Ожившие страницы, или история нашего рода

Дорогой читатель! Эта книга задумывалась как семейный альбом с фотографиями. Смотрим на фотографии и слушаем рассказы из давнего прошлого. Но в данном формате можно поместить только одну фотографию, и я разместила - фото моей мамы. От неё я узнала истории, которые и пересказала здесь как могла ближе к оригиналу. Поэтому увы и увы, помещаю рукопись без иллюстраций. Надеюсь, твоё воображение, читатель, дорисует их само. Итак, начнём...



Предисловие    

Знакомьтесь, кто ещё не знает – Екатерина Тимофеевна. Здесь ей 85 лет, а как хороша! Ещё она – моя мама и…соавтор в написании этой книжки. Скажу больше: если бы не она, книжка эта вообще не появилась бы на свет.

Мама многое любила в жизни. Любила детей и внуков, любила цветы и щедрые праздники, и чистые, трепетные молитвы перед сном. А ещё любила она рассказывать всякие истории из своей жизни и жизни предков. Мы слушали и диву давались: до чего же интересно! В её рассказах причудливо сплетались судьбы простых и бесхитростных людей, а также местных злодеев, и даже сам Ермак фигурирует в них так, как будто и он играет важную роль в нашей семье. Я долгое время так и думала, что мы ведём свой род от Ермака, а не от одного из его дружинников, как оказалось позднее…

И вот однажды мы решили: чего же добру пропадать? Не написать ли нам книжку её рассказов, на память благодарным потомкам?

…В один прекрасный день мама сидела на кухне и пила чай, - всё как на фотографии. Я подошла к ней, села рядом и включила диктофон.

– Ну, - говорю, – рассказывай, как оно там всё было! Будем книжку писать!

Мама рассмеялась, – идея пришлась ей по душе.

Так мы начали серию рассказов, которые впоследствии легли в основу Очерков из истории нашего рода.

Откуда пошёл род Егоровых

Да, когда-то и Екатерина Тимофеевна была ребёнком и, как всякий ребёнок, любила слушать рассказы своей старенькой бабушки Елизаветы Егоровны. Это были настоящие сказания о гордых и сильных людях, об их предводителе Ермаке и о страшных испытаниях, выпавших на его долю.

Бабушка уверяла, что те события происходили на самом деле и что это никакие не сказки. Из рода в род передавалась история о том, как погиб в наших краях славный казачий атаман Ермак Тимофеевич.

Первым, кто рассказал о гибели Ермака своим детям, был некий Егор, и ему можно верить, ведь он был очевидцем тех событий, – состоял в дружине Ермака. Дети выросли и рассказали своим детям, а те – своим. И так эта история докатилась до наших дней. И маленькая Катя услышала её неслучайно, ведь тот самый Егор оказался никем иным, как её пра, пра, пра… и ещё много раз прадедушкой!

…Эта история уходит корнями в 16-йвек. Ермак покорял Сибирь по вверению Ивана Грозного, в его дружине было много беглых крепостных крестьян, и были они сильны духом и жаждали воли. Ермак их очень уважал.

В поход на завоевание Сибири Ермак отправился хорошо вооружённым: при нём были отчаянные воины, много оружия и золотые доспехи, пожалованные царём. Они-то и сослужили впоследствии Ермаку плохую службу.

А дело было так. Ермак Тимофеевич со своей дружиной приближался к Иркутску, где правил землями хан Кучум. Весть о завоевателе распространялась быстро, и вот уже в стан Ермака приходит петиция: так и так, убирайся с наших земель! – на что Ермак ответил в том духе, что и не подумает, а если кому не нравится, пусть уходит сам.

И был бой. Кучумцы не выдержали натиска и проиграли схватку. Но погибли не все. Кто остался в живых, ушли в степь и там затаились.

В это время Ермак со своими вояками праздновал победу. Они расположились на берегу реки Ишим. Может, чего и выпили, но об этом история умалчивает…

И вот наступила ночь, все уснули. Тут-то на них и напали кучумцы! И стали убивать спящих. Ермак вскочил на ноги и дал команду всем быстро переправляться на тот берег. И сам тоже прыгнул в реку. Кучумцы же обстреливали все, что хоть как-то было видно в ночи, из своих луков. И кто знает, чем бы окончилась та история, если бы не золотые доспехи Ермака. Они просто утащили его на дно…

Кучумцы ликовали! Убит Ермак. Они достали его со дна реки, привязали к огромному дереву и стали расстреливать его, уже мёртвого, из своих луков. Выпустив все стрелы, они ушли.

Оставшиеся дружинники вернулись на это место и похоронили Ермака, но где? Могила его осталась неизвестной.

…Так рассказывала бабушка. По её воспоминаниям, царь даровал всем дружинникам свободу, и возвращение на Русь, и получение награды. Но дружинники оказались верны своему атаману и остались в Сибири. Все они завели здесь жён из местных буряток и стали крепкими, сильными, мужественными сибиряками. В том числе и наш пращур Егор.

От него, от этого Егора, и пошёл наш род. Так и остались они жить на берегах сибирских рек Зеи, Усолья, Мальты и других. Стали заниматься хлебопашеством, скотоводством. Паспортов ни у кого не было. А когда начали вводить паспорта и давать фамилии, то давали их по именам. Егор – значит, Егоров. Иван – значит, Иванов. Петр – значит, Петров, и так далее.

Так и пошёл от дружинника Егора род Егоровых, в котором всех рождающихся мальчиков называли Егорами. Так, бабушка Елизавета Егоровна в девичестве была Егорова Елизавета Егоровна. Только после замужества она вынуждена была сменить эту фамилию. И стала Тоскаевой.

Но вернёмся к Ермаку. Бабушка не знала, где похоронили Ермака. Говорили, что его хотели везти на Уральские горы. Но путь был не лёгкий и очень уж далеко! Похоронили его где-то по дороге.

…На этом месте моя мама всегда останавливала свой рассказ, чтобы посмотреть в окно.

Посмотрите и вы. Вот она, скала под названием Такмак – забралась так высоко, что уже и не поймёшь, где она, на земле или на небе?

Для кого-то просто скала, а для моей мамы – нет, не просто. Памятник Ермаку, вот что это такое!

И, глядя в окно, она произносила невесть откуда взятое стихотворение:

                «Стоит город Красноярск,
А внизу река струится.
А вдали стоит утес,
Мраморная птица.
И стоит он, будто сторож
Города большого,
Всей фигурою похож
На орла степного.
Будто после перелёта
Сел он отдохнуть,
И ему не помешает
Здесь навек уснуть».


После чего она вздыхала и мечтательно произносила:

– Так что вполне возможно, он похоронен где-то здесь, в окрестностях Красноярска.


Бабушка Елизавета Егоровна и муж её Яков


Одно из самых любимых мамой стихотворений называется «Крест», автор его – красноярский писатель Николай Гайдук. Мама часто читала этот стих наизусть, а начинается он так:

«Славный пращур наш был широк в кости,
Далеко свой крест мог нести, нести.
Терпелив он был, скуп на жалобы,
Как бы жизнь его не прижала бы»

 Мама говорила, что стих этот напоминает её историю всего нашего рода. Все предки, особенно по материнской линии, линии Егора, были такими. Но особенно – бабушка Елизавета Егоровна. Родилась она в 1863-м году, прожила 102 года, до конца дней сохранив ясный ум и отличную память.

Это была могучая женщина. Она действительно была и в кости широка, и крест свой несла по жизни, не сгибаясь. Не знаю, какого роста она была в молодости, но впечатление такое, что она вышла и ростом, и силой, и выдержкой. Сильнее любого мужчины своих времен.

Муж же её, Яков, как на грех, был неказистый, щупленький. Женились они не по любви. А кто тогда по любви женился? На дворе стоял 19-й век. Оженили их родители, когда те были ещё детьми. Маленькой Лизе было 9 лет, когда родители определили ей будущего мужа. Её согласия никто и не спрашивал.

Яшка Тоскаев, как я уже говорила, был мелковат по сравнению с Елизаветой Егоровной, а ещё любил он выпить. Как выпьет, лезет в драку, но нашёл на кого руку поднимать! Дело в том, что Елизавета Егоровна давала сдачи. Да какой сдачи! Тут главное было сильно не увлекаться, муж всё-таки. Поэтому, подмяв его хорошенько под себя и дав пару-тройку увесистых тумаков, бабушка отпускала Якова на все четыре стороны. И он уходил в свой угол, как говорится, «зализывать раны». До следующей выпивки.

Яков работал ямщиком. Возил грузы по Сибири с обозом. Обоз – это собранные в одну линию повозки, запряжённые лошадьми. От этого слова произошло и другое, известное нам уже слово «обуза». Да, это был тяжёлый груз, доставалось и лошадям, и людям.

А на бабушке был дом – это прорва работы. Много детей, забота о том, чтобы накормить всех, напоить. А ещё на её плечи ложилась вся работа по огороду. Работа в поле, сенокос, уход за скотом. Мы не можем себе такого представить. Это просто каторжная жизнь…

А сколько раз бабушке приходилось подменять загулявшего мужа, идти с обозом вместо него? Напьётся Яков и лежит, а тут работа ждёт, пора выходить с грузом. И тогда бабушка надевала на себя нехитрую ямщицкую амуницию (медвежий тулуп, валенки) и трогалась в путь.

Вы знаете, что такое медвежий тулуп? Это что-то вроде халата из шкуры медведя, мехом обязательно внутрь. Никаких пуговиц, петель не предусматривалось. Незачем дырявить драгоценный мех. Снаружи его ничем не крыли, так и красовалась на хозяине задубевшая медвежья кожа. Правда, воротник имелся, большой и лохматый. Чтобы было куда засунуть нос, когда вовсю разыграется зимняя стужа.

Надо ли говорить, как диковинно выглядела Елизавета Егоровна в таком наряде? Но что делать, в условиях сибирской зимы ничего лучше такого тулупа придумать было нельзя.

Да, зима… Зимой было особенно тяжело. Тогда ведь зимы были намного суровее, почти всегда минус 40, да вихри, да снегопады какие! Случалось, что сбивались с пути, и лошадь с грузом по грудь проваливалась в снежную яму. Вот что делать в такой ситуации? Посреди степи, да когда метёт пурга, подмоги не дождёшься. Замёрзнешь насмерть. Приходилось рассчитывать только на свои силы.

Бабушка рассуждала так: «Всю эту канитель из ямы одним скопом не вытащить, это точно. Надо хотя бы по частям». После чего она распрягала лошадь и, вскарабкавшись на край повозки, выбиралась из ямы. Затем хватала лошадь за шею и подтягивала её наверх. Лошадь натужно всхрапывала и сучила копытами, но постепенно, с бабушкиной помощью, оказывалась наверху. Теперь бабушке оставалось всего ничего – вытащить из ямы сани с грузом и перенести всё это добро на безопасное место. Ну вот, теперь можно продолжать путь.

Да, сильна была Елизавета Егоровна. Не бабушка – легенда.

События, о которых я рассказываю, захватывают совсем уж седую древность, по нашим меркам. Конец 19-го и начало 20-го века. А бабушкина жизнь была ох какой долгой и насыщенной. И есть, есть ещё что порассказать! Что я и собираюсь сделать. Но для этого мне придётся забежать вперёд, и пусть вас не смущает, если в ходе повествования возникнут герои, которым ещё только предстоит родиться, и они родятся в свой черёд, будьте уверены!

Изменится и место действия. Из Усолья, маленького городка близ Иркутска, где прошла молодость Елизаветы Егоровны, - события перенесутся в Красноярск. Итак, представьте себе: частная застройка на станции Енисей, скромные домишки, один похож на другой. Лай собак и шум поездов; а когда подует северо-западный ветер, то доносится слабый речной запах: где-то рядом, никуда не торопясь, бредёт Енисей…

Дом, в котором живёт Елизавета Егоровна, находится неподалёку от дома, где обитает семья её дочери Матрёны. Там живут глазастые и охочие до впечатлений сестрёнки Лида, Вера и Катя (та самая!), совсем ещё дети. И хотя сама бабушка об этом не знает, в их детской жизни она полноправный друг и товарищ.

Ну, поехали.


Бабушкина лошадка Маруся
 

По приблизительным данным, Маруся родилась где-то между 1905-ми 1910-м годами. Когда дети подросли достаточно, чтобы с ней играть, лошадка была уже в весьма почтенном возрасте. За её спиной насчитывалась не одна сотня вёрст, что прошла Маруська с грузами по Иркутской области, понукаемая то Яковом, то Елизаветой Егоровной. И сейчас, в Красноярске, о пенсии ей можно было только мечтать. Маруся продолжала упорно трудиться, ну, разве что расстояния стали покороче, да появились маленькие друзья – внучата бабушки Егоровны…

С ними было весело! Каждую свободную минутку они бежали к Марусе, чтобы с ней поиграть. Забирались на спину и ездили верхом по двое, по трое, и частенько давали чего-нибудь вкусненького – морковку там с огорода или ещё что. Но самое приятное было – пойти на реку купаться. Дети садились Марусе на спину и чистили её скребками, она же млела от удовольствия. Ну а когда купались сами, Маруся просто бродила по реке. Это было для неё любимое занятие.

Так проходило время. И часто бывало, что Маруся вдруг станет нужна бабушке, везти груз какой, а Маруськи-то и нет! Но бабушка знала, где искать пропажу.

…Однажды вся честна компания (а это Лида, Вера, Катя и Маруся), позабыв обо всём на свете, дружно барахталась в реке. Вдруг на берегу возник силуэт бабушки. С виду бабушка как бабушка, но что-то в её фигуре настораживало. Что? Дети пригляделись и увидели: стоит бабушка, щедро, во весь рот, улыбается и вообще всем своим видом излучает доброту, - но руки почему-то прячет за спиной. Чтобы развеять всяческие сомнения, бабушка подмигнула и весело, с задором прокричала:

– Катька, Лидка, Верка, идите, что-то дам!

О, это, наверное, леденцы, - подумали ребятишки. Дело в том, что к ним домой бабушка приходила всегда с леденцами. Дети обступали её, и она каждому давала по горсточке этих леденцов. Даст – и все тут же смотрят, кому сколько досталось. Удивительное дело – у всех было по 3 штуки. Как она ухитрялась?

Вот и в этот раз, решили дети, будут леденцы. Ну и  представьте, несутся они сломя голову на её зов, в надежде получить что-нибудь вкусненькое. Подбегают, и тут бабушка выпрастывает руки из-за спины, а в руках – Маруськина упряжь! Взмахнула упряжью, что твоей нагайкой, и давай хлестать дорогих внучат, по спинам, по ногам!..

Дети взвыли от неожиданности, но боли почему-то не почувствовали, - кажется, бабушка махала упряжью просто для острастки. Но размышлять об этом было некогда, дети, заорав во всю глотку, побежали домой, а Маруся за ними. По пути обернулись: далеко ли бабушка? Да нет, поспешает следом  и что-то приговаривает себе под нос.

…Маруся не очень любила работать, ей больше нравилось проводить время с ребятишками. Бывало, идёт бабушка запрягать Марусю, а той неохота, старенькая ведь уже лошадка. И вот из конюшни доносятся бабушкины крики: «Апула! Прорва!» и звуки шлепков, и топанье непокорной Маруси. А дети сидят и ждут, чем всё это закончится. Наконец, выводит её запряжённую, идут на работу.

Но шутки шутками, а однажды они все вместе угодили в такую передрягу, о которой потом вспоминали всю жизнь. Это случилось на Пасху. Была весна, пригревало солнышко, и бабушка повезла ребятишек в церковь.  Запрягли Марусю, уселись в телегу и поехали. Путь их пролегал через Енисей. Весной по льду ездить вообще опасно, но бабушка решила: была не была! Авось пронесёт…

Но нет. В какой-то момент хрупкий лёд не выдержал и треснул. Вся повозка вместе с Марусей как есть рухнула в полынью. Маруська пыталась вылезти, но лёд обламывался, и полынья только увеличивалась. Телега-то тяжёлая! Вода уже заливала в телегу, ещё немного, и вся компания уйдёт под воду. Детей охватила самая настоящая паника, они начали кричать…

В этой ситуации бабушка не потеряла самообладания. Она прыгнула в воду и стала распрягать Марусю. Окоченевшие пальцы слушались так себе, но деваться некуда. Вот ещё немножко, Маруська, милая, потерпи…

Уф-ф. Распрягла. Маруся почувствовала, что её ничто не держит, поднатужилась и выпрыгнула на лёд. Следом за ней выкарабкалась из полыньи бабушка и принялась тянуть из воды сани с ребятишками. Всё это происходило под неумолчный рёв – раз начав, дети уже не могли остановиться. Так и орали, глядя, как бабушка тащит их наверх.

И когда уже вытащила, и запрягла Марусю обратно, и повезла всех домой (какая уж там теперь церковь!), - продолжали орать. Ближе к дому поутихли, но всё равно, когда папка Тимофей встретил их на крыльце, его взору предстала удручающая картина: дети мокрые, зарёванные, носами хлюпают, а Елизавета Егоровна, нахохлившись, смотрит в одну точку мрачным взглядом.

Папка был очень расстроен и наказал бабушке детей больше в церковь не возить. Тогда бабушка стала посещать церковь баптистов,  и ребятишек к ней приобщать. Детям это очень нравилось, они читали стихи из «Книги Гуслей», на собраниях молитвенных их рассказывали и получали угощение. Потом, когда баптистов стали преследовать, бабушка перекрестилась в церковь евангелистов. Детей же больше не привлекала к другим религиям, да и сама вскоре все эти собрания забросила. Снова вернулась к православной вере, и только молилась дома.

Но это уже тема новой главы, и мы назовём её:


Как бабушка верила в Бога

Гостить у бабушки всегда было огромным удовольствием для детей. Столько всего интересного! Но особое восхищение вызывала старинная книга с пожелтевшими страницами – Библия, изданная ещё в 19-м веке. Рисунки в ней были проложены папиросной бумагой, и, когда дети разглядывали картинки, казалось, что над страницами порхают белоснежные бабочки. Текст был написан по-старославянски, крупными буквами, и бабушка читала…

Никто и никогда не мог сказать, где она научилась читать. В то дремучее время люди «из народа», к каковым относилась бабушка Егоровна, грамоты не знали. А бабушка часами могла сидеть над своей Библией, перелистывая страницы и шепча что-то себе под нос.

Она была невероятно набожна. Когда молилась, даже в глубокой старости, всегда доставала лбом до пола, и молилась долго, долго. И когда вставала после молитвы – вся светилась. Притихшие ребятишки глаз не могли оторвать от её лица, таким оно было светлым, ясным.

Много позже, когда дети уже выросли и обзавелись семьями, бабушка гостила у них. Была уже старенькая, но Бога не забывала и могла часами рассказывать про жития святых, про Мать Пресвятую Богородицу…

Чаще всего бабушка гостила у Катюши; той было вечно некогда, и слушала она бабушку между делом, занимаясь домашним хозяйством, благо, что происходило это в основном на кухне, а вот муж её, Марат, тот слушал рассказы Елизаветы Егоровны как никто другой! И бабушка была очень благодарна ему за внимание. Больше её никто так не слушал.

Бабушка была в восторге от Марата. Бывало, начнет рассказывать на кухне, в других комнатах шумно и народу много, и никому нет дела до её рассказов, кроме Марата. Что, ему делать было нечего? Он ведь был занятой человек. Но он садился рядом с ней из уважения к её годам, к её вере, к её жизни, и готов был слушать часами её рассказы. А она говорила: как он слушает, он же может стать очень верующим человеком! Но увы, Марат был атеистом…


Как бабушка лечила людей


Когда дети были совсем маленькие, они не понимали, почему это к бабушке приходят люди с грустными лицами, а она подходит к полке, берёт бутыль с водой, брызгает на них и  что-то приговаривает. Те люди, уходя, всегда благодарили бабушку, кланялись ей, и вообще были очень довольны.

Однажды любопытство взяло верх, и ребятишки так и спросили бабушку, что она делает?

–Лечу, – просто сказала она.

–Как?! – не поняли ребятишки.

–Так Божьим словом, – ответила бабушка и пошла-пошла громыхать по хозяйству.

Потом, когда дети подросли, они поняли, что та вода была не простая, а из церкви, бабушка называла её святой и берегла для особенных случаев, когда надо было помочь человеку. Капнет капельку – и наговаривает вполголоса что-то. Так бабушка молилась, прося Бога дать человеку исцеление. И помогало!  Но от вознаграждения всегда отказывалась, говорила: «Это всё от Господа Бога», - тем самым давая понять, что лечит вовсе не она, а сам Господь её молитвами…

Однажды, когда они были у бабушки в гостях, в двери кто-то постучал. Елизавета Егоровна подошла к двери – там оказалась семейная пара с мальчиком на руках. Мальчик ослабел настолько, что не мог держать голову, висел, как тряпка. Бабушка омыла его святой водичкой, помолилась, и он уснул. «Идите, - говорит, - домой, с ним всё будет хорошо». Мальчика унесли. А потом одна из сестрёнок, Катя, встретила на улице его родителей. Не постеснялась, подошла.

– А как ваш сыночек поживает? – спросила она.

– Да всё в порядке! – ответили счастливые родители, – Как проснулся, так и больше не болел. Передай бабушке спасибо, и дай Бог ей здоровья…

Катя с радостью побежала домой, чтобы рассказать про мальчика, не догадываясь, что скоро ей самой понадобится бабушкина помощь.

Это произошло в 1938 году, самой Кате тогда было 13 лет. Впрочем, посмотрите на фотографию, здесь вся троица в сборе. Слева направо: Лида, Катя и Вера.

 

Вот так примерно они выглядели, когда их папка Тимофей поставил во дворе турник. Лида этим турником не заинтересовалась, а две младшенькие так и прилипли к нему. Первой залезла на турник Вера. И как давай на нём кувыркаться, какие только фигуры не выделывала! Она была как ящерка, лёгкая и проворная. Катя такими способностями похвастаться не могла. Когда они вместе прыгали с идущего поезда, то приземлялись по-разному: Вера на ноги, а Катя уж как получится. Чаще всего летела кубарем по земле, пока не обдерётся в клочья.

