Завтра пятница

 
Копир, со стуком пропуская бумагу через свои внутренности, запел старую песенку «что сделала ты, что сделала ты?». Захотелось выдернуть его из розетки.

- Ну и что, что 47?

Эти 47 теперь превратились в другие 47. 47 благородства, статности, вежливости, выбритых утесов щек, орлиного носа победителя. Острым, навязчивым ароматом одеколона, вызывающим, запоминающимся, не оставляющим равнодушным.

- А где Мария Анатольевна?

Боже, когда он называет ее по имени и отчеству, но она чуть не кончает. Как эта «Мария Анатольевна», со своими полувековыми закаменевшими бочками-булками-бедрами могла заманить в сети такого человека?
Долой запах герани! Долой тошнотворную вонь рыбного суда из консервов! Долой непразничное пыльное свербление в носу. Пусть будет запах красивого человека! Я бы любила его только за это!

- Скажите, что я заходил. Жду ее в машине!
- Обязательно, - почти простонала она.
  Ровно через десять секунд сквозь туже дверь, стуча своими шпильками, будто забивая в паркет гвозди молотком, вплывает Мария Анатольевна. На новость о том, что ее ожидают, она равнодушно реагирует: говорит спасибо, садится за противоположный край стола, щелкает мышкой – ровным счетом никак не реагирует.

«Что сделала, что ты сделала, ты, ты что сделала…»

Через пять минут она поднимается и выходит, строго и достоинством унося с собой свои полувековые бедра-бочки-булки. Бой курантов ее подков в коридоре слышится еще с полминуты, пока их напрочь не пресекает лестница. Лестница старая, основательная, с железобетонными принципами – не терпит таких вольностей даже от полоумных престарелых баб, испорченных излишним самомнением и незаслуженным вниманием мужчин – заставляет всех заткнуться и думать все про себя.

  Она, наклоняя белокурую голову на бок, стала покачивать головой – это было ее любимая и навязчивое привычка– слушать, как тяжелая длинная сережка стучит по напряженной коже ее шеи. Тук, тук – глухо, глухо.
-Ты же знаешь, это мои любимые сережки.
Сказала она, державшись за мочку уха в полутьме перед зеркалом – кнопка светильника была рядом, но ей было леннь тянуться.
- Я не знаю где ты их всякий раз снимаешь.
Муж подошел и оперся на косяк, стоя на одной ноге и подогнув другую. С хрустом откусил яблоко. Она поморщилась бросила полусекундный выразительный взгляд на него.
-Ну что?
-Ничего!
- Ммм…
- Хотя бы мог не путаться у меня под ногами, когда я на работу собираюсь.
Полка – сумка, шкаф – плащ, поставка для обуви – туфельки, дверь – замок – щелк!!! Клац, как зубы волка.

   Он влетел на второй этаж и искал кабинет номер которого он уже не помнил. Открыв одну из массивных деревянных дверей, он был тут же расстрелян взглядами молодых женщин-сотрудниц, кровь с молоком, и сознание его было отуплено и ошарашено яркими цветами, среди которых преобладали расцветки алого и красного: платьями, блузками, рыжими волосами, румянцем пухлых щек. Извинившись, он вышел, все еще переживая увиденное и покачивая головой. Он еще долго ходил, рассеянно взирая на номера табличек на полотне дверей и все возвращаясь к тому же кабинету, два или три раза, опять будучи расстрелял.
 Наконец, он нашел нужное: захламленную комнатку с развалившимися завалами папок на стульях и цветами на окнах. Деловито, он подошел к столу, где сидела женщина, нет, не такая молодая, как в сумасшедшем кабинетике с толпой сексапильных девиц, но скорее, моложавая. Подсунул ей под руку листы документов, сказав краткое «здрасьте» и упершись ладонями в стол.
    Женщина, не поднимая глаз на него и ничего не отвечая, посмотрела на документы, взяла печать и, не задумываясь и не медля, как делают некоторые, прицеливаясь тяжелым слитком в определенное место на бумаге, стала изо всей силы колотить штампом. Он боязливо отдернул руки от стола. Она продолжала работать, иногда делая паузу, чтобы пробежаться глазами по тоненьким ниточкам текста и опять с силой прикладываясь печатью к документу. На столе, рядом с ней, перекатывался с боку на бок надкусанный огурец в прозрачной пластиковой плошке. Окончив процедуру, она взяла документы и передала ему, первый раз подняв на него глаза.
  Он обомлел. Таких больших и светлых глаз он еще не видел. Они были действительно огромны – обширнейшее пространство белка глазного яблока, без вкраплений: ни единого сосудика, ни желтизны, ни красноты, все белое, белое, вокруг радужки, наполненной тайными всполохами яркого голубого огня. А реснички маленькие, редкие, будто игрушечные и ненатуральные, неровные и зачерненные дегтем, тушью или смесью и того и другого. Некомплектные.



