крупную фирму федерального масштаба и скоро вышла в лидеры, продемонстрировав незаурядные способности в своей новой профессии.
Одна из двоюродных сестер Томы, молодая девушка, окончила факультет менеджера-дизайнера и так хорошо себя зарекомендовала, что чуть ли не сразу после института была приглашена в Лас-Вегас на соответствующую работу – руководить художественным оформлением гостиниц. Причем как приглашена! С оплатой машины, квартиры и меблировки.
Далее. Наш знакомый, живущий в Москве, забрал из Еревана сына своей сестры, не желавшего учиться, взял ему репетиторов, хорошенько его поднатаскал, а потом привез в Америку и помог поступить в университет на специальность компьютерного программиста. Парень вошел во вкус, с отличием завершил учебу и был приглашен в Силиконовую долину. Буквально год спустя он стал там самым молодым специалистом, возглавившим целый отдел.
Я писала, что Рубик и Нана, когда только переехали в Америку, познакомились и очень сблизились с двумя парами, их однолетками, что все четверо – Нуне и Арташ, Ира и Сако – музыканты с консерваторским образованием, и что все они поначалу, в буквальном смысле, бедствовали и голодали.
Ира, скрипачка и Сако, пианист, давали детям платные уроки музыки. Почувствовав, что у корейского комьюнити интерес к музыкальному образованию их детей особый, поселились в их районе. И не прогадали. От желающих брать у них уроки не было отбоя. Их дела резко пошли в гору. Ира с Сако купили новый просторный дом, но в нем уже не давали уроков, а для этого оборудовали отдельное помещение, которое вскоре превратилось в полноценную, процветающую музыкальную школу с классными комнатами и штатом учителей (порядка десяти человек). Теперь уже здесь давали уроки по скрипке, фортепьяно, духовым инструментам, по теории и истории музыки. При школе открыли магазин музыкальных инструментов с богатым ассортиментом скрипок. Их школа превратилась в этакую мини консерваторию.

И, наконец, самый близкий мне – по родству, позитивный пример. Отец нашей старшей невестки, Эдуард Демирчян (1933 г.р.), у себя на Родине, в Армении, был мастером спорта по фехтованию, заслуженным тренером СССР. Он готовил сборную Армении, воспитав не одно поколение чемпионов Советского Союза. Естественно, не забывая о своих детях, Нане и Гагике, он сумел привить и им с малолетства любовь к фехтованию. Его дети, наравне с остальными, принимали участие в соревнованиях, повсюду сопровождая отца.
После школы каждый из них избрал свой собственный путь в жизни. Нана окончила филологический факультет Ереванского государственного университета. Гагик – экономический факультет того же университета.
В Штаты перекочевали сначала Рубик и Нана. Затем приехал Гагик. А где-то через пару лет – их родители и мы. Нана вскоре родила Христика, а через несколько лет – Сонечку и ей, естественно, было не до работы. Единственным кормильцем в семье долгое время оставался Рубик.
Судьба Гагика складывалась весьма своеобразно. Поначалу он хватался за любую работу. Был сторожем в частной домовой ассоциации, грузчиком на почте, продавал и чинил часы в магазинчике бейрутского армянина. Но даже на этом, самом сложном этапе были у него свои радости и удовольствия. Сын того бейрутского армянина подружился с Гагиком и на уикенды приглашал его с собой на прогулку – по воздуху. У него был небольшой частный самолет, и вместе они раз за разом облетели всю Калифорнию и соседние штаты. Так что у Гагика была возможность обозревать свою новую среду обитания свысока.

Как-то раз он случайно увидел из машины вывеску с рапирой. Сердце профессионального фехтовальщика ёкнуло. Припарковался и, затаив дыхание, пошел на зов сердца. Он попал в главный фехтовальный клуб Лос-Анджелеса – Westside Fencing Center. Проверив, после короткой беседы, на что он способен, хозяин тут же предложил ему работу тренера. Но у Гагика в ту пору не было ни знания языка, ни вида на жительство, а следовательно – и права на работу. Поэтому, тоскуя по шпаге, он согласился по вечерам тренировать бесплатно. (Дневные часы были заняты работой в магазине часов.)
С того дня он не только тренировал, но и выступал за клуб на соревнованиях, хоть на это тоже не имел права. Дважды, узнав, что он нелегал, его снимали с соревнований. Хозяин клуба решил эту проблему. Сам оформил необходимые бумаги, сам за него поручился. Так Гагик получил заветную грин-карту, затем и гражданство.
А однажды его, как спортсмена-фехтовальщика, пригласили на Universal Studios сняться в рекламном ролике. «Это было классно! – вспоминал он с ностальгической улыбкой. – Два часа съемок, и целый год потом почтальон регулярно приносил мне чеки – от каждого проката. Тысяч сорок, в общей сложности набежало.»

Фехтование – прерогатива средневековой знати, одна из «семи благородных рыцарских страстей» – в Америке не пользовалось популярностью и, как спорт, было развито очень слабо. Но после выхода на экраны фильма «Маска Зоро» в 1998-м (с Антонио Бандерасом и Энтони Хопкинсом в главных ролях), количество желающих приобщиться к шпаге выросло в разы. Причем в клуб к ним приводили своих детей крупные бизнесмены, кинозвезды и известные голливудские режиссеры (в их числе Мадонна, Стивен Спилберг, Джеймс Кэмерон). 
И где-то к 2000-му году этот, практически новый для Америки вид спорта начал быстро набирать обороты. Конечно же, не только благодаря подражательному рефлексу зажиточных американцев, а, в первую очередь, как не парадоксально это звучит – из-за развала СССР, вызвавшего мощный отток за рубеж умов и специалистов всех мастей. Лучшие тренеры и мастера шпаги, эмигрировавшие в США, занимали в фехтовальных клубах страны ключевые позиции. Регулярно начали проводиться соревнования. Если совсем недавно на международных чемпионатах по фехтованию с трудом набиралось человек семьдесят американцев, то теперь их уже были тысячи.

