Кленовый листочек

Максим

Первое слово, ворвавшееся в сознание Максима, стоило ему увидеть её обнажённую спину, было ругательным. Второе, перекрывшее первое оглушительным звоном, звучало как «валить!». Дальше он уже не разбирал мыслей — просто машинально натягивал на ногу один носок (второй так и не нашёлся), трусы и брюки. Ему повезло: она не проснулась ни от его суетливых поисков, ни даже когда он покидал её квартиру, двигаясь почти как вор. Хотя Максиму казалось, что каждый его шаг грохочет, будто он пробирается по тёмной комнате, доверху заваленной хламом, и то и дело что-то опрокидывает с полок. Но это была лишь иллюзия — обострённое чувство вины заставляло слышать даже тишину как оглушительный шум.

Некоторое облегчение пришло лишь с первым глотком утреннего воздуха, но тут же сменилось тошнотворным отвращением — ко всему вокруг, а больше всего к самому себе.

Наденька
— Я ненавижу тебя! — крикнула юная девушка высокому мужчине с проседью на висках, одетому в костюм английского покроя, и, закрыв лицо ладонями, разразилась слезами.

— Ничего, — ответил он почти равнодушно, словно и не был её отцом. — Ненавидишь сейчас — потом перененавидишь. Ты мне ещё спасибо скажешь, что я уберег тебя от позора.

Дрожащими руками он откинул купол глобуса на барном столике и достал оттуда пачку ментоловых сигарет — тех самых, что прятала жена, хотя сам он бросил курить лет десять назад.

— Нет! — закричала дочь. — Я никогда тебя не прощу! Понял?! — Её прелестное личико с голубыми глазами и курносым носом исказила гримаса такой лютой ненависти, что, дай ей сейчас что-нибудь острое, она, не раздумывая, вонзила бы это ему в грудь. — Ну, ударь меня! Чего ждёшь?! Ты только это и умеешь!

Это было неправдой. Он умел многое. Его должность в прокуратуре Омска обеспечивала дочери всё: лучшие вещи, лучших учителей, лучшие шансы на будущее. Но ей не было до этого дела. Избалованная деньгами и лестью окружающих, она была такой же эгоисткой, как и он сам.

— Ладно, дорогая моя, — произнёс он, затягиваясь ментоловым дымом так глубоко, что на шее проступили жилы. Он едва сдерживался, чтобы не дать ей пощёчину: правая рука с растопыренными пальцами уже была отведена назад, готовая нанести удар. Но он не ударил. Он любил её лицо с первой секунды, как оно появилось на свет. Любил всю её — той слепой отцовской любовью, которая не похожа ни на какую другую. Она была его драгоценностью, его единственным сокровищем. Он чувствовал её сердцем и, не задумываясь, отдал бы за неё жизнь — в том числе и потому, что в её венах текла его кровь.

Но сейчас всё рушилось. Его кровь, как ему казалось, была запятнана её плотской слабостью, и ему предстояло принять мучительное решение. Тайная связь дочери с фарцовщиком Т* расколола его сердце надвое: одна половина всё ещё любила и взывала к милосердию, другая требовала изгнать её из своей жизни.

Он выбрал то, что считал меньшим злом: тайный аборт должен был избавить от позора и ненужных пересудов среди коллег и соратников по партии, а переезд дочери в отдельную квартиру — убрать её с глаз долой, чтобы самому не поддаться искушению ударить её так, как, по её собственным словам, он умел.

Спустя два дня Надежда, взяв с собой мать, покинула отчий дом. Он не удивился этому шагу жены — где-то даже был ему рад. Оставить дочь совсем без присмотра было немыслимо, но и видеть её рядом он больше не мог. К тому же к Виктории он давно охладел, хотя первые годы их брака казались ему раем.

Виктория в те конфетно-букетные времена была не просто хороша. Всё в ней — и смазливое личико, и лёгкость в общении, и стройные ноги, и упругая фигура — полностью соответствовало его представлениям о спутнице жизни, подходящей к его статусу. Но он заигрался и не заметил первых признаков беременности. Когда правда вскрылась, первой его мыслью было немедленно выставить её за дверь. Однако после недолгих раздумий он смилостивился и оставил её при себе, даже не представляя, к чему это приведёт.

