Поколение смелых

 Не знаю о чем писать. Об электричках из Ейска до Ростова или обратно, или о дедушке Трофиме, или бабушке Татьяне – главе нашего рода.  Не знаю. Знаю одно, что дед мне передал такое, чего нет у других. А у них чего нет. Первое, нет чувства юмора: «Дурак сам дурак».  И упрямую жажду жить. И не соглашаться с дураками.Презирать подлецов.

Во –вторых,  гордость за нашу ветхую жизнь в муляке. Даже самую гадкую. Дедушка покоится в славном городе Батайске Ростовской области под железкой старой гробнички. Грубой. Большой, окрашенной в зеленый цвет. А вокруг - заповедные акации в двадцать пять метров высотой. Разлапистые и ко всему безразличные.

Вот прихожу к дедушке и под лопаткой сосет: у него было  8 детей. И все в наш великорусский патриотизм. Но выжили и стали справными отцами и матерями.

Старший сын - дед Павел сгинул в котле коммунизма. Залез в неостывший от пламени котел паровоза. Починил и умер.Дочка Татьяна была, как цыганка, красива и забориста.Во время войны угнали в Германию.Выжила. Вернулась.До конца своих дней верила в советскую власть.

Средний сын - дед Михаил - ушел на войну (Великую Отечественную) и не вернулся. Для меня он дядя Миша. Был таким сильным да таким, что с дядей Сидором, старым другом, они весь молодеческий Батайск сдерживали в жениховском страхе.   Спина к спине дрался насмерть.  На танцах. Под балалайку. Но насмерть. За девок, или за честь, уже не важно.  Донцов не победить.  Дураки они были или святые – не нам судить. Осталась светлая память. И братская могила под Курском.

 Погиб дядя Миша под Курском, в звании старшины пехотной роты и старшего кавказцев. Лысый и плотный русский здоровяк, он их гонял по полю от рассвета и до заката. Был, по отзывам очевидцев,  в округлой смольной бороде и очень подвижным.  И суровым. Кавказские лица уважали дядю Мишу и низко приседали к земле  при его командах.   Вместе с дядей Мишей восточные люди побеждали Гитлера. Но он, дядя Миша,  погиб в Курской битве, заведясь, по-нашему, по- донски, навсегда. Отстоял страну и семью. Дочку Валю и братьев, да отца Трофима. Мама Таня, моя бабушка,  не дожила до войны.

Тетя Мария. Это была хранительница очага.  Старшая сестра моего отца Петра Трофимовича. Мудрая. Умница рода –  любимица деда Трофима. Но пришлось пойти под историю и выйти замуж за выходца из семьи богачей – Семена Кирилловича Молчанова.

Дед Семен Молчанов был умен, ершист и ироничен.  Шутковат. Расчетлив и сметлив. С дедом Семеном Донцом, братом тетки Марии, моим дядей и братом отца Петра, у них были свои семейные споры и поединки основ бытия.

Дед Семен Донец был партработником.  Закончил в городе Ростове-на Дону высшую партийную школу, а до того был пилотом Гражданской авиации. Летчиком. В Великую Отечественную - командиром полка тяжелых бомбардировщиков. И бил он Германию Гитлера за просто так.  Летал на самый Берлин. После героя Преображенского. Но в спорах с дедом Молчаном скрывалось такое, что я не мог сам себе объяснить. От хозяйства по делу он переспаривал летчика. Ибо он был более нужен по хозяйству.   И нам по мирной жизни. При встречах они оба кричали так, что ничего нельзя было понять.

Эти люди для нас, мальцов, были гигантами. Истории.  Любви.  Жизни. Смерти. Труда до одури. Правды. И лжи тоже. Но главное, человеческого достоинства.

Оптимистом был дядя Ваня. Иван Трофимович Донец. Младший брат отца.Старшина морской пехоты в Великую Отечественную, он был самым доступным и веселым из братьев. Только на порог и уже – прибаутки:   « Веселый весело живет!», "Кому тужим, пехота?"."Старшина роты? Сколько? Год. Расстрелять!" Так в армии не любили каптерщиков. Но дядя Ваня был не из каптерщиков. Это рядовой войны. Старшина роты черноморских пехотинцев. Немцы их боялись до смерти и звали черной смертью.

А  был при нашем разговоре с дядей Ваней 1961 год, когда и хлеба в магазинах не хватало. И масла. Сливочного. Яичницу жарили на маргарине.  И славили ядерную, мать ее,  мощь страны. Потихоньку принюхивались к запаху сибирской нефти и тайги. При этом готовя яичницу на керосине.

Тетя Зина была копией отца. Такая же красавица и умница. Я ее слушал и подчинялся во всем. У них с отцом и со всеми братьями были такие карие глаза, каких нет во всем Крите и Турции. И вообще нигде
нет.

Эти карие глаза мне уже много лет не дают покоя. Как штрих-код моих далеких предков, которые жили, любили, страдали и вовсе, думаю, не зря пропали. Достались эти глаза и мне и моим детям с внуками.

Когда становилось нечего есть, то дедушка Трофим (это отец моего отца)  брал хлыстики проса и вязал веники. Потом мы их продавали на батайском базаре и покупали хлеб. И немного скусной мамалыги.

Но всех изобретательнее и испытавши жизнь был хуторской дядя Костя, дед Костя из кубанского хутора Ильинки, нынешней Кубани, двоюродный брат моего отца.  Он прошел войну после разгрома кавдивизии Доватора через немецкие концлагеря. Весь год ходил в вязаных тетей Наташей теплых шерстяных носках на босу ногу: обувка не лезла на ноги старого солдата.   А на ужин он ловил самодельными вентерями отменных кубанских карасей, которые прятались в муляке и такими были вкусными в сметане, зажаренными в корочке и хрустящими на зубах.

Я ничего здесь не написал об отце. Золотых рук мастере, кузнеце, плотнике, пчеловоде, почетном железнодорожнике 1944 года  Петре Трофимовиче Донце. Знаете, почему. Я пока еще не достоин того, чтобы подняться до этого уровня. Но когда-нибудь напишу и так, чтобы письмо было достойно его памяти...

В муляке проходила в СССР и вся наша жизнь.  Но в ней, как в хорошо забродившей  браге, настаивался спирт нашей тяги к будущей хорошей и достойной человека жизни.

Но все мои старшие в нашей родне были сказочными героями. Поколением смелых.


P.S. До всех наших, более поздних войн дед Трофим воевал под Мукденом. Бил японцев. И они его крепко били. Но выжил дед. И служил Николаю II старшим кондуктором на Северо-Кавказской железной дороге. Потом ушел в кулаки. Припекло в 1930-е. Продал все. Женил сыновьев и предался тихому созерцанию жизни, которое я смел нарушить, родившись, в его восьмидесятилетнем возрасте. Я помню запах той жизни. Не роза. Но нынешняя - смердит. Помоги, дед, выжить нам в этой жизни. Ты ведь все мог.