Но Гагика ждал совершенно неожиданный вираж Судьбы, на время увлекший его в сторону от любимого дела. Один из его учеников попросил позаниматься с ним отдельно, на дому. Как-то, в перерыве между занятиями, разглядывая фотографии на стене, Гагик сделал пару комментариев. (Сам он с детства увлекался фотографией – всего лишь как любитель.) Услышав их, вышел отец мальчика, побеседовал с Гагиком и с места в карьер предложил ему поработать фотографом... или оператором на его компанию. Пытаясь скрыть удивление, Гагик не раздумывая согласился.
Оказалось, что попал он к известному американскому хирургу Мартину Шапиро, компания которого специализировалась на том, что записывала на DVD операции светил хирургии. В течение года или двух вместе с Шапиро Гагик объездил без преувеличения весь мир. Вот, что сам он по этому поводу рассказывал:
- В Китае, к примеру, есть специалист по трансплантации почки, использующий свой собственный метод. Мы летим к нему, я снимаю на камеру операцию во всех деталях, потом делаю монтаж и записываю на DVD. Другой светила, в Японии, делает виртуозно трепанацию черепа. Мы летим на операцию к нему. Третий – где-нибудь в Европе, применил новую технологию при имплантации сердечного клапана. И так далее. Один раз за неделю я слетал, не поверите – в Италию, Бельгию, Китай, Тайланд, Японию и Швецию... Ну а потом Шапиро собирал всех этих светил в какой-нибудь стране на симпозиум. Я им показывал на большом экране отснятые мною операции, они их сообща просматривали и начинали обсуждать – критиковали или хвалили друг друга, давали советы, спорили. Компания продавала DVD колледжам, высшим медицинским школам, больницам разных стран, как наглядное учебное пособие. В этом и заключался ее бизнес. 
Вместе с Шапиро Гагик объездил, без преувеличения, весь мир. Только вскоре именно поэтому такой образ жизни его начал тяготить: «Никакой личной жизни, – жаловался он. – Да и тренировки страдали. Ученики роптать начали. Они ведь, когда привыкают к тебе, к другому тренеру ни за что не пойдут». Вираж Судьбы закончился сам собой – бизнес Шапиро накрылся. После трагедии 11 сентября светилы медицины отказывались летать на симпозиумы.
Гагик вернулся к фехтованию. Но клуб, в котором он работал, терпел финансовые трудности. Обретя уверенность в себе и войдя, что называется в силу, Гагик Демирчян вместе с двумя товарищами-фехтовальщиками – Дэниэлом Костиным, из Румынии, и Михаилом Иткиным, из Украины, надумали открыть собственный клуб, объединив свой капитал и усилия. И открыли, в 2003 году – «Интернациональный фехтовальный центр Лос-Анджелеса» (LAIFC).
Они сняли помещение в 22 тысячи квадратных футов и практически все сделали собственными руками. По словам Гагика, им не пришлось даже размещать рекламу для привлечения желающих – все их ученики из Westside Fencing Center сами прибежали за своими тренерами следом.
И уже через несколько лет LAIFC стал крупнейшим фехтовальным клубом в Калифорнии. В американской прессе можно было прочесть о нем следующее: «The Los Angeles International Fencing Center is one of the largest and most successful fencing studios in the United States» – что клуб этот один из крупнейших и наиболее успешных в Соединенных Штатах.
В него записываются люди самых разных возрастов – от 7 лет до 70. Те, что уже не дети – для удовольствия, для души. В общей сложности в клубе четыре сотни членов, и все в основном американцы.
Упомяну лишь об одном ученике Гагика – Сорене Тонпсоне. Мальчик живет в Сан-Диего, в двух с половиной часах езды от Лос-Анджелеса. Родители привозили его на тренировки, длившиеся всего 20 минут, три раза в неделю, не пропустив ни одной. И так десять лет. Сорен стал первым учеником Гагика в Америке, принявшим участие в чемпионате мира 2000 года – на Кубе, в Гаване. И дошел до финала, что было для Америки невиданной победой.
За первые четыре года своего существования LAIFC дал Америке трех олимпийцев, чем не мог похвастаться до этого ни один другой клуб. На Олимпийских играх 2004 года в Греции Сорен Тонпсон побил первую шпагу мира Альфреда Ротера, после чего Гагику предложили стать старшим тренером сборной США по фехтованию. И он им стал, тренируя сборную (по шпаге) у себя в клубе. (Два других старших тренера, по рапире и сабле – тоже выходцы из СССР.) А еще три года спустя сборная Гагика Демирчяна вошла в четверку лучших команд мира.
Когда Христо и Соня немного подросли, подключилась к тренерской работе и Нана, вспомнив навыки юности и обретя в Америке свое крепкое, прочное место. А вместе с нею ездили в клуб и ее дети, с удовольствием приобщаясь к семейному виду спорта. В числе восьми тренеров клуба Нана единственная представительница женского пола.
Есть еще и девятый член тренерской команды – Эдуард Демирчян, их старший консультант и наставник. Несмотря на то, что года три назад он отметил свое восьмидесятилетие, он по-прежнему садится за руль и регулярно, несколько раз в неделю, отправляется в клуб (а это почти час пути в один конец) тренировать молодых фехтовальщиков, готовя их к соревнованиям. Тренировал он и своих внуков, Христо и Соню.

Сегодня LAIFC входит в первую пятерку ведущих клубов мира. На чемпионате мира 2017 года, который пройдет в Болгарии, в городе Пловдиве, в составе сборной Америки (юниоров) под первыми номерами будут выступать ученики Гагика и Наны – соответственно Джастин Ю и Кэтрин Никсон, капитан команды.

Ученики клуба, помимо удовольствия от занятий и участия в соревнованиях, получают и еще один дополнительный стимул-бенефит. Владение шпагой, как элитным и редким (для Америки) видом спорта, в почете здесь в любых учебных заведениях, включая самые престижные.Yale, Harward, Colombia, Princeton, Stanford и т.д. с удовольствием принимают членов клуба LAIFC на стипендию, по программе scholarship.
Так что труд и целеустремленность всегда и везде проложат себе дорогу. А чем, собственно, иные из нас хуже зеленого ростка, на пути к свету пробивающего асфальт.
Здесь должна быть иллюстрация №139
На 75-летие мужа у нас дома


                43. НАША ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА


Жизнь движется, как скоростной поезд, набирая обороты с такой быстротой, что от мелькающих лет уже, кажется рябит в глазах. Как-то незаметно подобрался этот одновременно удивительный и ужасный юбилей – наша с Христом Золотая свадьба. С одной стороны – полвека совместной жизни, чем может похвастаться далеко не каждая супружеская пара. А с другой – не каждому удается до нее и дожить.
Отметить это знаменательное событие мы решили не в кругу друзей и родственников, а вдвоем, устроив себе долгосрочный праздник. Христ, как человек с инженерным складом ума, давно мечтал увидеть собственными глазами Панамский канал – одно из самых грандиозных и судьбоносных сооружений нашего времени. Вот мы и отправились с ним в четырнадцатидневный круиз. Сели в Лос-Анджелесе на великолепный океанский лайнер и отплыли на юг, вдоль берегов Мексики к Центральной Америке.

Маршрут был нешуточный: обогнуть Северную Америку с Запада, прошить насквозь Америку Центральную и через Карибское море, а затем – Мексиканский залив добраться до полуострова Флорида. И оттуда уже самолетом домой. Остановок было запланировано минимальное количество – парочка в Мексике, одна в Коста-Рике, одна или две в Панаме, затем в Колумбии – уже по ту сторону Канала, и прямиком до Флориды, проигнорировав мимоходом опальную Кубу и массу других экзотических интересностей, которыми так богато Карибское море.
Пройдя вдоль всего Калифорнийского полуострова, очень узкого и очень длинного, мы полюбовались издали скальными воротами Эль Арко на самой южной его оконечности и, проплыв далее, вдоль материка, сделали первую остановку. На Мексике особенно задерживаться не стану, поскольку бывала здесь и раньше. Она полностью освоена туристами из США и всех прочих стран мира, обожающими ее жаркий влажный климат и теплое море.
Но последние годы на территории южного соседа становится все неспокойнее и «жарче». Агрессивные и свирепые наркокартели, вывешивающие напоказ на городских мостах, как трофеи, обезглавленные трупы своих жертв, держат в страхе всю страну. А вдобавок к ним появился новый вид заработка: охота на американцев. Отдыхающих крадут с тем, чтобы потребовать выкуп. Так что в Мексику ездить небезопасно. К тому же бедность населения и убогость быта не способствуют хорошему настроению. Все, чем они могут вас удивить (не считая древних пирамид майя), это прыжками в воду с отвесной скалы и драконоподобными игуанами, полутораметровой длины. Если вы не круизный турист, а отдыхающий, то за пределы отелей, увы, не всегда фешенебельных, лучше не высовываться.
Поскольку мы путешествовали кораблем, то во время стоянок в Пуэрто-Валь-ярте и Акапульке можно было либо взять экскурсию, либо осматривать окрестности «дикарем». В одном я все же не смогла себе отказать – в посещении дельфинария. У меня к этим удивительнейшим существам любовь особая, и интерес особый – как к братьям по разуму. Ведь они явно нам ни в чем не уступают, а то и превосходят – в доброте и дружелюбии, например.
В мексиканском дельфинарии мне удалось пообщаться с дрессированными дельфинами, поплавать с ними, «поговорить по душам», и даже прокатиться на них. По знаку инструктора они сами подныривают вам носами под пятки и, развивая большую скорость, полностью выталкивают из воды. Так что со стороны создается впечатление, что вы каким-то чудесным образом, стоя, скользите по поверхности. Ощущения незабываемые!

Подлинным праздником стала Коста-Рика – одно из самых маленьких государств Центральной Америки, разместившееся между Никарагуа и Панамой, в узкой части перешейка, соединяющего два континента. Благодаря завидному географическому положению, она, несмотря на свои размеры, омывается с одной стороны водами Тихого океана, а с другой – Карибского моря.
Коста-Рику, с ее субэкваториальным климатом, не случайно называют страной-заповедником, самым экологически чистым местом на планете. На такой небольшой территории целых 74 парка-заповедника, занимающих четверть страны, с водопадами, непроходимыми джунглями, горными хребтами, уникальными пляжами (на некоторых черный вулканический песок), скальными и подводными пещерами, экзотической флорой и фауной... и с огромным количеством вулканов (назову лишь активный и молодой Аренал и самый высокий Ирасу). Не удивительно, что Стивен Спилберг избрал тропические джунгли именно Коста-Рики для съемок своего фильма «Парк Юрского периода».
В Книге рекордов Гиннеса Коста-Рика упоминается добрую дюжину раз. В том числе – что на территории всего в 0,03% поверхности Земли, находится 118 (!) вулканов, обитает 5% всех растительных и животных видов, имеющихся на планете.
Мы причалили в порту Пунтаренас, на внутренней кромке залива Никойя. Здесь, включая полуостров Никойя, заканчивалось проникновение ацтекской культуры, смешавшейся со своеобразной местной культурой Гран-Никойя.
Как отголоски последней, в городе можно встретить загадочные, непонятного назначения каменные шары – петросферы Коста-Рики. Их размеры в диаметре варьируются от 3 см до 2 м. Самые крупные весят 16 тонн. Вырубленные из магматического гранита, известняка или песчаника, они имеют почти идеальную сферическую форму.
Существовала то ли легенда, то ли обыкновенная «утка», что в шарах прятали золото. И неугомонные искатели легкой наживы сверлили и раскалывали их. Но ни разу ничего не нашли. Петросферами заинтересовались археологи из Гарварда. Их начали перевозить из джунглей в города и устанавливать в музеях и на площадях – в качестве уличного декора. Но тайну их не разгадали.