Их по-настоящему сблизило рождение ребёнка. С того дня он бросил все силы и средства к ногам дочери, почти не задумываясь о таких «мелочах», как воспитание доброты или порядочности. В итоге результат оказался неожиданным: унаследовав красоту матери и ум отца, Надежда переняла и его пороки. Осыпанная подарками, она не замечала ни бедности одноклассников, ни тотального дефицита в позднем СССР. Со временем заграничные вещи, купленные по вкусу отца, стали казаться ей старомодными, и она захотела самостоятельности. Так она и вышла на фарцовщиков — и познакомилась с Т.

Т оказался подлецом. Быстро раскусив её достаток, он взвинчивал цены втридорога, а она не считала денег — ей нравился его образ: старше на шесть лет, обворожительный, в стильной одежде, курящий «Мальборо», сыплющий иностранным сленгом. Он казался ей особенным. Но эта иллюзия рассеялась в тот момент, когда о связи узнал отец. Т исчез — благодаря стараниям отца и статье 154 УК РСФСР он на семь лет отправился в Сибирь, где со временем затерялся безвозвратно.

Максимка
Первые годы жизни Максимка помнил смутно. В памяти почти не сохранилось образа матери — только бабушка. Долгими днями в интернате он мучительно пытался вспомнить мамин голос или запах, но в голове всплывали лишь картины из бабушкиных вечеров: как она гладила его по русой голове, читала страшные сказки про Бабу-Ягу и рассматривала родимое пятнышко на его спине — справа, чуть ниже лопатки. Оно имело форму кленового листочка.

Бабушка открыла ему семейную тайну: это родовое пятно. Такое же было у неё самой и у мамы Максима.

Вскоре от воспитательницы, от которой всегда пахло пирожками с капустой, он узнал, что бабушка умерла и теперь он — круглая сиротинушка. После этого его глаза почти не высыхали, а по ночам он тихо плакал в подушку, чтобы не раздражать других детей.

С годами Максимка начал задумываться: где же его настоящие родители? Почему их нет рядом? Ответов он не находил.

Однажды воспитательница, глядя на него с грустной улыбкой, сказала:

— Максимка, пойдём со мной. К тебе приехали.

Она взяла его за руку и повела в игровую комнату. Там его ждали двое незнакомых людей: маленькая, кругленькая женщина, от которой вкусно пахло конфетами, и худощавый мужчина, от которого тянуло сигаретным дымом — точно так же, как от дворника Веника. Они оба улыбались, называли его прелестным ребёнком и совали в руки конфеты и пряники. Подарки выпадали из его маленьких ладошек на пол, а тётенька торопливо поднимала их и пыталась распихать по карманам. Но не смогла: карманы были неуклюже зашиты — воспитательница пояснила, что это делается специально, чтобы дети не совали туда руки.

Максимка прижимал сладости к груди, чувствуя себя неловко и растерянно. А у воспитательницы на глазах выступили слёзы.

Незнакомая тётенька что-то спросила у него, а он, не раздумывая, ответил:

— Да.

Так Максимка попал в обычную пролетарскую семью, где общий доход не превышал 400 рублей: 150 рублей зарабатывал слесарь — его новый папа, и 250 — сварщица Нина, его новая мама.

Надя — Кленовый Листик
Надежда, опозорившая отца, не остановилась. Она не только отказалась избавляться от ребёнка, но и бросила институт. Сын стал для неё обузой, и все заботы о нём она переложила на плечи матери. Теперь её волновали только рестораны, мужчины и деньги — они стали смыслом её жизни. Перестройка, ворвавшаяся в страну, окончательно сбила её с пути.

В определённых кругах её теперь звали не просто Надя, а Надя — Кленовый Листик. Слабовольная мать не могла на неё повлиять: и раньше она не пользовалась у дочери авторитетом, а теперь и подавно. Отец, узнав о новых связях дочери, отрёкся от неё, но по старой привычке всё же тайком подкидывал ей деньги, хотя и сам едва держался на плаву.

Меняющаяся обстановка перевернула всё с ног на голову. Так и не примкнув ни к одной из политических группировок, он оказался не у дел, а его место быстро занял очередной ловкий подхалим из новой волны. От навалившихся проблем отец сильно постарел и осунулся.

Когда Максимке пришло время идти в школу, бабушка тяжело заболела. Тогда и было решено, что мальчику будет лучше в интернате, а бабушка сможет навещать его там.

Тем временем Кленовый Листик продолжала набирать популярность в сомнительных кругах. Первым после фарцовщика Т* стал сутенёр Вадик по прозвищу Губошлеп. Надя не запомнила его лица, но надолго запомнила ту боль, которую он ей причинил. Вадик даже подумывал вытащить её из этого мира и жениться — она ему приглянулась. Но его «коллеги» быстро отбили у него эту мысль, разбив ему лицо.