И сейчас Катя смотрела и тихонько вздыхала. «Вот если бы и мне так…», - думала она. И когда Вера наконец накувыркалась и ушла, сестра её уже знала, что будет делать.

Первым делом Катя принесла из кладовки шубы, чтобы мягче было падать, в случае чего. Постелила под турником. Осторожно залезла на перекладину. Крутанулась раз, другой. Хорошо! Ну, тогда Катя крутанулась сильнее и – полетела…

Она пролетела мимо сваленных внизу шуб и врезалась в брус, который папка приготовил для починки забора. Удар был оглушительный, и по звуку, и по ощущениям. Катя немного полежала на земле, надеясь, что, если полежит какое-то время, то, может, всё окажется не так страшно. Потом всё-таки встала. Отбросила поломанные куски бруса. С лица её ручьём стекала кровь, всё тело болело невыносимо, но страшнее всего был туман, который, казалось, окутал её всю.

Куда идти? Домой страшно, там мама. Что она скажет? Да ладно, если скажет. Может ведь и тычка дать, а то и кочергой огреть. Мама суровая. Нет, лучше к бабушке…

Бабушка была не одна. Беседовала с какой-то женщиной. Катюшка тихонько зашла в дом и села в уголке, ждать, когда они закончат разговаривать. Но бабушка увидела её и сразу всполошилась.  Гостью свою выпроводила и тут же взялась за внучку. Достала с заветной полки святую воду и стала смачивать её лицо и руки, и приговаривать молитвы. С первых же секунд Катя почувствовала, как чудесным образом  расслабляется всё её тело. «Так вот почему тот мальчик сразу уснул!» - подумала она и… погрузилась в сон.

Проснулась Катя через несколько часов. Боли почти не чувствовала, и ссадины успели затянуться. Поблагодарила бабушку и – скорее домой! Пока мама её не потеряла. А то, как знать, ещё огреет какой-нибудь кочергой.

 


Дети Елизаветы Егоровны


Перечитываю написанное и сама удивляюсь: послушать меня, так можно подумать, что у бабушки и детей-то не было, одни внуки. Это, конечно, не так. За свою долгую трудовую жизнь Елизавета Егоровна так, между делом, родила ни много ни мало – 15 детей! Впрочем, тогда это было в порядке вещей. Люди появлялись на свет и умирали в больших количествах. Вот и у Елизаветы Егоровны выжило всего пятеро: Сергей, Иван, Матрёна и две Анны. Чтобы девочек не путать, одну из них звали Анной, а другую Нюрой.

Последние годы жизни бабушка доживала у своего сына Ивана, а проще, дяди Вани, как его все называли.  Деревня под названием Овинный в 10-ти километрах от Красноярска. Елизавете Егоровне было уже за 100 лет, но она старалась помогать по хозяйству, сколько могла. Правда, зрение было уже не то, и когда она полола сорняки на огороде, то иногда по ошибке срывала полезное растение – морковку или зелёный лук. Катюша с болью наблюдала, как дяди Ванина жена Полина выговаривает за это бабушке и даже шлёпает её по рукам, как провинившегося ребёнка, - но сказать об этом не решалась.
Там, в Овинном, её и похоронили. И теперь уже мы, новые ребятишки, приезжали туда с мамой. А перед тем обязательно собирали на косогорах маленькие цветочки сон-травы – жёлтые и синие, чтобы потом положить их на могилку.

А вот и фото тех времён:


Фото сделано в 1974 году
 
Дядя Ваня, сын Елизаветы Егоровны, первый слева. Был он огромного роста, к старости почти оглох, но всегда был неизменно весел. Помню, как мы приезжали в Овинный, и дядя Ваня, чтобы услышать, что Катя ему говорит, наклонялся к ней и подставлял своё ухо. В это ухо Катя кричала так громко, как только могла: «Сколько лет, сколько зим!»
От этого крика вздрагивала вся округа, и до дяди Вани постепенно доходил смысл сказанного. Лицо его озарялось улыбкой.
…Мы сидим на приступочке дяди-Ваниного дома. Его племянница Катя (и моя мама!), чьи рассказы легли в основу этой книжки, - в центре. Перед нею в чёрном полушубке сидит Полина, жена дяди Вани. А по сторонам от мамы – дочка их Галя и её муж. Ну и, конечно, мы с Женей, куда же без нас? Полюбуйтесь и на собачек, с ними мы делили наши детские игры.  Франтик и его мама Капля… Настоящее семейное фото!

Фото сделано в 1978 году в Академгородке

А это дочка Елизаветы Егоровны, та, что прозвали Нюрой. Похожа на дядю Ваню и ростом и статью, такая же высокая, сильная и жилистая. С невероятной энергетикой. Мне она всегда напоминала старого индейца.

Судьба забросила её в Одессу, и там Нюра нашла себе подходящую работу – грузчиком в порту. С шутками и прибаутками, свойственными её весёлой натуре, она бросала тюки с грузами в корабельные трюмы. А во время перекура смачно затягивалась папироской, с наслаждением вглядываясь в линию горизонта, где море сливается с небом. Как ни крути, а жизнь всё-таки чертовски хороша!

Лицо её «украшали» пятнышки от перенесённой в детстве оспы. Но никогда Нюра не грустила по этому поводу, она обладала какой-то магической притягательностью, и вокруг неё всегда тучами роились ухажёры, и в 20 лет, и в 40, и в 70…

И всё-таки она очень скучала по родной Сибири. Когда приезжала к нам в гости, мы обязательно шли в лес, и не оторвать её было от милых сердцу берёз.

Ну а теперь – внимание. Перед вами одна из главных героинь нашего повествования, Матрёна Яковлевна, а в просторечии Мотя, - последний ребёнок Елизаветы Егоровны. Родилась в 1896-м году.

Так и хочется сказать: вот, под стать бабушке Егоровне богатырша, но увы, это не так. Здоровье у неё всегда было так себе, и жизнь она прожила весьма короткую - каких-то 52 года.

Знакомая нам по прежним рассказам троица (Лида, Вера и Катя) – её дети. Как они любили маму! И это притом, что мама их была  весьма сурова, а точнее сказать, вспыльчива. Доведут её детки до белого каления, и тогда держись! Что попадётся под руку, то и летело в нерадивых дочерей. И чаще всего под руку Матрёне почему-то попадалась знакомая нам уже кочерга или ухват для чугунной посуды… Девчонки с визгом уворачивались от летящих в них тяжёлых предметов, и какое же счастье, что никто из них не покалечился. После каждого такого срыва Матрёна кидалась на кровать и горько плакала. Тогда дочки выползали из своих укрытий (где кому удалось спрятаться) и подходили к маме, чтобы её утешить. «Мамочка, всё хорошо!» - говорили они, - «Смотри, в нас ничего не попало!» И никому в голову не пришло обидеться на неё. Мама – это мама!

…Матрёна была эмоциональна и артистична, участвовала в постановках местного самодеятельного театра, где даже в зрелом возрасте играла молодых девушек – благодаря тонкому стану и звонкому голосу. Ставили в основном пьесы Островского. Там она, к радости всех присутствующих, распускала свои чудесные волосы, кои в обычное время прятала в строгую косу: так было принято. Зато в спектаклях! Зато по вечерам!…
По вечерам Матрёна Яковлевна расчёсывалась. Это было почти мистическое действо. При тусклом свете висящей под потолком лампочки она расплетала свою косу, и волосы её длинной волной струились вдоль спины. Они имели приятный взгляду медовый оттенок, были густые и пушистые. Гребень медленно скользил по шелковистым прядям, а дети заворожено смотрели, не в силах отвести глаз.  Но потом мама заплетала волосы в косу, и сказка кончалась…

…А теперь давайте отмотаем время назад и окажемся году эдак в 1911. Да, пожалуй, именно в нём. Матрёне в том году исполнилось ровно 15 лет, и она пошла работать прислугой в одну зажиточную семью. Там её и встретил некий Епифаний, или, как его все называли, Фан.



Как Фан сосватал Матрёну


Фото сделано в 1915-м году
 


Герой этого рассказа, Фан, сидит в центре. Рядом с ним Матрёна и, похоже, какой-то родственник. Массивный дубовый шкаф, шикарные усы и, самое главное, начищенные до блеска сапоги, - всё говорит о высоком статусе хозяина. Фан служит в жандармерии. В переводе с французского gendarmerie означает буквально «люди оружия». Фану есть чем гордиться: за ним сила и власть. И оружие, конечно, имеется. Там, на работе.

Правда, в момент снимка герои ещё не знают, что самой жандармерии осталось существовать всего два года: совсем скоро, в 1917-м году, в жизни страны произойдут решительные изменения и всё рухнет в тар-тарары. Ну, а пока вот такой снимок.

…Фан встретил Матрёну в доме своих знакомых, куда он частенько заглядывал по вечерам провести время. Однажды, придя в гости, увидел симпатичную девушку 15-ти лет, - новую прислугу. Фану такое дело понравилось. Девушку можно подкараулить в прихожей или ещё каком закутке и погладить, и ущипнуть за мягкое место. Она ж прислуга! За это ничего не будет! Но девушка оказалась с характером. В первый же раз, когда Фан с игривой улыбочкой подошёл к ней с целью распустить руки, то получил отпор. Конечно, юная Мотя не решилась ущипнуть его в ответ, но резко развернулась и ушла, чего Фан ну никак не ожидал.

«А она ничего, с характером», –подумал он и принялся ухаживать за девушкой с удвоенной энергией. Дошло до того, что, едва завидя Фана на пороге, Матрёна кидалась прочь, что только подстёгивало его интерес к ней. Фан, подобно гончему псу на охоте, с упоением включился в игру под названием «А ну-ка, догони». Она от него, он – за ней. Она от него, он – за ней! Ну и… сам не заметил, как увлёкся гордой и строгой девушкой. То, что она была прислугой, его не смущало, и Фан задумал, как тогда говорили, оженить её на себе.

Как словом, так и делом. Разузнал, где живёт, кто родители. И вроде как «случайно» познакомился с отцом Матрёны, Яковом.  Стал заходить в гости, да не с пустыми руками, стали вместе с Яшкой выпивать.

Как-то раз, когда они сидели за столом, уже порядком захмелевшие, дверь тихонько отворилась, и в дом зашла Матрёна. Да так и застыла на пороге, с ужасом глядя на «гостя». Фан зыркнул в её сторону глазами и удивлённо воскликнул:

¬ О! А это кто тут у тебя, да такой хорошенький?!

Яков обернулся, увидел дочку, удовлетворённо захихикал:

– Так дочка же моя, Мотя! Ну, ты  даёшь, –и, обращаясь к дочери, добавил:

– Мотька, давай, поди сюда, с тобой тут познакомиться желают.
Вот так и «познакомились» наши герои во второй раз, в доме отца Матрёны, Якова. Ну, здесь-то Фан руки не распускал, вёл себя прилично, однако Матрёну сей факт не обрадовал, скорее наоборот: она уже понимала, чем всё это может закончиться.

Так и случилось. Свататься Фан пришёл сам, без посредников. А зачем посредники, если отец невесты твой приятель? Как водится, сели, пошутили, бутылочку уговорили, и тогда Фан признался в цели своего визита. Яков обрадовался: он давно ждал чего-то подобного. Породниться с таким человеком!.. Это ж вам не сошка какая мелкая, это – че-ло-век!

– Ну, Мотька, поди сюда! – крикнул он дочери. Матрёна услышала, и сердце её сжалось от дурного предчувствия. Медленно, с окаменевшим лицом, подошла она к отцу. Взглянула на Фана. Тот сидел, ухмыляясь.

– Готовься, дочка, замуж тебя выдаём.

Ну нет! Ни слова не сказав, Матрёна выскочила из дома.

…Вот теперь надо вам кое-что объяснить, а если кто забыл, то напомнить, что в прежние времена (а события, о которых я рассказываю, происходят в середине 1910-х годов прошлого столетия), - так вот, тогда принято было детям слушаться родителей во всём. Решение относительно замужества для дочери или женитьбы для сына однозначно принимал отец. И это даже не обсуждалось.

Так что вполне можно понять Матрёну, когда она, услышав слова отца, не нашла ничего лучшего, как убежать прочь из дома. Она чувствовала, что отстоять себя сможет только одна. Если рядом будет отец – не выдержит, сдастся.

Куда бежать? Вот видит, по дороге стоит туалет, сколоченный из досок, со щеколдой внутри. Думать некогда, Матрёна забежала в этот туалет и закрылась изнутри. Стоит, прижалась спиной к стене, а сердце судорожно бьётся, и не сразу услышала она топот приближающихся ног. То Яков с Фаном бегут за ней следом.

– Выходи, хватит дурачиться! – и давай дёргать дверную ручку, ещё немного, и сорвут дверь со щеколды…

Матрёна понимала, что выхода нет… или есть? Перед нею во всём своём «великолепии» красовалась выгребная яма. «Вот прыгнуть, и делу конец», – подумала она. Шагнула к краю ямы. А те, за дверью, надрываются:

– Мотька, прекрати! Что ты там задумала?!
Она посмотрела вниз и… думаю, её спасло воображение. Матрёна вдруг ясно себе представила, как она захлебнётся в этой яме, и так страшно ей стало!

Эти минуты всё решили. Щеколда сорвалась, Фан с Яковом забежали в туалет и вырвали её оттуда…

Ну что ж, делать нечего, пришлось ей идти под венец. Была ли свадьба? Да наверное, была, вот только Матрёна никогда о той свадьбе не рассказывала. Нечему тут было радоваться. Не о чем говорить.

…Шло время, и Матрёна стала потихоньку привыкать к новой жизни. Ей больше не надо было работать в прислугах, жили они вполне зажиточно, и Фан накупил молодой жене всяких украшений: кольца, серьги… Но счастливой она себя не ощущала. Каково это – жить с нелюбимым мужем? К тому же у них не было детей, Бог не дал.

А вскоре после женитьбы Фан стал показывать истинный свой нрав. Всё, что было до того, это так, прелюдия была. Теперь же он чувствовал безраздельную власть над женой, которая полностью от него зависит. Особенно его распирало то, что он взял её из бедных, что называется, «из грязи в князи». Выпьет Епифаний чего покрепче и идёт к жене разбираться. Сорвёт с неё все украшения и кричит:

– Ты ко мне голая пришла, голая и уйдёшь!

В такие минуты Матрёна не знала, куда идти. Домой? Но такое уже бывало. И знала Матрёна, что всё равно придёт он к ней и со скандалом уведёт обратно. Ещё и наподдаёт, чтобы впредь так не делала.

Тогда она уходила в коридорчик и тихо плакала. Наконец в прихожей слышались шаги: это муж шёл к ней, чтобы сграбастать в охапку и обратно домой затащить.

А однажды, после очередного скандала, она ушла куда глаза глядят. Подальше от Фана, но не домой, нет. Шла и плакала, и не знала, куда приткнуться, пока не встретился ей на пути дом. Трёхэтажный каменный дом, похожий на больницу.

Подошла ближе: точно, больница. Но необычная, а психиатрическая, в народе их называют по-простому: «Сумасшедший дом». Хотя если подумать, разве дом может быть сумасшедшим? Матрёна не стала задаваться таким вопросом, а просто зашла внутрь и спросила, не нужна ли им работница. На неё смотрели и не знали: то ли шутит барышня, то ли нет. С виду худенькая, ростиком небольшая, да лицо какое-то испуганное.

– Пожалуйста, возьмите меня, – попросила она, – Мне некуда идти.

Всё-таки взяли, но с испытательным сроком. Истопницей. И стала Матрёна топить печи в доме для душевнобольных. Там ей и каморку выделили, и пошла жизнь по новой колее, где один день ничем не отличался от другого, по коридорам слонялись молчаливые люди, и горел огонь в печи. На этот огонь подолгу смотрела Матрёна. Она была не особенно разговорчива и ни с кем из персонала так и не подружилась.

Да и сама обстановка не располагала к общению. Угрюмый дух, казалось, пропитал стены этого мрачного заведения. Огромный коридор, в обоих концах которого пробиты окна, из них сочится тусклый свет; по сторонам – комнатки для больных. Первый этаж отдан буйным пациентам, второй – тихим, задумчивым; ну а третий этаж – он для персонала.

Неизвестно, сколько бы так продолжалось, если бы не случай. Однажды, когда Матрёна топила печь на первом, неспокойном, этаже и вся была поглощена этим занятием, сзади на неё напал один из душевнобольных и  принялся еёд ушить. Она и крикнуть не успела, стала терять силы и задыхаться. На счастье, кто-то из персонала оказался неподалёку. Вызвали санитаров, те отбили Матрёну от озверевшего пациента, но потрясение было очень сильное, и оставаться дальше в этом приюте Матрёна не захотела.
Да и начальство наконец поняло, что не дело это – такой молоденькой и худенькой девочке в таком месте работать. Стали узнавать, кто она да откуда. В конце концов, нашли Фана, и он пришёл за ней.

Жизнь пошла своим чередом. А потом случилась революция и в корне изменила всё.


Что изменила революция


1917 год. Власть в свои руки взяли большевики, и «белые» повалили из страны. С ними вместе уехал и Фан. Как? Да просто собрал вещи и, ничего не объясняя жене, отбыл в неизвестном направлении. Его можно понять: всех, кто прежде служил царскому режиму, беспощадно уничтожали.

Оставшись одна, Матрёна вздохнула с облегчением и вернулась в отчий дом. У Фана ей незачем было оставаться. Вот тут-то она и встретила Тимофея…

Этот весёлый парень, душа любой компании, был знаком ей уже давно, с девичества, и, чего уж скрывать, нравился ей. А уж как сама Матрёна нравилась Тимофею! Кто ж знал, что так внезапно Яков выдаст её замуж, и пути молодых людей разойдутся, кажется, навсегда?

Но они встретились. И теперь уже решили не расставаться.

                Фото сделано в 1920-е годы
 


Так выглядели Матрёна и Тимофей в то время. Перед ними сидят сестра Тимофея Нюта (ещё один вариант имени Анна) и её муж Василий.

Но, пожалуй, стоит уже рассказать о Тимофее, по батюшке Алексеевич, по фамилии Тимахов. Что за человек? Что он из себя представлял, когда встретил свою давнюю  зазнобу Мотю и позвал жить в свой дом?

Тимофей

Открою вам секрет: над этой фотографией хорошо поработал художник-реставратор. Для чего-то понадобилась приличная фотография Тимофея, и уж художник расстарался вовсю! Он даже галстук пририсовал, которого Тимофей отродясь не носил, и приодел нашего героя в пиджак. Галстук мы убрали, пиджак оставили. Ну, пусть хоть на фотографии человек будет прилично одет.

Семья Тимаховых была очень бедной, но так можно сказать и о любой другой семье (что вы хотите, ещё не отгремела первая мировая!) Зато таких, как Тимофей Тимахов ,– раз-два и обчёлся. Нрав он имел весёлый и озорной, руки золотые, и вообще славился как завидный жених. Многие девушки заглядывались на него, но жениться Тимофей не спешил.

Он всегда был при деле. Про таких говорят: «Из говна горошку слепит», и это была правда. Чего только он не делал своими руками! Плёл корзины, туеса, стул мог сплести из ивовых веток. Даже башмаки выдалбливал из колоды! Правда, ходить в них было неудобно, но другой обуви было не сыскать, так что и эти башмаки были весьма кстати. Мог построить дом (кстати, если кто не знает, домик на даче Веры, его дочери, построен его руками).

К нему всё время шли люди с заказами, а Тимофею всё было в радость, и он много работал. И, конечно, зарабатывал. На эти деньги мог купить себе рубашку и хромовые сапоги.

Хромовые сапоги шились из специальной кожи, пропитанной солями хрома, металла чудного серебристого цвета, и этот металл придавал коже особую мягкость, притом не в ущерб прочности. Стоили такие сапоги очень дорого и считались высшим шиком. Просто так в них ходить было нельзя. Ходили в лаптях, конечно. И у Тимофея были лапти на каждый день (стоит ли говорить, что плёл он их сам). Но хромовые сапоги ждали своего часа! И этот час наступал, когда в большой праздник они всей семьёй отправлялись в церковь.

В их деревне своей церкви не было, и приходилось идти далеко, в город под названием Зима. Шли долго, и Тимофей вышагивал в лаптях, которые быстро изнашивались. Тогда он выбрасывал одну пару и надевал вторую, запасную, а потом и третью. Со стороны казалось: идёт бедняк по просёлочной дороге, на одном плече у него висит связка лаптей, на другом – заплечный мешок. Но загляните в тот мешок, и вы увидите, как в нём мирно покоятся предварительно начищенные хромовые сапоги.

Подходили к церкви, и тогда Тимофей доставал из мешка сапоги, надевал их. Всё, теперь можно заходить внутрь. С благоговением, при полном параде, Тимофей переступает порог.

…Но проходит время, служба кончается, Тимофей выходит, и хромовые сапоги отправляются обратно в мешок, ждать следующего важного события.

Семья Тимофея была очень набожна. В деревне, как я уже сказала, не было своей церкви, но они молились дома, каждый день. С утра, как встанут, помолятся. Перед тем, как сесть за стол, тоже. И перед сном молились всегда. А вот грамоте были не обучены.

Таким был Тимофей, когда встретил Матрёну. Они сошлись моментально, никто и глазом моргнуть не успел. Их дома оказались чуть ли не по соседству, и вскоре Матрёна ушла жить к Тимофею. А там и Лида в планах появилась. Только ей было суждено родиться вне брака, вернее, в браке Матрёны с Фаном, хотя её отцом был, конечно, Тимофей.

У них была очень сильная любовь. Всю жизнь прожили душа в душу и никогда не ссорились, ну, или почти никогда.

