Девятиэтажный дом

Девятиэтажный
Медленный и страшный
В тихой панике заката
Замер над мостом.
(Пионерлагерь Пыльная Радуга «Девятиэтажный»)

Пролог
Серый бетонный идол стоял около реки в районе, находящемся на окраине горо-да. Зажатый между водой и проезжей частью, он нес свою вахту одинокого и глупого сол-дата, которому незачем здесь стоять. Стекла в единственном подъезде уже осыпались, а на их место в окнах пришла полупрозрачная пленка. Два лифта работали лениво и без охоты. Им наскучило наблюдать, как одни и те же люди едут на одни и те же этажи, попутно успевая сжечь кнопки, разрисовать стены и нассать в углу. Дом впустил в себя влажный ветер, а вместе с ним пришла простуда, апатия, гудящая боль и пятна в глазах. Дом был равнодушен к людям, которые в нем жили. Честно говоря, им тоже было плевать на дом. Он не был для нах чем-то родным: просто стены, спасающие от ветра и холода, просто потолок, укрывающий от снега и дождя, просто пол, по которому можно разбросать вещи.

Над этим домом всегда было серое небо. Летом и весной над ним сгущались об-лака, а осенью и зимой они расползались на целый микрорайон, заставляя всех ходить под скучным покровом. Жители этого дома поговаривают, что раньше небо было голубое, но чаще всего об этом толкуют алкаши по пьяни. Все жители этого дома настолько сильно впитали его атмосферу, что куда бы они ни пошли, над ними будет одинаковое, словно отражающее асфальт, небо.

Около дома чахла растительность. Деревья давно спилила городская служба чего-то там, а цветы, которые когда-то кто-то посадил, так и завяли без должного ухода и смердящего яда девятиэтажки.

Мертвое спокойствие и безразличие повисли вокруг дома. Но, как ни странно, никто не замечал особой гнетущей ауры. Прохожие все списывали на секундные помутнения, а жители так к этому привыкли, что любое другое состояние вызывало у них страшнейшую ломку по тоске и однообразию. Между тем шел склизкий декабрь, между тем дом жил…

Пьяница 34

Он просыпался безумно рано для безработного. Одевал спортивную кофту, когда было тепло, а старый бушлат, когда было холодно. Обувал протертые ботинки и выходил на улицу. Маршруты его были просты: рано утром он шел к церкви через дорогу, садился там и до середины дня просил милостыню, потом шел в магазин, покупал там водки и дешевой лапши, шел домой, напивался, и все начиналось заново.

Сейчас он сидел у ворот церкви и говорил заученные за много лет фразы.

– Помогите, Христа ради… Дочь нечем кормить, с работы уволили… Помогите, люди добрые.

Вместе с ним стояли еще три попрошайки, он никогда не разговаривал с ними, даже не здоровался. Но и они в свою очередь не проявляли ни малейшего интереса к хму-рому и грубому мужчине.

Когда люди давали деньги кому-то из тех трех, мужчина молча проклинал его или ее. Когда кто-нибудь собирал больше денег, чем он, то его разрывала на части зависть. Он приходил в магазин и смотрел, что бы он мог купить, будь у него столько денег, как у тех троих. Иногда он подумывал познакомиться с ними, чтобы в конце дня делить прибыль на четверых, тогда можно было собирать побольше денег. Но сама мысль о том, что ему придется водиться с бомжами, вызывала у него самые скверные чувства.

– Я – не бомж, – говорил он себе тихо. – У меня есть своя квартира. Пусть там нет газа, электричество вечно отключают за долги, а из крана течет скорее ржавчина, чем во-да. Зато она моя. Моя! А у них нет квартир.

Успокаивая себя этим, безымянный человек, больше похожий на кусок мяса в тряпках, шел в магазин за выпивкой. Кассирши уже не задают ему никаких вопросов. Они знают, что он придумает новый повод, или, если будет лень, скажет, что друг из армии погиб. А также они знали, что нет у него друзей и водку он один жрет. Одна из кассирш жила этажом выше, прямо над его квартирой, но он об этом не знал, а ей частенько доводиться слышать его пьяные разговоры с самим собой. Поначалу она жалела его, а потом плюнула на это и вызвала как-то ментов. Неделю в квартире снизу было тихо, а потом все вернулось на круги своя. Пару раз она приходила к нему и громко ругалась с ним. Пару раз просила помочь соседей. Но все это было безрезультатно, никому не нужный и всеми брошенный человек продолжал пить и кричать на себя в зеркало. Со временем соседка сверху привыкла и уже не обращала внимания на пьяный ор.

– Весь мозг себе пропил, алкоголик, – заговорили между собой кассирши, когда мужчина покинул магазин.

– Ему бы бабу…

– Ему бы работу для начала. Под такого даже последняя шалава не ляжет. Вот ты бы легла?

– Нет, конечно. От него же водкой и мочой за милю разит.

– А я о чем. Не, дурной мужик. Хоть бы умер поскорее.

Такими разговорами они провожали его каждый день. А он, идя домой, думал о том, какие они все бесчувственные твари и хоть бы одна его пожалела да водку так отдала.

Он считал себя глубоко несчастным и не замечал в этом несчастье других. Он стал центром своей одинокой и пустой вселенной, за которой не видел никого и ничего. Ему отчасти нравилось так жить. Его устраивало то, что он несчастен и не виноват в своем несчастье и одиночестве. Почти каждую ночь он вставал перед зеркалом и начинал говорить с ним.

– Ну, что, морда.

– Сам ты морда! Сученыш!

– Пропойца, тупица, урод!

Плевок в зазеркалье.

– Я ненавижу тебя. Ты всю жизнь мне испортил.

– Сам испортил, сука. Ублюдок!

– Я не слушаю тебя! Не слушаю! Ты врешь все! Я ничего не портил! Это не я!

– Это все ты!

– Не я! Лгун! Обманщик!

– Я ненавижу тебя! Ты! Дерьмо! Ничтожество!

Потом он падал в слезах на пол и засыпал, чтобы проснуться ни свет ни заря, одеться и пойти к церкви через дорогу, чтобы получить там немного денег и пойти в магазин за водкой, напиться и заснуть, чтобы круг, по которому движется его жизнь уже много лет, вновь замкнулся.