Мы с мужем взяли экскурсию на весь день – с раннего утра и до заката. Легкое подрагивание почвы под ногами и известие о том, что в день нашего прибытия в горах началось извержение вулкана, лишь придали экзотики и острых ощущений.
Сначала нас отвезли на реку, впадающую в Тихий океан (запамятовала назва-ние), и, усадив на небольшие речные трамвайчики, пытались показать нам разных диковинных птиц и где-то прячущихся крокодилов, которых гиды и местные жители звали по именам. Но лично меня совершенно сразили не птицы и не рептилии, а мангровые заросли, похожие на скопища гигантских пауков, застывших в напряженных, воинственных позах.

Дальше путь наш лежал через перевал, в царство rain forest – в настоящие джунгли на склонах гор, через которые пешим ходом без топорика не продраться. Поэтому очень кстати оказались уютные кабинки канатной подвесной дороги. В них комфортно паришь над буйством тропической флоры, любуясь ее красотами и скачущими в кронах обезьянами.
Но походить все же удалось – по крутым тропинкам у подножья горы. В руки каждому дали большую узловатую палку – не для опоры, а на всякий случай, чтобы отгонять от себя ядовитых змей. А их в здешних краях более 120 видов, некоторые из которых сонно грелись на солнце в небольших застекленных террариумах – в качестве дизайна туристического кусочка джунглей.
После прогулки по реке нас угостили великолепными, только что сорванными фруктами, а после джунглей – более чем скромным обедом. Но это потому, что пища у костариканцев в основном простая и натуральная, без изысков. Зато их сорта кофе в числе лучших в мире. Они его пьют везде и постоянно, разливая по крохотным чашечкам из небольших кувшинчиков. Как закоренелый кофеман, могу сказать, что костариканский кофе действительно превосходен.
В порт мы возвращались уже в темноте. Сопровождавшая нас гид, молодая, симпатичная и очень цивильная белая женщина, рассказывала о местном быте, о том, что на западном побережье в основном население белое, а на восточном – больше черных, потомков пиратов и беглых рабов из Америки. Что костариканцы все в основном католики, а говорят на испанском и английском. Что тропический дождь в Коста-Рике – явление почти постоянное. Обильный и теплый, он – как купание. Что голливудские звезды начали покупать здесь землю и строить особняки. Впрочем, многое нам и так было известно.
Кстати о пиратах. Коста-Рике принадлежит остров Кокос (Coco) – самый крупный из необитаемых островов Тихого океана. Необитаем он лишь в том смысле, что на нем никто не живет. Зато посещают его все, кому не лень – от дайверов со всего мира до кладоискателей – оттуда же. Дело в том, что, согласно легендам, на Кокосе спрятан крупнейший пиратский клад. Вот только найти его никто не может. Остров изрыли вдоль и поперек, пока правительство Коста-Рики не запретило его трогать...
Возвращаясь из джунглей, мы явно припозднились в дороге, потому как стоило нам подняться на борт, корабль тут же с протяжным гудком «отдал концы» и взял курс на Панаму.

И вот, наконец, величественно и неторопливо мы вплыли через Панамский залив в тихоокеанские ворота Панамского канала посреди Панамского перешейка, в пределы республики и города Панама... Нам с мужем крупно повезло – наша каюта располагалась на второй, верхней палубе, в самом центре носовой части судна. Даже не выходя на палубу, мы могли обозревать все происходящее не сбоку, а спереди, по ходу движения. Оттуда я и сделала большинство снимков.
В городе Панама можно было взять экскурсию и вернуться на судно на туристическом автобусе в самом конце его прохождения через канал или где-то посредине. Но какой же смысл, если весь круиз был задуман для того, чтобы увидеть своими глазами это «таинство», пройти через величайшее творение рук человеческих, повлиявшее на развитие судоходства и экономики не только в Западном полушарии, но и на всей планете. Значение его настолько велико, что если канал выйдет вдруг из строя, в мировой торговле воцарится хаос. Панамский канал лимитирует даже размеры судов во всем мире, установив свои стандарты, получившие название Panamax. Ведь если судно будет шире или глубже его пропускной способности, оно через него просто не пройдет.
Панамский канал – единственное место в мире, где капитан корабля обязан уступить свой штурвал, потому что управление движением по каналу требует особой квалификации и скрупулезнейшей, ювелирной точности. Лоцманы-проводники проходят 8-летнюю подготовку прежде чем допускаются к штурвалу транзитных судов. Малейшая ошибка может привести к катастрофе – от человеческих жертв до вывода канала из строя. Особенно, когда дело касается танкеров с нефтью.
Чтобы проделать путь от города Панама, на Тихом океане, до города Колон, на Карибском море, нужно было сначала поднятья на 26 метров – до уровня озера Гатум, расположенного в центре перешейка, а потом на столько же опуститься. Именно эту задачу и выполняет система шлюзов.
Итак, мы вошли в двухкамерный шлюз «Miraflores». И началось священнодействие. Иначе не назовешь. Корабль наш был так велик, что до краев камеры, шириной 34 м, оставалось по полметра – при желании можно было спокойно перепрыгнуть с палубы на берег. Рабочие закрепили стальные тросы на носу и корме нашего судна, перебросив свободные концы на берег, где их прикрепили к компактным, но очень мощным локомотивам на рельсах, справа и слева от корабля. Локомотивы, которые по старинке называют здесь «мулами», тянут корабль вперед, удерживая его по центру камеры за счет тщательного регулирования натяжения тросов.
Ворота шлюза, весом 680 тонн, медленно закрылись позади нас, отрезав камеру от океанской воды. Операторы, следящие за движением судов из башни управления, приступили к наполнению камеры пресной водой из панамского озера. Вода поступала со дна, из сотен отверстий. Диаметр каждого такой, что сквозь него может пройти человек. Прибывая, вода поднимает корабль до уровня следующей камеры, после чего ворота, разделяющие их, открываются. Операторам тоже нужна особая подготовка. Если вода не будет поступать равномерно, может случиться беда. Корабль, к примеру, ударится о стену и получит пробоину, или лопнет натянутый, как струна, трос, весом полтонны. При разрыве он может перерубить человека пополам.
А по соседней «нитке», совсем близко от нас, двигались встречные корабли, проделывая те же операции в обратном порядке. Смотреть на них, пожалуй, самое интересное – когда твой корабль с прибывающей водой поднимается вверх, а встречный опускается, и ты в непривычном ракурсе взираешь на его верхние палубы.
Поднявшись на нужную высоту, мы довольно долго и неспешно скользили по прорытым каналам, искусственно углубленным руслам рек и озерам. Вдоль канала змеились шоссе и железная дорога. Самым живописным оказалось большое озеро Gatun, с множеством островов и сильно изрезанными, будто кружево, берегами. Миновав его, мы зашли в последний, трёхкамерный шлюз «Gatun», бережно опустивший нас до уровня Лимонской бухты.

