Уродливые дети

Мы прилетели сюда на рассвете. Шесть сотрудников ФБР приземлились на вертолете близь все еще пылающего города. Издалека были слышны взрывы гранат и автоматные очереди.

– Не бойтесь! Наши бойцы выкурили боевиков из города! – крикнул, подбежавший к нам офицер.

Он поздоровался со всеми нами, а потом указал на шесть бронированных машин «Хаммер».

– Идите по машинам! Там вас уже ждут ваши констебли! Они будут работать с вами! – кричал офицер, перекрывая шум вертолета.

– Удачи, Кайл, – сказал мне один из коллег.

– И тебе, Джордж, – ответил я и побежал к своей машине.

Внутри было тесно, по-военному уютно. Я даже позволил себе расслабится на пять минут. Потом из кабины с пассажирского сиденья выполз человек, видимо мой констебль.

– Привет, – сказал он. – Я Дэн, сегодня мы с тобой работаем вместе.

– Я Кайл.

Мы пожали друг другу руки.

– А в чем конкретно состоит наша работа? – спросил я.

Перед отлетом нам сообщили лишь то, что дело будем иметь с трупами.

– Мы будем собирать ошметки людей в пакеты. Ты будешь фотографировать каждый кусок, а потом мы кинем его в пакет.

– Мы что-то типа дворников?

– Да, дружище, мы дворники. Которые будут убирать апокалиптический перформанс войны.

Либо Дэн начитался умных книг, либо выучил несколько умных фраз, что, впрочем, неплохо для военного.

Пока я размышлял, мой напарник упаковал пакеты в рюкзак, закинул его за плечи, взял себе штурмовую винтовку М-4, а мне протянул Глок с тремя запасными обоймами.
– На всякий случай, – ответил Дэн на мой безмолвный вопрос.

Нас высадили на небольшой площади. Высадили и уехали. Мы остались стоять среди тлеющих зданий, зловонных останков людей, палящего солнца и сгорающего неба.

– Сколько нам работать?

– Пока все не уберем.

Я оглянулся. Не сходя с этого места, я мог заполнить пакета три, не меньше. Дэн вынул пластиковый пакет из рюкзака, подобрал оторванную кисть и протянул ее мне.

– Фотографируй.

– Зачем мы все это делаем? – спросил я, делая первый снимок.

– Этого я не знаю. А тебе какая разница? Стань на пару дней безмолвным и безропотным винтиком в механизме неясной нам стратегии. А вопросы задавай после.

– Этак можно всю жизнь откладывать вопросы на потом. Так ведь и создаются безропотные винтики, – ответил я, делая десятую фотографию.

Мы медленно продвигались по площади залитой кровью. Вскоре мои ноги промокли насквозь, где-то прорвало канализацию, одна часть площади была погружена под подобие воды.

– А этой девочке было лет пять, наверное, – пробурчал констебль, подбирая разодранное туловище с рукой.

Я поморщился. Сфотографировал часть человека, а Дэн положил ее в пакет. Мы пошли дальше.

И без того узкие улицы были завалены остатками домов, машин и тел. Идти было просто невозможно. Я то и дело поскальзывался на разодранных и распотрошенных органах, спотыкался об арматуру. Дэн все меньше и меньше болтал. Чаще прислушивался к выстрелам, которые изредка доносились издали.

– Здесь вчера бомбили. Весь город перепотрошили, – сказал мой напарник, когда мы заканчивали заполнять пятый пакет.

– Зачем? – спросил я, делая неизвестно какой по счету снимок.

– Боевики взяли город. Собирались его уничтожить.
 
– А мы решили сработать на опережение?

– Только в штабе так не говори. Далеко мы от площади?

– Нет. Если бы не завал посреди улицы, мы бы ее видели.

– Медленно. Оставляй пакеты здесь, потом вернемся за ними.

Мы оттащили пять заполненных мертвой плотью пакетов к стене дома под навес.

– Потом, – повторил Дэн, похлопывая мешки с людьми.

– Хоть один целый был? – спросил я.

– Нет.

Половина головы – фотографирую, кидаю в пакет. Ноги – фотографирую, кидаю в пакет. Кусок грудной клетки – фотографирую и в пакет. Растекающиеся, в прямом смысле, внутренние органы – фотографирую и в пакет. Рука. Пальцы. Позвоночник. Тазовая кость. Нога. Голова. Фотографирую, кидаю в пакет. Фотографирую и в пакет. Фотография, пакет. Фотография, пакет. Фотография, пакет.

Пока мы блуждали по улицам и собирали останки людей, город умирал, превращаясь в обугленную головешку. Солнце усердно ему в это помогало. Оно помогало и нам загнуться от жары и духоты. Огненный шар, словно пресс, давил на нас и на город, его переполняла жажда новой, свежей крови.

Ближе к пяти часам мы с Дэном решили передохнуть. Мы сели в тень около стены.

