Дед

Всегда когда я вспоминаю, давно почившего своего деда. Я никогда однозначно не могу ответить себе на вопрос – «Кем же, он был на самом деле?» Я имею виду, был ил он человеком хорошим или плохим, отрицательным или позитивным. Всё что я помню о нём, это только моё детское восприятие его, которое сложилось потом в одно сплошное  и нераздельное воспоминание. Я прекрасно помню, как в тот весенний мартовский день,  мне сообщили о смерти деда. Мне было около семи лет,  я тогда по обычаю после уроков болтался возле школы. Ожидая машину что всегда возила и забирала из школы, всех детей из военного городка где служил мой отец. Помню, как вышла на крыльцо мая учительница, и прикрывая свою грудь рукой от ветра, позвала меня к себе. Я подбежал нехотя, и застыл как истукан перед ней внизу ступенек школьного крыльца.
- «У тебя дедушка умер», - сказала она, сойдя по ступенькам ко мне, - и стараясь меня зачем-то утешить обняла. Потом взяв меня за руку, она сказала – «Пойдём, побудишь в школе», -  но я тут же вырвался и побежал к школьной калитке. Уже за забором я обернулся и посмотрел на неё. Она ещё какое-то время продолжала стоять, а потом не выдержав холодного весеннего ветра ушла обратно в школу. А-я прислонившись к забору, стоял и не понимал  что я чувствую – было грустно…
В день похорон погода выдалась солнечной, на улице вокруг ещё лежало много снега, - так много что вокруг  дома, где раньше жил дед, всем приходилось ходить глубокими тропинками.  И только уже потом когда с небольшим запозданием приехал грейдер, вся проблема разрешилась. Машина своим огромным ковшом, буквально за минуты весь снег сдвинула, - прогремев по дороге, ведущей к дому. Сунув, перед собой всю снежную массу в одну огромную гурьбу в конце двора. Всё остальное мне запомнилось как-то тускло, скорее всего, больше каким-то чувством подавленного настроения и угнетёнными резаными фразами, звучавшими между родственниками. Траурные венки и ленты; Чёрные и серые одежды присутствующих людей; Запах горящих свечей, завешенное белой простынёй зеркало, - и быть может, среди всего этого ещё всплывает образ моей бабушки – «Она подходит время от времени к гробу, присаживается на стоящий рядом табурет, и держит деда за руки». Это тогда! Мне ребёнку кажется, что ей очень больно и грустно в тот момент. Но вспоминая, это сей час. Я понимаю, что она одновременно тогда чувствовала какое-то облегчение, - когда в очередной раз, отходя от гроба, она словно небрежно отталкивалась от покойного деда.
- Но об этом всё же ни стоит, - это была бы тогда совершенно другая история. А мне же, просто хочется, говорить о другом. О том, в чём живёт больше чувств и моих детских эмоций. Очень ярко вспоминается ещё один из моментов похорон: Это тогда, когда мне доверили нести подушку с боевыми наградами деда, впереди всей похоронной процессии…
Дом в котором дед прожил, большую часть своей жизни после войны, находился на берегу озера на хуторе. И потому часть пути до начала деревни, где родился и вырос мой дед,  вся похоронная процессия проехала на транспорте. А дальше  выстроившись в колону прошла через всю деревню до кладбища. Помню как с дрожью в ногах, я шёл через всю деревню за человеком несущим большой деревянный крест. Позади меня где-то надрывался оркестр, а-я медленно шёл не позволяя себе обернуться. Только помню как мимо меня проплывали лица деревенских людей, вышедших к своим калиткам проводить усопшего в последний путь. И я, идущий в своём клетчатом  пальто, с чёрной  меховой шапкой на голове. Я иду, в моих руках красная подушка усеянная наградами деда. Мне страшно от этого доверия возложенного на меня, и в тоже время я чувствую некую гордость за деда.  Я смотрю на ордена и медали, потом в даль дороги, - мне тяжело дышать от волнения. Остальное больше напоминает мне сон. Прощальные слова,  стенания родных и близких, звук забиваемых гвоздей в гроб. В этой суете, я как бы нахожусь в стороне всех этих событий, да и не до-меня всем в такие минуты. Я где-то в стороне, стою и смотрю на свисающие ветви огромной берёзы над могилой деда. Жалобно воет оркестр…

Дед – Воспоминания.
