Весна

 Шурка был человеком решительным, натуру  имел артистическую, сдобренную хорошей порцией авантюризма, что при попадании в молодой, двадцатилетний организм двух трех стаканов молдавского портвейна, создавало этакую гремучую смесь, которая периодически ввергала его во всевозможные курьезные ситуации.
 Знакомы мы были с детсадовских горшков, а со школьной поры крепко дружили, но как- то так сложилось, что после школы очутились в разных учебных заведениях. Гранит грызли в столице одной очень богатой лесом республики, причем Шурка постигал премудрости профессии, непосредственно с этим богатством связанной, в «Лестехе.» Общаги наши находились в разных концах города, вследствие чего встречались мы преимущественно по выходным. И вот как то поздней осенью, в субботу, заехал я на Сашкину территорию, что бы совместно, с пользой провести уикенд. Шел 1979 год. Золотое время махрового брежневского застоя, и вариантов расслабона было не много. По вечерам на дверях всех ресторанов, кафе и гостиниц висели, казалось намертво приколоченные таблички: «Мест нет!!!». Такое впечатление, что весь советский народ жил в гостиницах, а обедал и ужинал исключительно в ресторанах. Поэтому студенческие посиделки проходили в основном по накатанной схеме: по бутылочке портвейна, не хитрая закусь, песни под гитару и танцы под хрипатый магнитофон.
 В этот раз, стремительно набирающая обороты вечеринка, как раз на магнитофоне и споткнулась. Видавшая виды, побитая жизнью, в прямом и переносном смысле, бобинная  «Соната» бодро включилась, выдала пару куплетов бониэмовского Распутина, после чего перейдя с хрипа на фальцет, дернулась, и окончательно встала. Народ уже завелся, душа требовала продолжения банкета, а тут такой облом.
 Должное количество портвейна в Шуркином организме уже присутствовало, и гремучая смесь требовала каких- то незамедлительных и решительных действий. ¬¬¬¬– Идем в кабак!- Безапелляционно заявил Сашка.
- Какой кабак, Саня, десять часов вечера. Столик с утра надо было заказывать, и то не факт, что попадешь.
Но Шурку уже понесло. – Спакуха мужики, операцию внедрения беру  на себя.
Я не зря упомянул, где Сашка учился. Во всех учебных заведениях города, студенческие билеты были различных расцветок, серые, зеленые, синие, и только в «Лестехе», не известно по какой причине, «студень» имел  красные корочки.
Надо сказать, что помимо всего прочего, Шурка имел ярко выраженные способности к рисованию, и в силу этого своего таланта, с первого курса, пребывал в должности редактора стенгазеты. Каждая уважающая себя комсомольская организация, а таковая имелась во всех ВУЗах, технарях и хабзайках, считала своим долгом выпускать данный рупор правды и советской демократии, в котором в зависимости от способностей редактора, с большим или меньшим успехом, сознательные комсомольцы наставляли на путь истинный  двоечников, прогульщиков и прочий несознательный элемент.
 «Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими!» В таком духе.
 Редактор, это краски, кисточки, плакатные перья и прочая художественная и канцелярская атрибутика.
Шурка метнулся к своей тумбочке, и извлек на свет божий баночку с золотой краской и какое-то хитрое перышко, примостился за столом, достал свой краснокорочный «студень» и, высунув от усердия язык, начал, что-то на нем рисовать. Минут через пять он распрямился, и с довольным видом продемонстрировал нам свое творение. На красных корочках, каллиграфически четко, как в типографии, золотой краской были прописаны три буквы:  КГБ.
 Рядом с лестеховской общагой, практически в соседнем доме, располагалась точка советского общепита под романтическим названием «Весна», которая днем функционировала в режиме обычной столовки, а вот вечером превращалась в полноценное кафе, со всеми присущими атрибутами: приличной, по тем временам музыкой, официантами и халдеем на входе. Именно туда мы с Шуркой и направились. Остальной народ, уразумев, каким именно образом Сашка собирается проникать в вожделенное заведение, инициативы не поддержал и, как-то не заметно рассосался.
 С приличными шмотками, в ту пору, было не просто плохо – было вообще никак. В магазинах не было практически ничего. Каждая более или менее приличная вещь не просто покупалась, а доставалась, и имела свою отдельную историю, как и где. На обладателя западной шмотки, смотрели как на человека, в жизни преуспевшего. Заявиться, к примеру, на дискотеку в фирменных джинсах, это как сейчас подъехать к ночному клубу на Феррари, эффект производило сопоставимый.
Сашка такую вещь имел. Шикарный светло-серый югославский  плащ. На ладонь ниже колена, сзади до хлястика разрез, какие-то причудливые пуговицы и стоячий воротник. Короче на фоне болоньевых курточек и драповых пальто вещь смотрелась сногсшибательно, и Шурка щеголял в нем с ранней весны до поздней осени.