Вторым был какой-то турок. Он знал толк в обольщении: сначала исцеловал её с ног до головы, чего она совсем не ожидала, а потом удовлетворил собственные желания.

Третьим оказался смуглый африканец — то ли Бааду, то ли Баако. Надя даже не видела его лица: ей завязали глаза. А когда повязку сняли, она едва не сошла с ума от ужаса. Её долго мучила тошнота, и она долго сидела в уборной, пытаясь справиться с накатывающей рвотой.

Последующие мужчины сливались для неё в одну размытую картину. Они мелькали перед её глазами, как мошки, и она уже не пыталась их запомнить.

Максимка: новая жизнь
В новой семье конфеты и пряники быстро закончились. Новая мама оказалась не такой улыбчивой, как в тот первый день, а новый папа любил выпить и по утрам долго кашлял, сплёвывая в унитаз.

В школе мальчишки сразу невзлюбили Максимку и дразнили его детдомовцем. Он часто возвращался домой с разбитым носом или синяком под глазом. Зато девочки писали ему записки и признавались в любви, не обращая внимания на то, что костюмчик ему уже маловат, а рубашка не всегда была свежей.

Юноша часто смотрел на себя в зеркало и не понимал, что они в нём находят: курносый нос, синяки, непослушный русый вихор… Ответ он нашёл лишь в четырнадцать лет, оказавшись в постели с акселераткой Таней. Пролежав молча целый час и так и не прикоснувшись к ней, он, сгорая от стыда, ушёл.

Позже природа взяла своё: девушки стали проявлять к нему интерес, и отказов он почти не знал. Но перед ним встала другая, казалось, неразрешимая проблема — хроническая нехватка денег. Подружки прямо говорили: будь у него деньги, лучшего мужа и не надо.

К счастью, в колледже приятель подсказал, как можно поправить положение. Максим начал «кадрить» девушек на спор. Однажды он проснулся в постели с Лидией Михайловной — женщиной тридцати девяти лет. Она работала директором магазина «Дары Якутии» и вскоре одарила Максима новым гардеробом, золотыми часами и деньгами на жизнь.

Потом Лидия Михайловна предложила ему кое-что ещё: не так уж сложно, мол, переспать с её одинокой и богатой подругой. И понеслось: одна подруга, потом другая… Жизнь Максима превратилась в череду выгодных связей, где чувства почти не имели значения.

Встреча
Пути Господни неисповедимы, и порой жизнь подкидывает такие совпадения, что только руками разведёшь.

Она сидела в кафе с претенциозным названием «Амстердам». На столике стояла чашка кофе, который она так и не выпила, — она лишь водила пальцем по краю блюдца. Кофе был скверным, но ей нужен был лишь предлог, чтобы побыть одной в это раннее время. Её взгляд застыл в одной точке, и со стороны казалось, что ей всё безразлично.

А он шёл по проспекту Маркса, даже не подозревая, что судьба уже давно всё решила за него. Ещё полчаса назад он лежал в тёплой постели очередной подруги. Максим ощущал лёгкую слабость — такую, какая бывает, когда встаёшь невыспавшимся. В то же время он испытывал странное облегчение от того, что ночь с Ланой наконец закончилась и больше не нужно притворяться и говорить то, что от него хотят услышать.

С каждым шагом время будто замедлялось. И вот Максим вошёл в кафе — и их взгляды встретились.

Он ещё не успел оценить её так, как это обычно делают мужчины, не успел подхватить «вирус» влюблённости. Но всё его тело на мгновение замерло, стоило ему столкнуться с её взглядом. И в этот миг ему показалось, что собственное сердце шепчет:

«Я замираю… Я задыхаюсь…»

«Тебе не выбраться из этой любви живым», — предупредила интуиция.

Но было уже поздно. Она улыбнулась.

Максим молча сел напротив. Он забыл, зачем вообще зашёл в это кафе. Опершись головой на руку и запустив пальцы в волосы, он не сводил с неё взгляда. Она же словно очнулась от долгого сна. В её глазах застыл вопрос: сначала «Кто он?», потом «Почему он так смотрит?». Она давно не испытывала такой неловкости, но его взгляд растопил мраморную холодность её кожи, и щёки вспыхнули румянцем. Пальцы левой руки сами собой коснулись лица и тут же отдёрнулись, будто обожглись. Нужно было что-то сказать, но слова не находились, а ресницы дрожали.

— Что-то не так? — наконец произнесла она.