Из моих воспоминаний дед Анатолий предстаёт, человеком рослым и посидевшим. Зачёсанными волосами назад и аккуратно уложенными. Крепкого телосложения, с грубыми чертами лица. И незабываемым вулканическим голосом, порой срывающимся до скрежета металла. Наиболее ярко мои детские воспоминания отражают его, больше в каких-то бытовых и не затейливых ситуациях. Ни будь-то, у телевизора  смотрящим его программу «Время». Не-то дремлющим на своей кровати, за одной из печей у стены. На которой, как неотъемлемая часть его собственной сути всегда висит ружьё, патронташ, и чуть ближе ко второй печи пиджак с боевыми наградами, - у которых, при отсутствии в доме деда, - как правило, кручусь и я. Для меня это место,  своего рода – «Стены почёта и гордости». А значит всегда, когда родители оставляют меня под присмотром бабушки, и деда не оказывается в доме.  Я, тайком подтянув табурет к дедовой кровати, взбираюсь наверх, и рассматриваю  все эти висящие предметы. Пока бабушка не прознав про-то, не стягивает меня обратно на пол. Это был как правило обязательный ритуал, в мои пять лет – «Так что здесь всё было без обид».  Очень хорошо ещё запомнились зимние дни, что я проводил в гостях у деда. Зимой дед как правило пропадал на рыбалке, вот тогда-то мне было раздолье. На печи усланными одеялами и подушками, я играл  представляя  себя на войне в боевой машине. Теперь я мог беспрепятственно разглядывать дедовы ордена и медали. И уже мог дотянуться до охотничьего ружья, висящего на стене, тем самым для себя считая, - что прикасаясь к нему, становлюсь причастным к некой тайне. По своей детской наивности веря, что прикасаюсь к вещи, что была на войне.
 - Из ружья,  что дед убивал своих врагов… 
Возвращение деда с рыбалки, всегда улавливалась мной за блага временно. Скрип входных дверей, возня с тулупом в сенях, пересыпание рыбы из рыболовного деревянного ящика в таз, - всё это предвещала мне, о смене власти в доме. А бабушке было сигналом вернуть всё на свои места и поправить на кроватях покрывала, которые помял я играя. Особенно отчётливо сей час вспоминается, тот момент, когда дед входит в дом. Я  бегу к деду навстречу, - а он в это время ставит таз с рыбой на пол, себе под ноги. И отворачивается, что бы закрыть двери за собой.
 А-я кричу – «Бабушка! Бабушка! Иди, посмотри, как много дед рыбы наловил», - в тазике трепыхаются, окуни и плотвица. Тут позади меня выглядывает бабушка и взявшись за голову начинает причитать – «Ай-ай, куда же, её всю и подевать…» А дед разминая рукой своё плечо говорит ей – «Вот старая иди, почисти».
Теперь уже не вспомню, откуда это повелось. Но после каждой дедовой рыбалки, мне отдельно в ведро с водой выделяли, пару живых рыбин. И тут уж, на ближайший час времени я был занят этим обстоятельством, - наблюдая, как рыба там плавает ведре. Иногда же, в этом увлекательном для меня процессе, я ранился о колючие плавники окуня. И тогда, конечно же, с визгом отдёргивал руку от ведра. А дед, наблюдая за всем этим делом со стороны, усмехаясь, мне ехидно говорил – «А что! Укусил полосатый» 
Вот таким я помню своего деда. Помню едкий синий дым его Беломора, что он курил; Газеты – «Правда», - что всегда лежали у него на столе, и из которых я ножницами вырезал ордена на заглавной странице; Пачку охотничьих патронов, что я в печь забросил, - очень хорошо последствия помню. Слава Богу! Дверцы печки успел закрыть. Ух и попало мне тогда, не то что бы сильно, но страху пришлось натерпеться. Хотя чего греха таить, перепадало мне  с завидной периодичностью за мои проделки. Наиболее мне хорошо запомнилось, как однажды меня дед за сахарницу потрепал, что я было разбил случайно. Да и получил, я тогда от деда не зато что разбил, а зато что обратно сложил и в буфет поставил – «Так сказать, решил деда провести»  Вот за это и получил ремня. Потом я признался в содеянном проступке, и дед ремень отложил в сторону, перешёл к словесному воспитанию. В общем, много тогда чего мне говорил дед, про плохие поступки да деяния – «Вот и запомнилась, мне по сей день дедова наука».
 Об остальном же, ежели вспоминать всё не стихийно, а давая времени тебе напомнить всё. Эти воспоминания о детстве уже прозвучат, по-другому и не так. Но как есть - Видит Бог, это время  наверно нельзя упорядочить. И в каждом из нас, оно каждый раз звучит по-разному… 

Дед. Уютный дом.