Матрёна умела читать, что по тем временам для человека «из народа» было редкостью; Тимофей читать не умел. По вечерам они садились за одним столом, и Матрёна читала вслух. У Тимофея же была великолепная память. Всё, что читала ему жена, он запоминал и потом всё это рассказывал наизусть. Особенно любил «Конька-Горбунка». Потом, когда родились дети, он читал им этого «Конька-Горбунка» по памяти, много раз.
А как они пели! По вечерам иногда устраивали настоящие концерты. Выйдут на улицу и начинают свою любимую – про Ваньку и Машуху, по ролям. И народ собирается послушать. Тогда же ни телевизора, ни радио не было. Никаких развлечений. Сами себя развлекали.

Расскажу, как это выглядело, благо, песню я помню наизусть.

Итак. Тимофей прятался за ближайшим углом, а Матрёна выходила на дорогу и запевала своим звонким голосом:

Матрёна:

Ночка темная настала,
Ни темна, ни холодна.
Долго Ваньку не видала,
Буду ждать его одна.
Что-то сердце больно бьётся,
Знать, уж верно, не придет.
Надо мною надсмеётся,
Знать, другую к сердцу жмёт.

Тут из своего укрытия выкатывался Тимофей и на всех парах устремлялся к Матрёне.

Тимофей (с задором):

Слышу я свою Машуху,
Слышу, как она поёт.
Ах, я мотором к ней несуся,
Уж, наверно, долго ждёт.

Матрёна:

Здравствуй, миленький дружочек,
Как я рада, что с тобой?
Посмотри-ка, вот платочек
На мне новенький какой.
Я хочу тебе открыться,
Разлохмаченный ты мой:
Что-то стало шевелиться
У меня вот тут порой.

Тимофей (встревоженно):

Нет-нет-нет, что ты, Машуха!
И откуда ты берёшь?
Я скажу тебе на ухо:
Это стоит нам ни грош.

После этих слов герои ещё какое-то время препирались, но в конце концов победа оставалась за Машухой. Исполняющая её роль Матрёна победоносно взглядывала на своего жениха.

Матрёна:

А теперь вот в сельсовете
Распишись, голубчик мой.

Ну, тут уж публика взрывалась аплодисментами, а Мотя с Тимофеем садились на лавочку и переводили дух.

…И всё шло хорошо, пока не случилось неизбежное: на горизонте появился Фан. Но это уже другая история, и лучше её рассказать отдельно. Назовём её так:

Как погиб Фан

С того дня, как свершилась революция, прошло чуть больше 5-ти лет, и первые страсти улеглись. Фан решил вернуться. Так бывший жандарм устроился работать в ГПУ (государственное политическое управление), - новая работа почти не отличалась от прежней. Вот только дом оказался пуст: Моти в нём не было.
Что там думал Фан, как он это пережил, не знаю, нам он ничего об этом не рассказывал. Но надо думать, переживал, и очень сильно. Потому что в один из праздников (теперь уж никто не помнит, в какой) он, изрядно выпивший, пришёл к дому Тимофея разбираться. И был он не один, а в сопровождении сотрудников из ГПУ, предусмотрительно вооружённых наганами…
О том, что было дальше, много лет спустя расскажет Дуся, племянница Тимофея, которая всё это видела своими глазами. На тот момент Дуся была ещё девчонкой, но пережитое запечатлелось в её памяти на всю жизнь.


Вот она, наша рассказчица, правда, уже взрослая (1940-й год). Но это и хорошо. Такой она была, когда говорила Катюше и сёстрам об этой истории.

Тимофей же и Матрёна молчали, как говорится, до гробовой доски. Однажды Катя не удержалась и спросила своего папку, что же там было на самом деле. Тимофей замер и какое-то время сидел не шевелясь. А потом отложил в сторону работу, которой занимался, внимательно посмотрел Катюше в глаза и ответил:

– Дочка! Больше таких вопросов ты мне не задавай, хорошо?

И опять погрузился в свою работу, что-то он там мастерил.

А история такова. В самый разгар праздника со двора стали доноситься приглушённые крики и шум. Встревоженный хозяин выглянул на крыльцо и – батюшки-святы!  Увидел компанию разгорячённых людей с Фаном во главе. Они выкрикивали оскорбления, требовали Тимофея к ответу. На шум прибежали друзья Тимофея, и началась потасовка. Мужики схватились за ножи, а у тех наганы в руках! Тимофей, видя такое дело, вернулся в дом за винтовкой. Выходит – а тут уже пальба началась. Стреляли в воздух для устрашения, атмосфера накалилась дальше некуда!

И вдруг после очередного выстрела упал Фан. Замертво. Вот тут воцарилась тишина. Кто стрелял, кто убийца? Оружие лишь в руках ГПУ-шников и… Тимофея. А тот стоит как в тумане, никого не видит и не слышит, в состоянии шока.

Увезли их в участок и начали было разбираться, и неизвестно, до чего бы дошли, но тут выяснилось, что Фан – бывший жандарм, и отношение органов к нему сразу изменилось. Решили это дело, что называется, «замять». Всех отпустили по домам.

Тимофей вернулся домой, долгое время ни с кем не разговаривал и вообще пребывал в мрачном расположении духа, пока не услышал о вербовке на строительство Туркестано-Сибирской дороги в Средней Азии.

Туркестано-Сибирская дорога


Идея соединить железной дорогой Туркестан и Сибирь витала в воздухе ещё с 1886-го года. Но пока только витала. Выгоды были очевидны: Туркестан повезёт из Сибири пшеницу и лес, а Сибирь из Туркестана – хлопок. Всё будет проще и быстрее, а посему решили: строить!

Но от слова до дела, как известно, не один шаг. И строительство началось аж в 1927-м году. Именно им ознаменовалась первая пятилетка ударного труда в новой, советской России. В жаркий Туркестан ехали молодые люди, комсомольцы, с горящими глазами: ещё бы, ведь они строят новую, счастливую жизнь в новой стране.

Рванул туда и Тимофей со своей семьёй (Матрёной и маленькой Лидой), но комсомольского задора в нём не было и в помине. Просто надо было куда-то уехать, подальше от навязчивых мыслей, а мысли не отпускали, так и роились в голове, как мухи, не давали покоя, – ведь неизвестно, кто оказался виновником смерти Фана. Это мог быть и он, Тимофей…

Но не думать, не думать! Ехать. И это ничего, что Матрёна уже на последнем месяце беременности и, мягко говоря, чувствует себя неважно. Там, может быть, всё образуется. Так думал Тимофей, озабоченно глядя на осунувшуюся жену с маленькой дочуркой на руках.

Но они приехали в раскалённую пустыню. Ни деревца, ни кустика. Сухой ветер, поднимающий вверх песчаную пыль, да нестерпимо бьющий по глазам огненный шар в пронзительно синем небе.

 Работать в таких условиях было непросто. Тимофей укладывал рельсы, а Матрёна устроилась на кухню раздавальщицей. Это считалась самая лёгкая работа, какую можно было найти для женщины, которая вот-вот родит. Но Матрёне становилось всё хуже и хуже, начались обмороки.

Тимофею уже не раз говорили: «Езжай ты отсюда, не мучай жену».  Но он не мог уехать! Ведь только-только начало что-то налаживаться! И не в характере Тимофея было резко сворачивать с намеченного пути.

Наконец Матрёна родила. Это оказалась девочка, назвали Катей. Придёт время, и в её паспорте напишут: 1925-й год, город Джамбул. Правда, тогда он назывался загадочным именем Аулие-Ату. А вот с датой появления на свет выйдет заминочка. Никто почему-то не записал в метриках, когда же Катя родилась. Потом её родители вели жаркие споры: Тимофей утверждал, что это была зима; Матрёна не соглашалась, говорила, нет, месяц май: она помнила, как цвели цветы и распускались деревья…

Но скажите мне, какая зима в Туркестане?! Там, где 8 месяцев в году стоит жаркое солнце? Вы видели когда-нибудь верблюда в ушанке? Впрочем, и цветущие деревья вызывают сомнения. Вот разве что белые пушистые шапки хлопка, если смотреть на них издалека, могут показаться цветками яблонь… Но давайте оставим этот спор и посмотрим, что же там было дальше.

А дальше становилось всё хуже и хуже. Матрёна так и не оправилась после родов, а маленькая Катюшка оказалась слабой и болезненной. Мама и дочка неудержимо слабели, и вот тут уже Тимофей по-настоящему испугался. Он понял, что если пойдёт так и дальше, ни Матрёна, ни Катюша долго не протянут, попросту умрут. Его объяснения были приняты, расчёт получен. Пришло время возвращаться.

…Они уехали домой, и дальнейшая история стройки под названием Турксиб продолжалась уже без них. Но не рассказать о том, что там было дальше, я не могу: судьба семьи и судьба великой стройки уже переплелись, и от этого никуда не денешься…

Итак. Несколько лет спустя паровозы, идущие навстречу друг другу с севера и юга, – встретились! В честь этого события состоялось грандиозное празднество.

Паровоз вышел на новую линию через специально построенную арку, символ юрты, согласно казахскому обычаю: проносить новорождённого через юрту, чтобы злые духи его не тронули. На одной стороне арки было написано «Туркестан», на другой – «Сибирь». На паровозе красовался кумач, алое полотнище с призывом: «Даёшь Сибирь!»
Играл оркестр, и всё вокруг бурлило от радости. Среди присутствующих внимательный взгляд смог бы разглядеть двух приятелей, которые вскоре увековечат это событие в своей легендарной книге: Илья Ильф и Евгений Петров, авторы «Золотого Телёнка». Помните, именно здесь, во время знаменитой «смычки», Остап Бендер поймал-таки за хвост подпольного миллионера Корейко!

Но ни Тимофей, ни Матрёна, ни тем более их маленькие дочки ни о чём таком не знали. Они застали лишь начало стройки, её, так сказать, предысторию. Но уже будучи взрослой, Катя не раз говорила, когда на экране мелькали кадры из одноимённого фильма:
– Мои мама с папкой здесь были… где-то здесь я родилась…

Как Матрёна отучила Тимофея пить


Здравствуй, родной дом. Всё стоит на месте, никуда не девалось. Так же лают собаки и кудахчут куры, и домик Елизаветы Егоровны чуть наискосок через дорогу; а вот и она сама, с полотенцем в руке, приветливо улыбается. И так же непонятно, что задумала бабушка: пригласить  в дом да накормить их хорошенько – или огреть полотенцем по спине дорогого зятя, чтоб впредь неповадно было тащить семью за тридевять земель, в Среднюю Азию или куда ещё. Хватит, наездились.

Родной воздух всем пошёл на пользу.  Матрёна ожила, похорошела. Перестала болеть и Катюшка. А через год с небольшим они стали ждать прибавления в семействе. Тимофей не скрывал своего настроя: он, конечно, хотел мальчика. Девчонки ему уже порядком поднадоели.

И вот подходит срок, его жена рожает третьего ребёнка, и это оказывается…девочка! Опять девочка!

Тимофей прямо-таки остолбенел. Вот это удар судьбы! Ни слова не сказав, он оделся и вышел из дома.

Матрёна не придала этому факту особого значения: погуляет и придёт, решила она. Не в первый раз. Но время шло, а Тимофей не возвращался: час, другой, третий. Матрёна смотрела на свою новорождённую дочурку, и в её  сердце, как тягучая змея, медленно заползала обида.

И в какой-то момент она не выдержала. Поднялась с кровати, хотя была ещё слаба после родов. Схватила первое, что попалось под руку (покрывало), и кинула его на спящую дочку. Оглядела комнату: есть тут у нас ещё какие-нибудь тряпки? Ну, этого добра полно. И Мотя остервенело принялась забрасывать дочку тряпками. Умрёт, и пускай! Ты этого хотел, да? Вот уже дочка полностью исчезла под ворохом одежды, полотенец и простыней, и Матрёна с удовлетворением вытерла пот со лба. Ну всё, теперь можно идти за мужем, а уж где его искать, нетрудно догадаться!

 Вот она, пивнушка, где местные мужики любят коротать вечерок. Кто ж её не знает! Мотя заглянула внутрь…

Её благоверный, конечно, был там, и уже хорошо подшофе. Мрачно посмотрел на жену и заказал себе пива. Матрёна встала рядом с ним:

– Мне тоже кружку!

Вот перед ними нарисовались две полные кружки пива. Тимофей с вызовом посмотрел на Матрёну – и опрокинул содержимое кружки в себя. Матрёна, недолго думая, тоже!

Бармен за стойкой выжидающе смотрел на стоящую перед ним парочку: по опыту знал, что так просто дело не кончится.

– Ещё кружку!

– И мне! – воскликнула Матрёна.

Выпили ещё. Тимофей сделал вид, что размышляет, а сам с опаской покосился на жену: как она там? Вроде ничего, стоит пока, но глаза сверкают решимостью.

– Пива! – рявкнул Тимофей.

– Мне тоже!

Выпили ещё по кружке. Тимофей чем больше пил, тем больше трезвел, глядя, как напивается его жена.

– Ну, может, хватит уже? – спросил он наконец.

– Нет, не хватит! Я хочу ещё!

Ну всё, это было уж слишком. Тимофей вскипел! Ни слова не говоря, он схватил жену в охапку и поволок её домой, – а была она тяжелёхонька, с выпитым-то пивом! Тащить её было ой как нелегко,  к тому же она упиралась изо всех сил и требовала ещё пива!

Наконец дотащил до самого дома. Матрёна перестала сопротивляться и уже сама была непрочь зайти внутрь и посмотреть, как там её новорождённая дочурка? Она вспомнила, как в порыве гнева закидала её тряпками…
Дочурка не подавала никаких признаков жизни. На кровати вместо дочки потрясённый Тимофей увидел лишь гору какого-то хлама. Господи, что тут с ним случилось! Всхлипнув, он бросил Мотю на пол и побежал к кровати. Разбросал тряпки: дышит ли?!

Дышит… проснулась, увидела над собой два склонившихся силуэта, сказала им что-то на своём младенческом языке. Будь она постарше и поопытней, наверняка подумала бы: ну и наклюкались мои мама с папкой! Да, они были пьяны и очень счастливы! Тимофей при виде своей дочки, живой и невредимой, не мог сдержать слёз. Тронута была и Матрёна.

С тех пор Тимофей больше к спиртному не прикладывался, знал: себе дороже. А дочку назвали Верой, и стала она потом у папки любимицей пуще всех остальных! Вот как бывает.

 
Сын


А вскоре родился и долгожданный сын. Назвали его Володей. Но странное дело, о нём почти не сохранилось воспоминаний. Володя прошёл по жизни как-то вскользь, никого не задев, ни с кем особо не сблизившись. Три сестры всюду бегали вместе, не разлей-вода, - а их брат предпочитал ходить сам по себе. Ему никогда не было скучно с самим собой. Сидит, что-нибудь мастерит руками. Сделает – и тут же разрушит, результат его не интересовал.

Когда началась война, он придумал себе забаву: на перрон приходили поезда с ранеными, и Володя…плясал перед ними. Получалось это у него довольно лихо, и все были довольны. Все, кроме Моти с Тимофеем: когда они узнали про такое дело, то всыпали родному сыночку по пятое число!

А со временем, когда подрос, стал попивать. Тихо, сам с собою, как и всё, что он делал. Потом заболел туберкулёзом и…умер. До 40 лет даже не дожил.

Вот они стоят: Вера, Володя и Катюша. Конец 1940-х годов.



Очень страшная история, которая приключилась с Тимофеем в бане


Как-то раз Елизавета Егоровна попросила Тимофея пойти с обозом вместо неё. Работы по дому накопилось уж очень много, и не успевала она за всем уследить. А Яшка опять запил, будь он неладен. Тимофей же, добрая душа, согласился и отправился в путь.

Дорога туда ничем особенным не отличилась, свозил и свозил. И спокойно отправился обратно. Но дело шло к вечеру, а зимой, как всем известно, темнеет рано. И надо же было такому случиться, обратный путь пролегал через кладбище.

Кладбище. Сколько раз Елизавета Егоровна проезжала мимо него и ничего такого не замечала. Другое дело – Тимофей. Натура впечатлительная, ранимая. Проезжая мимо крестов и могилок, Тимофей настороженно смотрел на них, с ужасом ожидая увидеть что-то страшное. И, конечно, оно не заставило себя ждать. Привиделось Тимофею, как мертвецы встали из своих могил и смотрят ему вслед. Стегнул он Маруську что было сил, она всхрапнула и как понесла!

Так они и примчались к самому дому, под белы рученьки Елизаветы Егоровны, которая сразу поняла: что-то случилось.
На вопросительный взгляд бабушки Тимофей лишь качнул головой и коротко произнёс:

– Мертвецы встали из могил.

Бабушка не удивилась: на своём веку она повидала всякого. Только сказала:

– Я баньку натопила, иди, отмоешь все страхи от себя.

Кто не знает, поясню, что на Руси издавна жива вера в очистительную силу воды и, в частности, бани. Сама баня считалась местом нечистым, там обитал некий Банник, существо коварное и вредное, и ясно почему: именно в бане человек смывает с себя всю грязь. И отдаёт её Баннику.

…Итак, Тимофей отправился в баню, думая, что теперь всё позади: он помоется и ляжет спать. Но, только зайдя в предбанник, навострил уши. Кто-то был там, в этом сомнения не было! Тимофей осторожно заглянул внутрь и увидел девушку с необычайно длинными волосами. Она поливала себя водой из ковшика и на Тимофея не обращала никакого внимания. Ни лица, ни фигуры было не разглядеть, - волосы закрывали её всю.

Тут моя мама неизменно добавляла:
– А папка-то был первый парень на деревне!
Как будто всё, что случилось дальше, объясняется этим фактом.
А дальше случилось вот что.

Тимофей неслышно подкрался сзади и коснулся рукой пряди волос у лица незнакомки.

– И кто это тут у нас такой? – шутливо произнёс он, надеясь в полумраке разглядеть лицо девушки; но та с неожиданной прытью рванула к выходу и скрылась из глаз. Тимофей выскочил следом за ней, огляделся.  Где она?! Пропала, как будто её и не было. Тимофей вгляделся в снежный наст, полагая увидеть следы девушки и понять, куда же она побежала, но… не увидел никаких следов. Только его собственные, большие и размашистые, что оставляют на снегу добротные мужские валенки 43-го размера. Они нисколько не походили на девичьи босые ножки.

Это было удивительно. «Ладно, - подумал он, - мало ли что почудится с усталости», - и пошёл опять в баню.

Девушки там не оказалось. Но кто-то явно был; это Тимофей почувствовал прямо-таки кожей. Оглянулся и видит: у входа сидит кошка и пристально на него смотрит. А надо сказать, Тимофей очень любил животных. Он подошёл к кошке и протянул руку, чтобы её погладить.
– Кисанька, кисанька, - ласково произнёс он.
Кошка зыркнула на него своими зелёными глазами и  сказала в ответ:
– Кышанька, кышанька.
…Что-то оборвалось внутри, и желание мыться в бане куда-то пропало. Не чуя под собой ног, Тимофей бросился в дом. Запер за собой дверь и только тогда медленно осел на пол. На вопросы Елизаветы Егоровны отвечал путано, и ей стоило немалого труда узнать, что же приключилось.
Чтобы выйти теперь из дома, не было и речи. Так, немытый,  остался он ночевать у бабушки, а утром пошёл домой.

…Этот вечер Тимофей старался не вспоминать. Может, думал, что ему не поверят или поднимут на смех. А вот Елизавета Егоровна и не думала смеяться. И однажды рассказала детям эту историю. Дети выросли и рассказали своим детям. А те – своим. Так и живёт в нашем роду это предание о Тимофее и его «кышаньке».



Нижний Ингаш и другие прелести детства


Сестра Тимофея Нюта вышла замуж за крепкого хозяйственного парня Василия (Дуся, что присутствовала при гибели Фана, - их дочь), и они уехали жить в посёлок под названием Нижний Ингаш.

Василий стал разводить сад, и дело пошло. Фруктовые деревья, которые, казалось, не могут произрастать в Сибири, у него цвели и плодоносили, а сам он с любовью за ними ухаживал: подрезал, рыхлил…
И так понравилось Василию и Нюте в этом Ингаше, что они стали звать туда и Тимофея с семьёй.
Что ж! Как словом, так и делом. Тимофей сдал свой домик в аренду и махнул с Мотей и ребятишками в Нижний Ингаш. Вот только жить там было негде, и для начала Василий поселил их в сарае. А Тимофей, засучив рукава, принялся рыть землянку. Он бы построил и дом, но строить его было не из чего. Рубить деревья в лесу было всё равно что воровать лес у государства, за это могли и под трибунал отвести.
Сначала он сделал каркас из деревянных брусьев и поместил внутрь вырытой «пещеры». А потом все вместе, с женой и ребятишками, они разводили землю с песком и замазывали стены, потолок. Пол был деревянным, из досок. Но детям нравилось! Всё это было внове, интригующе, романтично.

Гораздо труднее было переносить голод. Голод был страшный. Тимофей уходил на охоту, бродил целый день по лесу, а подстрелить удавалось когда глухаря, когда рябчика, а когда и вовсе ничего…
Матрёна в такие дни плакала: «Чем же кормить детей?» И Тимофей придумал посылать их на болота за лягушками.
– Ловите лягушек, – сказал он им, – пусть мама варит.
Но Мотя наотрез отказалась варить лягушек: она брезговала.
В итоге сошлись на том, что дети стали собирать на болотах лягушачью икру. Это было нетрудно, собрать с кустиков кучки икры и принести их домой. Мама варила эту икру в отдельном чугунке, и дети ели её с большим аппетитом! Казалось им, ничего вкуснее быть не может…
Но на одной икре всё равно не проживёшь, и Тимофей продолжал свои лесные выходки на охоту. Однажды пришёл из леса, достаёт из сумки ястреба. Матрёна заплакала:
– Ну что я буду с этим ястребом делать!
– Свари ребятишкам, должны же они что-то есть!
Что делать. Очистила она ястреба и сварила в том же чугунке, где обычно варила лягушачью икру. Дети набросились на еду. А Матрёна вышла из кухни, она даже смотреть на это не могла.