Весь Панамский канал, длиной 81,6 км, мы пересекли за 9 часов, оказавшись в восточных водах Центральной Америки. Отметить свое присутствие на Южно-американском континенте удалось лишь в одной его северной точке – в колумбийском городе Картахена, очень эффектно разворачивающемся крепостными стенами и небоскребами при приближении к нему с моря. Этот город-порт четко делится на новый и старый – с цитаделью XVII века и Дворцом инквизиции.
Во времена, когда европейцы беззастенчиво грабили обе Америки, Картахена служила едва ли не основным перевалочным пунктом для вывоза сокровищ в Европу. Соответственно ее облюбовали пираты Карибского моря всех мастей.
Но, честно говоря, я снова, как в Коста-Рике, предпочла увидеть поближе не город, а природу, взяв экскурсию по реке и к морю. Только на сей раз нас катали не на трамвайчиках с тентом над головой и нормальными сидениями, а на утлых суденышках, типа каноэ, грубо выдолбленных из одного ствола дерева и также грубо раскрашенных. Одно неловкое движение, и можно было запросто оказаться в воде, в гостях у крокодилов. Судя по тому, что проводник отталкивался шестом от дна, глубина была небольшая.
Не утопив в реке и не скормив крокодилам, нас привезли на пляж с очень цивильными магазинами и радушно встречавшими нас танцорами и танцовщицами в ярких национальных костюмах. Нам предложили ланч под их танцы и купание в море. Вот, пожалуй, и все мои впечатления о Картахене. Оттуда мы взяли безостановочный курс на Флориду, конечный пункт круиза.
Флорида, насколько я смогла оценить ее из окна машины, чистенькая, светлая, солнечная – пляжно-туристическая. Вдоль побережья тянется бесконечная вереница высотных отелей. С ними соседствуют фешенебельные особняки.
Времени до отлета у нас было совсем немного, поэтому мы успели только зайти в ресторанчик, заказав себе тихоокеанские крабы на льду.


                44. ПО УШИ В ЖУРНАЛИСТИКЕ


             Оставшись снова без стабильной работы, я вернулась к журналистике и развила на этой стезе кипучую деятельность. Для кого я только не писала! Причем регулярно и огромные материалы. Вспомнив, что, работая в «Панораме», была внештатным корреспондентом «Нового Русского Слова», возобновила с этой газетой контакты, которые продлились года два. Газета доживала последние дни, и мое сотрудничество с ней кончилось тем, что мне не выплатили гонорары за полдюжины статей.
Побочно сотрудничала с другими русскоязычными газетами, в основном дислоцированными в Нью-Йорке: «Аргументы и Факты», «Русский Базар», «В Новом Свете», «Московский Комсомолец в Америке», плюс журналы «Чайка» и «Кругозор».

За свои статьи в «Комсомолке» порой бывало стыдно. Редактора газеты, Бориса Юсупова, интересовали в моем исполнении только калифорнийские новости, причем узко определенной направленности – криминально-бытовые. А это не мое амплуа, хоть я ему их с избытком поставляла. Именно такие статьи почему-то вызывали у читателя гиперактивность. В электронной версии газеты под каждой статьей есть раздел комментариев. Обсудить новый материал в «Комсомолке» считала своим долгом (вернее будет сказать, своим развлечением) каждая домохозяйка, каждый оставшийся не у дел дедуля, почему-то выдававший себя за молодого. Начинали-то они с обсуждения, а потом, отвечая на выпады друг другу, скатывались на пререкания и оскорбления, низводя «дискуссию» до самого низкого кухонного уровня.
Зато «Русский Базар», кстати сказать, по названию больше подходивший к вышесказанному, с лихвой компенсировал эти издержки. Его издатель и редактор Наташа Шапиро – дама интеллигентная, знающая, удерживала свою газету на хорошем профессиональном уровне и одинаково ценила любую, добротно изложенную и поданную тему. Я писала для нее об эзотерике, об экологии, искусстве, политике, о науке и социальных проблемах. Многостраничный еженедельный Russian Bazaar поистине стал для меня находкой. Газета процветала. У нее был большой коллектив сотрудников, больше, чем в «Панораме». Шапиро принимала от авторов (по крайней мере от меня уж точно) статьи в любых количествах, и платила за них лучше, чем другие русскоязычные газеты Америки. Я умудрялась давать ей по две-три, а то и больше статьи в каждый номер.
Потом она предложила мне взять рубрику «Незнакомая Америка», благодаря чему я сама изучила и узнала всю Америку – штат за штатом, все ее особенности и достопримечательности, и соответственно познакомила с ними читателя. А читатель здесь уже был совсем другой, что наглядно отражалось в оставляемых отзывах. За несколько лет я успела осветить почти каждый из полусотни американских штатов, но с явным акцентом на Калифорнию. Практически исчерпав данную тему, взялась за другую рубрику – кинообозрение, и долгое время вела ее.
Несколько лет я была постоянным внештатным корреспондентом из США для крупной армянской газеты-альманаха «Ноев Ковчег», находящейся в Москве. Редактор ждал от меня подробные материалы о жизни армян (знаменитых и не очень) в Америке, и я их ему предоставляла. Благо с Америкой связаны такие личности, как писатель Вильям Сароян, крупнейший меценат и миллионер Кирк Керкорян, яркая самобытная певица Шер и т.д.
По-моему, я одна из первых вынесла на страницы прессы весь жизненный путь Дживана Гаспаряна и его вклад в американский кинематограф. Дживан, конечно же, житель Армении, сын Армении, ее гордость и ее душа. В надрывно тягучем звучании его дудука заключена вся боль, вся история армянского народа. Но эмоциональная составляющая искусства Дживана настолько велика, что оно перестает быть узко национальным, перерастая в общечеловеческое. Звуки, извлекаемые им из скромной деревянной дудочки, как некий магический ключ, отпирают сердца и души людей, воздействуя на них на каком-то глубинном, молекулярном уровне.
Услышав однажды игру Дживана, американский композитор Ханс Циммер записал ее для фильма «Гладиатор», вплетя в канву своей мелодии мотивы старинной армянской баллады. Саундтрек «Гладиатора» получил «Золотой глобус». За «Гладиатором» последовали саундтреки к 24 голливудским фильмам. Среди них «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе, «Страсти Христовы» Мэла Гибсона, «Код Да Винчи» Рона Хаварда, а также «Russia House», «Осада», «Календарь», «Ворон», «Онегин», «Буря и печаль», «Доктор Живаго» и т.д.
Еще живя в Ереване, мы с мужем хорошо знали Дживана. Христ часто ездил с друзьями к нему в гости, в его деревенский дом, послушать его игру и песни. А во время похорон мамы Христа он, по собственной инициативе, играл на дудуке над ее могилой. Так что к Дживану у меня всегда было особое, сердечно-теплое отношение.

Ладно. Поехали дальше. Параллельно с выше названными газетами я законтачила с интеллектуальным журналом «Чайка» – с его издателем и редактором Геннадием Крочиком, милейшим человеком. Будучи по образованию и по прежнему роду деятельности физиком-теоретиком, он в Америке сменил свое амплуа на журналистику. Жил один, без семьи, в Балтиморе и один тащил на себе журнал, отдаваясь ему всецело.
Работая с каждой присланной статьей, как со своей собственной, Геннадий не ленился выискивать источники, проверять и уточнять все спорные моменты, дискуссировать с авторами. Его интеллект, кругозор, культура общения, беспредельная деликатность и доброжелательность делали эти общения очень приятными.
Кроме того, Геннадий очень серьезно увлекался эзотерикой, глубоко в нее погружаясь. Так что нам с ним было о чем поговорить по телефону. А уж если я избирала для статьи близкую нам обоим тему, он ее хватал на лету, и мы ее потом долго обсуждали, обмениваясь дополнительной информацией – книгами, видеофильмами и пр. «Чайка» выходила в свет дважды в месяц, и дважды в месяц, начиная с 2007 года, в ней появлялись и мои статьи.
В дополнение к журналу Геннадий открыл небольшое издательство и сам готовил к публикации книги. В 2014 году с его помощью я издала свою первую в Америке книгу – научно-фантастический роман «Анатомия зла». Половину тиража он переслал мне, а другую половину взялся реализовывать через свой журнал. И сам поместил книгу на Amazon, где она и пребывает по сей день.
Увы! В том же 2014 году Геннадия нежданно негаданно не стало. Мы как всегда общались с ним по телефону. Один момент я почувствовала, что с ним что-то не то. Пропала четкость суждений. Изменилось настроение, тон и тембр голоса. Он заверил меня, что с ним все в порядке, просто «устал немного». Потом не ответил на звонок, что с ним никогда не бывало. Я послала пару тревожных запросов по E-mail, и получила ответ от его брата – что Геннадий Крочик скоропостижно скончался от рака в возрасте 65 лет.
Я никогда не видела этого человека вживую. Наше общение на протяжении семи лет было исключительно виртуальным. Но известие о его смерти было шоком, ударом, от которого долго не удавалось придти в себя. Он и его журнал был частью моей духовной жизни.
Нет, «Чайка» не умерла вместе с ее создателем. Эстафету подхватила одна из ее постоянных авторов, Ирина Чайковская. Многие из нас, храня верность Крочику и его журналу, по-прежнему для «Чайки» пишут. Правда она теперь, как «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха, существует только в виртуальном мире, и участие наше исключительно безвозмездное. Да и сама Ирина ничего от своих трудов не имеет. Для нее журнал – хобби, услада души.