— Всё так, — ответил он.

— Вы смотрите на меня так, будто мы где-то встречались.

— Нет.

— Тогда почему вы так смотрите?

— Я… просто смотрю.

— Я это вижу. Здесь больше никого нет.

— Да, никого.

— Вы сумасшедший? — спросила она и приподнялась, собираясь уйти.

— Прошу, не уходите, — Максим пытался подобрать слова, но всё, что приходило на ум, казалось нелепым.

— Ещё чего, — она двинулась к выходу.

— Постойте, я…

— Что?

— Не знаю, как объяснить, но мне кажется… — он запнулся, понимая, что если она уйдёт, он действительно погибнет на месте.

— Вы точно сумасшедший, — повторила она и направилась к двери.

— Подождите, — Максим догнал её у выхода и, опередив, встал на пути. — У вас когда-нибудь было такое? — он прижал сжатый кулак к груди.

— Что? — не поняла она.

— Вот здесь, — он постучал себя по груди.

— У вас болит сердце?

— Оно не стучит.

— Почему?

— Из;за вас, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— Глупости, — она пошла дальше.

— Я хотел бы подарить его вам! — крикнул он ей вслед.

Она обернулась. Теперь она смотрела на него внимательнее. Он был моложе её лет на двадцать, высокий, широкоплечий, но дело было не в этом. Он говорил нелепости о своём сердце, но делал это так искренне, что это сбивало с толку. «Что-то в нём не так», — подумала она. Любопытство взяло верх. «Да и глаза у этого сумасшедшего… симпатичный мальчик», — пронеслось у неё в голове. Она снова отвернулась и пошла к выходу.

Он не отставал. Уже на улице он сбивчиво говорил:

— Всё, что я сейчас скажу, покажется вам странным. Я пытаюсь найти слова, чтобы вы не ушли, но они пугают меня самого. Боюсь сказать что-то, что вызовет у вас не те чувства, которых я хочу.

Он заламывал руки, прятал их в карманы и снова вынимал, выдавая крайнюю степень неловкости. Она заметила это и поняла: он неуклюже, но искренне пытается заигрывать. Это её развеселило. И она решила немного подыграть.

— Так что там с вашим сердцем?

— Горит, — ответил он и закусил верхнюю губу.

— Неужели?

— Горит, — повторил он, не находя других слов.

— Мне его потушить?

— Нет. Пусть горит.

— Хм, вы странный мальчик, — она снова отвернулась и пошла вперёд.

— И что мне делать? — развёл он руками.

Тут она не выдержала и улыбнулась:

— Молодой человек, я вам в матери гожусь. Оставьте меня в покое!

— Хорошо, — сдался он, заметив, как её щёки снова вспыхнули. — Только одно.

— Что ещё? — она уже начинала злиться.

— Это пластика.

— Что?

— Всё это ненастоящее, — он покрутил пальцем у лица. — На самом деле мне восемьдесят, просто доктор постарался.

— Вот дурак, — сказала она… и снова улыбнулась.

Тот день пролетел, как тёплый ветерок у виска. Она и не думала, что когда-нибудь сможет влюбиться так, словно снова стала юной девчонкой. Все горести, копившиеся в её душе годами, исчезли, будто их смыло дождём со стекла. Мир вокруг прояснился: зелень стала ярче, воздух — пьянящим, солнце — ослепительным. Рядом с ним ей было уютно, спокойно и весело. Она ловила себя на том, что с восторгом болтает всякую ерунду и шалит, как ребёнок. Каждое его слово согревало, как пуховая шаль. Прикасаясь к его руке, она чувствовала тепло и хотела его немедленно, но сдерживалась, боясь спугнуть и потерять навсегда.

А он растворился в ней, как мёд в родниковой воде. Её взгляд, улыбка, смех воспламеняли его душу, а каждое прикосновение отзывалось дрожью во всём теле.

Не раскрывая даже имён своих, они болтали обо всём и ни о чём, смеялись, что-то ели на ходу, снова болтали и смеялись… А наступившей ночью, опьянённые и охваченные жаждой страсти, упивались друг другом до безумства. И не было в те сладкие минуты счастливее их во всей вселенной…

P.S. Утром Максим покинул её квартиру, словно вор, словно последний трус. Медленно, точно в забытьи, он брёл по скверу, а ветерок, как будто подсмеиваясь над ним, всё подбрасывал и подбрасывал к его ногам сорвавшиеся с деревьев жёлто-красные кленовые листочки осени… Он знал: он никогда больше не увидит её.