Из жизни в Нижнем Ингаше детям запомнилось совершенно необычное кладбище. Такого нигде больше они не встречали. На каждой могилке стояла свеча, и, когда начинался вечер, то свечи зажигались и всё кладбище освещалось. Ребятишки иногда специально ходили туда вечером, чтобы полюбоваться.
Но потом приходили домой, в землянку, сочащуюся влагой, и мало-помалу такая жизнь стала надоедать. Правда, дети не роптали, для них как скажет папка, так и будет. А вот Матрёна по-настоящему страдала. Не удержусь и процитирую из маминого рассказа:

«И вот в этой землянке лежишь, бывало, на полатях, смотришь, как из стенок червяки вылазят. И мама плакать начинает».

В конце концов пожалел Тимофей жену, решил вернуться в Красноярск.

Но здесь их никто не ждал. Квартиранты оплатили аренду на полгода вперёд и съезжать не собирались. Пришлось Тимофею со всей семьёй опять заселяться в сарай. Хоть туда пустили. И ещё удалось занять большой участок для огорода, соток 10, наверное, не меньше.
Вот где ребятишкам довелось поработать. Папка сделал тележку, поставил на ней бочку, и ребята возили эту тележку на речку. Сами накупаются и воды наберут. А потом – на огород с этой тележкой. Вычерпывают из неё кружку за кружкой и всё-всё поливают. Зато и паслись они на этом огороде! Это вам не ястреба жевать. Тут и зелень, и овощи, и всё-всё.

«Утром берёшь кусок хлеба, наливаешь чай и идёшь на огород. И там порвёшь морковку, или огурец какой или что-то ещё, зелень, лук. И вот наешься. Хлеб по крошечке, чтобы только ощущался во рту».

Но работать детям приходилось не только на огороде. Ходили они и на железную дорогу, разгружать «швырок», - это такие большие, по 2 метра, куски дерева. Тимофей с утра  приходил и занимал несколько вагонов; пометит их мелом, и потом ребятишек посылает, по одному на вагон, ну и себе, конечно, вагончик оставит. «Швырок» - значит, можно швырнуть. И они швыряли его, старались подальше, а то будет здесь большая куча, завалит колёса и вагон не вывезти. Швырок было чень тяжёлый, а деньги, что за него платили, совсем небольшие. Тимофей искал другие способы подзаработать. И вот нашёл: завербовался пилить лес, заготавливать дрова. Для этого надо было ехать в лес и жить там. Ну что ж, повёз он детей в лес. Там построил опять временный сарайчик, только чтобы было где ночевать; а день они проводили за работой, пилили деревья. Тимофей сделал козлы, и дети пилили на них. Потом он перерубал каждое полено, и они складывали поленья в поленницы. Приезжала комиссия, измеряла, - и рассчитывалась за сделанную работу.
Но вот заготовка дров окончилась, подошла пора идти детям в школу.
Вернулись в Красноярск… но квартиранты, понятное дело, не пускают: срок их аренды ещё не вышел. Заселились папка со всей семьёй опять в том самом сарае. Под осень он превратился в сеновал. Так вот, проснутся дети утром и сразу в школу, а как вернутся, ложатся на сеновале и делают уроки. Все тетрадки пропахли сеном, и волосы, и одежда.
И однажды Тимофей пошёл на крайние меры. Он собрал деньги, какие полагались за остаток аренды, и принёс их квартирантам.
– Возьмите и съезжайте, - сказал он им, - мы так больше не можем, детям надо учиться.
Квартиранты начали было отнекиваться, но тут Тимофей не выдержал и сказал им примерно следующее:
– Так, как они учатся сейчас, это невозможно. Поэтому, если вы не съедете, я вас расстреляю. Сам сяду, а вас расстреляю.
Тимофей был так взбешён, что одного вида его можно было испугаться, и квартиранты, конечно, сразу же съехали. И я их очень хорошо понимаю.


Снова дома


…После всех этих сараюшек собственный дом показался им царскими хоромами. Так мама их и назвала: апартаменты. Хотя и была-то там всего одна комната, правда, большая, метров 15-17, да ещё кухня. В большой комнате папка сделал общие полати для спанья, и ребятишки все вместе, вповалку, там спали. Мама сделала одеяло из лоскутков, большое, для всех, и они им укрывались. А на кухне спали Тимофей с Мотей. Это были их апартаменты.
Когда Тимофей приходил с работы, то первым делом купался в корыте с тёплой водой, что приготавливала для него Матрёна. А потом барином ложился в чистой рубашке на кровати. И такое у него было наслаждение на лице после этого купания! А Матрёна садилась рядом, надевала очки и читала ему. Дети же, зайдя на кухню полюбоваться на счастливого папку и увидев, какая там творится идиллия, снова бежали на улицу, дома им не сиделось. Там, на улице, их ждали крыши, сараи и прочие приключения.
Где Матрёна брала книги, что читала Тимофею? Одно время она работала в библиотеке, а потом эту библиотеку перевели в город. Какие-то книги увезли туда, а какие-то списали. Вот их Матрёна и забрала к себе домой. На чердаке Тимофей соорудил ящик, и все книги составили туда.
Так что это был настоящий ритуал: пока муж мылся после работы, Матрёна лезла на чердак и выбирала книгу. А потом начинала ему читать. В основном это была классика: Тургенев, Чехов, Толстой. Были и сказки, вот их Тимофей любил особенно. Запоминал наизусть, а потом рассказывал детям. Матрёна же спокойно шла заниматься по хозяйству. А дети сидели и, затаив дыхание, слушали, как их папка весело и азартно декламировал:
«Сивка-Бурка, вещая каурка!» - и при этом сам становился похож на знаменитого конька-горбунка из книжки, разве что копытом землю не бил…
«Служил ты матери-отцу, послужи мне, молодцу!»
Отойти было невозможно, дети во все глаза смотрели на своего папку, который буквально на глазах преображался в разных героев, хоть людей, хоть животных. Глаза его блестели от счастья: ещё бы, ведь он показывал своим детям самое настоящее кино!

Но Тимофей умел не только кино показывать. Одна из историй, что последует дальше, раскрывает его с неожиданной стороны – как умного и проницательного человека. Даже сам царь Соломон не постыдился бы стать героем этой истории, – она в его духе.
Итак, приготовьтесь, ибо следующая глава будет посвящена одной почти криминальной истории, которую мастерски и очень красиво распутал Тимофей.



Как Тимофей вёл расследование



Это был один из тайников Матрёны. В нём она прятала для детей сладости, что выменивала на базаре за своё рукоделие. На полочке стояла ничем не примечательная коробочка, а в ней почти всегда сиротливо болталась какая-нибудь конфетка. Потом к ней добавлялась вторая, третья, и когда их набиралась горсть, - мама брала конфеты и шла угощать детей.

…Катя однажды выследила этот тайник. И в один из дней, когда родителей не было дома, подошла к коробочке и заглянула внутрь…
К её удивлению, конфеты на дне коробочки не оказалось, зато там лежала самая настоящая денежка! И немалая, достоинством в 10 рублей. По тем временам весьма неплохие деньги.
Ситуация была, прямо скажем, провокационная. Что может сделать ребёнок, если он нашёл тайник? Неужели он повернётся и уйдёт прочь, ничего из этого тайника не заполучив? Зачем же было тогда туда лезть? И Катя протянула руку за денежкой…
Конфету она бы сразу съела, а бумажка эта была ей совсем не нужна, но на всякий случай Катя перепрятала её под половицу. Это было так интересно, так захватывающе! Теперь денежка была в её собственном тайнике, о котором никто не знал!
Но радовалась она недолго. Родители вернулись. Через некоторое время Матрёна подошла к своей заначке и обнаружила пропажу. И сразу к Тимофею: что же делать? кто-то украл деньги…
Тимофей вдруг стал серьёзным.
– Катя, Лида, Вера, Володя, идите сюда.
Дети подошли.
– Кто взял деньги из этой чашки?
Все молчат. Естественно!
Тогда папка принял решение.
– Все в подпол. Будете там сидеть, пока не сознаетесь.
Открыл крышку, и на детей дохнуло влажной сыростью могилы. Но куда деваться, надо идти.

Матрёна испуганно смотрела, как дети спускаются вниз по холодным ступенькам. Наконец крышка подпола закрылась, и Тимофей уселся ждать. Он никуда не спешил.
Прошёл час. Тишина. Матрёна стала уже волноваться, ведь дети могут простыть!
– Отпусти ты их! – просила она мужа, но он был непреклонен.
– Они же ничего не скажут! – уговаривала Матрёна.
– А я и не жду, что они скажут, - отвечал тот.
– Зачем же тогда держишь их там?
– Увидишь! – и Тимофей подмигнул жене.
Прошло ещё какое-то время, и дети замёрзли. Они стали всхлипывать, сначала тихонько, а потом всё громче и громче, пока их робкие поскуливания не перешли в самый настоящий плач.
Тимофей подошёл к крышке подпола и прислушался. Так. Слышно, как ревут Вера и Лида, а вот и Володин голосок, более редкий, но тоже весьма недовольный. Не слышно лишь Кати. Всё ясно.
Крышка подпола открылась, и заплаканные дети увидели знакомую голову. Голосом папки голова произнесла:
– Выбирайтесь! Вера, Лида, Володя, свободны. Катя – ко мне!
Дети выскочили на свободу, в тепло, и были довольнёхоньки, все, кроме Кати. Она хмуро подошла к отцу.
– Ну что, дочка, где деньги? –  спросил её Тимофей.
– Вон там, –  и Катя указала на половицу, о которой мы уже слышали.
Наказывать её папка не стал. Он посчитал, и справедливо, что она и так получила хороший урок.

Позже Тимофей так объяснил жене свою стратегию: все, кто не виноват, будут плакать, ведь они несправедливо наказаны. Виновник же наказан за дело и будет молчать. Так оно, в общем, и получилось. А Катя больше никогда ничего не брала чужого и к тайникам даже не притрагивалась.


Родители Тимофея


Может, кому-то покажется странным, что о родителях Тимофея я заговорила только сейчас. Но тут всё логично: они присутствуют в воспоминаниях детства моей мамы Кати. Не раньше.
Родом они из Усолья. Помните, я рассказывала, как ходили в Зиму на праздники в церковь? Там они и остались и жили дальше, только приезжали погостить в Красноярск, к сыну и его семье.
Однажды приехала мать Тимофея Аксинья, и это было бедствие для всех. Дело в том, что она не любила детей. То есть она не любила Катю, Лиду и Володю, а Веру она обожала. Кто-нибудь что-нибудь натворит, и она: «Это Лидка!» или: «Это Катька!» И Тимофей брал ремень и давал этого ремня то Лидке, то Катьке. А они хором кричали: «Ве-е-ерка!» - но Вера всегда выходила чистой из воды.
Ещё Аксинья была страшная ябеда. Ходила по соседям и жаловалась на детей, мол, такие-сякие. Потом соседи всё рассказывали Тимофею, и это было очень неприятно. И как-то Тимофей написал своему брату в Усолье: «Забери ты её, нет у неё сладу с детьми».
Купил билет на поезд и сообщил брату, когда этот поезд придёт на их станцию. Посадил Аксинью и договорился с соседями, что они за ней последят. Но как за ней уследишь? Ночью она отправилась в туалет. Но вместо того чтобы свернуть в нужном месте к туалету, она прошла мимо, к двери в тамбур. Открыла эту дверь и шагнула из поезда…
Когда всё прояснилось, её нашли и всем родным сообщили, Тимофей пришёл домой…

«Папка пришёл, такой убитый, и так он плакал, так рыдал, в голос кричал. А мы, ребятишки, ничего понять не можем. Окружили его и тоже плачем, орём, потому что он так плакал! Так плакал. Потом пришёл в себя и всё рассказал».

Ну что ж? Остался Алексей, отец. Он жил ещё очень долго и иногда приезжал в гости к Тимофею, но мало гостил. С детьми особенно не общался, и поэтому его почти не запомнили. Только то, что был он спокойный, со всеми говорил ровно и доброжелательно. Много молился. Вспоминал бабушку, в церковь ходил. Пробудет 2 дня, сходит в церковь, помолится, и опять к себе домой, в Усолье.

Север


Вот мы и подобрались к 1941-му году. Этот год стал особенным в судьбе страны: началась Великая Отечественная война. Можно сказать, жизнь всего народа разделилась надвое: до 1941-го года и после.
Мужчин забирали на фронт, вызвали на призывной пункт и Тимофея. Дети, по обыкновению, орали в голос от страха, что с их папкой что-нибудь приключится, но Тимофея на фронт не взяли, забраковали по зрению. Сам Тимофей в этот день с удивлением узнал, что он, оказывается, плохо видит.  Вот была новость! Он просто не знал, что все видят как-то иначе.
Но в тылу тоже были нужны мужчины, поэтому Тимофея определили на пароход «Мария Ульянова» матросом.

Вот он, пароход «Мария Ульянова», во всей красе. С гребными колёсами по бокам, с паровым двигателем. Сейчас такие не делают. А тогда, шутка ли, пароход мог разгоняться до скорости 18-19 километров в час! Теперь такая скорость кажется смешной, но в прежние времена люди смотрели на это чудо техники с уважением. И кто-то первый сказал: «Вот, мчится на всех парах». Выражение понравилось, потом так стали говорить обо всём, что быстро движется.
А двигаться во время войны приходилось быстро, иначе никак. Тимофей возил грузы на Север. Никакой зарплаты, естественно, ему не полагалось, - считалось, что он как бы на фронте, служит матросом. Дали ему отдельную каюту, и там, в этой каюте… обитала знакомая нам троица: Вера, Катя и Лида. Им там так нравилось! Но не думайте, что это были те самые ребятишки, нет. Они уже подросли. Хотя Вера ещё тянула на девчонку, Катя была уже подростком, ну а Лида – настоящей барышней. Она же старшая! И с ней уже был ребёночек, звали его Алик.
 

Здесь Алик с Матрёной и Тимофеем, которые, – смешно сказать! – превратились вдруг в бабушку и дедушку. Фото сделано в 1940-х годах, возможно, в конце войны: Алик тут постарше. А тогда, когда сёстры гостили у своего папки на корабле, он был ещё совсем малыш.
Алика любили все. От матроса до капитана. Его просто нельзя было не любить – такой это был ребёнок, доброжелательный, с большими ясными глазами.
Команда придумала такую забаву: откроют трюм для погрузки, но не грузы кидают они туда, нет! А хватают Альку и подбрасывают его вверх: «Вирра, бойся!» – те же, кто наверху, ловит мальчишку, чтобы  потом с криком: «Майна!» – пульнуть его вниз. Алик при этом вопит и дрыгает ногами – полный восторг для всех!

…Пароход «Мария Ульянова»  ходил до Дудинки. Но один раз за лето доходил и до Диксона. А Тимофей был ушлый молодец, хозяйственный: он набирал в Красноярске на базаре лук, чеснок, рыболовные крючки, и вёз с собой на Север, чтобы там обменять всё это добро на рыбу и ягоду (клюкву и бруснику). Поэтому возвращения папки из рейса все с нетерпением ждали. Время-то было голодное, а тут – рыбка! ягодка!
А однажды он взял с собой в рейс одну из дочек, Катю. Уж очень хотелось ей посмотреть мир. Катя оказалась хорошей помощницей, она легко сходилась с людьми, и торговля шла бойко как никогда. Но однажды, на одной из станций, Катюша почувствовала недомогание. Сначала решила: утомилась, наверное, – и продолжила свою работу. Но дальше становилось только хуже, и в один не очень хороший момент у неё вдруг подкосились ноги, и Катя рухнула на землю. Её окружили, стали расспрашивать, и Катя, отвечая на вопросы, с ужасом обнаружила, что из её дёсен течёт кровь. Да всё тело болит, особенно ноги. И слабость неимоверная…
Знающие люди подтвердили: цинга. Эта страшная болезнь, которая не раз проходилась эпидемией по целым континентам, особенно в северных странах и особенно в голодные годы, возникает от острого недостатка в организме витамина C. Стало быть, и лечение от неё предельно просто и понятно даже ребёнку: есть как можно больше продуктов, в которых есть этот самый витамин.
 
Это случилось в Игарке. Посмотрите на фотографию. Городок совсем ещё молодой, с 1931 года. Деревянные домишки в зоне вечной мерзлоты. Тундра. Что делать?
Хорошо, у Тимофея в этом городе оказались знакомые. К ним-то он и привёз Катюшу. Люди оказались душевные, приняли Катю как родную,  сказали, цинга в их краях не редкость и они знают, что нужно больному, чтобы поправиться. На том и порешили. Катюша осталась у знакомых Тимофея, а сам он поплыл дальше. Но за дочку заплатил и ещё отдал им весь чеснок, который вёз с собой. И целыми днями те люди кормили Катю чесноком. Она послушно жевала этот чеснок, тем более что была так слаба, что ничему не могла противиться. С ней можно было делать всё что угодно: она  не могла даже пошевелиться. Зато потом силы стали прибывать, и хозяева нарадоваться не могли, видя, как она поправляется. И обнимали её, и целовали от радости.
На обратном пути Тимофей смог забрать Катю домой: она уже достаточно окрепла. Но воспоминания об Игарке остались с ней на всю жизнь, и ничего хорошего об этом городе сказать она не могла. Рыбацкий город, весь в деревянных настилах, по которым, оскользаясь и рискуя переломать кости, передвигались люди. Вдобавок весь город пропах рыбой – и запах этой рыбы въелся в её память на всю жизнь. Она не разделывала рыбу и старалась не делать из неё никаких блюд. А если кто-то при ней доставал рыбу и начинал её кромсать, то сразу вспоминала Игарку и ту цингу; и её рассказы о том, как от этой болезни во рту шевелились зубы, придавали нашему кулинарному действу особый колорит.
 


Голод


С тех пор ходить в рейсы с Тимофеем стала Матрёна. Ребятишки же оставались дома, на вольных хлебах. Кстати, о хлебе…
Хлеб давали по карточкам, и был он единственной едой, которую можно было раздобыть за доступную плату. Всё остальное продавалось за невероятные деньги на рынке, и нашим друзьям путь туда был заказан. Ели один хлебушек и были очень рады ему.
За одну карточку давали 400 г. хлеба – вполне достаточно, чтобы не умереть с голоду. Надо было просто поделить этот хлебушек на несколько кучек и есть их в течение дня.
В то время потеря хлебных карточек была равносильна катастрофе. Того, кто потерял карточки, ждала голодная смерть. Поэтому их берегли как святыню.
…Теперь уже трудно сказать, у кого из ребятишек хранились эти карточки. Но кто бы он ни был, этот обормот умудрился их потерять. Все разом. Это был шок. Родители далеко, и с ними никак не связаться. Что было делать?
Вначале детей выручили остатки ягод, что хранились в доме. Тех самых северных ягод, брусники и клюквы, что оставались с прошлого папкиного рейса. Стало ясно, что так просто их есть нельзя – они быстро кончатся. Разумнее было отнести их на рынок и продавать стаканчиками. За вырученные деньги удавалось купить хлеба и протянуть ещё несколько дней. Но это было мало-мало…
Но вот ягода кончилась, а до прихода корабля ещё уйма времени. Не прожить никак…
Но волю к жизни ещё никто не отменял. И голод погнал ребят на пастбища, как коров или овец... Они стали есть траву, а также выкапывать корешки каких-то растений, рискуя, конечно, очень сильно – могли ведь отравиться. Но голод был сильнее страха.
Дети старательно жевали эти корешки и травки, но тут же снова хотелось есть; животы их беспрерывно урчали от голода, голова кружилась, и они буквально считали дни до прихода корабля с мамой и папкой.
И вот он, этот день. С утра дети прибежали на пристань и вперились глазами в горизонт. Где же корабль, почему он так долго не идёт?! На пристани, кроме них, были и другие люди, что ожидали этот корабль, - и им было очень больно видеть голодных тощих ребят. Им сочувствовали, но помочь ничем не могли. Только добрым словом, мол, потерпите, скоро, скоро он придёт!
Наконец корабль показался, но приближался очень медленно, и они начали подвывать от нетерпения. Слёзы полились из глаз. А там, на палубе, стояла – мама!
Они в голос закричали: МА-МА! И все, все вокруг переживали за них.
Корабль остановился, мама выскочила и по одному закинула своих ребятишек, как котят, внутрь корабля. И сразу в каюту, а там – сияющий папка, и уже накрыт стол. А на нём – о Боже! - яйца, молоко, сметана, сыры, творог. Все, что наменяла. Хлеб!
Дальше можно не продолжать. Это был счастливейший день в их жизни. Конечно, мама знала, что дети живут впроголодь, на одном хлебе, и приготовила стол, чтобы их накормить. Но что они ТАК голодали, она, конечно, не могла себе и представить.