В 2012-м я начала регулярно печататься в элитном глянцевом журнале New Style, выходящем в Лондоне на русском и английском языках. Его издателем и редактором была Елена Рогожина, кандидат экономических наук, руководитель Российского Медиа Дома, директор благотворительного фонда для ущербных детей «Шанс на жизнь». Будучи женой московского банкира (Российский банк SDM), она возглавляла лондонское отделение банка. Так что финансовые трудности Елену не страшили, и журнал процветал, демонстрируя великолепное качество и пропагандируя сладкую жизнь сливок общества.
Став постоянным автором журнала, я писала для него на разные темы, но в основном – в раздел «Путешествий по Америке». Статьи неплохо оплачивались в фунтах стерлингов. С Еленой мы общались по электронной почте и только по делу. Но как-то раз я написала, что обижена на нее за то, что какой-то мой вопрос остался без ответа. И она, человек сухой и сдержанный в общении, вдруг разразилась эмоциональной тирадой, от которой у меня мороз побежал по коже и болезненно сжалось сердце. Писала же она приблизительно следующее:
«О какой обиде Вы говорите, Элеонора! Для меня не существует более обид. С некоторых пор я смотрю на мир другими глазами и по другому все воспринимаю. Когда раз в неделю ложишься под химию, когда у тебя рак и ты понимаешь, что твои дни сочтены, мелочи жизни и многое-многое другое перестают существовать.»
В марте того же злосчастного 2014 года Елена Рогожина умерла. Ей было всего 59. А ее журнал, как и «Чайка», на какое-то время повис в воздухе. Но ему тоже не дали уйти вслед за его хозяйкой в небытие. Сотрудники журнала продолжают его издавать, причем в бумажном варианте. Правда, качество печати уже не то. И авторам больше не платят. Я и сегодня регулярно в нем печатаюсь, все в той же рубрике «Путешествий», и тоже бесплатно. Его новая редактор Юлия Белокурова, заказывая мне статью, каждый раз смущенно благодарит меня «за пониманимание и сотрудничество». 
Есть в моем перечне и еще один журнал – «Кругозор», публицистический и литературно-художественный ежемесячник. Его издает Александр Балясный, эмигрант из Украины, обосновавшийся в Бостоне. Он, как издатель, один из первых перешел на электронное существование. И тоже не платит гонораров. Но на количестве авторов это никак не отражается – у «Кругозора» оно огромно. Алесандр, насколько мне известно, человек далеко не здоровый, прикованный к дому. Он готовит свой журнал к изданию, как редактор, и отправляет верстку в Киев, где его соответственно оформляют. В «Кругозоре», наравне со статьями, я часто публиковала свои рассказы и даже стихи юности.
 
С развитием интернета, как известно, постепенно начали вымирать «бумажные» пути литературы и журналистики. Люди все больше отдают предпочтение информации в виртуальном виде – читают электронные книги со своих компьютеров, смартфонов и специальных устройств. Выпускать газету или журнал становится все более и более нерентабельно. Давно уже свернул свои щедроты и «Русский Базар», резко сократив число принимаемых статей и гонорары за них – настолько резко, что сотрудничество с ним потеряло смысл.
Да, собственно, смысла и раньше особого не было (кроме «Русского Базара»), потому как мизерная плата за статьи в русскоязычной прессе в бюджете авторов явно погоды не делала – на нее ни семью не прокормишь, ни по счетам не заплатишь.

Так или иначе, а статей этих, написанных только в Америке, у меня набралось больше тысячи. Уж и не знаю, гордиться или злиться, но их часто перепечатывают в интернете, не всегда сопровождая ссылкой, а то и «забывая» указать фамилию автора. Особенно широко разошлась статья «Горбачев-фонд и Новый мировой порядок». Ненавистники «меченого генсека», за просто так развалившего нашу великую и могучую державу, подобрали к этой статье такие фото, изображавшие его чуть ли не Антихристом, что жутко было смотреть.
А вот интернетовский сайт «Самые загадочные места планеты» уже несколько лет собирает мои статьи (с корректной ссылкой на источники), размещает их, сопровождая каждую большим количеством умело подобранных иллюстраций, за что я им очень благодарна, потому что место в газете ограничено, а мне всегда хотелось, чтобы наглядного сопровождения было как можно больше.


                45. ...И В ЛИТЕРАТУРЕ


Помимо журналистики, и художественной литературы в моем архиве было предостаточно. Как наверное каждый творческий человек, страдающий определенной долей тщеславия, я – на фоне своего возраста, имеющего тенденцию к усугублению, задумывалась о том, чтобы все это не кануло в Лету, а где-то хоть как-то сохранилось, осело. Нет, в Союзе книг у меня было издано немало и большими – «советскими» тиражами. Но ведь времена изменились.

В интернете у меня есть своя страница – Eleonora Mandalian (Элеонора Мандалян) - Google+, где я разложила по виртуальным альбомам фотоматериалы – своих скульптурных работ, рисунков, иллюстраций, каррикатур, публикаций, а также – своей семьи, своих предков и т.д. Видимо, все это представляет определеный интерес не только для меня, потому что число посетивших мою страницу уже приближается к четыремстам тысячам. Но под литературный архив этот сайт практически не приспособлен.
Очень кстати один знакомый писатель порекомендовал мне вступить в интернет-клуб Проза.ру – крупнейший литературный портал Российского Союза Писателей. Я так и сделала, разместив там на своей странице все свои романы, рассказы, повести, сказки и статьи, которые тут же автоматически защищались авторским правом (http://www.proza.ru/avtor/emandalian ).
Портал так организован, что каждый член клуба может наблюдать, сколько за день человек посетило его страницу и что именно они читали или просматривали (не считая самих комментариев). Из этой информации я поняла, что людей больше всего интересует не художественная литература (в моем варианте), а публицистика. А из публицистики 80-90% - статьи об Америке, которые я скомпоновала в один гигантский сборник «Америка глазами эмигранта» (45 а.л.).
Клуб хоть и виртуальный, в нем есть своя литературная жизнь. Не прошло и месяца после моего к нему присоединения, как меня номинировали на премию «Писатель 2014 года». Понятно, в России теперь ведь почти все в частных руках, и все стремятся зарабатывать деньги. А играть на тщеславии творческих людей должно быть довольно выгодно. Вот и я клюнула.
«Большое жюри», оценивающее работы, присылаемые на конкурс, почему-то может читать их только в бумажном варианте. Поэтому произведения компонуются в альманахи, которые издаются за счет авторов. Причем удовольствие это не из дешевых – 1000 рублей одна страница. А сама страница основательно укороченная. Так что не разбежишься. Да и еще вопрос, стоит ли разбегаться. Потому как произведения не редактируются, а в альманах может попасть практически каждый, кто заплатит. Следовательно и компания получается не ахти какая завидная – в плане уровня.
Но тем не менее свой шанс я не упустила. И попала в финалисты.
Что мне это дало? Присланный мною рассказ опубликовали в сборнике финалистов – на сей раз бесплатно, и прислали соответствующую грамоту. А потом предложили вступить в Российский Союз Писателей с рекомендацией от Союза. Конечно же я, давний собиратель престижных «корочек», вступила. С развалом СССР и здесь все изменилось. Никаких преимуществ это уже не дает (да они мне и не нужны, поскольку живу я за тридевять земель от Родины), только берут ежемесячные членские взносы. Ах, да, в виде большой милости, разрешается опубликовать в год... три страницы бесплатно. Публиковаться можно хоть каждый месяц, только за это нужно платить самому. А потом самому же думать о распространении и реализации своей книги.
Номинировали меня на «Писателя года» и в 2015, и в 2016, и в 2017 годах. Понимаю, что все это фарс, пустая трата времени и денег, но из обоймы пока выпадать не хочется.