В моём детстве, по роду различных причин  связанных занятостью моих родителей, я часто был предоставлен сам себе, -  а точнее будет сказано, был на попечении родителей отца. Бабушка с дедом тогда жили в доме на берегу озера. И дед, на тот момент уже проработав, всю свою жизнь лесником был на пенсии. По этим же причинам  ему и пришёлся дом у озера, в живописном местечке именуемом - «Хомино». Так что на то время он занимался разведением пчёл, держал в своём хозяйстве корову и ещё прочую мелкую живность. И, конечно же, охотился и рыбачил…
И так, в просторном и уютном доме деда, - как это уже было мной ранее сказано, мне в детстве выпадало часто гостить. И как не каверзно это прозвучит – «Испытывать деду нервы», - это я сужу из  многочисленных рассказов моей бабушки. Я  теперь вспоминаю, что она в своё время мне рассказывала, как они с дедом встретились и поженились. Переехали строиться, да жить на берегу озера. И как скудно - бедно всё у них тогда начиналось после войны. Конечно же, спустя многие годы после смерти деда, и  моей бабушки, у меня теперь сложилось  своё виденье этих историй. Но почему-то только сей час, я понимаю,  что за пылью времени осталось больше чем я знаю.
- Так что же я знаю? Что дед воевал в партизанской бригаде, и был пулемётчиком. Что после войны, он с людьми из его бригады участвовал в ликвидации…
Но об этом немного потом, не сей час. Пусть мне ещё пока будет, мои пять лет. Там где дом моего деда мне запомнился, необычайно светлым местом, и просторным. Где в большие окна  попадает много дневного света. И для меня, совсем маленького ребёнка, вид из окон выглядит так завораживающе.  Это всё там, где через окна с восточной стороны дома мне всегда открывается вид зимнего сада, с его деревянными ульями для пчёл. А, с южного направления через другие два окна, за небольшой поляной виднеется пару огромных дубов на краю леса. Того самого, ещё сказочного и для меня непостижимо бесконечного леса. Леса, вид которого в моём детском воображении рисует свои истории и приключения. Те истории, что потом  обязательно продолжаются, в том последнем окне, – из которого, над гладью бескрайнего озера я наблюдаю закат. Это всё там, там, где до сих пор  завывают, в ставнях и под крышей дома зимние метели. А за деревянными стенами, переступая, через порог дома ты чувствуешь целую вселенную.
- «Где мир для тебя, ещё пока не сузился до точки обыденности»…
Это в том замечательном времени детства ты ещё слышишь без обмана и без всякой фальши слова. Ощущаешь, некий мелодичный такт потрескивающих дров в печи. Что догорая, превращаются в мерцающие угольки и вспыхивают, беглыми огоньками при малейшем колебании воздуха в доме. 
– «Это всё ещё там, где я, в тёплом и уютном доме моего деда. Со своими расспросами о войне всякий раз докучаю ему, когда он разбирает и чистит своё охотничье ружьё, - сидя на своём любимом кресле у телевизора». 

Дед. О войне.
О войне дед всегда мне рассказывал неохотно, так выразиться – «Крайне мало». - Да и что бы он мог  рассказать? - Мне ребёнку, - которому всего пять или шесть лет отроду. И потому, всё что мне было суждено запомнить, из наших с ним разговоров о войне, теперь мне кажется чем-то невразумительным и нелепым. Но всё же, – «Таким облачённым, в волшебное детство», - где всё виделось мне и происходило так…
Уже не единожды видев дедовы награды и держав их в своих собственных руках. Я с полным делом знания, - по крайней мере мне так казалось – «Имел своё чёткое представление, за что их дали деду». Да и к тому же! Одно из непосредственных заключений, о медали, что была у деда с изображением на ней танка, мне дали в детском саду – «Такие же как я, братья мне по разуму». Дескать, если на медали танк, то тут к гадалке не ходи, дед подбил вражеский танк, - а может даже не один. Помню, даже кто-то поведал всем, что у его деда тоже есть такая медаль с танком. И конечно же, всем нам ещё красочно рассказал как горел вражеский Тигр, - с большим трудом подбитый его дедушкой. - «Тут конечно, меня не по детски забрало» - «Как-же это так?», - медаль  у моего деда такая есть, а истории, о не каком танке я не слыхивал – «Как же так»… Ну всё! Деда ожидал очередной мой допрос. А по всему, вот как это происходило:
Вернувшись домой из сада, и встретив на пороге дома первое  родственное лицо, я сходу приступил к расспросам. Из сада детей тогда забирал  ответственный офицер, и как водиться, родители забирали детей по приезду машины из города. Вот и посчастливилось первой в тот вечер, - как сей час помню, - моей маме выслушивать меня. Задурил, я тогда своими вопросами ей голову окончательно. Это уже потом она отправила, меня со всеми моими вопросами к  отцу пришедшему с дежурства, - и свободно вздохнула. Ну, а тот  сказал, как отрезал – «Что мой дед на войне, кроме вражеских поездов ничего не подбивал». Это теперь я понимаю, что мой отец в своём ответе был  максимально близок к истине. Но мне тогда, в тот вечерь, всё же так хотелось верить – «Что это был только танк», - и нечто иное. И потому, дальнейшие мои капризы, и протест в защиту собственной правды, в сию минуту быстро был подавлен родителем, - угрозою  ремня. И я, в тот же миг  бесцеремонно был уложен спать, - лишь с единственной надеждой для себя - «Ведь дед уж точно, мне должен правду рассказать»…
И вот свершилось: Вот он поиск истины и правды, - в субботний день, отец везёт на своём жёлтом  Москвиче,  меня на выходные к бабушке и деду. За окнами середина апреля, вдоль дороги в лесу ещё виднеются остатки и островки не растаявшего снега. А в тёмных разливах талой воды отражаются, стоящие затопленные деревья. И там же виднеется яркое  небо, по которому проноситься внезапно налетевший ветер.  – Да. Это была, несомненно, весна! С её запахом сырой земли после долгой зимы; Шквалистым ветрам, что иногда подымает на озёрах лёд, - и, с очень большим грохотом выбрасывает  его на берег. Это значит, в скором времени появится много вяленой рыбы на чердаке. Не знаю почему? Но как-то особенно хорошо запомнился, мне тогда тот день: У дома во дворе дед с вёдрами в руках. И диалог  его с моим отцом – «О том! Что ни сегодня, завтра, лёд должно на озере порвать». И вечный скрип входной двери, и бабушка спешащая ко мне с порога, - браня же тут же деда – «Малова не студи стары!». И в доме шнур, натянутый нанизан поплавками  – «Осада, почин сетей», - в железной банке на полу стоят грузы. Немного позже слышу, как баба, деда с улицы сзывает  на обед. А тот, мелькнув в окне передо мной, в глубокой луже моет сапоги и ей кричит – «Иди, иди Старая! Я слышал, скоро буду». На стенке в доме рамка, - в корзине боровики.  Лениво на кровати тянет лапы кот, и вот уж дверью хлопнув,  бабушка меня к себе зовёт. Обед ждёт на столе.
Немного покрутившись, после обеда по дому. Я дождался того момента когда дед вышел из-за стола и ушёл в другую комнату. Помню, там он включил себе телевизор и присев на своё кресло закурил, - пуская клубы синего дыма вокруг себя. А я, тут же принялся упрашивать  бабушку, что бы та упросила деда рассказать мне историю про подбитый им танк. – «Ведь её же, он должен послушать», -  уверен был я, и всё настойчивее донимал её своими просьбами.   «В конце-то, концов…» Бабушка не выдержала и обратилась к деду – «Толя! Толя, расскажи малому про войну» - «Спасу нема! Прохода нигде нету».  Дед обернулся, - я в тот момент стоял в дверном проёме между комнатами.  Подозвав,  меня рукой к себе дед сказал – «Садись, и слушай». Я, от счастья не зная куда и подеваться, бросился за креслом. Подтянув через всю комнату второе кресло к деду, и взобравшись на него я уселся, лишь с мыслью об одном – «Что бы дед мне рассказал  про танк».  И так, дед начал свой рассказ про то, как жил в лесу в землянках в условиях войны. Он что-то дальше долго говорил без остановки, про длинный переход ночами, - стрельбу, отход куда-то…  А я же, в это время сгорал от ожиданья – «Где же, тот подбитый танк?». И в пятый раз уже перебивал, своим вопросом дедовский рассказ – «Дед! Расскажи про танк»… Не помню точно? Но, по-моему, не выдержав моего нытья, дед осерчал.  – «Иди   обратно к Бабе! Пусть про танк она тебе расскажет», - сказал сердито дед, и мне рукою направленье указал.
«Вот и конфликт. Обида, чуть ли не до слёз…» - А на медали у тебя танк, - кричу обратно деду я в глаза. А в это время бабушка спешит меня забрать, и ухватив  за руку тащит прочь от деда. А дед же, тут же властно встав со стула, раздался хохотом, - и вдруг махнув рукою, произнёс – «Неведомо?  Дитя малое». На этом между нами, был на сегодня о войне закончен разговор…


Дед. Семья. 