Юность


Идёт 1944 год, сёстры учатся в 10-м классе – да-да, в одном классе, хотя Катя старше Веры на 2 года. Просто из-за болезни она много пропустила, и Вера её догнала.
Глядя на эти цветущие лица, как-то не верится, что эти девушки питаются одной лебедой, смешанной с яйцом, что заботливо порубит для них Матрёна Яковлевна, и почти постоянно испытывают чувство голода. А после занятий в школе идут разгружать вагоны или вылавливать брёвна в реке – куда пошлёт директор. Работали до вечера, а по вечерам бегали на танцы – с войны эвакуировались раненые; среди наших девушек они пользовались куда большим успехом, чем местные пацаны, ведь они были старше тех на целых несколько лет! И к тому же возмужали на полях сражений. Иногда местные устраивали на них облавы, и на улицах Красноярска разгорались самые настоящие схватки. Самыми отчаянными считались моряки, с криком «Полундра!» они нападали на местных и хорошенько их мутузили. У моряков было преимущество: оружие в виде форменных ремней, которые они для такого случая снимали с себя и пускали в дело. Удар таким ремнём был очень болезненным; нашим мальчишкам нечего было этому противопоставить. Поэтому после каждой такой «Полундры» они надолго затихали и молча терпели, глядя, как первая очередь приглашать самых красивых девушек достаётся этим выскочкам в морской форме.
Девушки одевались очень скромно, если не сказать бедно – например, нашим сёстрам мама шила из ситца простенькие платья. А вот обуви приличной не было совсем. Девушки надевали кирзовые сапоги (уж этого добра было в избытке), и так, в цветастых ситцевых платьях и кирзачах, кружили головы кавалерам.
Среди пёстрой девичьей стайки выделялись и хорошо одетые девицы; их было немного, и держались они всегда вместе: в платьях из крепдешина, в туфлях-лодочках, очень важные! Но кавалеры не сильно обращали на них внимание, им интереснее были девушки с огоньком, такие, как Катя и Вера Тимаховы…  Едва начинались звуки музыки, как с места срывались сразу с десяток человек и устремлялись к сёстрам – кто быстрее добежит. А кто не успел – что ж, были и другие девушки, тоже очень привлекательные. Доходила очередь и до модниц в крепдешине, но это – потом.
Одна из таких модных девиц, Клава, подружилась с Катей и Верой. Мама у неё работала в винной лавке, и Клава всегда была одета как с иголочки. Платье, туфли – всё, о чём простые девчонки могли только мечтать. И за билет в парк она тоже могла заплатить, но ей интереснее было с подругами, через забор…
Но какой же забор без сторожа?! Он, конечно, был. И в руках у него была крапива для таких вот хулиганок. Девчонки обычно удирали от него, а вот Клава оказалась менее удачлива и однажды приземлилась на землю прямо под носом у этого сторожа. Он схватил её и, держа крепко за руку, взмахнул крапивой… Удар, ещё и ещё. О, как сладостно наказать преступницу! Веник из крапивы только кажется мягким, но мы-то знаем, каков он в деле! И сторож бил, чем дальше, тем беспощадней, и остановиться уже не мог. Клава сначала кричала, потом затихла, просто лежала на земле, уткнув лицо в ладони, – а вокруг стали собираться люди. «Эй, ты! Прекрати бить девчонку!» – но сторож уже остервенел. Закадычные же Клавины подружки, Вера и Катя, сначала ошеломлённо смотрели на происходящее, потом заплакали об бессилия, –  а потом опомнились и побежали за матерью Клавы. И только ей удалось Клаву отбить от сторожа. Мать налетела на него как разъярённая тигрица. В сторону полетел и сторож, и крапива, которая к тому времени уже превратилась в ободранный пучок…
Всё, оттанцевались. Клаву с мамой проводили домой, и вот с того времени Клава стала болеть. Видимо, очень сильным оказалось нервное потрясение. Клава всё болела и болела. И замуж вроде вышла, и ребёнка родила, но что-то в ней надломилось. Никто не понял, что за болезнь приключилась с ней. То рвота начнётся, то закружится голова. Вскоре Клава совсем слегла и через некоторое время так и умерла – от своей загадочной, непознанной болезни.
Это было очень непростое время. Шла война, все чувства были обострены. За украденный на огороде овощ могли тоже забить до полусмерти. За примером долго ходить не надо, эта история случилась в нашей семье, с Зиной из Одессы, ещё одной внучкой Елизаветы Егоровны.
…Вот она, Зина. Красивая молодая девушка. В недавнем прошлом ещё совсем девчушка. Ей было тогда лет 8 или 9, - весьма солидный возраст для ребёнка военных лет. На фронт таких ещё не брали, но вот следить за хозяйством, ухаживать за младшеньким братиком – это запросто.
Младшенький – это Алик. Вот только не братик он был Зине, а племянник. И однажды он попросил есть. Да так, что Зина не выдержала. Огород был совсем рядом, он принадлежал дяде Ване, сыну Елизаветы Егоровны, о котором я рассказывала. Они ведь все жили рядом, по соседству! Зина пробралась на его огород и сорвала огурчик. Подошла к бочке с водой, окунула его в воду, - и в этот момент открылась калитка. Зина подняла глаза и с ужасом увидела своего родного дядю, который, не отрывая от неё взгляда, в полном молчании достал вожжи…
Как он подходил к ней, Зина уже не помнила. Всё было в каком-то полусне. Как дядя Ваня бил её вожжами, пока не выдохся, как потом ушёл в дом, повесив вожжи на место и плотно затворив дверь.
 …Она очнулась там же, у бочки с водой. Неподалёку лежал тот самый огурчик, втоптанный в грязь. Тело болело невыносимо, на нём буквально не было живого места. Надо бы умыться, - подумала Зина и поползла к реке. Идти она не могла. Путь показался ей бесконечно далёким, а как доползла до реки, увидела брёвна, брёвна у берега, и всё не знала, как подобраться к воде…
Пройдёт время, кончится война, а дядя Ваня до конца своих дней будет мучиться воспоминаниями и молить о прощении то Зину, то её маму, Нюру. И будет плакать, вспоминая тот эпизод. Однажды, уже в Одессе, он приедет в гости, и Зина поведёт его в знаменитый Гамбринус, они усядутся на здоровенной бочке с кружками пива в руках, и дядя Ваня… опять заплачет, вспоминая, как хлестал вожжами ни в чём не повинную девочку, и снова и снова будет просить у неё прощения.
И всё-таки при всей своей дикости этот случай был, в общем-то, рядовым для того времени. Еда была ценою в жизнь: могла дать, а могла и отнять её. Да, били и даже убивали за кусок хлеба. Людям надо было выжить.

Однако давайте уже вернёмся к нашим сёстрам Тимаховым. Они жили себе не тужили, все тяготы и лишения принимали весело и с задором – молодость была на их стороне.
Катя как-то незаметно для себя оказалась в роли секретаря комсомольской организации, и роль эта подошла к ней как нельзя лучше; за советом, за поддержкой все шли к ней. Мягкая и добрая, она обладала какой-то особой притягательностью. А вот Вера, та совсем другое дело: отчаянная, лихая, смелая! Немудрено, что именно она стала хозяйкой того шлема…
Как-то из очередной поездки на Север их папка привёз лётчицкий шлем. Откуда он его раздобыл, история умалчивает. Привёз домой, собрал детей вокруг себя и вытряхнул шлем из сумки:
– Ну что вы на это скажете? Кто хочет себе такой шлем?
Вера оказалась самой шустрой:
– Я! – и тут же нацепила его на себя.
С тех пор с этим шлемом она почти не расставалась, носила его даже в школу. И была просто неотразима, когда в довершение ко всему надевала ещё и тельняшечку!
К сожалению, тогда никто не бегал по улицам с фотоаппаратом в руках. Снимались в фото-павильонах, со шлемом туда было нельзя. Но мы немного поколдовали, и вот что получилось:

 

Однажды на рынке сёстры продавали рыбу, что привёз из рейса Тимофей. И какие-то парни, увидев за прилавком совсем молоденьких девушек, решили этим воспользоваться: забрать рыбу себе. Разве девчонки дадут отпор? – так, видимо, они думали. Но не на тех напали! Из-за прилавка выскочила Вера в этом своём шлемофоне и, грозно поводя глазами, взяла за грудки того, что был ближе всех, и пошла, пошла на него, а тому ничего не оставалось, как пятиться назад, пока не врезался в деревянное ограждение.
– Эй, ты что, очумела? – выдохнул он, - Ты с банды, что ли, какой?
– Чёрная кошка! – прошипела Вера.
А надо сказать, банда «Чёрная кошка» имела дурную славу в то время; о ней знали и её боялись. Похоже, Вера и сама в эту минуту поверила в то, что говорит, –Катерина была рядом и видела, как преобразилась её сестра, она была страшна!
Парни чутко отреагировали на ситуацию:
– Ну, так бы сразу и сказала, – и быстренько смылись из глаз.

…Да, Вера умела нагнать страху. Сама же она никого и ничего не боялась. В их классе учился... скажем, такой мальчик. Колька Плустовский. Слыл он страшным хамом, и даже учителя остерегались вставать у него на пути. Где-то, за стенами школы, у него была своя компания таких же, как он, хулиганов, а в классе равных ему не было. И вот однажды по рядам прямо во время урока пошла записка. Её написала Вера. Вот что там было:
«Я ненавижу в классе одного ученика,
Как будто я увидела злого паука.
С каким же отвращением смотрю я на него,
С каким бы наслаждением я плюнула в него!»
Бумажка кочевала от парты к парте, пока не дошла до виновника этих строк. Коля развернул, прочёл… написанное ему не понравилось. Коля внимательно оглядел класс. Шепотки тут же стихли. Кто это мог написать? Все сидят, уткнувшись в свои тетрадки, и молчат. Ну, так кто же?..
…Прозвенел звонок, и учитель вышел из класса. Что ж, пришло время разобраться с одноклассниками. Плустовский ткнул пальцем в уже изрядно потрёпанный клочок бумаги, отчего тот вздрогнул и испуганно затих.
– Кто это написал?
Все ещё глубже зарылись в свои тетрадки; казалось, весь класс решает какую-то очень интересную задачу, и даже конец урока не может их от этой задачи оторвать. Но вот со своей парты поднялась Вера Тимахова. Маленькая, шустрая, а глаза так и сверкают. И как это Коля её раньше не замечал?
Подошла, вырвала у него из рук листок и сказала:
 – Отдай, не твоё!
Какое-то время Коля тупо смотрел, как она удаляется, и наконец пришёл в себя:
– Значит, так. После уроков – на пустыре за школой. Коли не струсишь.
– Идёт! - сказала Вера и отвернулась от него, как ни в чём не бывало.

…Дуэль! К ней надо было хорошенько подготовиться, но у Веры не было времени. Уроки пронеслись незаметно, и, как только окончился последний, она собрала учебники и отправилась на пустырь. Катя, конечно, увязалась за ней – она не могла бросить сестру на произвол судьбы. Всё-таки Плустовский это вам не шуточки.
А там их уже поджидали… Да, Коля тоже пришёл не один. С ним были такие же, как он, и назвать их можно было лишь одним словом: шпана. Но и наши сёстры тоже не лыком шиты, на Вере красовался её любимый лётчицкий шлем, и настроена она была очень решительно.
При одном взгляде на Веру и Катю приятели Коляна оторопели. Они ожидали увидеть кого угодно, но только не этих девушек.
– Ты что, с НИМИ драться собрался?
– Ну да, - ответил тот, - а что такого?
– Ничего. Бей ты их сам. А мы пойдём отсюда… - и они удалились.
Драться с Верой Колян не стал. Плюнул себе под ноги и отправился восвояси. Но с этого дня он… в Веру влюбился! Ходил за ней тенью, но на его робкие ухаживания Вера не отвечала. Впрочем, и записок, подобных той, больше не писала.

В сестёр, как вы уже поняли, влюблялись пачками. Всех перечислять не буду, но один случай всё же упомяну. Уж слишком необычен. Дело в том, что Вера и Катя были чрезвычайно похожи друг на друга, их не только воспринимали как двойняшек, но даже и путали иногда. И однажды в Веру влюбился Миша, морячок. Один из тех, что ранеными приезжали с войны залечивать раны. Полгода он ходил за Верой, дружил с ней, а когда созрел для объяснения, то, волнуясь и путаясь в словах, признался в любви – Кате!
Об этом Вера уже потом, на 50-летие сестры, напишет стихотворение:

«А помнишь Мишу из Морфлота,
Был мой хороший верный друг.
За мной ухаживал полгода,
Тебе ж в любви признался вдруг».
 

Как Лида Тимахова рассказывала сказки
 

Но где же третья сестра Тимаховых, та, что звалась Лидой? Почему я ничего о ней не рассказываю? Ведь она была, она не могла не быть. В детстве все трое были неразлучны, почему же теперь их осталось двое?
А дело в том, что Лида с 1943 года сидела в лагере по ложному доносу, как многие, многие другие.
…Если отойти недалеко от станции вглубь дворов, можно увидеть пекарню, там пекли хлеб для станции Енисей. 19-летняя Лида устроилась туда на работу – поваром. Что за дивная это оказалась работа! Первое, что сделала Лида, придя на своё рабочее место, – окинула хозяйским взглядом помещение. Ну конечно, она этого ожидала! Формы для выпекания оказались уделаны вдрызг: все чёрные, с въевшейся копотью на стенках и днище. Лида взяла в руки жёсткую щетину и стала драить их так, что те заскрипели, завыли от неожиданности! И отдраила-таки их. Когда начальник смены зашёл поинтересоваться, как идут дела у новенькой, он был приятно удивлён, увидев, какая чистота царит вокруг. А Лида, в белом переднике и косынке, озорно подбоченившись, смотрит на гостя, и хоть бы чуток засмущалась! Так нет же, она чувствует себя настоящей хозяйкой, дела у неё идут отлично: так вкусно пахнет хлебом, что даже не догадаешься, что в тесто добавлены картофельные очистки, жмых и бог знает что ещё, – но, конечно, всё строго по рецептуре. Хлеба должно хватать каждый день всем, кто предъявит свою хлебную карточку, а это в среднем 400 грамм в сутки на брата.
Лидой были довольны: идеальный порядок на кухне, да и сама она работница хоть куда: шустрая, на руку скорая. Ну, и на язычок тоже. Так от этого ещё веселей становилось всем, кто рядом с нею оказался. Работники хлебопекарни так и норовили сунуться к Лиде поближе, послушать очередную байку или анекдот. Так стал захаживать к ней на огонёк  и один мужчина, солидной внешности да при пиджачке, сразу видно: чин. И правда, оказалось, заведующий магазином, или, как их тогда называли, завмаг. Лида против него ничего не имела, но лишь до тех пор, пока он, неловко расшаркиваясь и играя глазками, не пригласил её в подсобку…
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о намерениях «солидного пиджачка». И Лида наша не растерялась. Уперев руки в бока, она ответила ему длинной цветистой тирадой, из которой тот понял, что подсобки, видимо, не будет. Ушёл не солоно хлебавши, но зуб на неё затаил, и через некоторое время в пекарню приехали ревизоры. Обычная плановая проверка, Лида и ухом не повела, но тут как гром среди ясного неба: не хватает двух мешков муки. Дело запахло трибуналом.
– Воруете у государства, гражданочка? Пройдёмте…
А наш герой-пиджачок, проходя мимо, бросил фразу:
– Ну что, не хотела быть поласковее? Посмотрим, как теперь запоёшь.
И она загудела под военный трибунал, –это скорый на руку суд, который призван был разбираться с преступниками по-быстрому, без особых разбирательств. Разойдитесь, товарищи, некогда тут разбираться. Счёт осуждённым пошёл уже на миллионы, на всех судов не напасёшься. Задача была: посадить как можно больше народу, ну и расстрелять там каждого пятого, чтоб другим неповадно было.
Поясню. Эта история уходит корнями в 1917-й год (все истории откуда-то растут). Именно тогда вышел на свет божий Зверь под названием «красный террор». Он зародился из нас с вами, дорогие друзья, из обычных людей. Сидел себе, подрёмывал в тёмных закоулках сознания,  и вдруг был разбужен и выпущен на волю. И оказалось, всё ему можно. И стал он выклёвывать людей, но не хаотично,  а целенаправленно. Первые в ход пошли слои общества, которые власть советов посчитала своими врагами. Сюда попали дворяне, офицеры, священники, казаки, учёные, крепкие крестьяне и так далее. Время шло, «классовых врагов» становилось всё меньше, а Зверь, наоборот, только набирал силу, рос и распухал. Ему требовались новые и новые жертвы.
Что это было за время. Оказалось вдруг, что у нас, куда ни плюнь, всюду кишат сплошные враги и шпионы, и их надо сажать, сажать, пока не навредили! Поэтому так прочно вошли в практику доносы, причём анонимные. А как ещё найти очередного вредителя? «Органы» бы с ног сбились искать, а тут нате пожалуйста! Вот вам фамилия, приходи и бери.
Многих забирали по 58-й, политической статье. Это если нечего было «пришить». Но и список уголовных дел пух прямо на глазах. Особенно во время войны. Чтобы загреметь под трибунал, достаточно было просто даже опоздать на работу. Ну, а если ночью ты вышел в поле собирать колоски – это вообще было страшное преступление! Вся страна голодает, а ты украл у неё колоски! Что уж там говорить о двух мешках муки, которые злодейски «зажилила» Лида. За такое светила десятка, не меньше.
Впрочем, что такое десять лет? Десятка была в ходу пуще всех других сроков. Особенно после принятия Закона от 7 августа 1932 года, который карал «за опаснейшее хищение социалистической собственности» вот таких, как Лида. Сажали на 10 лет за украденную катушку ниток, за огурец, за те же колоски. Более того, ей ещё повезло, что дали всего лишь десятку, потому что, начиная с 1937 года, по стране гуляли новые сроки, 15 и 20 лет, – это Сталин сделал «подарок» к 20-летию Великого Октября… Ещё погодите, будут и новые рекорды, к 30-летию Октября появится 25-летний срок, для самых-самых опасных вредителей. Но с Лидой особенно разбираться не стали. Влепили её десятку, и дело с концом.
Но кто бы он ни был, этот пиджачок-доносчик, сам того не ведая, он оказал Лиде неоценимую услугу: избавил её от пыток. Ведь если бы её взяли «за что-нибудь», это надо было бы ещё придумать, за что! И чтобы она ещё и подписала нужные бумаги. Показания пришлось бы буквально вытаскивать из неё щипцами. Для того у «органов» имелся целый арсенал пыток, целая наука, как добиться признания у невиновного человека. Лиду эта чаша миновала: два мешка муки всё сказали за неё. Факт вредительства – налицо. Пожалуйте, гражданочка, в товарняк – и по этапу дальше.
А дома остался Алик, и было ему от роду всего несколько месяцев.
…Они стояли у дороги, Матрёна с Аликом на руках, Тимофей и маленькая Зина – и смотрели, как гонят колонну, чтобы погрузить их в теплушки, в товарные вагоны. Зина смотрела во все глаза! Дети видят мир иначе, чем взрослые, для них всё сказка, всё необычайно и интересно, даже если эта сказка страшная. Колонна двигалась размеренно и казалась одним огромным животным. Руки зэков были отведены назад и закованы в кандалы; все они раскачивались из стороны в сторону, и казалось, исполняют какой-то жуткий обрядовый танец под звон цепей.
Вот показалась Лида, и Матрёна Яковлевна, глядя на свою дочь, горько заплакала. Потом не выдержала, подбежала к конвоиру:
–Родненький, умоляю, позволь в последний раз матери покормить ребёночка!
Конвоир задумчиво оглядел Матрёну и младенца у неё на руках.
– Ну и кто она, мамка ваша?
– Лида, Лидия Тимахова! Пожалуйста…
Помолчал немного для солидности и наконец разрешил:
– Ладно. Колонна, стой!
Движение на дороге замерло. Пыль медленно оседала на землю, зэки удивлённо смотрели по сторонам. Матрёна с Аликом бросилась к Лиде – и та в последний раз покормила сына грудью. Как только малыш, насытившись, отцепился от груди, прозвучал приказ двигаться. Снова загремели цепи, и Лида, не глядя больше на сына, пошла дальше. И умывалась слезами.
…Алик рос всеобщим любимцем. Этакий «сын полка», при том, что полком служила вся наша большая семья. Катя, Вера, Зина, не говоря уж о Тимофее и Матрёне, которые в нём души не чаяли…
Они старались не вспоминать, как когда-то, боясь позора, пытались выбить ребёнка из Лиды при помощи полена, взятого ради такого случая из кучи заготовленных на зиму дров, – а потом бросали её в подпол. Что они предъявят соседям? Вместо шумной свадьбы и поутру – белой простыни с алой эмблемой, развевающейся, как флаг, мол, смотрите, невеста-то девушкой была! И вся деревня бы ликовала. А вместо этого – вот вам, ребёночек…
Нет! Никакого ребёнка быть не должно. Поэтому, избив Лиду поленом и бросив её в подпол, они ждали, что там, в подполе, она ребёночка выкинет. Но не получилось…
И теперь с ними был Алик. Про белую простыню уже никто не вспоминал, мальчишку любили так, как только могли. Он у них был и радость, и отдушина.
А Лида тем временем выживала на зоне, как могла. Но это особая история, и она заслуживает самого пристального внимания.
На этой фотографии не Лида. И в то же время это она. Как и любая другая женщина, попавшая в жернова истории в то страшное время.
Как точно скажет потом Высоцкий: «Не грела телогреечка»… Холод заползал в любую щель, и не было для него преград. Телогрейка – на весь лагерный срок, ей ещё предстоит превратиться в жуткие лохмотья. Но пока цела. Башмаки 41-го размера – для всех одинаковые, и только номер на груди, со стороны сердца, у каждого свой.
В следственном изоляторе холодно было всегда. Но страшнее всего был даже не холод, а тесная удавка неизвестности: куда пошлют, куда? Скорее бы вырваться из этого мрачного каземата, всё какое-то движение. И казалось: куда бы ни послали, там должно быть лучше, чем здесь.
Но лучше, конечно, не было. Посылали-то куда? – на север, на тяжёлые изнурительные работы: валить лес, добывать руду, долбить скальные породы, – стране нужны были бесплатные рабочие руки, страна шла к коммунизму.
Но всю эту армию рабочих нужно же было ещё и кормить! А на какие шиши, скажите пожалуйста? Совсем без еды они умирали, приходилось выделять небольшие средства, чтобы умирали они не так быстро и успевали поработать, пока через три месяца не прибудет новый эшелон с зэками…
Вот теперь остановимся. В этой главе есть герой, без которого не случилось бы то, о чём я собираюсь вам рассказать. Этот герой не имеет очертаний, его никто не видел, но его можно почувствовать, и уж прикосновение этого монстра не спутаешь ни с чем. Имя ему – голод.
Голод пронизывал до последней косточки, сосал, обгладывал ту немногую плоть, что ещё оставалась, и люди таяли, как восковые свечки, от истощения. Каждый день приносил новый урожай «отказников», тех, кто не мог уже подняться и идти на работу. На них стравливали собак в надежде, что ещё день-два они протянут. Поднимутся и пойдут, лишь бы отвели собак. С некоторыми это удавалось, ну а потом, потом их просто выбрасывали.
Но никто не ждал смерти как избавления, наоборот, люди пытались выжить и готовы были биться за свою пайку хлеба в 300 грамм и миску пустой баланды.
 Обычно дно глиняной (или алюминиевой) миски едва покрывала чёрная жижица из свекольной ботвы. Кладезь витаминов! Более внимательный взгляд смог бы разглядеть там и небольшое количество крупинок, одиноко плавающих вокруг и не сразу заметных глазу. Но разве можно было этим наесться?!
Мысли о еде скреблись, как мыши, в мозгу. Просыпаешься утром и думаешь: «Поесть бы!» После завтрака то же самое: «Чего бы поесть ещё?» – и так весь день. От этих мыслей можно было сойти с ума, и однажды Лида решилась…
Во время очередного обеда, в мгновение ока опустошив свою миску, она не пошла сразу в свой барак. С надеждой взглянула  в сторону, туда, где за отдельным столом сидели уголовники. О, у тех еды было куда больше! Они ж блатные, шмонают всех подряд. Посылки, передачи вытряхивают у простых людей сразу по получении. С поварами, конечно, в доле, а это значит, и дополнительный паёк, и соль по вкусу…
«Вот пойти да попросить у них еды!» – подумала Лида. Мысль была настолько дикая, что она даже засмеялась. Кто же сунется к уголовникам?! С тем же успехом можно пойти в клетку к диким зверям. Короли зоны, они не щадят никого и пекутся только  о своём благе. Встанешь у них на пути – зарежут, изобьют, но то, что нужно им, возьмут у тебя. «Сиди и не высовывайся», – шепнул слабый голосок внутри, очень слабый, но Лида его услышала. И опять голодной судорогой свело живот…
Ну, всё. Хватит уже. Чем больше думаешь, тем труднее решиться. Была не была! Лида встала со своего места и направилась к блатарям. Она шла с гордо поднятой головой (всегда была такая) и разве что не с вызовом смотрела на склонившихся над своими мисками уголовников. И уже подойдя совсем близко, сбила шаг: едва ощутимый мясной аромат поднимался над мисками с овсяной кашей. Ну да, готовят им в отдельных котлах, там есть и мясо, и жир, – всё то, что отпускается на весь лагерь, но достаётся блатным. Лида слышала об этом, но проверить до сего момента не могла. Теперь же от чудесного, давно забытого аромата у неё перехватило дух…
Зэки увидели её, и ложки в тарелках замедлили своё движение, а потом и вовсе остановились. Что за диво такое? Стоит перед ними пугало огородное, глаза таращит и молчит. Чего ей надо, вообще?
– Ух ты! Фраерша, – гоготнул кто-то.
Конечно, на лагерном жаргоне она была фраершей, то есть не чистой уголовницей, а из разряда «бытовиков» или «политических».
Лиду это не смутило. Фраерша так фраерша. Какая разница, если так нестерпимо пахнет едой, живой едой! О господи. Она чуть не скорчилась от боли, вдыхая этот волнующий запах.
Однако, ждать уже притомились, и вот один из них, плотный здоровяк с густыми бровями, положил свою ложку на стол.
– Ну. Говори!
Лида сглотнула и произнесла, как в воду с моста прыгнула:
– Очень есть хочется!
Зэки рассмеялись:
– Это мы знаем!  Всем хочется. Дальше что скажешь? (ну-ка, что она ответит?)
– Дайте мне каши. Пожалуйста.
Вот тут воцарилась полная тишина, без шепотков и прибауток. Наглость неслыханная! Фраерша пришла за едой к уголовникам! Такого не припомнят даже самые закоренелые блатари. Ну что ты будешь с ней делать?
Тишина длилась несколько секунд, а потом последовал, не побоюсь этого слова, взрыв смеха! Хохотали до икоты, до слёз, хохотали так, что каша едва не полезла обратно…