Отец и сын 38

Молодой парень сидел за компьютером и монтировал новое видео. Он никуда не выкладывал свои работы, никому их не показывал. Ему просто доставляло удовольствие рисовать короткие мультики, редактировать свои фотографии, которые он делал в течение дня. Иногда он даже писал какую-то электронную музыку, но ее он чаще всего удалял. У парня было время только после школы часов до шести, потом с работы приходил его отец, и тогда к компьютеру подходить было нельзя. Сергей знал отца как облупленного. Он придет с работы, спросит, есть ли что поесть, спросит как в школе, слушать внимательно не станет, попросит дневник, сядет смотреть телевизор, пить пиво и есть. Потом прогонит сына в его комнату и станет смотреть порно по интернету. Опять засорит комп вирусами.

Где-то в 17:50 Сережа выключил компьютер и пошел на кухню. Там он разогрел вчерашние макароны с котлетами в микроволновке, залил это все майонезом и отнес в комнату с телевизором. Вскоре пришел отец.

– Серег, привет, – прямо с порога крикнул он. – Чего не идешь отца встречать?

– Я в туалете пап! Подожди.

– Ха-ха. Ну, ссы, ссы. Пожрать чего есть?

– На столе в твоей комнате!

Звук сливающейся воды.

– В школе-то как? – спросил у Сергея отец, когда тот зашел в комнату.

– Нормально. По математике контрольная была, вроде, все написал. На физкультуре Пашка ногу подвернул, в медпункт таскал его. По иностранному языку сам знаешь, что никак, но оценок сегодня не ставили.

– А Пашка кто? Друг твой? – спросил отец, не отрываясь от телевизора.
Он задавал этот вопрос каждый раз, когда речь заходила о единственном друге Сергея.

– Да, пап.

– Оценки получил сегодня?

– Сегодня нет. Завтра по математике результаты скажут.

– А сегодня что?

– Не спрашивали сегодня.

– А руку тянул?

– Как обычно, пап.

– Ну-ка, дневник покажи, – чуть повысил голос отец и первый раз оторвался от телевизора.

Сережа принес ему дневник. Тот полистал его грязными руками.

– А тут двойка почему?

– По иностранному, пап.

– Да я вижу, что по иностранному! Двойка почему! – гаркнул он на сына.

– Не готов был.

– Не предупреждали, что ли! Не готов он был.

– Пап, за эту двойку ты уже ругал.

– И еще раз отругаю! Тебе мало, видно! – он открыл дневник на текущем дне. – Оценок нет.

– Не спрашивали.

– Не спрашивали, – пробубнил себе под нос отец. – Что за образование пошло, за шесть уроков не спросили ни разу. На, – он протянул дневник сыну. – Уроки все сделал?

– Нет еще.

– Так иди, делай! Что маячишь тут?

Парень заперся в своей комнате, достал спрятанный под линолеум смартфон, включил его и продолжил монтировать заранее перенесенное туда видео.

Сергей прятал от отца все, что тот мог продать: маленький ноутбук, смартфон, плеер, наушники, книги, зарядные устройства, диски с музыкой. Он тщательно выбирал места и делал тайники только там, куда отцу будет лень лезть, или в тех местах, о которых отец не догадается.

Когда парень завершил свой мультик, из соседней комнаты послышались тихие вздохи. Отец ставил очень маленькую громкость, но до чуткого слуха Сергея все равно доносились стоны порно-актрис. Парень достал наушники, воткнул их в смартфон и стал слушать музыку. Тяжелые гитарные рифы и жуткий, пронизывающий до костей вокал заглушили стоны из соседней комнаты.

«Главное не заснуть так, чтобы утром отец не увидел эти вещи, когда придет будить меня в школу», – думал парень, качаясь под ломанный барабанный ритм.

* * *

– Ну, что, чмо. Папка твой сифилис еще не схватил? Хотя откуда, ему даже за деньги не дадут, – это был Егор – после отца главная причина бед Сергея. – И в доме вы живете нищебродском, потому что нищеброды. И мать твоя ушла поэтому.

Почему Егору было плевать на то, что его кореш Вовка вообще живет без родите-лей с бабушкой в общежитии? На этот вопрос Сергей ответа не знал. Он знал, что Егор не отстанет. А также знал то, что если они начнут драться, то прибежит и Вовка и приведет с собой еще кого. Пашка, конечно же, впряжется за друга, но перевес не на их стороне. Пашке дома от родителей влетит за то, что подрался, а не остался в стороне, а ему влетит от отца за то, что хилый и не смог сдачи дать. Драться было не вариант. А орать на Егора, что он сукин сын и скотина последняя, было бессмысленно. Сергей это понял год назад.

– Че молчишь, язык от голода сгрыз? – вновь докапывался одноклассник.

– Если бы у меня не было языка, я бы не смог послать твою мамку, когда она при-ходила ко мне и просила, чтобы хоть кто-то ее удовлетворил.

– Че сказал, мудло?! – Егор двинулся вперед, но Пашка быстро толкнул его в грудь.

– Отвали! – крикнул он.

– Пашка, успокойся. Забей ты на него.

Паша сел, но не успокоился и все сверлил глазами Егора.

Начался урок.

После школы Пашка с Серегой полезли в заброшенную церковь, забрались на вы-сокую колокольню и достали заранее купленные бутылки крепкого пива.

¬– До какого времени гуляешь? – спросил Пашка у друга.

– До трех… два часа еще. Сегодня хочу новый сет фотографий сделать. Даже фо-тик с собой взял, может, по дороге домой еще нафоткаю.

– И как обычно не покажешь ничего.

– Не время еще. Я пока не сделал ничего достойного.

– Но когда-нибудь…

– Возможно.

Они смотрели на промышленный город сверху вниз, как боги Олимпа смотрели на Элладу. Они пили пиво, слушали музыку, болтали о том, где будут работать грядущим летом. Они бросили пустые бутылки в сторону Серегиного дома и пустили вслед за ними проклятия.

– Засранный город, – сказал Сергей. – Здесь живут засранные люди. И мы с тобой тоже засранные. Мы – дерьмо, плывущее по канализации. Нет, мы вытекаем из прорван-ной канализации и заполняем город. Мы – дерьмо.

– Да, чувак, все мы гребаное дерьмо. Но однажды, мы выберемся отсюда. Мы уедем в другой город. Ты станешь программистом, а я художником. Мы найдем себе классных девчонок, и все будет охуенно.