Случавшиеся праздники того времени или же просто выпадавшие летние отпуска у  родственников, - иногда в доме моего деда, собирали всю его семью. Эти дни, в моём  детском возрасте – «Так сказать для меня были,  долгожданным и ожидаемым временем». И потому, эти нечастые события, когда в доме у деда все собирались, мне запомнились так  красочно и по-своему тепло. Это было время, когда приезжали две моих тётеньки со своими мужьями и детьми, - то есть, это были две дочери моего деда, что на тот момент уже жили и работали в столице. И, конечно же, третьим кто приезжал, был его сын Иван, -  мой отец. Я очень хорошо помню радость этих встреч. Шумные возгласы приветствий, сумбурную распаковку  дорожных сумок и пакетов. Подготовку взрослых к застолью и прочую с этим связанную суету – «Где мы дети», - во всём этом занимали, своё место.  Тем, что крутились у всех под ногами,  и время от времени подбегая к столу, старались заполучить, с него что ни будь вкусненькое.   «В этой суете, как правило, деду родственники что-то дарят, говорят, говорят и о чём-то расспрашивают  его снова», - но о чём, я при всём своём желании не скажу и не вспомню - Мы с сёстрами носимся вокруг печи, играя в салки. Нас взрослые то и дело одёргивают, пытаются успокоить, - а мы всё сильнее с хохотом и визгом нарезаем круги вокруг печи, сбивая друг друга с ног.  Но вот в какой-то момент нашего раздолья. По-видимому, не выдержав нашего шума, дед резко встаёт со скамьи – «И», - уходит из дому прочь. Вокруг повисает  кромешная тишина, и кто-то из взрослых в нашу сторону бросает короткую фразу – «Ну что, доигрались», - а одна из тёток мило добавляет – «Мол, готовьте, свои…»  - У, а нам-то как страшно, уж на печи все давно попрятались – «Буд-то и не было нас», - ждём приговора.  Этот момент мне видится очень хорошо, - дед входит обратно в дом, и несёт в своих руках  маток парашютной стропы – Да! Это будут качели для нас, - уж это мы точно знаем, потому как, это он делает для нас не впервой. Сей час, он отмеряет расстояние до пола и завяжет концы стропы за потолочную балку. А мы, в это время попрыгав с печи, подбежим к деду и, обступив его вокруг, - будем уже между собой спорить, кому же из нас выпадет кататься первым на качелях.
«Среди всех этих воспоминаний, и почти уже всеми забытых лет, - я зачем-то блуждаю один. Я чувствую, как лечу на качелях, -  раскачиваясь, всё сильней и сильней. Я ощущаю под своими ногами время, я слышу дыхание бесконечности. Моя вся взрослая жизнь готова уместиться, в один мой детский сон».
Уже наверно никто и никогда  мне не скажет, что помнит то, как в этом доме висела его детская люлька. Как держась за неё, он потом учился ходить, - делая первые шаги в своей жизни. И не расскажет, что маленьким чувствовал, глазея, на бесконечный мир через окна своего родного дома. Почему? Почему мне ближе то, что вы так легко забыли и едва ли теперь вспомните – Ведь это всё отчасти ваше. Это я только теперь понимаю, что для вас это были те же качели, что и для меня. Что на той же самой печи вы прятались, в своём детстве всякий раз напроказничав. И с неё же маленькими любили подолгу наблюдать, за людьми, бывавшими  в вашем доме в гостях. - Быть может, вы ещё помните? Как звучит, тот самый трофейный аккордеон, что всю вашу жизнь и моё детство, простоял на выступе на печи.  А я помню на ощупь, его резную деревянную решётку. Как глухо хлопают его клавиши, когда вы свой детской рукой проводите по ним, - потому как строго-настрого нам детям, было запрещено дедом расстёгивать инструмент. Но всё равно,  зато это был дедов трофей, что принёс он однажды с войны. И это обстоятельство уже само за себя говорило – «Что не важно, что дед играть на нём не умеет», - главное,  что он был отобран в бою у немцев. И сама возможность  просто рассмотреть аккордеон  и его пощупать руками, уже для меня была большой удачей. Я мог, каждый раз играя на печи себе представлять, как мой дед в бою побеждает и захватывает этот трофей. А иногда же, я мог подслушивать тайком взрослые разговоры за столом, - среди которых, непременно было место рассказом деда о войне…


Дед. Рассказы.
Разговоры взрослых  за столом, их иногда увлекательные споры. Все эти удивительные для меня рассказы того времени, - я совру, если скажу – Что слышал их случайно. Хотя и не без этого. Но в основном это всё происходило, с моей стороны намеренно и при любом случавшимся в доме у деда застолье, я уже притаившись  этого ожидал. Да и как можно  было отказаться, от тех историй  – «В которых сражались и умирали; Ловили огромную рыбу и охотились. А ещё, искали исчезнувшие города». 
- Да, да, целый пропавший город, - город, рассказ о коем  я услышал от археологов, что квартировали в ту пору у моего деда. 