   Грязный экспедитор. Нет более постыдной и вонючей профессии. Спортивный костюм, наверняка, грязные потрескавшиеся кроссовки, с черными прожилками в когда то белом кожзаменителе. Не нужно даже фантазии, чтобы представить, что под этим костюмом – грязная футболка и закрученные у нижнего края в жгутики нестираные трусы. Небритость и запах пота. И лучше бы он не улыбался и ничего не говорил: завтраком его было сало с луком, белым зернистым и крошащимся хлебом, расцвеченный чайным пакетиком кипяток в кружке и сигарета. Уже в машине. Его тошнотворной «газели». Она наклонила голову и позволила сережке провести, слегка царапая ее кожу кончиком, незримую линию на ее челюсти.


Он стоял в пробке и вспоминал эти глаза. Он ехал в метро и вспоминал эти глаза. Ел борщ в столовой и вспоминал эти глаза. Голубые. Он воскрешал их в памяти, подернувшись, картинка становилась такой же яркой в его сознании, такой же реальной, как и борщ с палочками свеклы и сгустками майонеза в бардовой жиже прямо перед ним. Но не то чтобы он получал сладостное наслаждение, рассматривая эти глаза у себя в голове. Нет, это было ощущение, сродни капле лимонного сока на языке – вздрагивающее всем телом, пропускающим ток сквозь него и вызывающее мурашки. Лучше горчицы и майонеза. Он был немного рассеян и на пути из столовой посмотрел в зеркало: что-то мерзкое пронеслось у него в сознании. Он не стал задерживаться у зеркала и портить послевкусие от обеда  и вышел побыстрее на мокрую от дождя улицу.
Но все же настроение было испорчено. Глаза все еще были прямо перед ним, но сейчас воскрешение их не давало и четверти того щекочущего его внутренности ощущения. Воскрешать их было - бороться со своим естеством, жалким естеством, связанным с ним, его сознанием и его душой мерзким вкусом во рту от выкуренной наспех сигареты. Они, эти глаза, уязвляли, стыдили и отправляли на второй план ветреную улицу, несущихся по низкому голубому небу, как по автостраде, бесформенные грязные тучи – у них тоже свое там движение, их тоже поливает дождь и сушит их бока, сушит до сухого треска и сухого шелеста и шуршания пальцев по краске, как и все эти тойоты, ситроены, лады, форды, рено, лады, жадное, ленивое, переменчивое солнце. Он еще раз вгляделся в них и отвернул нос от дороги с вонючим смрадом и шумом от промчавшегося дальнобоя. Ухо захолодило от струйки влившегося туда студеного воздуха. Он закашлялся.