– Вода… еще есть вода? – спросил я.

Он достал пол-литровую бутылку.

– Это все.

Я махнул рукой. Лучше оставить на-потом.

– Знаешь, когда на город сбрасывали бомбы… я не видел, но чувствовал, как разлетаются все эти куски мяса. Как горит каждый дом, каждая машина, каждый человек. Я видел бомбардировку. Это было самое страшное зрелище в моей жизни. Знаешь, пилот ведь не задумывается над тем, куда он бросает бомбу. Это своего рода самообман. Мозг говорит – «Ты не видишь людей, значит, их нет», – сказал вдруг Дэн.

– Почему ты думаешь, что все летчики такие?

– Они убивают людей тысячами, а вечером спокойно ужинают и пьют пиво. Сознательно убить другого человека способны лишь 5% от всего населения земли. Остальные становятся летчиками, танкистами, минерами, идут в ракетные войска, а что самое страшное – в политику. Они тоже убивают людей, но неосознанно. Если бы Родион Раскольников не сам убил старуху, а нанял бы кого-то, его бы не мучала совесть за это. Подсознательно он бы внушил себе, что не имеет никакого отношения к убийству.

– Кто такой Раскольников? – спросил я.

– Это герой одного русского романа. Не помню, как называется. Что-то с наказанием за преступление, или как-то так, – Дэн поднялся с земли.

– Ты читаешь русскую литературу? – не то спросил у Дэна, не то у самого себя.

– Время от времени. – Ответил констебль, убирая в пакет только что сфотографированное предплечье.

– Я давно книг не читал. Все работа да работа.

– Я читаю при первой же свободной минуте. Я сбегаю в книги от всего этого дерьма! – он яростно пнул остатки тела.

– Дэн…

– Почему они все погибли! Почему! Знаешь?! Потому, что в центре города засела горстка террористов! Из-за десяти д…….в мы уничтожили целый город! Ты думаешь, мы убираем тела боевиков?! Нет! Их вообще здесь нет! Мы уничтожили целый город… – Он сел прямо посреди ошметков человеческих тел, схватился за голову и уставился в небо. А там вечерело. Небо становилось темным, а солнце ушло. Дома все еще слабо потрескивали и дымились.

Я вставил третью карту памяти в фотоаппарат.

– Пойдем, Дэн. Стань на пару дней безмолвным и безропотным винтиком.

Он встал, взял пакеты и потащил их к стене.

– Сгоняю пока за теми, а ты тут продолжай фотографировать, – сказал констебль и скрылся за поворотом.

Я молча кивнул и продолжил заниматься своей работой, хотя фотографировать становилось все сложнее, сгущались сумерки.

Я заполнил очередной пакет на четверть, как услышал со стороны улицы, куда ушел Дэн, короткие очереди М-4. Бросив и пакет с телами, и фотоаппарат я побежал по уже знакомой дороге, вынимая на ходу пистолет и снимая его с предохранителя. Спустя пять минут я увидел Дэна, стоящего посреди улицы с винтовкой наперевес. Я со всех ног побежал к нему.

– Что случилось?

Констебль указал стволом на лежащее с краю улицы тело.

– Кто это?

– Боевик. Не знаю, откуда он тут. Я убил его, – Дэн подошел к телу и ткнул его ботинком, выстрелил в голову, для надежности.

– Что с ним делать будем? – спросил я, поднимая мешки с людьми.

– Оставим здесь. Лень, если честно, еще и эту падаль на себе тащить.

Ночь опустилась незаметно. Она принесла прохладу и много новых тел, вернее их частей. Ближе к утру мы с Дэном сидели на довольно просторной и относительно чистой улице. Пакеты у нас закончились, ровно, как и силы. Мы ждали свой «Хаммер», который должен подъехать через полчаса. Мы хорошо поработали, перед нами стояли девятнадцать пластиковых пакетов до краев набитых мясом с костями. И ни одного целого человека.

– Я не хочу такой смерти. Я хочу, чтобы о моей смерти никто никогда не узнал, – Сказал вдруг я.

– Ты работаешь в ФБР, они тебе обеспечат инкогнито-смерть, – Дэн похлопал меня по плечу.

– Мы ведь сейчас на войне.

Дэн кивнул.

– Где ты видел такую войну? Когда все воюют, а за что – черт его разберешь. Просто все воюют, и я воюю.

– За всю историю существование человечества, во всем мире не было воин всего на всего три сотни лет. А со второго сентября сорок пятого года оружие молчало в нашем мире двадцать семь дней. Двадцать семь дней без войны. У нас было много времени подумать о том, за что мы льем кровь.

Горящий город, окровавленные куски людей, палящее солнце, пластиковые пакеты и констебль Дэн – это мой личный образ войны. Войны, которая никогда не закончится, потому что родилась вместе с человечеством и связанна с нами узами сиамских близнецов. Самых уродливых детей природы.