–  Да. Но пока что мы в дерьме, и мы дерьмо. И чтобы отмыться, нам нужно за-кончить гребаную школу и уехать из этой прорванной канализации куда подальше, – Серегу немного качало.

– В Москву. Или в Санкт-Петербург. В крепкие города.

Домой Сергей пришел не в три, а в четыре часа. Времени делать новый сет просто не было. Да и желания как такового тоже. Парень сварил макарон, сделал домашку по математике и физике, как обычно забил на иностранный язык, почитал роман, заданный по литературе. Когда до прихода отца оставалось полчаса, Сергей включил телевизор и стал щелкать каналы. В такие минуты он особо сильно чувствовал свою деградацию. Свою причастность к всеобщей деградации.

– Я дерьмо и ты дерьмо, вместе мы едим дерьмо, вместе мы живем в дерьме, вме-сте мы умрем в дерьме, – напевал он, переключая канал за каналом.

Пришел его отец. Ничего нового сын от него не услышал. Все те же вариации од-ного шаблона. Разве что сегодня он похвалил его за пятерку по математике.

– Всегда бы так, – сказал он. – А теперь марш в свою комнату.

Парень ушел к себе и сразу лег спать.

Проснулся он от того, что кто-то резко схватил его за ногу и потащил с кровати на пол. Этот кто-то, несомненно, был его отец.

– Ах ты, крыса! Сучек недоразвитый! – орал он.

– Пап, больно! Пап, что случилось то! – Сергей вырвался из рук отца и забился в дальний угол.

Отец держал в руке ноутбук парня.

– Где украл, сука! Признавайся!

– Я не украл, пап! Я купил! – холодок пробежал по спине у Сергея, он знал, назад ноутбук не получит.

¬– А деньги у меня спер!

– Деньги я летом заработал, на автомойке.

– На автомойке! Дома жрать нечего, а он деньги на экую дрянь спускает! Где за-рядка?

Сергею ничего не оставалось сделать, как вынуть из ящика стола зарядку и про-тянуть отцу.

– Что еще купил?

– Ничего. Все деньги на него потратил.

– Тупица, – отец вдарил сыну по загривку. – Вечно деньги тратишь на неведомую чушь.

– Это не чушь, пап! Я программированием на нем занимаюсь!..

– Ты бы лучше иностранным занимался, чем программированием. Все програм-мирование на английском языке, как ты им занимаешься, если у тебя по нему двойка на двойке.

– Не все, пап…

– Расскажи мне тут! Козла кусок! За сколько купил?

– Не помню.

– За сколько, я спрашиваю! – отец толкнул парня.

– Пятьдесят тысяч.

– Сколько!

– Пятьдесят тысяч! Пятьдесят! Оглох совсем! Правильно мать сделала, что броси-ла тебя!

– Ах ты, сука! Вот твои пятьдесят тысяч! – отец с размаха швырнул ноутбук об стену.

Пластиковый корпус с характерным сухим хрустом разломился, экран отлетел от клавиатуры, кнопки разлетелись по комнате уродливым дождем.

– Спать ложись. А завтра уберешься, – сказал отец и развернулся, чтобы уйти к себе в комнату.

Как только отец повернулся спиной, Сергей схватил табурет и со всего маху ударил им отца по голове. Тот упал на пол и обмяк. На мгновение парень понадеялся, что его отец умер, но потом его охватил холодный ужас, останавливающий биение сердца и закупоривающий легкие. А вдруг и правда убил? Сергей проверил пульс у отца… он был. Тогда парень сел на кровать. Ужас от того, что он убийца, перерос в ужас от осознания, что когда отец очнется, он изобьет мальчишку до полусмерти.

Сергей резко вскочил с кровати. Он оделся, наспех уложил все свои вещи в большой армейский рюкзак: электронику, одежду, сэкономленные деньги, документы. Куртки и свитера пришлось запихать в отдельную сумку. Остатки ноутбука парень тоже прихватил с собой, в надежде на то, что там остались не поврежденными хотя бы аккумулятор, процессор или оперативка. Перед уходом он обчистил папины заначки и написал письмо следующего содержания:

"Пашка, прости, я не могу доучиться эти полгода. Я ухожу в Санкт-Петербург. Поступлю там в какую-нибудь шарагу на основе девяти классов. Работу найду, ты же знаешь, я привыкший, я выживу. Только ты учебу не бросай, а как закончишь, мотай ко мне. Я тут нам и квартиру, и девочек найду. Если будем хорошо учиться, то степухи хватит на дряхлую съемную хату. Если девчонки хорошие будут, то помогут, я надеюсь. А потом мы разбогатеем и запретим им работать. Будем всем их обеспечивать за то, что помогли нам. Потерпи полгода, а там заживем. Я номер поменяю, пришлю его тебе смской с кодовым словом «дерьмо». Страничку в соц-сетях тоже сменю, адрес той же смс отправлю, что и номер сотового. Удачи, мой друг. До скорых встреч."

Через неделю Павлу пришло сообщение подписанное словом «дерьмо» с адресом и номером, а на электронную почту пришло десять фотографий ночных шоссе, придорож-ных забегаловок и выстроившихся в ряд фур дальнобойщиков.

Поп 24

– Ты хочешь исповедаться, дочь моя? – спрашивает отец Виталий у пришедшей к нему девушки.

– Да, отец, ибо я грешна, – безо всякого энтузиазма ответила девушка.

– Так в чем же твой грех, дочь моя?

– Я продаю свое тело за деньги, отец, – уныло говорит девушка.

– Если ты будешь так дальше продолжать, денег не получишь! – гаркнул отец Виталий.

– Прошу прощения, – промямлила она и уже молящим и жалким голосом добавила, – Я продаю свое тело за деньги. О, боже, прости меня.

– Бог любит тебя и прощает, дитя мое, – говорит священник, расстегивая молнию на платье.

– Что мне сделать, чтобы искупить свой грех? – все таким же наигранно-жалостливым голосом спрашивает она.

Отец Виталий снимает со своих штанов широкий кожаный ремень, берет его по-удобнее и бьет по голой попе шлюхи. Та неправдоподобно стонет и прости бога простить ее. Наигравшись с ремнем, священник снимает штаны, грубо и неумело вставляет ей и начинает пыхтеть. Девушка скучающие смотрит на икону богоматери в углу комнаты и ждет, пока святой отец кончит. Потом вытирает себе промежность, надевает платье, принимает противозачаточные, запивая их водой из крана.