Лида молча ждала. Наконец отсмеялись, и тот, с бровями (видимо, главный у них), произнёс:
– Ну ты даёшь, девка. Наглая! А если дадим тебе каши, чем заплатишь?
– Я… расскажу вам сказку.
Веселье усилилось.
– Сказку? Давай!
И один из уголовников, подмигнув остальным, отправился за порцией каши для Лиды. Дверь каптёрки закрылась за ним, и Лида не видела, как он, получив добавочную порцию у повара, сыпанул туда соли, да так, чтобы есть было невозможно, и размешал.
Вот он появился из дверей с миской в руках. Зэки увидели его и загоготали: по лицу, по кривой ухмылке поняли, что приготовил их дружок сюрприз для этой ненормальной. Лида же ничего не поняла: что тут смешного?
Поставил миску на стол:
– Садись, не стесняйся! Тут все свои. А потом давай твою сказку.
Лида осторожно присела за стол, зачерпнула ложку, поднесла ко рту, проглотила. Господи, как солоно! Слёзы полились из глаз. Зэки выжидающе смотрели. Ещё ложка. Надо только не подать виду, надо только как-то удержаться и съесть эту кашу! Так, ложка за ложкой, Лида опустошила тарелку, напоследок облизала ложку и произнесла:
– Спасибо.
Зэки промолчали. Но в этом молчании слышалось одобрение: кто бы ни была эта странная особа, первый экзамен она сдала.
…А после обеда пришлось идти работать, тут уж было не до сказок. Договорились, что Лида придёт расплачиваться за кашу после ужина.
 

Работа была известно какая: знай себе накладывай и вези, накладывай и вези. Кто пережил первый год и не умер, тот знает, как надо работать, чтобы дожить да завтра: потихоньку-помаленьку, как бы на автомате, как бы во сне. Беречь калории. Лида вполне усвоила этот урок, хотя была ещё новичком. Двигалась размеренно, неторопливо. А в этот день она вообще не замечала, что делает. Мысли её были заняты только одним: что же рассказать? что?
Вспоминала книги в родительском доме, на чердаке. Хорошо, что она, когда подросла, много читала, ей нравилось это занятие. Она не была такой любительницей танцев, как младшие сёстры, и довольно много времени проводила дома с книжкой. Сейчас же её выбор пал на историю о Гане Исландце из романа Виктора Гюго. Книга была старинная, изданная ещё до революции, а именно: в 1884 году. Лида любила брать её в руки, перелистывать пожелтевшие от времени страницы с необычными буквами.
А главное, это была самая настоящая сказка. Лида ведь обещала рассказать сказку! Но вот какой из неё рассказчик? Сможет ли она донести до слушателей эту историю так, чтобы было интересно? Этого Лида не знала.
И вот наступил вечер. Ужин прошёл быстро. Обессиленные долгим трудовым днём «работяги» проглотили свой паёк и отправились спать, Лиде же надо было отработать дневную кашу. И, превозмогая усталость, она отправилась к бараку с уголовниками.

 

Там её уже ждали: «Сказочница пришла!» – и быстро освободили для неё нары. А напротив устроились те, кто хотел услышать обещанную сказку. Кому не хватило места, те просто уселись перед нею на полу, предвкушая новое развлечение.
Лида постаралась не цепляться за сюжет, а почувствовать сам дух книги, её настроение, её характер. С полминуты она молчала, не думая вообще ни о чём, а лишь настраиваясь на историю. И история как будто ожила, заворочалась в сознании, просясь наружу. Это был сигнал: начинай.
И Лида начала. История, и правда, завораживала. Действие происходило в далёкой северной Норвегии. Люди жили себе, и всё было бы ничего, если бы не обитал в тех краях страшный разбойник Ган Исландец, жуткое порождение ада, с длинными когтями на руках, полосующий плоть своих жертв и пьющий кровь из их черепов, подобно его предку, мифическому Ингольфу Истребителю! Появление его всегда сопровождалось жутким рычанием, а глаза в темноте горели красным огнём, как у дикого зверя.
Хватало в этой истории и других негодяев, чьи души были черны, как ночь. Но были и честные, благородные люди, храбрые сердцем и умеющие любить. И прекрасная девушка, запертая в темнице, и звон шпаг, и королевские интриги, – всё, что и должно быть в романе 19-го века, написанном восторженным юношей, каким был тогда сам Виктор Гюго.
Казалось бы, невероятная история, ничего общего не имеющая с реальностью. Выдумка, миф. Но стоило Лиде открыть рот, как история оживала. Казалось, всё, о чём она повествует, происходило на самом деле. Лида словно пришла оттуда, где именем Гана Исландца пугают детей, да и взрослых; словно видела всё собственными глазами. Она и слушателей вовлекла в этот мир, и они, как дети, внимали затаив дыхание, забыв, что это зона, что они плохие ребята и вообще отбывают срок. Всё изменилось. Мир стал другим.
– АТ-БОЙ!
Этот крик, как удар колокола, разорвал атмосферу сказки и вернул к действительности. Лида вздрогнула и замолкла. Рассказ, как назло, прервался на самом интересном месте. Печально покачивалась под потолком тусклая лампочка, и только теперь Лида заметила, что барак уголовников –такой же, как и все остальные, сырой и грязный, так же пахнет человеческим потом, клопами и плесенью. Пробуждение было не из приятных.
Ну что ж. Надо идти, пока надзиратель не закрыл барак. Хоть несколько часиков поспать…
– Пойду.
– Погоди! - воскликнул один из заключённых и вытащил из-за пазухи кусок хлеба, – Вот, возьми.
Давали ещё еду, у кого что нашлось. Среди прочего оказались и сигареты. По лагерным меркам – большая редкость, курили-то в основном дешёвую махорку. А тут – упаковка, всё цивильно, всё по-людски. Лида повертела пачку в руках и ахнула: Беломорканал!
О строительстве Беломорско-Балтийского канала Лида слышала по радио неоднократно, как же, великая стройка первой пятилетки! Но никогда не говорилось в тех восторженных речах, чьими руками построен этот самый канал. А строили его такие же несчастные, как и она сама, заключённые, и уложились они тогда в какие-то два года, ко всеобщему восторгу и ликованию. В радиоэфире тогда предпочитали не упоминать, сколько людей полегло на той стройке.
Однако Лиду уже теребили:
– Но завтра придёшь ещё? Дальше-то что будет?
– Конечно! – заверила их Лида, –  Дальше ещё интереснее!
…Так повторилась сказка «Тысячи и одной ночи». Лида, что твоя Шахерезада, каждый вечер приходила к товарищам по несчастью и рассказывала им истории, одна другой краше. Благодарные зэки щедро снабжали её едой. Но главную радость приносила всё же не еда, а тот искренний, неподдельный интерес, с которым её слушали. Лида увлеклась и начала импровизировать, и очень удачно: её собственные сюжетные ходы иной раз бывали куда более захватывающими, чем в оригинале. Добавьте к этому особый, неповторимый шарм, некий драматизм, скрытый в глухом, мрачноватом тембре её голоса, –  и вы поймёте, как это было.
Покончив с «Ганом Исландцем», Лида приступила к «Упырю» А.К.Толстого. Только название придумала своё – «Зелёные комнаты». Трогательная история о девушке-сироте и её злодейской бабушке, которая только и ждёт случая, чтобы попить внучкиной крови. А в «зелёных комнатах» обитает портрет молодой женщины, которая выходит из рамы и бродит по дому; она настоятельно просит главного героя обручиться с нею, готово и кольцо, – чтобы спасти сиротку от родной бабушки.
Да, тут было от чего вздрогнуть! Неудивительно, что зэки, эти прожжённые жизнью уголовники, ждали вечера с нетерпением детей малых, чтобы снова и снова окунуться в этот сказочный мир.
…Но давайте теперь на время оставим Лиду, мы вернёмся к ней в своё время. Ей предстоит сидеть ещё 10 лет, – а там, в родном доме, происходят большие перемены, и ждать они никак не могут! Речь на этот раз пойдёт о сестре её Кате и о том, как…


Как Катя Тимахова вышла замуж


В 1945-м году закончилась война, а сёстры Тимаховы как раз окончили школу. Во всех смыслах начиналась новая жизнь. Только пути сестёр временно разошлись: Вера поступила в медицинский институт, а Катя в педагогический, она хотела быть учительницей.
Правда, в медицинском Вера долго не проучилась, так как на первом же занятии по препарированию трупов она грохнулась в обморок. Когда её откачали, то заверили, что это пройдёт, но на следующий раз история повторилась. И на третий…
Дома она решила посоветоваться с родителями. Что делать-то? И Тимофей дал ей совет:
– А нечего на родительской шее сидеть. Иди работай, дочка. Вон, заводов кругом полно.
Так Вера ушла из института. Но недолго она болталась без дела: кто-то посоветовал ей пойти на завод цветных металлов, и это был удачный выбор. Ни разу Вера не пожалела о том, что связала свою жизнь с этим заводом.
…А Катя продолжала учиться.
Она сказочно похорошела. Кавалеры ходили за ней гурьбой, и она положительно не знала, что ей делать со всей этой оравой.
Как-то один из ухажёров признался, что любит слушать её голос, - и в следующий раз, когда он пришёл, Катя взяла книгу и начала читать ему вслух. Парень обалдел, но послушно провёл весь вечер, слушая Катино чтение. Закончив, Катя сказала:
– Ну как, послушал голос? До свидания, спокойной ночи!
И с этих пор, как только он появлялся, Катя брала книгу и снова и снова читала ему вслух. В конце концов зачитала его до того, что в один прекрасный момент он понял, что больше идти туда не хочет, - а Катюше только того и надо было. Меньше народу – больше кислороду!
Другой, провожая её с танцев, остановился и долго смотрел на столь любимое и желанное лицо. Катя удивилась:
– Что ты так на меня смотришь?
– Какие губы близкие и какие они далёкие… - произнёс он и- ах! Получил пощёчину. А Катерина, отвесив ему оплеуху, убежала. И с этим воздыхателем прекратила всякие отношения.
Вообще, Катя любила дружить с кавалерами, но только до первого намёка на «что-то  такое». Ей всё это было не нужно, ей просто нравилось кружить с ними в танце или идти по залитой лунным светом дорожке к дому, где, затаившись у забора (внимание!) дежурит строгая Матрёна Яковлевна, чтобы проследить, как долго дочка будет щебетать с приятелем у калитки и не вздумает ли целоваться. Это было строго запрещено!
Как-то раз Катюша пришла домой поздно – в 2 часа ночи, и пришла не одна. Тихонько приоткрылась калитка, и две тени на цыпочках прошмыгнули к скамейке, надеясь, что их не услышат. Они не знали, что в густой тени деревьев, а точнее, садовых ранеток, искусно обрамляющих двор, – стоит уже несколько часов, не сгибаясь и почти не дыша, чуткая Матрёна Яковлевна. Она никогда не стоит здесь с пустыми руками, на этот раз для любимой доченьки у неё приготовлен веник, да вот только удобного момента для нападения пока не предвидится. Катюшин кавалер никак не уходит. И целоваться не лезет, ведёт себя прилично. Они сидят рядышком и молчат. Матрёна хочет рассмотреть лицо Катиного кавалера, но в темноте это затруднительно. На нём шляпа, и Матрёна безошибочно угадывает: «Интеллигент…»
Он и правда интеллигент, школьный учитель. Среди старшеклассников у него прозвище АНЯ, по инициалам: Андрей Николаевич Якунин. В Катю он давно и беззаветно влюблён и будет влюблён ещё много, много лет – до самой старости. Но Матрёну волнует другое: когда же её ненаглядная дочурка отправится домой? Сколько можно издеваться?!
…Наконец терпение Матрёны лопнуло. Не выдержав, она вышла из своего укрытия и со словами «Ты хоть знаешь, который сейчас час?» - шарахнула веником по той голове, что была без шляпы.
Удар был мягким, всё-таки веник, - но голова без шляпы воскликнула «Ой!» каким-то другим, незнакомым Матрёне голосом.  Нет, это была не Катя!
Матрёна схватилась за сердце: это ж она кавалера Катькиного отлупасила! Стала бормотать извинения, веник отложила в сторонку, вроде он случайно тут оказался. А Катюшка звонко захохотала, затем водрузила шляпу на голову Андрея Николаевича, попрощалась с ним и была такова.

Пройдёт время, и Катя, нет, уже Екатерина Тимофеевна, сама будет следить за своими детьми и внуками с балкона, вооружившись старым фронтовым биноклем. Помним, мама, помним…



Ну а пока – молодость, и бьющая через край жизнерадостность, и озорные бесенята в глазах, и посмотрите, какую я фотографию откопала в нашем альбоме:

 

Ну, с людьми всё понятно. Кавалеры. Но вот что это за странный сарай за их спинами? Неужели домик Тимофея на станции Енисей, где они тогда жили?
…Кстати, в домике этом доживала свой короткий век Матрёна Яковлевна. Она уже сильно болела, и к ней ходил её лечащий доктор, очень добрый и уважаемый всеми в округе человек. Матрёна просила Катю уходить из дома во время его визитов.
– Почему? – спросила дочка.
– Вскружишь ему голову и убежишь, как всегда, - ответила Матрёна, - не заслужил он страдать от тебя.
Катя хмыкнула, слова мамы она не восприняла всерьёз. И, конечно, никуда из дома не ушла. И доктор в неё влюбился, и всё было, как предсказала мама. Только Катя не смеялась над ним, как над всеми другими, доктора она уважала и в один момент чуть сама в него не влюбилась. Но однажды прибежала к нему в больницу, когда маме срочно понадобилось лекарство, а доктор мыл руки после операции, в тазике была кровь…
Так закончилась эта история. Одна из многих, многих…

Видит Бог, эта девушка была недоступна, как крепость, и чтобы взять такую замуж, надо было совершить что-то совсем необычное, что-то из ряда вон.
Слушайте дальше. Однажды Катя заметила в поле своего зрения человека, которого она, вроде, видела уже когда-то. Он был одет в военную форму, крепкого сложения, а глаза его так и горели огнём. Встретившись с нею взглядом, человек этот быстро отвернулся и пошёл прочь.
Через некоторое время он снова появился. Но старался держаться на расстоянии, и всегда быстро исчезал. Видела его Катя и у стен института, где она училась, и в парке, где любила сиживать с книжкой. И хоть он был всегда аккуратно причёсан и одет, а сапоги его блестели, - Кате он не понравился. Было что-то демоническое в его облике. Впрочем, смотрите сами:

 


Вот как спустя годы она будет рассказывать о нём своей дочери Нине:

…очень неприятный тип. Чёрный, весь заросший, с огромной шевелюрой. И как взглянет на меня, у меня мороз по коже

Где вы тут видите огромную заросшую шевелюру?! Впрочем, что может передать фотография? Только внешний облик… Катюша же увидела его каким-то своим, внутренним зрением. И время покажет, что не обмануло её это зрение, ох не обмануло!

…Однажды Катя сидела в парке на скамейке и читала письмо из Ленинграда, не помню уж от кого. Вот Катя, а вот скамейка, правда, здесь в её руках книжка, но выглядело это примерно так:


 


Вдруг слышит шаги, всё ближе, ближе. Подняла голову – и увидела этого человека в военной форме. Сразу вся напряглась, но сделала вид, что читает письмо внимательно, - а буквы-то перед глазами дрожат.
Я приросла к скамейке. Не знаю, куда мне деться. Он подходит, у него начищенные ботинки до блеска. Я сижу, глаза не поднимаю и только вижу эти его начищенные ботинки.

– Письмо от милого получили?
                Молчание.
–А сесть тут можно?
                Не поднимая глаз от письма, Катя буркнула:
– Место не купленное, можно.

Он сразу обрадовался, сел. И завязался разговор; Катюша и не заметила, как оказалась втянута в длинную и обстоятельную беседу. Человек тот признался, что давно наблюдает за ней, знает даже, где она учится. Ну и, конечно, рассказал о себе. Григорий Ниссенбаум, офицер, участвовал в трёх войнах: Финской, Великой Отечественной и Японской. На фронте командовал дивизией, а в самом начале войны довелось ему попасть в окружение, откуда он выбирался 4 месяца, голодный, оборванный, с израненной челюстью, - выжил просто чудом.
Теперь Катя поняла, откуда у её нового знакомого не совсем чёткая дикция: попробуй-ка поговори с развороченной нижней челюстью! И мало-помалу в ней стало возникать странное чувство симпатии к этому человеку, который столько пережил…
Видя, с каким вниманием слушает его эта девушка, Григорий уже подробнее рассказал, как попал в окружение: фашистские танки «утюжили» наши окопы, и он оказался заживо погребённым. А местные жители-белорусы откопали его и других таких же «погребённых» и унесли в лес. Там он и очнулся.
… Так они беседовали довольно долго, и Катя уже и забыла, какие неприятные чувства вызывал раньше у неё этот человек. Однако пора было идти домой.
– Всё, мне пора! – заявила она и поднялась со скамейки.
– Я провожу, – сказал её собеседник.
– Не надо меня провожать!
– Да нет, провожу, – ответил он таким тоном, что возразить ему Катя просто не могла…

Они подошли к станции, сели на электричку. Вот и станция Енисей. Подошли к Катиному дому, и новый знакомый сказал фразу, которая Кате очень не понравилась:
– Ну вот, теперь я знаю, где Вы живёте…
И, встретив её негодующий взгляд, продолжил так:
– …а сейчас мне надо ехать. Служба моя в Иркутске.
С этими словами он поклонился и ушёл, а Катюша даже обрадовалась. Хоть и не вызывал он в ней прежнего ужаса, но на сердце было неспокойно. Что-то было в нём, какая-то сила, противостоять которой Катя не могла, и это её пугало.
…Прошло несколько дней, и он приехал. На этот раз прямо к ней домой. И чуть ли не с порога:
– Мне надо ехать в город, по работе. Я Вас приглашаю, поедемте вместе.