 Вот в таком прикиде, водрузив на нос, для антуражу, темные очки, он и нарисовался на траверзе «Весны», я в своей непритязательной курточке, скромно в кильватере.
 На подходе к заведению, клубился, жаждущий развлечений народ, за стеклянной дверью, монументально возвышалась фигура халдея. Сашка, не на секунду  не останавливаясь, уверенно, как ледокол, прорезал толпу, достиг двери и через стекло, сунул под нос халдею с вою ксиву.
 В те благословенные времена, ни кто еще в метро и подземных переходах, дипломов и прочих документов не продавал, поэтому, если гражданин имел какое либо удостоверение, он априори, имел на это право, и ни одному простому советскому человеку, в голову не могло придти, усомниться в подлинности документа. Красный цвет, при коммунистах, имел магическое значение, а когда по красному, золотом, шли три буковки, это вообще был пропуск-вездеход.
Халдей сразу сделался ниже ростом, и подобострастно распахнул перед нами дверь. Шурка проследовал мимо него как генерал перед проштрафившимся сержантом, и небрежно бросил, кивнув в мою сторону: - Это со мной!
Апп!!! И в дамках. Честно говоря, мы даже обалдели от того, как легко все получилось.
 Места, не смотря на предупреждающую табличку на двери, как ни странно были. Ну не боролись работники советского соцкульбыта за клиента, не боролись. Спокойно заняли свободный столик и, заказав, исходя из наших скромных возможностей, портвешка и по не мудрящему салатику, стали наслаждаться атмосферой: «Только крашеный свет, только дым сигарет…».
 Умиротворения в Сашкиной душе хватило ненадолго, уже через пятнадцать минут, он, покрутив башкой, сказал: - Пойду, покурю. И подхватив свой плащ, который перед этим повесил на спинку стула, двинулся в фойе. Я, как человек не курящий, остался. Сходил, поплясал, посидел, поглазел на публику, Сашки не было, подозрительно долго не было. И я отправился посмотреть,  куда он запропастился.
Вышел в фойе, и моему взору предстала картина в стиле сюрр. Клочьями рваного тумана, плавал сигаретный дым, приглушенный свет скрадывал пространство. У большого витринного окна, в позе подъемного крана, стоял Шурка. По бокам его, параллельного полу, туловища, безвольными серыми крыльями свисали полы его роскошного плаща, разорванного от хлястика до воротника. Руки были задраны над спиной, на запястьях были защелкнуты наручники. Рядом стояли два серьезного вида мужика и о чем-то мирно беседовали. Не надо было быть семи пядей во лбу, что бы догадаться, что Шурка нарвался на людей из правоохранительных органов. Наручники при себе кто попало, таскать не будет. Что по тем временам светило за подделку удостоверения конторы, даже такую примитивную, я не буду рассказывать.  По всем раскладам, мне надо было делать лицо попроще, и бочком, бочком сваливать отсюда на фиг, но я, следуя Суворовскому завету: « Сам погибай, а товарища выручай », ринулся Сашку выручать.
 Как позже выяснилось, эти ребята чем-то Сашке не понравились, и он, войдя в роль, решил проверить у них документы, сунув им под нос свою ксиву. И надо думать проверил бы, но как говориться, то был вечер трагических совпадений. Согласитесь, в захудалой кафешке, с поддельным удостоверением КГБ, нарваться на ребят из этой самой конторы, это надо постараться. Полагаю, что и халдей нас пропустил без разговоров, потому как в этот вечер, в данном заведении, Шурка был не первый представитель людей  «с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками».
В процессе моего общения с серьезными ребятами, которое выглядело примерно так:   
Я  канючил: - Ребята, отпустите дурака, он больше так не будет. Сашка при этом гордо молчал, случайно выяснилось, и это было еще одно совпадение, но уже счастливое, что брат одного из кгбэшников учится со мной в одной группе, три года сидит со мной за одной партой, и вообще мы с ним большие кореша.
 Наверное, это, а еще то, что мужики были не на службе, а тоже вроде как отдыхали, нас и спасло. Один из них, отстегнул наручники с Шуркиных рук, заставил соскоблить со студенческого билета магические буквы, и уже на пару обложив нас, в целях меры воспитания, трехэтажным русским матом, отпустили с миром. Уговаривать, в данной ситуации, мы себя не заставили, и по-тихому ретировались, от греха подальше.
 Наутро общага сотрясалась от смеха. Шурка в красках живописал наши вечерние похождения, демонстрируя в доказательство свой многострадальный плащ.
Хохотали до слез, хохотали, потому что молодые, здоровые, потому что впереди целая жизнь.
А весной, получив повестки, дружно двинули в армию, косить от которой, в ту пору, было еще не принято. Уходили с одного призывного пункта, но разные стороны.
Я на север, а Шурка на юг.
 Далеко на юг, под Кандагар.