– Деньги давай, да я пойду, – все тем же скучающим голосом говорит девушка.
Священник дает ей денег, но дверь открывать не спешит.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Послушай, а ты бы не хотела сменить профессию? – задает вопрос отец Виталий.

– А кто тогда тебя ублажать каждую неделю будет, руки что ли. Дверь открой.

– У нас при церкви есть работа. Ты бы могла иконы в лавке продавать или подметать церковь.

– Чтобы мне в месяц платили столько же, сколько ты заплатил мне за час? Ага, дуру не ищи.

– Но рано или поздно ты постареешь.

– Есть и такие, у которых на старушек встает.

– Но если ты продолжишь заниматься этим, то Господь не пустит тебя в Райский сад.

– Сдался он мне. Так и скажи, что хочешь трахать меня бесплатно, чтобы я из чувства благодарности ноги перед тобой за так раздвинула. Дверь открой.

– Но неужели тебе все равно на то, что будет с твоей душой?

– А с твоей что будет, а? Открой дверь, да я пошла. Или плати еще за час.

Священник открыл дверь, девушка вышла из квартиры, вызвала лифт, зашла в не-го и уехала, чтобы через неделю снова приехать сюда.

Отец Виталий вернулся в свою квартиру, запер обшарпанную дверь и встал перед иконами.

– Господи, прости грешную рабу твою Юлию, отпусти ей все ее тяжкие грехи да даруй ей жизнь вечную в Раю. Аминь.

Потом он идет на кухню, варит картошку, наливает себе дешевого вина и садится смотреть телевизор. Забыв помолиться на ночь, поп ложиться спать. Утром, с трудом и проклятиями продрав глаза, он надевает рясу и идет в церковь через дорогу. Проходя мимо ворот, он дает мелочь из кармана угрюмому пьянице. Тот кивает ему и кричит вслед:

– Храни Вас Бог, батюшка.

– Тебя бы кто так хранил, как меня Бог, – бубнит священник себе под нос.

Он давал деньги всегда одному и тому же попрошайке. Так повелось не сразу. Просто однажды Виталий заметил, как злобно тот неизвестный человек провожает его своим взглядом, когда поп не дал ему денег. Священнику от этого стало не по себе. На следующий день он проверил, всегда ли тот мужчина злобно смотрит на него. Виталий снова дал денег кому-то из трех бомжей по другую сторону ворот и снова ощутил на себе полный ненависти взор. В тот момент ему вновь стало жутко. С тех пор Виталий дает деньги только этому мужчине, так как почему-то боится его грозного и затхлого взгляда. Несколько раз ему даже снились кошмары, где мужчина, не переставая, смотрит на него. Куда бы ни шел Виталий, глаза мужчины преследовали его. На службе, в трамвае, в мага-зине, дома. Везде и всегда. Когда он спит, ест, читает молитвы, смотрит телевизор. Во снах он видел блудницу с его взглядом. Он видел Господа с гневным взором попрошайки. Но когда Виталий перестал давать другим бездомным деньги, то сны прекратились, и он вскоре забыл о них.

Этот день закончился, и поп, опять забыв про молитву, лег спать, предвкушая завтрашний день. Такой же, как и все дни. Ничем не примечательный, спокойный день, по которому можно проплыть, как по застоявшемуся озеру, не боясь перевернуться и не боясь утонуть. Но тихое озеро обернулось бушующим океаном, в котором суждено было потонуть лодке с именем «Отец Виталий». В этот день священник проснулся раньше обычного. Сон ушел мгновенно и растворился в запыленной тени за шкафом. Наспех умывшись, Виталий оделся и вышел нести свою духовную службу. Он вызвал лифт, еще не догадываясь о том, что ждет его внутри тесной разрисованной кабинки.

В лифте стоял тот самый страшный человек, которому он всегда давал деньги пе-ред церковью. Виталий оцепенел от ужаса, он и не знал, что этот злодей живет вместе с ним в одном доме. Он и подумать не мог о том, что тот пропойца не бездомный.
– Слышь, отец, дай полтинник, семью кормить нечем.

У него еще и семья есть? Уму непостижимо! Как у такого пропащего человека может быть дом и семья?

Виталий зашел в лифт, достал кошелек и отдал своему самому большому страху тысячу рублей. Страх сначала не поверил своим глазам, секунду колебался, а потом по-воровски схватил протянутые деньги и сунул их себе в карман.

– Дай Бог Вам здравия. И Вам, и дочери Вашей. Спаси вас Боже.

– Спасибо, – сдержанно ответил священник. – Только дочери у меня нет.

– А кто же тогда к вам каждую неделю приезжает по пятницам? Я думал дочка ваша. Думал, какая хорошая девочка, каждую неделю своего отца навещает. А кто она тогда?

На счастье отца Виталия, лифт уже доехал до первого этажа.

– Ну, мне пора. Прощайте, – бросил священнослужитель и быстрым шагом направился к выходу.

– Так кем она будет?.. А, не важно, – мужчина повертел купюру в руках и пошел сразу в магазин. Смысла идти к церкви нет. И завтра, наверное, смысла просить милостыню тоже не будет. – Какой хороший день, – сказал сам себе мужчина.

А вот отец Виталий думал совершенно иначе. Он весь взмок, пока ехал в лифте. По лбу и по спине его тек горячий  пот, обжигающий его кожу, душу и мысли. Руки его тряслись, в глазах плавали белые пятна. Сам сатана вышел из Ада, чтобы напугать его. Его, отца Виталия.

«Чертова шлюха! Все из-за нее. Гореть ей в Аду. В следующий раз я выпорю ее до такой степени, что она ходить не сможет», – думал он, пока шел в церковь.

Перед молебном он сказал отцу Николаю, что простыл и из-за больного горла не сможет читать молебен. Отец Николай сказал, что прочитает за него. Виталий поблагода-рил его и ушел в алтарь.

Придя домой, он сразу же метнулся к иконам и стал с исступлением молить Бога о прощении всех его грехов и о защите от злых духов и демонов. Но пьяница с шестого этажа не был ни злым духом, ни демоном, поэтому через два дня Виталий снова встретил его у ворот церкви. Тот бросился к нему в ноги и стал чуть ли не землю целовать перед священником.