Муж скребся за дверью, чертыхаясь, что она не предупредила его, перед тем как занять ванную. Она не обращала внимания. Сидя в горячей воде, сплющив груди о сжатые коленки, она спокойно натирала руку мыльной пеной, степенно и размеренно, реализуя свое незыблемое женское право провести полтора часа в ванной комнате, в любой ванной, даже если она с выпавшей плиткой, обнажившей лепешки и спиральки засохшего клея, ее державшей и самой этой плиткой, подпирающей стену в ванной.
        Поправив целлофановый чепец, она размеренно принялась натирать другую руку, неестественно выгнув ее в суставе. Затем она смахнула с головы чепец и стала расправлять слипшиеся пряди волос, макая ладонь в воду, отлепляя каждую прядь от плеч и бережно разглаживая их. В дверь опять постучали. Она, сбросив оцепенение, нервно и зло выругалась.
- Да это Люба звонит, - пролепетал голос по ту сторону.
- Что ей надо?
- Вы по какому вопросу?
- Говорит, что по базе какой то и вообще это не мое дело говорит.
- Давай ее сюда.
- Открывай дверь!
- Щас.
Она сделала лужу на полу, отодвинула защелку и опять устроилась в ванной.
- Заходи.
- На,- муж сунул в ее руку телефон и проследовал к унитазу.
- Ты что, не смей!
 Она даже подпрыгнула на месте возмущения и непонимания, пустив волну, перемахнувшую через край ванны и шлепнувшуюся о кафель внизу. «Подонок».
- Кот тоже просится, - завопил муж, оказавшись по ту сторону двери.
- Пусти его.
Кот, пинком впихнутый в дверной проем, приветливо муркнул и проследовал под ванну.
- Да, - сказала она в телефон.
Она принялась водить мизинцем по потному кафелю, слушая писк в трубке. Кот возился под ванной. Наслушавшись пискотни, она громко спросила:
- Кто там будет?
 Писк продолжился.
- В четверг вечером? С ума сошли? Почему не в пятницу?
Писк продолжился.
- Дорого… ниче не дорого. Как кресло то себе по спецзаказу покупать, так не дорого, а как…
Писк залился в интонациях солидарности.
- Подожди, - сказала она в трубку и прикрыла его рукой, заорала что есть мочи:
- Выпусти кота!!!




- Червяк! Возомнил себя человеком!
Он болтался, обливаясь потом, в тесном автобусе. Его тошнило и по его лицу ручьем лился пот, заливая глаза и растекаясь вдоль губ, но он боялся слизнуть его с губ, боялся пустить соленые капли в рот, опасаясь, что вкус пота увеличит позывы к рвоте.
- Хотел возвыситься среди себе подобных! Хотел потешить свою гордыню!
Он чувствовал, что не доедет и его вырвет прямо тут, но прижимающихся к нему людей, на пожилую женщину с пакетом на коленях. Что с того? Он, может быть, и не увидит их больше. Никакого позора. Но все равно. И откуда в нем рвота? Все вышло еще час назад, а последняя еда, которая могла бы быть в желудке, была принята прошлым полднем. Но, несмотря на все это, его тошнило предательски, до боли во всем теле, до спазмов в гортани. Он сжал губы, дышал только носом – ему самому был противен запах перегара. Никто не должен видеть его нечищеных зубов, темноватых, но все равно белеющих в проеме рта, зубов, с зияющей и разделяющей каждое зерно зуба чернотой.
- Зачем ты пил? Зачем?
Зачем было идти в магазин после бутылки пива? Зачем нужно было добавлять водки, от которой разболится до треска голова? Ты же знал. Ты же знал!!!
- Возомнил, что можешь что то изменить. Не доволен работой? Хотел другую?
  До исступления, он обсасывал эти мысли, всплывающие в его сознании помимо его воли. Мысли укоряли и обнажали что-то такое же противное, как и его головная боль. Как и перегар и тошнота.
- Отче наш, Иже еси на небесех.
Да святится имя твое.
Да придет Царствие Твое
Да свершится воля Твоя
 Спасительное дуновение ветра из окна автобусы освежило его потную кожу.
- Дай нам хлеб насущный на день грядущий…
Он чувствовал, что точно не доедет. Но выйти сейчас означало неизбежное опоздание, смертный приговор, стыд, стресс. Что-то вроде этого. Он решил держаться.
- Дай нам хлеб насущный…
Прости нам долги наши, как мы прощаем долги другим.
Спаси  нас от искушения и избави нас от лукавого.
Помилуй меня, Господи. Помилуй меня, Господи. Помилуй меня, Господи.
 Нестриженые ногти, помятый спортивный костюм, с который он не снимал на ночь, вырубившись на диване после последней рюмки водки, те же трусы, носки, вчерашний запах из подмышек, щетина, на которую ни хватило свободной минуты, так как он страшно опаздывал. Он провел рукой по лицу, чтобы убедиться, что в щетине не застряли кусочки рвоты, которая исходила из него так болезненно час назад. Нет, только пот, прозрачный свежий пот на пальцах.
- Помилуй меня Господи.
Кто может хотеть измениться? Только червяк, чтобы не быть червяком.