Однажды поздним летним вечером, когда моя бабушка меня уже уложила спать. А в открытое окно доносились цоканье и стрекотанье кузнечиков, - что казалось навеянный летний сон, вот-вот увлечёт  за собой. Я вдруг услышал, как они в очередной раз откуда-то вернулись. И всё бы ни чего, поужинали бы как всегда и спать. Но в тот раз,  их ужин затянулся дольше  обычного. И дальше под шумные разговоры они звякали с моим дедом рюмками, и значимо то и дело восклицали, для меня это не понятное слово – «История». А мне б, в тот вечер наверно  было  бы суждено уснуть, под скучные и не понятные их  беседы. Если бы, кто-то вдруг из них не затеял разговор – «О городе, исчезнувшем давно», - на том противоположном берегу озера.
 - Где-то там за островам, куда садиться каждый вечер солнце, - продолжал тот говорить. А я водно мгновенье, развеяв накативший сон, уже ловил его слова и дальше слушал, слушал, – «уже с интересом это обсуждавших,  остальных». Теперь я знал о нераскрытой тайне – «О городе», - затерянном в веках. О живших в нем когда-то людях, чьи жизни забрала,  какая-то чума. В тот поздний вечер я  жаждал,  вместе с ними утром отправиться на поиск. Насколько мог, умел, в своём воображении видел город тот, - во сне потом бродил по улицам его, среди исчезнувших людей. А утром было снова утро. Я вроде как припоминаю, что  бабку упросил, - что б та меня свела, на берег их в дорогу проводить.  И там уже за руку взяв её, стоял и двум моторным лодкам вслед смотрел. Эх, детские мечты.
- Так это я к чему, - историй этих было много, всех и не упомнишь. У рыбаков рассказы об огромном и последнем, обитавшем в озере соме. Тут и за пудовых щук не раз случался меж рыболовов серьёзный спор, - а дед мой тогда на разе говорил – «Что на его счету уж точно есть одна». Что он одной из давних зим поднял на Глуховке её – « Ох и свезло, как выволок бревно?», - и к пущей зависти дед добавлял – «Да, мхом всю заросшую, а весу было, как поднять. Пришлось тащить, по льду до дома волоком». Как правило, тут собеседники всегда в ответ шипели деду, что в озере таких-то щук больших подавно нет – «И этого не может быть».  - А я-то знал! Что дед не врёт! Хоть и не сажу на счёт пудовых рыбин - А  больше моего роста, дед щуку точно  приносил.  Я помню: Как вокруг её слоняясь, я всё боялся  близко подойти. Но Бабушка! Тогда вручив мне в руки прутик, - сказала – «А ты возьми! Вот так её». Вдруг щука, хлопнув пастью, рванула прутик мой из рук. И тут уж: Помню храбрости моей пришёл конец. Я, убегая с визгом, оставил прутик щуке, и земли не чуя под ногами, летел куда-то прочь – «Боясь того, что та меня догонит».   
- Вот значит - Теперь и вспомнить то смешно…
А вот из тех историй, что удосужился я слышать от деда о войне, мне не запомнились как таковы  сами его рассказы. Быть может в меру своих детских лет, я попросту всего тогда не понимал. Да и рассказчик был из деда, к тому же верно никудышный, и только после третьей рюмки кое-как. Он начинал рассказывать гостям, под едкий дым своих же сигарет, про жизнь военных лет.  «Стрельба вокруг! Через одного и двух, бьёт наповал. Обходят с боку! Бегу и падаю, ползу, что бы прикрыть, пока не обошли…» Всё это в дедовых устах звучит так грозно, и до боли страшно. Что в этот миг, весь от страха сжимаюсь сам и я. В какой-то миг: Его рассказ всё нарастает  как снежный ком, потом вдруг дед срывается на крик. И тут же, - стукнув кулаком по столу, дед вдруг замолкает – «На столе весело звенит посуда, и подпрыгнули вилки». Вот он, снова прикурив очередную папиросу, нервно ставит на место опрокинувшуюся, на столе рюмку. И как ни в чём не бывало, уже медленно и спокойно продолжает свой рассказ…

И всё же: Среди всех этих  воспоминаний я вновь   возвращаюсь, к моим недавним размышлениям. К размышлениям о том – «Почему же за всей грубостью, и жёсткостью поступков моего деда. Я только теперь вижу его ранимую и больную душу». Хотя быть может, я пока не вправе делать такие выводы, - и уж тем более – Судить о своём деде по рассказам других.
- Зато с другой стороны, - всё что помню и вижу я – Мне, по крайней мере, даёт право писать о моём деде…

И так, на чём остановился я? Ах да: Застолье, у деда гости, звучат о жизни разговоры. И вот в момент очередного между ними спора, зачем-то свои рюмки побросав,  толпясь на улицу выходят все. Само собой, за всеми вслед с печи слетев, бегу и я, - как угорелый. И если дальше говорить  в иных словах: В ту пору у деда был трофейный  Браунинг. И как уже, на много позже со слов моего отца – «С отметкой дарственной на нём, какому-то там немцу» Но суть теперь не в том. Я помню: Как тогда среди толпы гостей.  Меня, дед вдруг подозвал к себе, и сразу же вложил мне в руку пистолет. Склонившись низко надомной, он обхватил оружие в моих руках, двумя своими огромными руками.  И дальше вскинув верх оружие, со мною вместе прицелился в кирпичный дымоход, - после чего раздался громкий выстрел.