– Боже, дай Вам Бог здоровья. И денег. И всего.

Отец Виталий сунул попрошайке сто рублей и поспешил скрыться за дверьми церкви. Мужчина, целовавший землю перед батюшкой, был явно разочарован таким ис-ходом. Он надеялся на еще одно крупное пожертвование, вместо этого получил лишь де-сятую часть его. Но и эта малая толика была в разы больше того, что давали ему обычные люди, и это его немного успокоило.

– Еще не выздоровел, Виталий? – спросил отец Николай своего коллегу.

– Нет, все так же режет, черт возьми, эту болезнь, прости Господи.

И целый день у Виталия срывался голос и дрожали руки. Перед уходом он внимательно осмотрел окрестности через окно, а всю дорогу до дома оглядывался по сторонам. В подъезде лифтом решил не пользоваться, поднялся по лестнице, запер плотно дверь, сел на табуретку и заплакал слезами ребенка, испугавшегося монстра в шкафу. Не раздеваясь, он так и лег спать, всхлипывая и рыдая.

А тем временем приближалась пятница. В дверь ему снова позвонила Юля. Он впустил ее, заплаканный и напуганный.

– Новая игра? Знай, это может повысить стоимость.

– Это не игра, – залепетал священник. – Со мной в доме живет дьявол. Я не шучу! Сам сатана. Он видел нас! Но он подумал, что ты моя дочь… но тебе… но нам нужно быть осторожнее. Мне кажется, его Бог послал мне в наказание за все мои грехи.

– Ты совсем сума съехал? Какой сатана? Я что, зря тащилась к тебе?

– Да послушай же ты меня! – крикнул он в ярости. – Уйди с этой работы. Я сделаю для тебя все. Обещаю, только уйди…

– Все сделаешь? Тогда отвали от меня со своим бредом! Если у нас ничего не будет, час ты мне все равно оплатишь, – девушка отпрянула от него, как от юродивого.

– Юля, Юля, почему ты меня не слушаешь? Господь хочет…

– Господь хочет, чтобы ты держал хер в штанах и не разочаровывал меня каждую неделю. У меня и без тебя клиентов полно. Одним больше, одним меньше.

– Почему ты такая злая? – священник сел на пол и беззвучно заплакал.

– ****ец.

– Как же ты не понимаешь, я хочу спасти твою жизнь.

– Себя лучше спасай, развратник старый.

– Юля, Юля…

– Ой, опять завел свое. Все, слышать не хочу тебя, плати давай, да я пойду!

– Куда?

– Подальше отсюда. Посмотри на себя! Сидишь тут в одних проссаных трусах и ревешь как маленький. Страшно ему, видите ли, чертят испугался. Ты попадешь в Ад раньше меня, если Ад, конечно, существует. А сейчас плати и дверь открой. Твое время вышло.

К отцу Виталию вернулись кошмары, только теперь они были во много раз силь-ней. Они пугали его каждую ночь, забираясь днем в темные углы, чтобы с наступлением темноты выползти, как демоны из Преисподней, и вновь наводить страх на свою жертву. Во дворе начали открыто обсуждать маленькую слабость отца Виталия, которая перестала у него появляться. Теперь священник слышал за своей спиной перешептывания и смешки, а дворовые пацаны смеялись ему прямо в лицо. Вскоре кто-то из этих лысых парней в спортивных костюмах написал баллончиком на его двери «он **** шлюху». Краска силь-но въелась, и Виталию потребовалась не одна ночь, чтобы отмыть дверь. Но вскоре ее украсило другое слово: «мудак». Потом слов стало больше. Оскорбления расползлись до соседних дверей, заползли на пол и потолок. Теперь уже не только шпана смеялась ему в лицо. Все тыкали в него пальцами, материли и открыто осуждали. Вся жизнь попа превратилась в кошмар. Он старался выходить из дома как можно раньше, а приходить как можно позже, чтобы свести шансы встретить кого-нибудь во дворе к минимуму.

Однажды он совсем припозднился и вошел в свой двор уже глубокой ночью. На скамейке у подъезда сидела одинокая фигура, качалась и что-то бубнила.
«Ну, все. Пацан какой-нибудь сидит и ждет меня. Сейчас побьет и свалит спать, а мне потом лечись. А может, он и вовсе убьет меня? Да и хорошо. Конец моим мучениям, а там будь что будет. Бог за страдания простит меня. А они все пусть в Аду горят», – с та-кими мыслями священник шел к своему подъезду.

Глупо было надеяться, что кто-то ждет его, даже чтобы побить. Но страх владел разумом Виталия, и именно он диктовал ему эти мысли.

На скамейке сидело зло. Оно было пьяное, в одном ботинке, с заспанными глазами. Священника переполнила ярость, злость. Он бросил свой портфель на землю и набросился на мужчину с кулаками.

– Что ты? Не надо! Больно! Не бей! – то орал, то мямлил мужчина.

Виталий не слышал его. Он слышал только голос, который диктовал ему – «Убей. Убей. Убей! Он виноват во всем! Он демон! Убей зло!»

Спустя десять минут мужчина перестал брыкаться и кричать. Святой отец оттащил труп к реке и бросил его туда, где теплые канализационные стоки растопили лед. Первый раз за долгое время поп почувствовал себя в безопасности.

Кассирша 40

Я просыпалась рано утром. Готовила себе завтрак, съедала его без особого аппетита, чистила зубы и шла на работу. На неблагодарную и низкооплачиваемую работу. На ней я уставала до потери пульса, хотя работа была сидячая. Я была кассиром в ближайшем супермаркете. Пахала без выходных и без отпусков. Из-за того что я все время сижу у меня выросла задница, да и вся я потолстела. Правда, пока это не особо заметно. Вот у Любы жопа так жопа, как еще кресло свое не сломала. Но она и работает там дольше меня.