   Рынок. Большой, громадный, дикий рынок. Нагромождение палаток, хаос, в котором, однако, был, наверняка, какой-то порядок, ведь они, все эти палатки, были выстроены в четкие ряды, и у каждой из них был смотритель, который вглядывался в покупателей, зазывал их, то навязываясь и цепляясь к ним, как это делали темноватые черноглазые молодчики, буквально следуя за тобой по пятам и сбавляя цену на товар до половины от заявленной ранее, или стоял как монумент у своего лотка с тряпичным барахлом, сам маленький, с узкими глазами на круглом лице, не замечающий тебя и этим демонстрируя, что ты и твои желания и деньги в твоем кошельке ему безразличны. Нет, хаос это только для твоего, посетитель, замыленного взгляда. Эти палаточные ряды соединялись в свои миры, сортируя пришедших людей по их потребностям и нуждам: одежде, обуви, головных уборах и так далее. И чего только еще там не было, и чего бы там ни было, и все это закручивалось в галактику, которая, концентрируя материю в центре, своими щупальцами разрозненных тротуарных торговцев достигала редких многоэтажек, начинающих спальные кварталы города.
    Оставив водителя обедать в местной забегаловке,  с любопытством путешественника влился в толпу людей, бредущих по торговым палаточным рукавам. Он только пощупал кошелек и паспорт в кармане куртки, застегнул все на замки и отдался толпе. Лучи холодного полуденного солнца пробивались сквозь разрывы брезентовых навесов, которые закрывали эти ряды от дождя, а сейчас просто понапрасну плескались в порывах ветра. Торговцы смотрели на него с интересом, но не проявляли никакого рвения, даже не заговаривали. Его это устраивало. В конце концов, он же не один тут, он один из многих, из косяка людей, бедных студенток, выбирающих сапожки подешевле и поприличнее, примеряющих блузочки за огромными мешками с товаром, почти на виду у всех. Простые неинтересные лица, бледные щеки, расцвеченные алыми прожилками тоненьких сосудов, которые проступают в минуты волнения и смятения духа, водянистые невыразительные глаза – все это выдавало в них бывших обитательниц провинции, перебравшихся в город на учебу. Были тут и мамаши со своими детьми, запасающимися товарами к школе – разжиревшие женщины средних лет и переросшие их дети, девушки, с ногами, тоненькими как тростиночки и парни, обнажившие по весне головы на худых цыплячьих шеях. Все они мило беседовали, спорили, стонали, проходили мимо и не появлялись больше. Попадались и старики, прицениваясь, видимо, своими пенсиями к последним обновкам в их жизни, выбирая все большое, не по размеру висящее на их высохших телах. И несуразно и глупо было одевать их в широкие джинсы и китайские куртки с молниями, но они все равно приценивались и мяли материю будущих покупок в своих ослабевающих пальцах. «Сколько это будет стоить?» и торговцы без особого энтузиазма называли цену, отводя глаза от их морщинистых лиц в поисках более богатого покупателя. Были тут и молодые мужчины, и одинокие женщины, вполне богато одетые и вызывающие вопросы о том, что их сюда привело. Все были тут: с простыми лицами, знакомыми и незатейливыми, как репа, выдернутая за ботву на огороде – дергай, не дергай, все равно окажется одна и та же репа; были и сложные интересные лица людей, одной архитектурой своего лица, даже без выраженных эмоций, заставляя вглядываться в него, этого человека, и даже восхищаться, не будучи с ним знакомым и не зная о нем ничего. Особенно часто эта сложность и красота присутствовала в женщинах, не достигших еще пика среднелетия.
  Каким-то чудом край глаза выхватил в толпе знакомое лицо и жар, пронзивший все его тело, сигнализировал о том, что глаза, видимо, не обманули его, незаметно для него самого выхватив в толпе что-то важное и достойное внимания. Да, это была она, обладательница тех самых голубых глаз, капля лимонного сока у него я языке. Он, пораженный, стоял некоторое время, не зная как действовать, но, не видя иного выхода, подошел и взглянул на нее, ища внимания. Она ответила взаимностью, но не выказав никаких эмоций. Она примеряла шляпы, стоя у палатки с разными головными уборами: от замшевых шляпок с цветочками до меховых изящных шляпок с узорами-крендельками. Он сказал, что не ожидал ее тут встретить. Она ничего не ответила, но было видно, что его узнала. Стала примерять другую шляпку, скосив ее на бок и выпятив губки, смотря в маленькое зеркало, приделанное к деревянному шесту.