- Вот так! А то, хоть будешь помнить деда, - сказал тогда мне дед…
А мне уж была не к чему тогда стрельба: Я помню, как после всего рука болела, и звон сплошной в ушах стоял.  Но, тем не менее, ещё запомнилась мне хорошо: Потёртая от времени в полоску рукоятка пистолета; Как пули хлёстко шмякаясь, о кирпичный  дымоход, - вздымали пыль. И почему-то  вижу яблоню; Свисающие на ветках яблоки, - поспевшего – «Белого налива».  - А дальше всё теряется, и исчезает в детстве где-то всё.
- Конечно, скажите! Не так  всё просто было, - уже гораздо позже в рассказах моего отца я слышал – «Всегда был тот, кто доносил в милицию о деде. Мол приезжали, любезно и настойчиво просили оружие отдать». Но дед в своих решениях был не преклонен – «Ищите, коли найдите», - им говорил – «Людишки  выпили. Может, привиделось какое…»
- Короче в этом смысле: Теперь по жизни я вдобавок горд ещё за деда – «Что отстоял. Так и не отдал он потешным людям свой трофей».

Дед. Тайна
Я пробую, сложить историю и рассказать про своего деда: Из коротеньких моментов детской памяти; Из едва уловимых ощущений и воспоминаний моего времени, - где я ещё смотрю на всё своими глазами.
Большая деревянная лестница ведущая на чердак в доме у деда, всегда меня манила к себе. И конечно притягивала как магнитом моё детское воображение.  Дедовский чердак дома, - там было всё, что было угодно моей детской душе. Разные ящики и коробочки  с деталями; Старая ладья, заполненная всяческими приспособлениями и инструментом; Старые книги и тетради, на подвязанной проволокой  к чердаку полке; Вяленая рыба висящая гирляндами вдоль всего чердака;  И металлическая сетка, - в которой всегда вялилось мясо и колбаса. Помню там же, в конце чердака на против трёх угольного окошка, висящую на вешалке старую и запятнанную рубаху. Она, на моей детской памяти всегда висела там и своим огромным размером затеняла солнечный свет проникающий в окошко.  Я маленьким ребёнком никогда не придавал этому особого значения – «Висит и висит», - мало ли всякой одежды в ту пору висело там.  Пока однажды, - словно этому  было суждено  со мной произойти  – «Я не узнал от бабушки о некой страшной тайне». Помню, как в тот день взобравшись на чердак вместе с бабушкой, я  бродил по нему разглядывая всё вокруг, - пока она искала свои стеклянные банки. В тот раз проходя, в очередной раз мимо висящей рубахи я зачем-то её обнял и уже дальше уцепившись за неё обеими руками стал раскачиваться.
- «Бабушка! Бабушка!», - стал звать я своим срывающимся детским голосом – «Почему ты не выбросишь эту старую рубашку» Бабушка подняла голову и увидев всё это дело замахала мне руками. Она тут же бросив все свои дела подошла ко мне и оттянула меня в сторону от рубашки – «Не вольно так делать! Не трогай больше», - сказала она мне, всё это ещё раз повторив. И уже потом, уводя меня дальше в сторону добавила – «У деда, родного брата немцы в ней расстреляли». После чего словно опомнившись. Бабушка снова взяв меня за руку подвела обратно к качающейся рубахе и указала мне пальцем на почерневшие пятна на ней – «Видишь! Кровью она залита». Бабушка поправила на вешалке сползшую на бок рубашку и взяв меня снова за руку повела обратно. Я шёл оглядываясь, а точнее уже не отрывая своего взгляда от рубахи. В тот день мой детский мир пытался принять и понять взрослые вещи, даже теперь я не вижу нужных слов что бы описать те детские переживания.  Осмысление. Да, но это было позже, - просто тогда я впервые  почувствовал так близко чужую боль и чужие переживания, что сострадание для меня явилось чем-то невообразимым.
- И вот, казалось бы, теперь всё – Можно ли, что ни будь ещё добавить в продолжение.
Родной брат моего деда был расстрелян немцами в сорок первом году, за причастность к партизанскому движению. Из рассказов моей бабушки, произошло это всё на глазах у моего деда. После чего, - как сказала она – «Дед мой в партизаны и подался» - «Да и рубаху, в которой расстреляли единственного и родного брата сохранил»
- Да, возможно сей час! –  Трагедия моего деда открывает мне его сущность.