Итак, цель вроде бы достигнута. Все, что наработано мною за целую жизнь, включая несколько романов, которые я так и не смогла опубликовать традиционным путем, размещено в интернете и доступно каждому. Итоги подведены. Можно и расслабиться... 
Оказывается нет. Еще не время. Открылись вдруг и другие возможности. Я вышла на издательство Стрельбицкого (Strelbooks), специализирующееся на издании электронных книг. Отправила им заявку на один роман – приняли и опубликовали, снабдив красочной обложкой. (Издание, дизайн обложки и размещение книги в интернет-магазинах Strelbooks осуществляет бесплатно.) Причем по ходу дела на связь со мной выходили редактор, менеджер-дизайнер, юрист, оформляющий договор, и еще два-три сотрудника издательства.
Следом послала еще два романа – опубликовали. Потом еще и еще. И так все, чем была богата. За романами пошли сборники рассказов и сказок для детей с авторскими иллюстрациями, а потом и моя «Америка глазами эмигранта», которая у меня на особом счету. Она вышла в двух томах, и с моими фотографиями. В общей сложности получилось около двадцати книг. Целое собрание сочинений.
И все они выставлены на продажу в магазинах электронной книги, таких, как Amazon, LitRes, Google, Andronum, Bookz.ru, Альдебаран, Mybook, LoveRead.EC, Коbо, «магазин Союз», LitLib, Rumvi, Libro.Su и др. Книги снабжены сопроводительной аннотацией и фрагментом для свободного чтения, чтобы потенциальный покупатель мог составить впечатление о ее содержании и стиле. А «Амазон» так и вовсе, несмотря на то, что книга на русском языке, дает презентацию к ней на нескольких языках. Я с удивлением нашла сопровождение к своим книгам на английском, немецком, китайском и бразильском языках.
В чем выгода самого издательства?  В том, что от каждой проданной книги оно имеет свой процент (в одних интернет-магазинах 20%, в других – 50%). Финансовая сторона, в данном случае, меня мало интересует. Главное, что книги опубликованы. Что они останутся. Вот закончу писать мемуары и тоже отправлю в Strelbooks. А если получится снабдить их фотоматериалами, это будет уже предел мечтаний...
Предел мечтаний – это когда мечтать уже больше не о чем? Как грустно!


                46. В МАРИНЕ-ДЕЛЬ-РЕЙ


И снова о делах семейных. Итак, мы жили вчетвером довольно долго. Карен и Тома оказались хорошей парой – дружной, сплоченной, дополняющей друг друга. Только вот почти десять лет у них не было детей и они очень переживали. Наконец, 23 января 2013 года чудо свершилось – на свет появился долгожданный человечек, наш третий внук Микаэл (Майки).
Родители Томы прямо из роддома забрали ее с новорожденным к себе. Карен последовал за ними, а мы с Христом, уступив им нашу, более просторную половину, срочно занялись ремонтом. Как это бывает, ремонт затянулся, и наше «святое семейство» смогло вернуться домой только месяца через два.
Малыш был чудный. Спокойный, без необходимости не плакал. Лежал и всем улыбался. Для нас началась новая жизнь, наполненная совсем иным смыслом и чувствами. Просто удивительно, как эти маленькие существа умеют завоевывать сердца и души и как все вокруг начинает закручиваться вокруг них, с полной эмоциональной и физической отдачей. Нет нужды описывать нашу радость, когда малыш впервые сел, впервые встал, потом пополз, и наконец пошел.
Хоть с аппетитом у Майки проблем вроде бы нет, он никогда не был упитанным – скорее стройным, почти худеньким. И озорным не был. Тома очень умело его воспитывает, без окриков, без наказаний, без раздражения. Спокойно, сдержанно, с беспредельной любовью. И малыш растет на удивление послушным. Всем игрушкам предпочитает letters and numbers. С двух лет знает наизусть алфавит, цвета и shapes (геометрические фигуры), сам находит любимые игры и мультики на компьютере. С трех говорит алфавит в обратном порядке и считает до ста. К четырем годам (а четыре ему исполнилось пару дней назад) уже пытается читать. И очень любит музыку. Знает наизусть много песен, поет себе под нос и танцует.

Здесь должна быть иллюстрация № 147
Христик с двоюродным братцем Майки

Года два назад Карен сменил работу, что вызвало серьезные перемены в жизни нашей семьи. Тяготясь службой у того еврея-миллионера, человека, истеричного, меркантильного и требовательного, он начал искать другую работу, благо кризисный застой в строительстве домов, наконец, миновал и наметилось явное оживление на рынке недвижимости.
Кстати сказать, Глендейл, город-спутник Лос-Анджелеса, 40% населения которого армяне (то бишь свои), после кризиса буквально взорвался строительным бумом. На центральных улицах сносят десятками одно- и двухэтажные дома, и на их месте с небывалой быстротой поднимаются жилые многоэтажки. Но цены на квартиры в них настолько высоки, что половина зданий пустует... Карен с Глендейлом и его Горсоветом по работе связан самым тесным образом.
Так вот, с окончанием застоя его позвал обратно тот первый архитектор-американец (Пол), с которого он начинал свою архитектурную деятельность, предложив ему партнерство на равных. И Карен с радостью к нему вернулся. Но офис-студия Пола находится, как я писала, на берегу океана, в Marina del Rey. Дорога туда от нас в часы пик по фривеям занимает до двух часов в один конец. Карен сказал Полу, что согласен с ним работать, но ему придется снять поблизости квартиру. Пол взял на себя ее оплату, и Карен с Томой и малышом переехали в небольшую двухкомнатную квартиру с балконом (one bedroom), в пяти минутах езды от его новой (старой) работы.
 
Думаю, на Marina del Rey, курортно-приморском районе, расположенном поблизости от Лос-Анджелеса и крупнейшего аэропорта Калифорнии LAX, стоит заострить внимание. (Самолеты его жителей не беспокоят, потому как со взлетной полосы берут курс на океан, а потом уже разворачиваются каждый в своем направлении.)
Основная особенность Марины-дель-Рей в том, что это искусственно созданная «фигурная» гавань для прогулочных и маломерных судов, и самый большой рукотворный порт в мире. С птичьего полета вся портовая система напоминает склоненное набок дерево с разветвленной кроной, где основной ствол врастает в океан, а восемь рукавов – его ветви. Создан он был во второй половине прошлого века на солончаковых пресноводных полуболотах. Сегодня память о тех временах хранят лишь дикие утки, по традиции обитающие в изобилии в здешних местах. Поначалу дерево-порт подвергалось разрушениям из-за штормов. Но после того, как перед устьем портовой системы возвели мощный, длинный волнорез, буйство океана не проникает в «ствол» и «ветви» уникального древа.
По площади Марина-дель-Рей невелика – всего 1,5 квадратных мили, из которых почти половина приходится на водные разветвления. Пространство между причалами застроено 5-6-этажными многоквартирными зданиями, гостиницами, магазинами и ресторанами – по одной улице на каждую полоску суши. Дома там очень красивые и дорогие, как минимум на порядок выше уровнем, чем, скажем, у нас в Бербанке, или Глендейле – сплошные домовые ассоциации.
Там, где живет Карен – на Bora Bora Way (bora – холодный северо-восточный ветер), всего восемь таких домов, стоящих параллельно друг другу. Между ними не дворы даже, а целые парки или сады, красиво оформленные, все в цветах, кустах и деревьях, с ручейками и фонтанами. С задней стороны двора-парка-сада теннисные корты. Посредине зона отдыха со столами и креслами под тентами и целой системой барбикью. Так что когда у Карена собираются гости, они сидят во дворе, за большим круглым столом в ожидании шашлыков. С парадной стороны, обращенной к причалам, бассейн с подогревом, джакузи, шезлонги, столы. Вся парковая зона между каждыми двумя домами огорожена. У жильцов свои кодовые ключи. Так что посторонний туда не проникнет.
Квартира сына находится в первом доме, на стыке первой ветви-причала со «стволом» порта, так что вода у них с двух сторон. Балкон выходит на бассейн во дворе, с видом на залив со сплошными припаркованными яхтами. Когда яхтсмены устраивают красочные праздники на воде с фейерверками и шоу, их можно наблюдать прямо с балкона. Определять прилив в данный момент или отлив можно по помостам, наклонно ведущим к индивидуальным пристанькам. Во время прилива все они встают горизонтально.
Залив облюбован морскими львами. Они часами валяются на пристанях, забираются на корму ботов. А с наступлением сумерек устраивают концерты на все голоса. Бывает – мешают спать.