- А вот это для отдыха, для пляжа, - сказал продавец, протягивая диск мексиканского сомбреро. Темного лицо продавца сверкнуло белками маленьких глаз. А ее глаза? Как же ее глаза!?
- Так что же Вы тут делаете? Я не ожидал встретить Вас тут? Вы с кем то?
 Она одела сомбреро, вытянув руки в стороны, чтобы дотянуться до краев полей шляпы и пропела:
- Я тут одна, совершенно одна.
 И уставилась в зеркальце. Он сказал:
- Удивительно все-таки.
- Потому что у нас тут корпоратив,- сказала она, не снимая с головы сомбреро и беря в руки какую-то шапочку.
- Почему тут, а не в центре, рядом с работой?
- Потому, что в центре до-ро-го. Вот почему.
Она взглянула на него. Из-за тени от сомбреро глубину ее глаз было не разглядеть, но белок сверкал даже в тени.
- Слишком рано приехали.
- Обстоятельства.
Он помолчал.
- Вы меня помните? - спросил он после паузы.
- Да, Вас трудно не запомнить.
Он, чувствительный к сарказму, все же не смог понять, есть ли в ее словах издевка. Оболваненный обстоятельствами встречи, он понимал только, что сознание его было пеленой сплошного густого тумана.
- И как корпоратив?
- Он еще не начался.
Она сняла сомбреро и отдала торговцу. Тот равнодушно его принял, ставя его у стены палатки, будто колесо от телеги, и ушел внутрь.
  Он понимал, что разговор не клеился. На каждый его вопрос она отвечала репликой, не требовавшей продолжения. Вот она отошла к другой палатке, ступая прямо по лужицам среди весенней наледи в своих туфельках на каблуках, словно и не замечая всей этой слякоти. Он проследовал за ней. Она рассматривала перчатки, внимательно и, видимо, со знанием дела.
- Ну, корпоратив это всегда здорово. Веселье, общение… танцы.
- Я туда не пойду.
Она выбрала черную пару и растягивала их пальчики методично, одним за одним. Продавец с интересом за ней наблюдал. Он подошел поближе, чтобы шум толпы не помешал ему задать очередной вопрос.
- Неужели Вы ехали в такую даль, чтобы взять и не пойти туда?
    Ему и вправду стало интересно. Она достала из сумочки кошелек, отчитала купюры и протянула торговцу. Тот кивнул. Надев перчатки на руки, она двинулась дальше вдоль рядов, но, очевидно выбрала не то направление – это был один из крайних рукавов галактики рынка и выходил он на необитаемый пустырь. Где то здесь, под ногами, кончалась асфальтная дорожка, плавно переходя в гравий, а еще дольше – в липкую глинистую грязь среди нерастаявшего льда.
- Я там уже побывала. Не впечатлена.
Она двигалась вдоль палаток, не обращая внимания на грязь. Вскоре, носки ее туфель полностью поглотила сероватая жижа. Но шпильки возвышались над сырой поверхностью. Он удивился, но последовал за ней.
- Что там такого ужасного?
 Она остановилась и взглянула на него, быстро ответив:
- Стойки для стриптиза и бабы голые.
Он рассмеялся, но понял, что сделал ошибку. Ей было все безразлично. Лет не дрогнул и не растаял.
- И Вам это противно?
Она повернулась к нему и с дрожью в голосе сказала:
- А как может быть не противно такое неприличное заведение. Вы можете меня представить там?
Он понял, что задел ее за живое, но не пожалел о вопросе, а, скорее был удивлен такой реакцией. Смущенно, он сказал:
- Ну что такого? Вы же ушли.
- Что такого?
Вода уже переливалась через лакированные бока ее туфель и каблуки полностью ушли в густую грязь.
- Что такого?
Надрывно, обнажив нижний ряд зубов, она выплеснула из себя поток негодования.
- Всех людей  приглашают в приличные заведения. По-людски с ними обращаются. А не как со скотом. Чем я это заслужила???
 Она тяжело дышала. Он решил перевести разговор на другую тему.
- Как Вы поедете домой?
- Вызову такси.
Она уже была так же спокойна и невозмутима. Он решил во что бы то ни стало уговорить ее поехать с ним и с его водителем в «газели».
- Вы такси тут до вечера прождете, а на транспорте с пересадками добираться.