И нет чтобы мне отказаться, я как дура…

…она как дура согласилась! Потом никак не могла взять в толк, почему. Он не нравился ей, и вовсе не хотела она ехать с ним зачем-то в этот город! Но было что-то в его тоне, в его взгляде, – назовём это магнетизмом; то, что заставило Катю сделать всё, как он хотел.
– Возьмите с собой паспорт.
– Ещё чего! Зачем?!
А он:
– Ну, я же военный человек, офицер, мне  надо, чтобы кто со мной, у того были документы. Мало ли что.
Поверила! Побежала домой, взяла паспорт, и они поехали в город.
…В городе Катю удивило, что её попутчик не торопится идти по делам своей службы, а ведёт её в парк, в кафе... Ну хорошо, посидели, покушали и музыку послушали. Катя уже засобиралась домой, и тут он говорит:
– У меня есть дело важное, подождите, я сейчас…и, кстати, нужен Ваш паспорт, – взял её паспорт и ушёл в какое-то здание, Кате показалось, военное управление. Наконец приходит и говорит:
– Пойдёмте со мной, Вам надо расписаться в одной ведомости.
Теперь они уже вместе зашли в это здание. Катя послушно следовала за своим провожатым, она была как во сне, и только чувствовала, что очень хочет домой…

Он дал мне расписку, я не знала, о чем там речь, расписалась быстро, думала, убегу. Сказал, надо расписаться. Надо так надо, я и расписалась.

Григорий Ниссенбаум удовлетворённо принял из её рук готовую «ведомость» и произнёс:
– Всё, ты моя жена.
Катя всполошилась:
– Как жена?
Он протянул ей бумагу, и только тут Катерина внимательно прочла, что же там было написано. А было там её согласие и подпись, всё как полагается.
– Нет, я не согласна! – вскричала Катя.
– Как это не согласна? Вон, подписалась. Тут военное дело, будешь сопротивляться – под суд попадёшь.
Ниссенбаум достал из кармана билеты на поезд; оказывается, уже заранее купил их, зная, что поедет не один, а с женой. Билеты в Иркутск. По делам службы, как и обещал.
Делать нечего, пришлось ехать в Иркутск с новоявленным мужем.


Лёва

Помните, у Пушкина: «Я б для батюшки-царя родила богатыря»? Это были мучительные роды, Катя несколько раз теряла сознание, и её обливали водой, чтобы пришла в себя. Мальчик родился весом в 4 килограмма с лишним. Настоящий богатырь!
И был он хорошенький! Кто ни увидит его, даже прохожие на улице, все пытались ущипнуть за бочок, на что Лёва радостно и заливисто хохотал. Он был пухленький и очень аппетитный.



 




Это фото сделано в 1948 году, Лёве здесь всего 1 годик. Мальчик постарше – это Алик. Ну, Катю и Веру представлять не надо, эту парочку вы уже хорошо знаете.
У Кати не просто родился сын – пришла родная душа, и вся последующая жизнь будет этому свидетельством. Лёва принёс в её жизнь свет, который погас было в тот миг, когда радостная, не ведающая печали птичка влетела в клетку и дверь захлопнулась.
С вашего позволения, я не буду рассказывать подробностей её жизни с Ниссенбаумом, это очень тяжело. Катя не раз пыталась от него уйти, но он приходил и вынуждал её вернуться, мотивируя тем, что нельзя же оставлять ребёнка без отца!
Итак, история повторилась. Матрёна-Фан, Катерина-Ниссенбаум…
Повторится она ещё раз, уже с дочерью её, Ниной, когда та выйдет замуж. И сначала Матрёна дочери, а потом и Катя дочери, все говорили: «Как же он похож на моего первого мужа!»
Видимо, должен быть в роду свой негодяй. Такое семейное пугало, которое нужно бережно хранить, сдувать с него пылинки и передавать по наследству.

 

Ну не мог, не мог человек, привыкший командовать людьми на фронте, быть нежным и ласковым мужем дома! Не таков был его характер. Катюше бы смириться, перетерпеть, но нет, вольная птица, в отчем доме она привыкла совсем к другим отношениям и, не встретив их в своей собственной семье, не раз проливала горькие слёзы после очередной «разборки» с оскорблениями, хотя ни в чём не была виновата. Лёва был совсем ещё малыш, но уже начал понимать, что что-то тут не так. Однажды он спросил:
– Мамочка, ты почему плачешь? Ты из-за него плачешь?
Катя кивнула, размазывая слёзы по лицу. И тогда Лёва взял со стола фотографию отца и начал бить по ней своими ручонками, приговаривая:
– Плохой, плохой!
А он не был плохим, этот в  чём-то грозный, а в чём-то ранимый человек. Он просто вёл себя так, как того требовало время, а время было военное. И в 45-м, и в 46-м году, и ещё дальше – война долго не уходила, сидела в головах людей, отзываясь болью, как старые шрамы. И вечные спутники всех войн на свете, Голод и Нищета, тихо тлели где-то рядом, – а сквозь них, как молодая упорная трава, уже вовсю прорастала новая жизнь.

Катюша продолжала учиться в своём пединституте, и училась с удовольствием. Она открыла в себе такую тягу к литературе, о какой и не догадывалась раньше (в войну было не до того). Имея от природы отличную память, запоминала огромное количество стихов, ещё не думая о том, что стихи эти будут сопровождать её по жизни, как верные друзья.

 

Но всю радость от учёбы омрачал её муж. О, ему было бы гораздо легче, если бы Катя сидела дома, как примерная жена, а не ходила куда-то, легкомысленно подведя брови. И такая приветливая, и весёлая. Что о ней подумают окружающие? Вдруг она закрутит с кем-нибудь роман?!
И вот как-то на очередной лекции её внимание, да и всех остальных, привлекло странное движение в окне. Приглядевшись, они увидели мелькающую голову: кто-то подпрыгивал, чтобы заглянуть внутрь. Катя с ужасом узнала в этой голове – Ниссенбаума!
После лекции она вышла к нему и сердито зашептала:
– Прекрати, ты меня позоришь!
– Нет, это ты меня позоришь! Крутишь шашни со всякими! Больше учиться не будешь!
Катя не поверила было, что он говорит всерьёз. Как это не буду учиться? Но он и вправду вынудил её уйти из института и пойти работать в школу, не доучившись…
А в школе Катя долго не задержалась, хотя ребятишки её любили. Но маленький Лёва, как это бывает с детьми, часто болел, и директор школы была этим фактом страшно недовольна. Стала грозить штрафными санкциями, атмосфера накалилась, и кто знает, что было бы дальше, если бы не пришла на подмогу любимая сестра.
Вера предложила Кате пойти на завод цветных металлов! Но поскольку попасть туда было делом непростым, то она записалась на приём к директору завода (а был он чудесной души человек, и все на заводе его любили), пришла  и без всяких обиняков попросила его взять на работу свою сестру.
– А твоя сестра такая же красивая, как и ты? – спросил он, улыбаясь.
– Что Вы, она ещё красивее! – горячо заверила его Вера. И это решило дело: Катю взяли.
Так началась для Катюши новая жизнь, появились новые друзья. Она окрепла внутренне, поверила в себя, и вскоре смогла-таки уйти от ненавистного мужа.
1950-е


Так получается, все молодые девушки когда-нибудь выходят замуж. Ну, или почти все. Настала очередь и младшенькой, Веры.
На этой фотографии – её будущий муж, а пока ещё мальчик, Шура Морозов, юный скрипач, и его отец, директор школы.
 

Через эту фотографию мы можем, как через волшебную подзорную трубу, увидеть не только людей, но и облезлую стену той самой школы, в которой учились и взрослели сёстры Тимаховы. Никому тогда не било в глаз, что сыпется штукатурка, главное, стены стоят и можно учиться. О ремонте в те годы и не мечтали, мечтали, как бы прокормиться.
Шура учился в той же школе, что Катя и Вера, а директором там был Степан Петрович Морозов, его отец. Вот он, сидит перед вами, с горящим взором и усами, какие носили его предки, самарские казаки, и с мягкой и доброй душой, которая просто была и всё. Никогда ни одной жалобы не слышали о нём, все отзывались с большой теплотой и уважением. Жена его, она же Шурина мама, Елена Перфильевна, была простой, неграмотной женщиной, но в доме не бывало склок и ссор. Вот в таких условиях рос Шурик. Не мальчик, мечта!
Однако, пока учился, на Веру он не засматривался. Она была младше на два года – совсем ребёнок. Другое дело, когда Шура вернулся домой с фронта – и увидал её, такую знакомую и в то же время совсем другую: изумительно похорошевшую, с кошачьей грацией. Влюбился без памяти!
Ну, Вера-то знала, как вести себя в таких случаях. А этот случай был особый: Шура ей понравился. Тем более – выше голову, мы никуда не спешим, к лёгкой заинтересованности добавим прохладинку, плеснём независимости, и ладно уж, посмотрим, что за парень тут надышаться на нас не может? Может, стоит принять его настойчивые ухаживания? Так Шура был принят, но принят с благосклонностью королевы.
…Вера полюбит его потом, когда проживёт с ним много лет, полюбит глубоко и сильно, обнаружив вдруг, что рядом с нею – родная душа, не больше и не меньше. А она думала, просто замуж вышла.
 

Вот смотрю на них и сама пьянею. И могу так просидеть ещё долго, – но тема данной главы уже подталкивает меня в бок, настойчиво напоминая о себе. Я бросаю прощальный взгляд на эту фотографию и возвращаюсь в пятидесятые.
Ах, пятидесятые… как рассказать о них? Слова тают у меня на языке, не успев родиться. А ведь главное слово уже найдено, и спасибо за него Илье Эренбургу.
«Оттепель». Что-то неуловимо начало меняться в напряжённой атмосфере; так в первых числах марта ещё лежит снег, но воздух уже другой, он несёт с собой слабый аромат будущей весны.
Пока всё так же, холодно и зябко, но вот это неясное дуновение свободы, откуда оно взялось? Разве до того люди чувствовали себя несвободными? А вы сядьте на машину времени да скатайтесь туда, в те же 30-е, 40-е, и спросите любого встречного: «Широка ли страна твоя родная? Много в ней лесов, полей и рек?» И всякий радостно закивает вам в ответ. А потом сощурьтесь так похитрее и спросите: «Может, мало вам, товарищ, свободы в этой великой стране?» – и собеседник ваш побледнеет. Через секунду-другую он уже достаточно овладеет собой, чтобы сказать вам своё энергичное «нет»!
Нет! Он живёт в счастливой стране, где счастливые люди вступают в комсомол, поют песни и всё такое, но где-то в глубине сосёт, сосёт душу смутное беспокойство: вот опять у кого-то из одноклассников забрали папу, а к дому вчера подъезжал ночью воронок, за кем-то из соседей. Это похоже на игру в «морской бой»: кругом пальба, пока «мимо», но следующий выстрел может угодить уже в тебя. И если ты ложишься спать, то никто не обещает тебе, что ты тихо-мирно долежишь в своей постели до утра. Что ночью за тобой не придут люди в кожаных куртках.
И вот наступили пятидесятые, повеяло слабым ароматом будущей весны. Никто ещё ничего не понял, но почему-то в некоторых концлагерях начались волнения и забастовки. Люди, которые раньше шли на убой с покорностью кроликов, теперь вдруг начали поднимать голову и – протестовать! Их давили, конечно. Система подчинялась силе инерции, она не могла рухнуть в одночасье. Хотя часы её (а в пересчёте на земную жизнь – годы) были уже сочтены.
И вот в 1953-м произошло событие, никого не оставившее равнодушным: умер Сталин. Новость эта ошеломила всех, вот только чувства те были разными. Кто-то был убит горем, как если бы умер кто-то из его близких и горячо любимых родственников. А кто-то радовался неудержимо, но показать свои чувства боялся по привычке (эта привычка уже въелась в сознание намертво). Такой человек, сам от себя не ожидая, делал скорбное лицо, как будто сосредоточен был на важных мыслях. Как же, как же теперь без Него?! Теперь всем нам трудно придётся! – а весна уже разливалась ручьями, растапливая лёд, согревая сердца.
В день похорон в Красноярске люди высыпали на улицу, никто не мог сидеть дома. На площадях по радио передавалась прямая трансляция из Москвы. В толпе скорбящих были и Катя с Верой, они горько плакали, поддавшись общему настрою, и совершенно искренне не знали, как же они теперь будут дальше жить?
Но жизнь продолжалась, что бы они там про неё не думали. Катюша ушла от мужа! Она взяла Лёвочку, завязала в узелок кое-какие вещички (не много их и было) и…куда же ей идти? Ну конечно, в отчий дом, к маме и папке.
Однако Тимофей, встретив дочь на пороге, нахмурился.
– Ну что теперь, мальчонку на нас, стариков, оставишь? При живом-то отце?
Что же делать? Катя расплакалась:
– Папка! Я к нему не вернусь ни за что! А не  хочешь, чтобы мы жили здесь, так мы уйдём, хоть куда-нибудь да уйдём…
Тимофей как будто спохватился:
– Что ты, дочка! Да разве я тебя прогоняю? Оставайся, это же твой дом, мы с Мотей будем только рады…
И все были рады, что Катя отделалась от злого мужа, но больше всех радовался Лёва: ему понравилось в домике Тимофея! Во-первых, во дворе обитал пёс, большой и лохматый, любимец папки. Был он уже не молод, отчего шерсть клоками свисала с его боков; вот за эту шерсть и держался Лёва, когда ему удавалось взгромоздиться на спину этого милого пёсика. Пёс добродушно трусил по двору с седоком на спине, как самая настоящая лошадь.
Во-вторых, здесь оказался Алька, как мы помним, двоюродный братец Лёвы. Вдвоём им было ужас как весело!
Ну и в-третьих, это сам Тимофей. Весёлый и озорной, он постоянно что-то мастерил руками, и для мальчишек был настоящим авторитетом. Они ходили за ним хвостиками и всему у него учились. Однажды он дал им задание:
– Ну, ребятня, выбирайте, кто из вас что будет делать. Один пусть сделает пепельницу из камня, второй – табурет. Поехали!
И мальчишки выбрали: Алик – пепельницу, Лёва – табуретку. Естественно, ведь Алик был старше Лёвы на целых 5 лет! Он уже мог долбить зубилом по камню, а малышу досталось что полегче, табуретка.
Вот и фотография примерно тех времён, ну, может, 2-3 годами позднее. Слева направо, не считая сидящей с краю незнакомой тёти: Вера, Володя, Катя и вот они, Тимофей с Лёвой!

 


Всё было просто замечательно. Но вот однажды, как когда-то Фан за Матрёной, явился Ниссенбаум за Катей. И также попал на Тимофея.
– Что нужно? – деловито осведомился тот.
Ниссенбаум как был в сапогах, прошёл в дом, заглянул во все комнаты; никого нет. С досадой обернулся к стоящему позади него Тимофею:
– А ты кто такой, вообще-то? Я не к тебе пришёл. Я пришёл за женой.
Тимофей удивлённо приподнял бровь:
– Что ты говоришь, за какой женой? Тут нет никакой жены.
Ниссенбаум рассердился:
– Зубы мне не заговаривай! Где Катя?
И тут с Тимофеем произошла знакомая уже нам метаморфоза. Добродушный, милый человек враз превратился в разъярённого тигра. Он схватил какой-то тяжёлый (уж вы мне поверьте) предмет из домашней утвари и, поигрывая им, двинулся на гостя. Предмет опасно колыхался в его руках, наводя на очень неприятные мысли.
– Говоришь, кто я такой, ну, так я тебе сейчас покажу, кто я такой! А вот ты кто такой, интересно? И что ты здесь делаешь в моём доме?
Забегая вперёд, скажу, что Ниссенбаум отделался лёгким испугом, ну, или не очень лёгким. Он вовремя смылся с глаз долой и больше сюда не приходил. А когда Катя с ребятишками приехала из города, папка с теплотой в голосе сказал ей:
– Был тут этот, твой. Прогнал я его…

…А вскоре появилась на горизонте и старшая дочь, Лида. И да, теперь она совсем не походила на прежнюю девицу с пышными формами да светлой кожей, какой была 10 лет назад. Глаза её смотрели настороженно, будто ощетинившись; голос стал грубым и хриплым, а движения – резкими, угловатыми. Да, Лиду было не узнать!
Матрёна что могла, собрала к столу. Родные уселись вкруг Лиды – слушать её рассказ. Но какие там рассказы! Разве кому хочется вспоминать такое? Лида достала из кармана пачку своего любимого Беломора, и через  минуту вся комната потонула в дыму. Тимофей крякнул: такого от своей дочери он не ожидал. Мальчишки смотрели во все глаза, особенно Алик: ему сказали, что вот эта тётя – его мама. В голове ну никак не укладывалось, почему. И на сердце было неспокойно, нерадостно.
Когда Лида заговорила, все ещё больше напряглись: в нашей семье никто отродясь не матерился. А Лида не очень-то и сдерживалась. Крепкие словечки выскакивали как-то сами собой, Лида их и не замечала. Она вернулась домой как после автокатастрофы, в которой пострадало не тело её, а душа. Пройдёт вся жизнь, но так и не смоет она с себя эти 10 лет лагерей.
…Алик никак не мог взять в толк, почему вот эту злую тётю он теперь должен называть мамой, тогда как его мама – Катя. А когда Лида жестоко побила его за какую-то провинность, приговаривая: «Мой сын никогда не будет вором!», –да, точно, он что-то спёр, –то Алик со слезами бросился к Катюше, обнял её и, всхлипывая, пробормотал:
–Мамочка, забери меня отсюда, я не хочу с ней жить!

Пройдёт немало лет, прежде чем Алик полюбит её, но до конца своих дней с особой нежностью будет относиться к Кате и однажды скажет ей, но так, чтобы никто не слышал:
–У меня есть настоящая мама – это ты.

…Погиб он в расцвете лет, неожиданно для всех: попал под трактор, когда водитель, не заметив его, дал задний ход. Лида потом рассказывала, как в окно, у которого она сидела, ударилась синица и упала замертво, и вскоре она получила страшное известие. Этот рассказ так потряс меня, что я и теперь взираю на синичек, подлетающих к нашему окну, с опаской: вдруг какая-нибудь из них стукнется о стекло и умрёт? Что я тогда буду делать?!

Марат


Однажды в спектральной лаборатории завода цветных металлов, где работали наши неразлучные сёстры, прошёл слух: поступили двое новеньких, молодые совсем ребята, и скоро их определят кому-нибудь в ученики. Новость волнительная, и все с нетерпением ждали, что же будет дальше: новенькие – это интересно!
Наконец они появились. Про одного ничего не знаю, был и был; зато про второго знаю очень много – ещё бы, ведь скоро ему суждено будет стать моим папой!
Его звали Маратом, по фамилии Турко, и в наставники ему определили угадайте кого? – Катю Тимахову. Впрочем, в учениках Марат ходил недолго, он оказался очень способным, и вскоре быстро пошёл, что называется, «в гору». Но с Катей подружился и по поводу и без повода заглядывал к ней в лабораторию.
Был ли у них роман? Вряд ли. Они просто крепко дружили. Но это не значит, что Марат не был влюблён. Был, и ещё как! Но никогда, ни словом, ни взглядом, не выражал открыто своих чувств. Лишь однажды сказал:
– Я понял! Дуга Свентицкого!
– Что-что? – не поняла Катя, - Ты это о чём?
И Марат объяснил:
– Ты похожа на дугу Свентицкого, так же прекрасна, как она.
Катя только рассмеялась. Таких комплиментов ей ещё никто не говорил. Дуга Свентицкого – это сияющее чудо, электрический разряд между двумя полюсами, способный не гаснуть долгое, долгое время. Вещь совершенно необходимая, если вы занимаетесь спектральным анализом в лаборатории завода цветных металлов. Это все знают и вам подтвердят.
…Как же Марат был не похож на всех её многочисленных ухажёров! Худой и нескладный, чтобы выглядеть солиднее, он надевал ботинки на два размера больше, а чтобы они не падали с ног, привязывал их к лодыжкам шнурками. Ботинки забавно щёлкали по асфальту; казалось, они живут своей жизнью, отдельно от хозяина. А из-под штанин выглядывали завязки от кальсон (кто не знает, это нижнее мужское бельё, надеваемое под брюки). Любой другой от такого срама повесился бы на месте, но Марату всё было нипочём; он просто ничего не замечал.
Глядя на эти завязки, Катя вспоминала одного из своих кавалеров, рослого красавца и силача: дело шло чуть ли не к свадьбе, и парень был на седьмом небе от счастья; однажды он пришёл к Катюше в гости и увидел, что в доме кончились дрова для растопки печи.
– Сделаем! – бодро сказал он и принялся колоть бруски во дворе. Он наколол уже целую охапку дров, когда во двор вышла Катюша, чтобы о чём-то его спросить. Наш герой стоял к ней спиной и не заметил, как она подошла. Не мог он также знать, что Кате открылась весьма неприглядная картина: из-под брючины выглядывала и весело болталась в такт размашистым движениям – верёвочка от кальсон. Катя посмотрела на эту верёвочку и зашла в дом, так ничего и не сказав. Её тошнило.
С этого момента она стала под любым предлогом, а иногда и без предлога избегать общения с незадачливым женихом. Тот ничего не мог понять, терялся в догадках, осунулся с лица; наконец не выдержал, пришёл к ней и прямо спросил:
– Катя, скажи, что случилось? У тебя появился кто-то другой? – ну, Катя и сказала ему всё как есть про эту верёвочку. Тогда он, ни слова не говоря, сел на чурбан, обхватил голову руками и так сидел, раскачиваясь, словно в глубоком трансе. Больше они не виделись.
Ну, а Марату всё было можно. Катюша смотрела на него и сама удивлялась, почему этот человек не вызывает в ней никаких отрицательных эмоций. Глядя на упомянутые завязки от кальсон, она улыбалась: подумаешь, ещё одно милое чудачество, коих у него пруд пруди!
Марат не пытался произвести впечатление, и, видимо, это его и спасло. Он не был «кавалером», его не надо было оценивать. Но главное даже не это. Катюша уважала его за умение жить интересно.
Поясню. Вот, например, он был страстным фотографом. Тогда фотоаппаратов почти ни у кого не было, и это естественно, ведь, чтобы сделать фотоснимок, недостаточно было просто щёлкнуть затвором.  Надо было освоить ещё кучу всего: как заряжать фотоплёнку в бачок, сидя в тёмной комнате и держа руки с бачком под одеялом; как проявлять эту плёнку в двух растворах; затем сушить её, подвесив на прищепку вместо белья; и наконец, в инфракрасном свете печатать фотографии…
Брр! – так думали те, кто не знал, насколько это интересное занятие – фотография! А Марат знал.