На работе у Карена все пошло не так, как он ожидал. Пол, человек уже далеко не молодой, неожиданно получил инсульт, после чего, хоть и оправился, но почти отошел от дел. А его пристрастие к пиву с годами усугубилось. Карен пытался ему помочь, связал его со своим лечащим врачом-кардиологом. Но Пол, казалось утративший интерес к жизни, не хотел ни лечиться, ни работать.
Вся нагрузка (а вместе с ней и оплата квартиры) легла на Карена. В конце концов они практически разделились. Арендуют вместе то же помещение под офис, но Карен теперь работает самостоятельно, имеет свой небольшой штат сотрудников – архитекторов, сам достает заказы, сам ездит на встречи с заказчиками и в Городской совет на утверждение проектов. Много мотается, много нервничает, потому что совсем не отдыхает годами. А с маленьким ребенком в доме еще и не высыпается.
Я за него очень переживаю. Но такова американская действительность. Здесь все работают на износ. Поэтому, когда слышим, что в России с наступлением лета никто почти не работает – Москва разъезжается по дачам и заграницам, да плюс еще две недели новогодних каникул, десять дней майских, кажется невероятным. Здесь у среднего американца даже медовый месяц в лучшем случае длится неделю.

Если у Рубика страсть к мотоциклам, то у Карена – ко всему, что связано с водой: к яхтам, ботам, кораблям. Он всегда знает, какая новая яхта пришвартовалась. Видимо, на их углу вода самая глубокая, потому что только там встают на якорь многомиллионные яхты-гиганты, в том числе российских миллиардеров, в несколько палуб, с высоченной мачтой, с подводными лодками и вертолетами на борту. Карен тут же находит их в интернете, узнает, откуда данный гость прибыл и куда держит путь, и соответственно все данные о нем – какое водоизмещение, сколько там помещений, из каких материалов оформлен дизайн, сколько на борту слуг и т.д.
Еще до женитьбы Карен держал в Марине-дель-Рей купленный на паях (с двумя товарищами) небольшой бот. Научился лихо управлять им. Катал и нас. Пару раз я тоже садилась за штурвал. Действительно большое удовольствие... Во времена кризиса они его продали. И вот теперь опять купили бот. Большой и по идее дорогой, но старый. Им он обошелся в треть цены. Только вот радость от удачной покупки оказалась преждевременной. Внешне судно выглядит очень эффектно. Увы, только внешне.
Лично я с детства знаю (с тех пор, как мне купили у старьевщика велосипед), что нет ничего хуже старых вещей. Хлопот с ними не оберешься и будешь не удовольствие получать, а залатывать постоянно вскрывающиеся проблемы. Так и получилось с этим ботом. Уже год они мучаются, меняя в нем то одно, то другое, тратя много денег и сил, и ни разу еще не рискнули выйти в открытое море.

От искусственной портовой системы до океана рукой подать. Наблюдать с песчаной косы закат стало для Карена, Томы и Майки регулярным ритуалом. Добираются они туда либо на машине, либо пешком, либо на велосипедах. Карен с Томой обожают велосипедные прогулки. С появлением ребенка им пришлось на время об этом забыть, хотя Карен часто ездит на велосипеде на работу. А теперь они купили специальную детскую коляску-приставку на колесах, которая прикрепляется к велосипеду, и совершают прогулки втроем.
 
С их переездом в Марина-дель-Рей мы с Христом остались одни в нашем доме в Cabrini Villas. Они приезжают в основном на выходные. Оставляют с нами Майки, а сами идут в кино, по магазинам или в гости. Где-то раз в неделю, в будний день обычно мы приезжаем к ним. К сожалению, Майки часто простуживается и болеет, заражая родителей. И тогда они не приезжают сами и не пускают нас, чтобы не заразить. Но когда приехать все же удается, мы гуляем с малышом, а потом приходит с работы Карен и куда-нибудь везет нас всех ужинать – по суше или по воде.
В летнее время по заливу курсирует открытый водный трамвайчик, обеспечивающий внутреннюю связь с берегами «Марины» за символическую плату – доллар с человека. Мы на нем часто плаваем к какому-нибудь приморскому ресторану. Скажем, прямо напротив, через залив от дома Карена, хорошо просматривается «Шанхай» (сейчас он называется как-то иначе). Очень приятный ресторан, с китайской символикой – перед входом бамбуковая рощица с водоемами и ручейками, полными разноцветных откормленных карпов, с романтическими мостиками через них и с каминами внутри. Если ехать к нему по улицам, огибая ветви-причалы, это займет минут 30. А на трамвайчике – 5 минут, и мы там. Карен вообще обожает трапезы вне дома, и при каждом удобном случае они это осуществляют либо втроем, либо с нами.
 
Последнее время мы пристрастились гулять в соседнем районе – Playa del Rey, где с небывалой скоростью вырос вдруг новый городок – Playa Vista. Дома в нем, как сообщается в прессе, «самые безопасные, самые комфортные, самые экологичные, энергоэффективные и технически оснащенные». Они стоят готовые, но их еще только начинают заселять. Зато уже работают в полную силу все рестораны, кафе, бары, кинотеатры и магазины. И в посетителях недостатка нет, поскольку в здешних местах полно студентов из расположенных поблизости Университета Южной Калифорнии (USC), Института информатики, Marina Aquatic Center UCLA и др. научно-учебных заведений.
Улицы тут больше похожи на парковые аллеи – с пластичными извивами широченных тротуаров и замысловатой формы газонами, с дизайновыми скамейками вокруг газовых костров-очагов, с деревьями, высаженными сразу взрослыми, а не саженцами. Этакий город будущего. Суперсовременно и уютно одновременно. Там можно не только приятно провести время, но и вкусно покушать.
Рядом с вновь народившимся городом находится знаменитый ангар, в котором во времена Второй Мировой Войны легендарный авиатор Говард Хьюз (и созданная им компания Hughes Aircraft) построил свою знаменитую летающую лодку (H-4 Hercules Hughes) – самый большой летательный аппарат из всех существовавших в те времена. А размах его крыла и по сей день остается рекордным (98 м). История эта нашла отражение в фильме «Авиатор» Мартина Скорсезе (с Леонардо ди Каприо в роли Говарда Хьюза), получившем 5 Оскаров при 11 номинациях.
Изобретатель-миллионер Хьюз до самой смерти (в 1976 г) тратил миллион долларов в год на поддержание своего «Геркулеса» в рабочем состоянии. И лишь после его смерти самолет перевезли в музей. В освободившемся гигантском ангаре разместили съемочные павильоны для кино и телевидения.
А недавно ангаром завладел технологический гигант – корпорация Google, намеренная превратить его в этакую «виртуальную фабрику» или интернет-студию (в перекличку с киностудией). Потратив еще $120 миллионов, Google прикупил к ангару 12 акров земли – под жилье для 6 000 своих сотрудников высокой квалификации, которых собирается сюда перебросить (или переманить). И это совсем не случайно. Дело в том, что весь город Playa Vista был задуман, как коммерческий и жилой центр для специалистов передовых высоких технологий, средств массовой информации и индустрии новых форм цифровых развлечений.
В городе, и в прилегающих к нему Playa Del Rey, Westchester, Santa Monica, Venice, Marina del Rey, уже открыли свои представительства более полутысячи высокотехнологичных фирм, в числе которых, помимо Google, Yahoo, YouTube, Facebook, Microsoft, Ogilvy – одна из крупнейших компаний маркетинговых коммуникаций в мире и т.д., за что весь этот бурно развивающийся район уже окрестили «Силиконовым пляжем» (Silicon Beach), по аналогии с Силиконовой долиной.
Проект до конца еще не вступил в силу, город, как упоминалось, еще не зажил полной жизнью, а весь регион уже объявлен вторым по величине технологическим центром в мире. О Playa Vista говорят, как об одном из самых продвинутых сообществ из всех, когда-либо существовавших, объединенных наисовременнейшей телекоммуникационной и широкополосной связью. 
Здесь и сейчас, на наших глазах происходит гигантская консолидация индустрии высоких технологий и создателей контента, констатируют специалисты, попутно пророча Лос-Анджелесу небывалый экономический и технический взлет, который должен начаться с Playa Vista, маленького города но с небывалым внутренним потенциалом.
 