Каждый день у нас случается какая-нибудь история. То подростки пиво принесут на кассу, а паспорт дома забудут, то бутылку кто-то разобьет, а платить не захочет. Но самое большое событие приходит где-то с часа до двух. Это мужик, живущий этажом ниже, прямо подо мной. Он каждый день напивается в сопли, а потом орет на себя всю ночь. Раньше меня это дико раздражало, я даже ходила за помощью к Федору, здоровенному мужику, который живет с сыном… как его… Сергеем, кажется. Бестолковый паренек, а отец у него что надо: крепкий, сильный, работа есть. За ним как за каменной стеной. Ну, Федор-то его побил пару раз, да толку никакого. Я и в полицию звонила, а он все равно орет ночами. Сейчас я уже привыкла, даже сквозь сон не слышу, как он там пищит. Плохой человек. Маринка вообще рассказала мне, что он с бомжами водится, с теми, которые у церкви милостыню просят. Попрошайничают, короче говоря. И как ему не противно? У него-то хоть квартира есть, а у тех трех ни гроша за душой. Мне вот было бы противно.

Но сегодня он заявился как-то рано. Набрал много всего, водки, в основном, но и еды закупил впрок. Подходит к моей кассе, выгружает все из корзины, лыбу давит, как пятиклассник на порносайте.

– С вас тысяча двадцать три рубля.

И лыба-то с его лица спала.

– Девушка, прости, двадцати рублей не будет, – говорит он и протягивает мне купюру в тысячу рублей.

Я прям там и офигела. Этому пропитому попрошайке кто-то целый косарь дал. Найти бы и мне такого человека, я бы и с работы уволилась. Смотрю на него, и зависть берет.

– Огурцы оставь, тогда хватит, ¬– говорю я, а голос дрожит.

– Ну, дай в долг мне, а. А я тебе завтра занесу.

– А перед начальством я как отчитываться буду? Это у тебя нет начальства, а у меня есть. Так что без всяких завтра, послезавтра. Может тебя машина собьет до завтра.

– Да не собьет, куда ей.

¬– В долг не дам.

– Злая ты, ¬– говорит он. – Ладно, оставляй огурцы, без них есть буду.
Он расплатился и ушел, а я была довольная такая, что выскочку эту обломала. Ишь, нашелся тут! То по копейке приносит, а здесь тысячу рублей сразу. Не иначе как украл у кого. Я эту породу за версту чую. Он и у меня украсть мог, вообще не стесняясь.

– Маринка, Маринка!

– Чего тебе?

– Голодранец-то этот, ну, что подо мной живет, на тысячу рублей закупился.

– Да ладно, откуда такие деньги у него? Украл, что ли?

– Так и я думаю, что украл. Не иначе. Я эту породу за версту чую.

– Так он и у тебя украсть мог, и совесть не замучает, – Маринка повернулась ко мне полностью.

– Да как? Дверь я всегда закрываю, деньги пересчитываю. Да и какие деньги. Здесь зарплата-то какая, зарплатой не назовешь. В этом же магазине всю и потратишь.

– А он из церкви украсть мог, ага, – влезла в разговор Любка. – Ему же все равно, где воровать, вот хоть бы и у батюшки нашего Виталия. Такой человек хороший, жаль будет, если у него украл.

– А точно-то украл, девки? – спрашиваю я.

– Да точно, точно. Или где он их, на дороге нашел, или подарил ему кто? – отве-чает мне Люба.

– Ну, да. На дороге не найдешь, никто не подарит, украл значит, – говорю я. – Может, в полицию позвонить?

– И что ты им скажешь? Что к тебе бомж с тысячью рублей пришел? Они посме-ются над тобой, а не дай бог штраф наложат. Тебе оно надо?

– Не, Марин, вообще не надо. А делать-то что?

– Плюнь ты на него. Не у тебя же украл, в конце-то концов, – сказала мне Марин-ка и повернулась к подошедшему покупателю.

Когда я пришла домой, то весь вечер думала об этой тысячи рублей. Ну, у кого он ее украл? Он же не вор, кишка тонка. А если не тонка? Я положила все свои деньги в конверт, а конверт прикрепила за картину, пусть там повисят, всяко надежнее, чем в серванте.

Всю ночь я прислушивалась к голосу пьяницы с шестого этажа. Сегодня он пел какие-то свои невнятные песни и постоянно повторял, что все наладится. Постоянно говорил, что скоро начнется светлая жизнь и он станет совсем другим человеком.

– Ворюга проклятущий, – сказала я себе и укрылась с головой одеялом.

На следующий день он так и не пришел. Это было чем-то из ряда вон. Я все ерзала на кресле и ждала его, как на свидание. Только никакого свидания нет. Я просто хотела посмотреть в его воровскую бесстыжую морду. Посмотреть, как он будет протягивать мне еще тысячу рублей и хлопать своими невинными глазищами. Фу! Уродство то какое. Но он так и не пришел.

¬– Может, он напился в стельку и умер, – сказала мне Марина, когда покупателей не было.

– Чего ты говоришь такое! Хотя, может и помер, – говорю я.

– Да не помер он. Воры не умирают. Он же вчера на несколько дней закупился, чтобы на улице не светиться. Вот и сидит сейчас у себя, водку жрет да телевизор смотрит, – Любка сидела за своей кассой и ела бутерброд с колбасой.

– Подождем. Если сегодня ночью завывать будет, значит жив.

И ночью этот чертов алкоголик продолжал завывать свои поганые песни. Я снова чутко спала и просыпалась несколько раз за ночь от его всхлипов.

– Что за мужики пошли, – я встала с кровати и пошла на кухню наливать себе чай, спать расхотелось.

Я думала, что расскажу сегодня девкам о том, как этот негодяй горланил песни всю ночь, но утром я узнала новость похлеще. Тамара, старая бабка из первой квартиры, каждое утро сидела на своей лавочке. Сегодня она первый раз подозвала меня к себе.

– Слушай, Мариш, а ты знаешь, батюшка-то наш, отец Виталий, проституток водит, – «по секрету» прошептала мне она.

– Ой, да ладно вам, Тамара Федоровна, придумывайте вечно, – отмахнулась я от нее.

– А вот и не придумываю. У кого хочешь спроси. Вот такие дела. Он, значит, утром Богу служит, а ночью темные дела творит. А ты спроси, спроси, у кого хочешь. Тебе все скажут, что он тот еще тип, – она качалась вперед назад, как это делают очень взволнованные люди.

Я пошла прочь от нее, но все-таки решила уточнить информацию, как раз около поваленного дерева при выезде со двора собралась компания мальчишек. А что? Баба Тома сказала, – «спроси у кого хочешь», вот я и спрашиваю.

– Эй, ребят, ребят.

– Опа, тетя Маша. А что вам надо от простых ребят? – спросил у меня тот, что стоял ближе.