Он помог ей сесть в кабину, взявшись за ее бедра, но она ничего не сказала. Устроившись между ним и водителем, она была все так же равнодушна ко всему происходящему как и прежде. Пристегнувшись ремнем и сложив руки на коленях, она покачивала головой на ухабах. Бессистемно болтающиеся длинные серьги ударялись о ее шею и воротник пальто. Она спокойно смотрела на дорогу. Даже вечернее солнце, слепящее ее глаза, казалось, не причиняло ей спокойствию никаких проблем. Руки ее были в перчатках и он чертыхнулся про себя, что не успел заметить раньше есть ли у нее обручальное кольцо. Хотя, шанса, видимо, все равно нет. Он понял, что страшно голоден. Осторожно, чтобы не потревожить свою соседку, он достал из кармана пакетик с шоколадными драже, и, распечатав, предложил ей. Она не удостоила его ни каплей внимания. Зато водитель,  ошибочно предположив, что угощение предназначается ему, бесстыдно протянул руку перед ней и бесцеремонно начал копаться в пакетике, чтобы захватить побольше. Она оставалась равнодушной. В этот момент произошел страшный удар. Сквозь лобовое стекло, разбивая его,что-то пронеслось со звоном и свистом. У него скрутило позвоночник, слюни и сопли выплеснулись изо рта. Но до этого чем-то страшно тяжелым ударили в грудь. Возможно, он потерял сознание, но сознание успело запечатлеть ужасный скрежет асфальта о расслаивающийся металл кузова.
- Почти лобовое столкновение, кто-то подрезал меня….. Гад. Нет, не на скорости…
    Водитель разговаривал с кем-то по телефону, ходил, прихрамывая вдоль ряда машин, скопившихся на соседней полосе, а он сам сидел на асфальте. Он не знал, как покинул машину и плохо пока соображал. Оглянулся и увидел ее, все в том же красном пальто, только распахнутом, сидящую на корточках на обочине дороги. Она тоже сжимала в руке телефон и держалась за правую сторону лица.
 Водитель подошел к нему.
- У нас-то все выжили, а вот там…
 Он показал на открытый, не занятый машинами, участок дороги прямо перед ними. Там поперек дороги стоял автомобиль, вокруг которого были рассыпаны осколки стекла. Сквозь боковой проем, где раньше было стекло, было видно молодую девушку с опущенной на плечо головой и открытым ртом. Она не двигалась.
- Ты вызвал скорую? Вызови скорую. 
Водитель поднес с глазам телефон и начал бормотать «какой телефон у скорой-то? Ноль три?». Набрав номер, он поднес его к уху и долго вслушивался, не говоря ни слова. Водители ближайших к ним машин, начали открывать двери и подбегать к машине с бездыханным телом девушки.
- Жива, жива! - послышались крики.
- Ну слава Богу!
 Водитель спрятал трубку в карман. Он подошел к ней, продолжавшей сидеть на корточках. Сквозь пальцы руки, прижимающей к правой стороне лица растрепанные волосы, сочилась кровь. Она набирала номер телефона, пытаясь набрать мужа, но попадая по другим номерам, сбрасывала звонки, когда слышала чужой голос. Вдруг она подняла на них глаза:
- Где мои сережки?
Водитель, склонившись над ней, жалобно присвистнул.
- Нут не сережку бы… тут ухо оторвало…
Она опять стала беспорядочно вызванивать номера телефонов.
  Он, шатаясь, направился к другой машине. Там были крики и возня, девушка громко стонала, окруженная толпой людей. Вдалеке послышались звуки сирены.
В машине громко работало радио. Молодой ведущий развлекательной программы, со смехом, миловидным голосом провозглашал, что до выходных остался только один день.