Постепенно, с пониманием того, - для чего же мой дед так долго хранил окровавленную  рубашку брата – Мне вместе с тем открываются более сложные ответы. И я всё это пишу только лишь потому, что однажды мой дед повесил эту рубаху на чердаке. Как знак вечной памяти для себя; Как итог исполненного обещания перед собой брату и себе – Мне сложно дальше сказать. Но об одном я теперь точно знаю, у меня больше не осталось этих глупых вопросов, зачем он это сделал и почему. Ведь каждый из нас через свою жизнь проносит подобные символы, так как он умеет. Не больше ни меньше, а ровно столько, сколько ему дано…

Но снова возвращаясь к событиям того дня: Когда я впервые услышал, от бабушки о тайне своего деда. Я невольно дальше  припоминаю, всё  произошедшее со мной в тот день. И теперь, - пожалуй, уже можно сказать, - что и не только в тот день. Но это тогда уже будет, немного другая история. А именно в тот день:
Я снова и снова заглядывал в глаза деда, стараясь в них отыскать понимание. Словно давая ему понять – «Что теперь я тоже знаю о его тайне» - «Что вновь и вновь внутри себя переживаю эту страшную историю». Единственно непреодолимое детское желание обнять и пожалеть, дедом в тот день было воспринято как моё баловство. Да и откуда, ему было об этом в тот день знать – Ведь бабушка строго мне наказывала, с дедом на эту тему не говорить. А значит, теперь это всё что мне оставалось. Но гораздо этого больше, что касательно всех дальнейших расспросов моей бабушки. Пока в конечном итоге, с её слов эта история не обросла всевозможными подробностями. И как случилось в один из ближайших дней, не сложилась в одно целое и по-детски мной пережитое. История, которая в моём детском воображении, в дальнейшем была проиграна множества раз до мельчайших подробностей.  Да так, что от осознания того, что заполнить её уже практически нечем, - моя детская суть в конечном итоге позволила изменить эту историю во множественных вариантах.  Даже в том, где не стало моего деда, не родился мой отец, и я не пишу эту историю. Да, тогда все эти переживания смогли уместиться в моём детстве, и словно заставили меня пережить в себе по новому, все эти воображаемые мной истории.
-Но для чего? Может быть, для того что бы однажды выбрав одну из множества историй, самую из них лучшую, я с лёгкостью в душе сумел её отпустить. Или для того, что бы я теперь вспомнил о том: Как всякий раз, тайком взобравшись на чердак, я маленьким  ребёнком подолгу стоял и размышлял напротив той рубашки; Как солнечный свет пронизывал её своими лучами и пятнышками попадал ко мне под ноги…


Дед. Когда всё сказано.

Наступает момент. Когда, кажется что всё  практически сказано. И теперь в моих  воспоминаниях  уже едва-едва можно отыскать, что ни будь связанное с моим дедом.
- И тут  мне хочется сказать, о чём-то главном
 - Подытоживающим этим мой рассказ
Но задумавшись, я вдруг понимаю, что это будут ненужные и фальшивые слова. А значит: В этом месте я буду говорить о том, что тусклым светом ещё пока  светиться в моих воспоминаниях…

В раздавшихся за моей спиной шагах и в звуках поскрипывающего дощатого пола я уловил походку деда
- Толя вернулся, - выговорила рядом стоящая со мной бабушка
Я обернулся, и тут же увидел входящего деда в кухню. Он как то странно сразу посмотрел на меня, а потом, вдруг подняв указательный палец верх воскликнул – «О-о», - словно что-то вспомнив.  После чего немного пошатываясь, он той же рукой нырнул за пазуху пиджака и достал свой чёрный кошелёк - Вот держи, - дед расстегнув свой кошелёк достал красную купюру и сунул мне в руки. Тут сразу бабушка запричитала – Стары! Что робишь ты? Малому цельную десятку дал. Но тут, нахмурившись  на бабу, дед ей грозно выпалил – «Не лезь старая» - «Пусть помнит внук, что дед не жадный был». После чего, ещё вдобавок  что-то буркнув, мой дед к своей кровати  дальше грозно зашагал.  Мне помниться в моих руках червонец – «Ведь это было больше за всегда, того рубля что он давал». Порой мне кажется, вот-вот в осенний день, с охоты деда повстречав, я с улицы вношу его ружьё домой; Бросаю щепки вместе с ним, в растапливаемую  печь. В таких мгновениях, ты слышишь звук налетевшего дождя, - что отбивает свою дробь по крыше. Ты видишь свет мерцающей свечи, что зажигает бабушка, когда вдруг в доме пропадает свет. И чувствуешь тепло истопленной печи, - всё так же на которой неизменно вдруг замурлычет кот.