– Мне тут рассказали новость такую, будто священник наш проституток водит, – два последних слова я постаралась сказать как можно тише.

– А! Да! Вот ведь урод моральный!

Я ничего не ответила и поспешила в магазин, рассказать все коллегам.

– Да ладно, серьезно, что ли? А я считала его таким порядочным. На исповедь всегда к нему ходила, – Любка качала головой и вздыхала.

– А я всегда знала, что он козлина редкостная, – бросила через плечо Марина.

– Но это вообще срам. Священник вызывает проститутку. Ужас. Почему нас окружают такие козлы? – я стала пробивать товары.

– А чего еще следует ожидать от такого аморального общества, где все друг другу гады, – не то спросила, не то утвердительно сказала Маринка.

– Ой, и не говори. Что творится, – Любка тяжело вздыхала.

Мужик, что принес мне в кассу тысячу рублей, неизвестно как полученную, сего-дня опять не явился. Странно это и неуютно как-то. То ли оттого, что мы привыкли к его ежедневным визитам, то ли оттого, что я завидовала его смелости. Обокрасть кого-то – это не так-то просто. Если бы я знала, какая судьба уготована этой жалкой пародии на человека, я бы не завидовала ему, ибо никакие деньги не стоят того, чтобы за них так умереть.

Где-то неделю спустя поздно ночью мне не спалось, и я встала у окна и смотрела на слегка покрытую тонким льдом реку. Даже зимой она не замерзала из-за теплых стоков канализаций. Тот гнусный тип, что начал промышлять воровством, сидел на скамейке у подъезда и завывал очередную песню.

– Пьет, не просыхая, алкаш гребаный, – вырвалось у меня.

В этот момент я заметила силуэт человека в черном длинном одеянии.

– Еще один. Алкаш и извращенец. Два сапога пара.

Священник быстро шел к подъезду, но около пьяного мужика он остановился, по-стоял несколько секунд, а потом бросил портфель и начал бить его. Ого! Вот это зрелище, жаль, заснять не могу. Священник бьет пропойцу, давно пора. Поначалу я была просто счастлива, но потом в меня закралась тревога. Священник слишком долго бил надоедливого соседа, а потом и вовсе потащил его за ногу к реке. Боже мой, да он убил его! Я схватила телефон и позвонила в полицию.

– Дежурная часть, – раздалось в трубке.

– Алло! Полиция! Тут человека убили, приезжайте!

– Успокойтесь, девушка, скажите адрес.

Я назвала им адрес и сказала, что убийца священник отец Виталий из 24-й квартиры. Что он убил человека, а тело скинул в реку. Спустя десять минут приехал бобик с двумя ментами. Они поднялись ко мне и сказали, чтобы я шла с ними. Я отвела их к квартире отца Виталия, они долго звонили в дверь, после чего священнослужитель открыл им. Его задержали за подозрение в убийстве, а утром приехала команда и стала искать тело. Труп, слава Богу, далеко не уплыл. С него сняли отпечатки, и больше никто и никогда не видел отца Виталия. Пацаны во дворе говорят, что его отправили в колонию, а он там повесился. Другие говорят, что его менты расстреляли, но это, скорее всего, пустозвонство местных раздолбаев.

А мне жутко было, что рядом со мной человека убили. Я об этом даже с девчонками на работе мало говорила. Но потом нервы прошли, я успокоилась и до конца жизни не вспоминала ни отца Виталия, ни убитого им алкаша.

Дельтаплан 54

Я потирал глаза, пытаясь сфокусироваться на одной точке, но все вокруг меня плыло по кругу. Комнату обволакивала странная дымка, меня слегка тошнило.

¬ Андрюх, что с тобой? – услышал я знакомый голос.

– Я дельтаплан.

– Ни фига тебя накрыло.

Лицо растворилось в белой дымке, а я стал падать в жерло холодного, дымящегося вулкана, на дне которого было мягко и хорошо. Я закурил, и вокруг стало еще больше дыма. Я перестал что-либо видеть и что-либо понимать. Весь мир для меня превратился в дымку, пахнущую огнем, табаком и духотой. От сигареты и падения меня затошнило еще сильнее. Я заблевал себе футболку и руки. Поняв, что сейчас произошло, я начал искать воду. Спустя час поисков в безвоздушном пространстве, окутанном дымкой, я нашел источник воды и смыл с себя рвоту. После чего я достиг дна вулкана и отключился на не-сколько тысячелетий.

Очнувшись в жерле вулкана, я понял, что потухшей огнедышащей горой была куча грязного белья на полу в ванной, а мои тысячелетия прошли за четыре часа.

¬ Ксюх! Костян! Эй!

Дверь в ванную отворилась, и я увидел знакомые лица.

– Воды, – попросил я.

Ксюша принесла мне стакан с водой и спросила:

– Ты как вообще?

– Жить буду. Не долго, но буду.

– Каждый день колоться, конечно, долго не проживешь, – подписал мне приговор Костя.

– Чья бы корова мычала, – ответил я. – Вчера все втроем вмазались как твари.

– Но тебя держало дольше всех, – сказала Ксюха, поднося еще один стакан.

– Ну, бывает. Мне бы пожевать чего, а то живот урчит.

Мне развели порошкового пюре и налили чашку кофе. Мы сели на кухне на пол и включили телевизор-коробку. По ящику шли какие-то американские мультики без особого смысла. Мы сидели, хавали порошковую еду и тупили в мультики. Хорошо после кайфа попить кофе, залипнуть в лажу по ящику и ни о чем не думать. Но расслабиться нам не дали: раздался настойчивый звонок в дверь, а за ним еще и еще.

– Кому там не иметься, – зло шикнул Костян и пошел открывать дверь.

– Кто там? – спросила Ксюша у Кости, когда услышала, как он открыл дверь.

– Мудак все тот же, – крикнул он ей. – Тебе чего опять от нас надо? – задал Костя вопрос мужику.

– Сына ищу. Пропал. Вот думал, у вас может быть.

– Ты его уже которую неделю ищешь? А ну, пошел вон!

Мы услышали, как громко хлопнула дверь, заглушив маты мужика.

– Че, опять? – спросил я.

– Заколебал! Каждый день, как первый раз. Завтра если придет, в морду ему дам, – Костя закурил и продолжил смотреть мультики.