                47. НА ПОСОШОК


Ну, вот я и добралась до заключительной главы. Все, о чем хотела и о чем сумела рассказать, в принципе – суета сует. Жизнь, какой бы большой (по прожитым годам) она не оказалась, быстротечна и иллюзорна. А в финале остаются лишь две даты, в тесных рамках которых и заключен земной путь человека. И хорошо, если даты те не только на камне или, того хуже – на казенной табличке, а где-то там еще – на страницах чьей-то истории, частной или общественной, если они представляют хоть для кого-то хоть какой-то интерес. Тогда можно считать, что жизнь была прожита не зря.
А может и это заблуждение. Может жить нужно, как дышать во время бега – полной грудью и большими глотками, смаковать каждую минуту, дарованную тебе небом. Только ведь это не получается. Рутинные мелочи и постоянная борьба с ветряными мельницами перетягивают на себя внимание, отнимают время, застилают глаза души.
Душа... Инструмент тонкий. С ней надо уметь обращаться, чтобы услышать, как она звучит, понять, откуда, а главное – зачем она в твоем теле на время притулилась.
Душа не имеет возраста, а значит не стареет. И утверждать данную истину я берусь уже с позиций собственных прожитых лет. Да, внутри мы остаемся прежними девчонками и мальчишками, только поднабравшимися жизненного опыта, побитыми и обтесанными этой самой жизнью. Вот в чем трагедия и парадокс. Год от года мы вынуждены наблюдать, как изнашивается наша бренная оболочка, как меняет свою структуру кожа на руках и лице, как усиливается непорядок под подбородком, удивляясь, почему перед непогодой начинают вдруг ныть спина и суставы...
 Спасибо моим генам и Богу, я всегда и внешне выглядела значительно моложе своего возраста. Помнится, когда выходила с сыновьями на улицу – младший был еще маленький, а старший уже отрастил бородку – нас с Рубиком принимали за мужа и жену, а Карена – за нашего сына. А когда мы с Христом отдыхали в черноморских санаториях, окружающие склонны были думать, что солидный армянин приехал на курорт со своей любовницей. Говорят, я и сейчас выгляжу лет на 15 моложе. А о внутреннем самоощущении уж и не говорю. Мне так и не удалось почувствовать себя свекровью, бабушкой, тем более что внуки зовут по имени. Избегая дисбаланса между внешним и внутренним, я давно перестала фотографироваться, и в зеркало смотрюсь лишь по необходимости. Меня для меня просто нет – сегодняшней. Страусиная политика? Возможно.
Что я! Муж, страшно подумать, уже полным ходом вступил в девятый десяток, а его шокирует, когда людей его возраста называют или считают стариками. Пару раз он мне с удивлением и обидой пожаловался, что в магазине или на улице к нему «почему-то» начали относиться с подчеркнутым вниманием и уважением, а то и помощь предлагать.
Или вот такие «симптомы»: Мы как-то вдруг обратили внимание, что люди вокруг нас «стареют на глазах» – политики, певцы, артисты на телеэкране. Ведь мы видели их совсем молодыми, начинающими, а они уже почему-то скоропостижно полысели, поседели, обрюзгли или покрылись морщинами. Потом начали умирать наши друзья-сверстники. Известия приходят из Еревана, из Москвы. Несколько человек мы уже похоронили здесь, в Лос-Анджелесе. И все равно упорно не хотелось верить, что это мы подходим к конечной черте.
Такой удивительный феномен: после отъезда заграницу у нас прервалась связь со многими прежними друзьями и знакомыми. И в нашей памяти они остались такими, какими мы видели их последний раз – молодыми, активными, энергичными. Как-то в голову не входило, что безжалостное время меняло и их, отправляло на пенсии, а то и – в мир иной. И когда вдруг где-нибудь на Facebook увидишь кого-то из них – ощущение шоку подобно.
Я думаю, каждый пожилой человек подтвердит, что время меняет только его земную одежду (молодые вряд ли еще это понимают). Вот и Христ только в Ереване, на своей партийной работе выглядел очень солидным и неприступным. А вне работы был совсем другим. Любил с друзьями выпить, подурачиться, побалагурить. Особенно в компании с Мишей Минасбекяном, развлекавшим нас анекдотами и блатными песнями под гитару.
Христ по характеру и сегодня мальчишка, позитивный, легкий, склонный к чисто мальчишеским выходкам и прибауткам. Таким он был всегда. А тело... Его надо бы уже поменять, да не на что. И остается просто не замечать, что мы с ним и делаем. И тогда все встает на свои места. То есть мы в общении друг с другом такие же, как 20... 40... 50... а теперь уже и все 58 лет назад.
Только вот, сколько не прячь голову в песок, осознание неизбежного все чаще приходит на ум. Особенно – моей половине. И не только потому, что он на 7 лет старше. А потому, что он – человек мудрый, трезво мыслящий и вполне дающий себе отчет, что к чему. Но ведь это ужасно – засыпать каждую ночь с сомнением: а наступит ли завтра (я еще до этой кондиции не дошла), бояться что-нибудь планировать на ближайшее будущее, общаться с любимым крошечным внучеком и понимать, что тебе не дано увидеть, как он начнет взрослеть.
Из всех этих грустных размышлений вытекает одно, главное. Не мы первые, не мы последние. Такова жизнь, одна на всех. Нужно не просто смириться, а ценить каждый прожитый миг. Нужно больше тепла и времени уделять друг другу, пока есть такая возможность. Пока мы вместе. А то я ведь как... только глаза открою, рука уже тянется к кнопке – включить компьютер. Компьютер это такая же «зараза», как алкоголь или наркотики. Он засасывает в свой виртуальный мир с потрахами.
Нет-нет, я не страдаю молодежной болезнью убивания времени на бесполезную болтовню в интернете. Просто весь мой творческий процесс с некоторых пор неразрывно связан с компьютером. Через него я пишу – статьи, романы, рассказы, мемуары, письма. Через него рисую, обрабатываю фотографии. А теперь и совершаю покупки. Интернет заменил мне использование бумажных энциклопедий и словарей, оперативно предоставляя ответ на любой возникающий вопрос. Экран монитора стал сказочным окном в большой, необъятный мир, без которого уже нельзя обойтись. Вот к такому окну меня неудержимо влечет.
А что же муж? Он тоже потихоньку осваивает компьютер. У него есть свой планшет. Но с интернетом он общается еще с трудом. Его мир по-прежнему газеты, книги, телевизор. Каждодневные покупки все на нем. Учитывая наличие машины и здешний торговый сервис, это даже не труд, а удовольствие. Иногда, вернее довольно часто, он помогает мне с готовкой. А некоторые блюда делает только он. Купил электрическую мясорубку и сам пропускает мясо, сам готовит фарш, а я только леплю и жарю котлеты. Сам готовит для Майки суп с тефтельками, который тот обожает. Рецепты он находит в домашней поваренной книге, и готов подолгу и подробно обсуждать их со мной. Я же, неблагодарная, от этой темы отбрыкиваюсь, да еще и нервничаю, бестактно заявляя, что это не моё. А ведь муж, подключаясь к кухне, помогает мне, освобождая меня от готовки.
Наше развлечение, в котором мы себе время от времени не отказываем – казино. Лас-Вегас, и более близкие – в индейских резервациях.
Вот так и живем, стараясь не забывать о песчинках в песочных часах, которых остается все меньше и меньше. Увы, у меня далеко не всегда получается помнить. Погруженная в свой мир, в свои увлечения, в свое, неизвестно кому, кроме меня самой, нужное творчество, я всю жизнь обделяла вниманием самых дорогих мне людей – мужа, сыновей, маму.
Но теперь я стараюсь усмирять свой крутой, а порой и вздорный нрав, стараюсь быть мягче и добрее, больше уделять бесценного времени своей половинке, которую очень люблю и без которой не представляю свою жизнь. Вместе с тревогой за завтрашний день приходит запоздалое осознание, что самое главное в жизни – близкий, преданный тебе человек, и нет на свете ничего дороже живого, теплого, сердечного общения с ним. Что нужно ценить, как великий дар, каждый прожитый вместе день, каждую минуту, каждое прикосновение. Что мы счастливы, пока мы вместе.
Слова... слова! Я пишу сейчас все это, сидя в своей комнате, наверху, за компьютером. А мой муж там, внизу, один за телевизором, ждет, когда я соизволю спуститься...
Все. Стоп! Я пошла к нему!