– А мне его жалко немного. Совсем с катушек съехал, – грустно сказала Ксюша и добавила чуть веселее. – Прямо как мы вчера.

Мы сдавлено хихикнули. Я подавился пюре. Костян уронил сигарету.

– Когда в следующий раз так повеселимся? – спросила, отсмеявшись, Ксюха.

– Когда деньги будут, – ответил Костя.

¬ А когда будут?

¬ Когда мы новую работу найдем.

– Но у нас же еще осталось, – напомнил я.

– В таком случае, хоть сегодня вечером, – пожал плечами мой друг.

– Классно! – Ксюха хлопнула в ладоши. – А пока пойду помоюсь.

Она всегда долго мылась. В ожидании свободной ванны и вечера я стал ковыряться в книжных полках. Я брал первую попавшуюся книгу, листал ее и, если она мне не нравилась, бросал рядом со шкафом. В итоге там собралась приличная куча бумаги в переплете, а я таки нашел что-то интересное. Завалился на матрас, закинул ноги на стену и стал читать. Шелест страниц, танец букв, звуки льющейся воды из ванной, разговоры нарисованных чудиков из ящика с кухни, извечная вялость и лень заставили меня погрузиться в глубокий сон.

Вечер начался неожиданно. Я даже не помню того, как проснулся. Все вокруг гудело и играло. Я не сразу понял, что Костя просто включил старенький музыкальный центр. Пятна перед глазами плыли и плясали. Только сейчас они не мешали мне, а скорее наоборот, эти разноцветные шарики заставляли меня плясать вместе с ними, и мне было хорошо. А потом я летал по комнате, за мной тянулся огненный хвост. Ксюша пыталась его поймать, но у нее это не получалось. Я ударился головой о дверной косяк, когда захотел пролететься до туалета. Коридор наш стал невообразимо большим и теплым. Костян прыгал по нему и размахивал руками. Когда я пролетал мимо, он прекратил размахивать руками и отдал мне честь. Я залетел в туалет и остался там надолго.

Когда я вылетел, картина слегка поменялась. Я оказался в темном коридоре, где по стенам бежали красные огоньки. Я решил вернуться в туалет, но вместо него там оказалось продолжение коридора. Я со всех ног побежал вперед. Вокруг ничего не менялось, все те же гребаные огоньки по стенам, чернота спереди и сзади. В какой-то момент меня схватили за руку и протащили через стену коридора в нашу комнату с музыкальным центром.

– Вы бы знали, где я был…

– Мы знаем, мы были там же…

– А как вы выбрались…

– Мы просто прошли сквозь стену…

– А кто «мы»…

– Я и Ксюха. Андрюх, ты в порядке…

– А где Ксюха…

– Ушла за покупками…

– За какими…

– За любыми…

– Чего…

– За любыми…

– А она нам принесет…

– Несомненно. А тебя не тошнит…

– Нет, а тебя…

– Меня да, отойди…

Костя уронил бутылку портвейна вглубь бездны и принялся поливать блевотиной стенки космоса, в котором мы застряли.

– Может, еще выпьем…

Я кивнул головой. Мы подняли портвейн со дна бездны и стали пить его.

– …

– …

– …

– …

– …

Поговорив с Костяном, я решил углубиться в свой разум и изучить стенки исключительно моего космоса. Дельтаплан приземлился в центре вселенной и превратился в меня.

Я всех потерял. Не знаю, вернулась Ксюша или нет. А если вернулась, то встретил ли ее Костя. Если они вдвоем, то пытаются ли они найти меня. Ну, они же нашли меня в коридоре, значит и здесь должны найти.

Нашли меня не они. Двое незнакомых людей пробили крышу в моем дельтаплане и вытащили меня в реальность.

– У них уже неделю из квартиры воняет, будто они тут свиней режут.

– Граждане, пройдемте с нами, – говорят мне люди.

– Еб твою мать! Дим, у них тут труп по ходу.

– Скорую вызывай, я пока этого спущу.

¬ А я говорила всегда, что они наркоманы.

Костян уже сидел в машине и пытался протрезветь. Меня посадили рядом.
¬ Эй, Кость, ты живой?

Он ничего не ответил. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Навсегда.

Смотри, как медленно красиво летит
Девятиэтажный дом
(Сплин «Девятиэтажный дом»)

Эпилог

По весне серая башня ушла в воду. Девятиэтажный дом рухнул в реку из-за оползня. В последствие выяснилось, что вообще нельзя было строить здесь дома. Но кто-то же все-таки поставил эту бетонную уродливую махину на самый берег? Виноватых так и не нашли, хотя, по совести говоря, и не искали.

Дом убил всех, кто в нем жил, ценой собственной жизни. Его ненависть и отчаяние передались реке, и она размыла берег, позволив печальному гиганту обрести упокоение в своих грязных водах. Дом лежал, как мертвый кит на мелководье. Он превратился в маленькое кладбище, погребя своих жителей под собственными останками. Когда и гул от падения, и шум от обсуждения этого падения улеглись, по трупу дома стали лазать подростки в надежде найти в развалинах что-то ценное. Но найденное могло представлять ценность только для восторженных сталкеров или диггеров. Те же, кто там лазал, имели более приземленные и практичные интересы, поэтому от почившего титана вскоре отстали.

Он пролежал бесформенной грудой до лета, потом останки дома начали разгребать и увозить куда-то на больших грузовиках. Понаехало много репортеров, все хотели заснять, как откапывают новый труп. Полиция лениво гоняла их, но только для виду. Когда обломки дома развезли, а место, где он раньше стоял, расчистили, никто уже и вспомнить не мог, что было на том пустыре. Но помнил сам пустырь. Саму землю здесь пропитала боль и грязь старого дома, от которого уже не осталось и следа. Сюда часто сбредались алкаши и наркоманы, показывая большой FUCK местным властям, которые хотели сделать в этом месте цивильный парк. Люди обходили это место стороной и запрещали своим детям туда ходить. В итоге место просто заросло корявыми больными деревьями и мусором. Дом продолжал стоять на этом месте белесой дымкой, гнилой аурой, затхлыми запахами. Душа бетонного исполина была обречена на долгие года пребывания в этом застоявшемся месте, где свет жизни преломляется и превращается в сигаретный дым. И сам дом стал этим сигаретным дымом, Богом пропащих людей и заблудших душ.