 


Всюду бегал со своим Зенитом, и именно ему мы обязаны тем, что с момента знакомства с ним наш рассказ будет обильно сдобрен фотографиями. Папа, благодарю!
Или как он работал. Наверное, не было на заводе человека, работающего с таким воодушевлением, как Марат.  Физика была его страстью. И наблюдать за тем, как Марат работает, было одно удовольствие.

Вероятно, уже тогда новое увлечение стало занимать его мысли и душу. Звёзды. Придёт время, и астрономия станет для Марата основной профессией. И поселившийся на нашем балконе телескоп, и поездки в разные города – наблюдать солнечное затмение…
Для полноты картины скажу ещё об одном увлечении Марата – увлечении искусством, а именно: живописью. Художником он не стал, но вот книги по искусству собирал всю жизнь.
В общем, что-что, а жить интересно Марат умел. А значит, и людям с ним было интересно! Это очень важное качество.
Но тут надо ещё кое о чём упомянуть. Дело в том, что в ту пору Марат очень много курил. И делал это с таким же упоением, как и всё остальное. И по коридорам завода проносился, как смерч. По этому поводу его коллеги однажды «проехались» в местной стенгазете: было нарисовано облако дыма, а из него торчали в разные стороны поразительно тонкие ручки и ножки. По  сюжету, облако с ручками и ножками быстро проносилось с одного этажа на другой, не забывая при этом давать ценные советы по работе. Шутка, но не совсем: однажды Марат внедрил в работу завода действительно ценное рацпредложение, которое и по сей день там используется. Только не спрашивайте меня, какое! Я забыла.
…Всё изменилось в 1952-м году, когда после долгой и тяжёлой болезни умерла Катина мама, Матрёна Яковлевна, в возрасте каких-то 56-ти лет… Это был удар для всех, её очень любили. Но самое большое потрясение испытал, пожалуй, Тимофей: в миг, когда она перестала дышать, он упал на неё и долго и безутешно рыдал, так, что даже их дети не могли к ним подступиться.
Матрёну похоронили на стареньком правобережном кладбище; Марат всё время был рядом с Катей, он не мог её оставить, понимал, как важна для неё сейчас дружеская поддержка.

 

Эта фотография сделана в день похорон. Был холодный мартовский день, и они возвращались с кладбища. Вдруг Марат повернулся к Кате и неожиданно произнёс:
«Кать, а выходи за меня замуж!»
Катюша остановилась. Она так растерялась, что долгое время ничего не могла сказать. Наконец у неё вырвалось:
«Да ты что, Марат? Что ты такое говоришь?!»
«А что?»
«Как что? Надо хотя бы год подождать, я же в трауре!»
Тут до Марата дошло: действительно, неприлично. Но в то же время он обрадовался, ведь Катя дала ему надежду!
«Хорошо, - сказал он, - через год мы об этом поговорим!»
«Поговорим», - согласилась Катя.



Как Катя вышла замуж за Марата, а Лёва обрёл любимого папу


С этого дня Марат терпеливо ждал, когда же минует год. Но не всё было так просто. Дело в том, что у него объявился конкурент, да какой!

В наших фотоархивах я обнаружила эту фотографию. Именно таким я себе его и представляла. Никто из родственников его не признал, поэтому пусть в нашей истории он и будет тем самым Толей Таможниковым, о котором так много рассказывала мама.
Толя ухаживал мягко и ненавязчиво. Был он высок и статен и мог дать сто очков вперёд не только Марату, но и любому другому. В его присутствии Марат весь как-то съёживался и становился будто меньше ростом, - он понимал, что не в силах тягаться с таким красавцем.
Зато Лёва был в восторге от «дяди Толи»! Тот знал, как угодить ребёнку, и у него в кармане всегда был припрятан какой-нибудь сюрприз для Лёвы. Без подарка он не приходил.
Марат же был далёк от этого. Катя – вот что занимало все его мысли. Катя – и этот так некстати объявившийся Толя Таможников!
Один вечер запомнился Катюше надолго. Пришёл в гости Марат – и к нему сразу побежал Лёва, он любил гостей.
– Дядя Марат, давай с тобой играть! – воскликнул Лёва.
Но Марат так был захвачен своими мыслями и тревогами, что отмахнулся от мальчишки, мол, потом, в другой раз…
А вскоре зашёл на огонёк Толя Таможников, и Лёва так же поскакал к нему. Толя – оп! – достал из кармана какую-то свистульку и дунул в неё…
Лёва взвизгнул от восторга, и свистулька быстренько перекочевала к нему. Лёва засвистел что есть мочи на Толю, а тот в шутливом ужасе принялся от него убегать. Так они бегали друг за другом, ловко огибая попадающиеся на их пути стулья, и смотреть на это было одно удовольствие, но не для Марата, нет, не для него.
Катя тоже смотрела и думала: «Так-так…» но ничего не сказала. А как-то раз, уютным тихим вечерком, села рядом с Лёвой и спросила:
 «Скажи, кого бы ты хотел иметь своим папой? Дядю Толю или дядю Марата?»

 

Лёва понял, дело серьёзное. Поёрзал на стуле и доверительно сообщил:
– Я хочу – дядю Марата.
– Хорошо! – ответила Катя, – дядя Марат будет твоим папой.
На том и порешили. Назначили день свадьбы, и Лёва с нетерпением ждал, когда же он наступит. Шутка ли – в этот день, не раньше и не позже, у него появится папа!
И когда Лёва бежал по каким-то своим делам, а это было за день до свадьбы, его окликнули мужики, что резались в домино в соседнем дворе:
– Эй, парень, куда это ты так спешишь?
– Вы не понимаете! – ответствовал Лёва, – Я очень занят! Сегодня у меня ещё нет папы, а завтра уже будет!
…Свадьба была неофициальной. По закону Катя всё ещё оставалась женой Ниссенбаума, так как он не давал ей развода, да ещё писал всякие кляузы на неё в вышестоящие инстанции. Там, в «инстанциях», эти кляузы читали, но что с ними делать, никто не знал, и бумажки эти оседали в ящиках. Однажды её вызвали «на беседу», и она пришла с Лёвой. Посидели, поговорили…и больше Катю не тревожили.
 Так что ЗАГС – это потом. А сейчас был просто весёлый сабантуйчик для близких и друзей. Катя сидела за столом рядом с Маратом, когда вдруг скатерть перед ними зашевелилась. Мгновение – и из-под скатерти выглянула плутоватая Лёвина физиономия.
– Мама, – зашептал Лёва, но, кажется, его слышал весь стол, – а мне дядю Марата уже можно папой называть?
– Можно! – улыбнулась Катя, и Лёвина мордашка, просияв, скрылась опять под столом.

А потом все вышли на улицу. Была весна, деревья ещё не распустились, но воздух был прозрачен и чист. Кто-то захватил с собой фотоаппарат и запечатлел всю компанию.

Фото сделано в 1953-м году
 
Погуляли хорошо, с гармошкой. Марат, Катя и Лёва в умопомрачительно строгих тёмных костюмах, но видно, как же они счастливы. Вот и Тимофей – в кепке, самый большой из всех, а рядом с ним Вера и Володя. А этот, сбоку, что изображает Чарли Чаплина, – Шура Морозов. Да-да, он не только рисовать умел да на скрипке играть, – он был весьма артистичен. И дядя Ваня, сын Елизаветы Егоровны, сидит в первом ряду. Совсем ещё молодой.
Посмотрите внимательно на дом, у которого они стоят. Такие дома назывались «сталинками». С виду – гробина гробиной, а зайдёшь внутрь: и что за диво? Просторные комнаты, высоченные потолки… В этом доме, по улице Красноярский рабочий, 39, завод цветных металлов дал им квартиру как молодой семье. Сказка!

…Много лет спустя Лёва будет с благодарностью вспоминать, как его мама спросила, какого бы папу он хотел. Лёва не раз скажет:
«У меня замечательный папа! Я его себе сам выбрал!»

 

Катя знакомится с родителями Марата


Пришло время ехать на родину Марата, в Белоруссию, на смотрины. Марат писал длинные письма своему отцу Николаю Петровичу, где много рассказывал о Катюше и о Лёве. Катя очень боялась, что придётся «не ко двору», ведь она была, во-первых, старше Марата на несколько лет; во-вторых, с ребёнком на руках; и в-третьих, всё ещё носила фамилию «Ниссенбаум», что вряд ли бы понравилось родителям Марата: уж наверное, они хотели лучшей доли для своего сына!
Но им был оказан такой тёплый и дружественный приём, что все сомнения враз отпали!


Это шикарное авто – не собственность Николая Петровича. Машина государственная, полюбуйтесь на этого «динозавра». В быту такие автомобили назывались ещё «председателями», потому что выдавались всяким «шишкам» для поездок по государственным делам. Парень справа тоже государственный, это водитель. Из окна автомобиля выглядывает Лёва, – ему так понравилось кататься в настоящей машине, что никакими силами они не смогли его выманить наружу, чтобы сфотографироваться.
Впрочем, была ещё «Победа» – для парадных выездов в город, ну а этот ГАЗик возил наших героев по сельским дорогам.
В ту пору они жили в Сенно, это такой небольшой городок, районный центр Витебской области. Приятный, зелёный, вдоль него растянулось на 8-9 километров длинное озеро, столь любимое местными жителями.

Кусочек этого озера можно увидеть за спинами Кати и Марата – фото сделано в ту поездку, они много гуляли. Сенно издавна славилось своими высокими травами, из которых местные жители заготавливали целую прорву сена и продавали его тут же, на базаре, всем приезжим. Отсюда пошло и название.
А Николай Петрович Турко попал сюда сразу после войны с важной миссией – поднимать сельское хозяйство. Он не был аграрием и ничего в этом не понимал; но он был первым секретарём райкома. Партия отправила его руководить, и вплоть до 1957 года он, как мог, поднимал сельское хозяйство вместе с другими специалистами. Тут-то и нагрянул к нему дорогой сын со своей семьёй.
 
Катя смотрела на них и думала: как же Марат похож на своего отца! Прямо как две капли воды, разделённые только временем. Сходство было не только внешним, – отец и сын глубоко любили и уважали друг друга, и в воздухе сквозил особый дух солидарности, какой может быть только между очень близкими душами. Но, впрочем, соблюдалась и субординация…во время их знаменитых споров о политике. Они отчаянно ругались, и когда воздух особенно сильно накалялся, так, что дышать им было уже нельзя, – из комнаты убегал всегда Марат, как более молодой и лёгкий на подъём. А Николай Петрович молча наворачивал круги по комнате. Остывал.
Но сейчас, после долгой разлуки, никто и не думал спорить. Всем хотелось узнать друг друга получше, и разговоры текли рекой.
Зоя Антроповна! О её доброте Катя уже была наслышана; более того, знала, что она не родная мама Марата, а приёмная.

Фото сделано в 1951-м году
 

Эта фотография сделана за несколько лет до описываемых событий; убранство дома почти не изменилось, а вот сынишка подрос, – дети быстро растут!  Юра приходился братом Марата по отцу и был на один год младше Лёвы. Однако дядей Юрой его никто не звал, мальчишки быстро подружились и всюду бегали вместе.

…Катя слушала рассказы хозяев дома со всем вниманием, на какое была способна; ей открылась целая история, о которой она и не подозревала! Марат ведь не очень-то откровенничал. А тут из старинного шкафа были извлечены семейные альбомы в тиснёных переплётах, и история ожила…

Альбомы


Самая старая фотография датирована 1929-м годом, на ней – Пётр Адамович, дедушка Марата. Напомним годы его жизни:1870-1944.
Петру Адамовичу здесь ровно 59 лет, он работает учителем и одновременно заведует  первой Слободской школой Полесья.
Впрочем, если говорить по-белорусски, то эта обширная низменность, что занимает 30 процентов от всей Белоруссии и где леса соседствуют с болотами, называется Палессе. Местность сия окутана романтическим ореолом. Именно в этих местах, если верить А. Куприну, обитала героиня его романа, загадочная Олеся, помните? И даже песню о ней сложили: «Живёт в белорусском Полесье кудесница леса – Олеся…» Ну а то, что там обитал ещё и Пётр Адамович Турко, делает эти места тем более притягательными для нас.

Школа открылась в 1873-м году, тогда маленький Петя ещё пешком под стол ходил. В ней было всего 4 класса: у родителей, прозябающих в нищете, не было денег учить детей дальше. Да и в 1920-м году, когда Пётр Адамович стал заведующим этой школы, детишек было раз-два и обчёлся: 96 мальчиков и 32 девочки. И всего три учителя, включая нашего дедушку.
Вглядитесь в эту фотографию. На одежде Петра Адамовича, учителя (!) не хватает пуговиц. Действительно, где можно было найти пуговицу во время повальной нищеты и голода? Оторвётся какая – и ищи-свищи… Зато гремели на всю страну комсомольские стройки, и общий дух народа был, прямо скажем, на высоте. В 20-х годах прошлого века как раз началось комсомольское движение, и молодые совсем ребята пачками отправлялись строить города, осваивать целинные земли – работы было невпроворот!
Пётр Адамович не избежал общего энтузиазма. Он, как и многие другие, свято верил, что уж теперь-то коммунистическая партия всё сделает, как надо. И трудился на благо партии не покладая рук. У него оказались неплохие организаторские способности, и там, где весёлым гужом роились стайки комсомольцев, можно было не сомневаться, что и вожак их, всеми любимый Пётр Адамович, тоже тут.
Вот они, комсомольцы 20-хгодов. Не знаю, кто залепил белой краской лицо сидящего слева человека, но пусть этот человек «в белом» послужит нам ориентиром: рядом с ним сидит Нина Евсеевна Лившиц, будущая жена Николая Петровича и мама Марата.
Но не слишком ли рано мы заговорили о Нине Евсеевне? Давайте уж сначала закончим рассказ о Петре Адамовиче!

…Итак, в одном из альбомов я обнаружила вот такую фотографию:

Девочку звали Нюрой. В Белоруссию она попала в начале 20-х годов прошлого века, когда на её родине, в Поволжье, разразился страшный голод. В эти годы, как мы знаем, людям вообще жилось очень и очень голодно; но то, что творилось в Поволжье, не укладывается ни в какие рамки.  Летом 1921 года разразилась небывалая для страны засуха, и половина посевов погибла. Люди стали умирать семьями. В основном голод ударил по крестьянам, у кого не было коровы, и у кого земли для посевов было немного. В то время много детей остались без родителей и пробавлялись попрошайничеством, а то и воровали…  Беспризорников забирали в приюты, но голод добрался и до приютов: там умирал каждый второй ребёнок.
Что делать? В центре и на местах стали создаваться комиссии для помощи голодающим, так называемые Помголы, – оцените название! Большевики любили сокращать слова и лепить их друг к другу, создавая новые. Получалось по-детски неуклюже и где-то даже трогательно: такие вот языковые каракули… Впрочем, для страны, которая, начиная с 1917-го года, стояла на ушах, это было более чем естественно.
Эти Помголы стали расти, как грибы после дождя, когда за дело взялся Фритьоф Нансен, родом из Норвегии, путешественник и полярный исследователь. Осенью 1921 года он приехал в Самарскую губернию, где так был потрясён увиденным, что бросил призыв о помощи на весь мир, и этот призыв был услышан. Люди из соседних республик, где положение было не столь ужасающим, помогали кто чем мог. Самый большой Помгол был в Москве, и возглавил его М.И. Калинин; но была и масса маленьких Помгольчиков в соседних с Поволжьем районах, – всего 900 штук! Там руководителями ставили убеждённых партийцев, и, конечно, наш Пётр Адамович Турко не смог остаться в стороне. Со своими подопечными, комсомольцами, он собирал посылки для отправки голодающим, но и этого ему показалось мало: он решил взять ребёнка, одного из тех, что потеряли родителей, к себе домой. Так попала в его дом Нюра.
Вообще, доброта этого человека, Петра Адамовича, в деревне под названием Слобода стала чуть ли не легендой. Его любили все, кто хоть раз с ним соприкоснулся. Поэтому, когда его не стало, благодарные жители деревни написали письмо властям с просьбой: назвать одну из новых улиц именем Петра Адамовича Турко. Возражений не было, и такая улица вскоре появилась.
Думаю, она похожа на такую вот тихую улочку, где Пётр Адамович сидит на штакетнике возле своей школы:

 ***
…Как-то незаметно подошло время, и вырос сынишка. Николай превратился в рослого крепкого парня, вступил в партию и вскоре встретил свою будущую жену – Нину Лившиц.

Они познакомились на комсомольских собраниях, которыми руководил Пётр Адамович. Поженились, у них родился сын, назвали его Маратом – такое имя Николай дал своему сыну неслучайно. Как известно, Жан-Поль Марат был одним из лидеров Великой французской революции, человек дерзкий и решительный; такими чертами Николай хотел наделить и своего сына, ну а Нина Евсеевна, для которой муж был главным авторитетом, не возражала.


                Фото сделано в 1932 году

Маратик оказался спокойным и ласковым ребёнком и был совсем не похож на того яростного революционера, в честь которого его назвал отец; на этой фотографии ему 4 года. Хорошо, что фотографу не пришлось ползать по полу, чтобы заснять мальчика, –кому-то пришла в голову хорошая идея поставить стул. Ну, а нам заодно можно полюбоваться старинной мебелью с вырезанным на сиденье орнаментом.
Дружная и счастливая была семья. Ещё целых 9 лет. А потом началась война.
Николай Петрович мобилизовался на фронт в должности начальника полит.отдела по Белорусскому фронту.  В его ведении был целый корпус. Что это – корпус? – спросите вы. Я тоже задалась таким вопросом и вот что выяснила: так же, как туловище, которое соединяет руки-ноги и прочие части тела и зовётся при этом корпусом, –так и в военном деле корпусом называется соединение армий. В нашем случае это были все армии по Белорусскому фронту, а это немало.
Николай Петрович отвечал за дух в армии. Его задачей было вдохновлять солдат, вызывать в них чувство сопричастности великим событиям, где коммунистическая партия борется с мировым злом в лице гитлеровской Германии. Лозунг «за Родину, за Сталина!» внедрялся в сознание людей не просто так: с этими словами наши солдатики шли в атаку и совершали подчас невозможное, о чём потом и вспомнить будет страшно…
Но страшно было не только на полях сражений. Белоруссия вся была захвачена немцами, и кого могли, тех эвакуировали как можно скорее. Так сели в поезд, идущий на Ташкент, и Нина Евсеевна со своей сестрой и сыном Маратом. Марат тогда был ещё подростком 13-ти лет.
Вот об этом путешествии он как-то рассказывал, будучи уже взрослым отцом семейства, и я хорошо помню его слова о том, как немцы с воздуха бомбили поезд, в котором они ехали. Поезд идёт, останавливаться нельзя, а вокруг с оглушительным треском взрываются снаряды. Люди не знают, будут ли они живы или погибнут в следующий момент. Это очень страшно.
А потом всё стихло. Фашистские самолёты отстали; поезд, как ни в чём не бывало, шествовал себе дальше, и люди медленно приходили в себя.

И вот он, Ташкент, «город хлебный». Гостеприимный город. Здесь тепло и не очень голодно, можно переждать войну, – но испытания ещё не кончились. Всё произошло очень быстро: мама Марата заболела какой-то непонятной болезнью и вскоре умерла. Сгорела, как свечка. Рядом с нею были только сестра и сын Марат, а доктора в таких случаях не полагались, и где их взять, докторов? Все на фронте.
…А Николай Петрович шлёт домой весточки с фронта, одну за одной. Подписывает фотографию и вкладывает её в конверт.

Казалось бы, вот вам фотография, вот подпись, и хватит об этом. Но не отпускает меня эта история. Получила ли Нина Евсеевна письмо? Или к тому времени, как оно дошло, её уже не было в живых?
Этого никто не знает. Но именно 1943-м годом заканчиваются такие вот письма-фотографии. Кто-то всё же сообщил Николаю Петровичу печальную весть.

Однако всё когда-то кончается. Кончилась и война. Счастливые солдаты, те, что уцелели, возвращались по домам, но Николай Петрович со всем своим подразделением ещё оставался в Берлине.

Берлин был почти полностью разрушен после боёв. Непонятно, как там жили люди. Наши войска оставались в городе, чтобы присматривать за порядком. Это же очаг войны, разве можно его оставить без присмотра? Вдруг оттуда опять начнёт раздуваться пламя?
Так рассуждало наше командование. Хотя, глядя на эти фотографии, в то, что пламя начнёт раздуваться, верится с трудом.

Город в прямом смысле слова лежал в руинах, вы это сами видите. Но жизнь продолжалась, много ли ей надо? Можно добавить чуток воображения и представить себе, что вот эта милая парочка идёт в кино на вечерний сеанс. Тут-то и подвернулся им навстречу наш штатный фотограф! Да-да, таковой имелся, и его тоже не спешили демобилизовать: кто-то же должен был сохранить для истории такие уникальные кадры! И Николай Петрович тут гулял, и, глядя в объектив, как в машину времени, с ним вместе можем погулять и мы.

Да, такое можно увидеть лишь раз в жизни: люди идут на работу с чемоданчиками в руках, а с противоположного тротуара на них грустно смотрят разбитые немецкие танки. Фотограф забрался на возвышение, чтобы панорама происходящего была более полной.
…Но это в городе. А за городской чертой, там, где стоят наши военные части, каждый день шли репетиции Парада Победы.

                Николай Петрович – в центре.

 А совсем недалеко от этих мест, в соседней части, маршировали – девушки! Конечно, это были не простые девушки, а из медсанбата. Те самые сестрички, что выносили с поля боя  раненых солдат, рискуя собственной жизнью. А сейчас они готовились к Параду Победы, старательно чеканили шаг, но мысли их были совсем о другом: ну вот, например, как быть с чемоданчиком, что нашли в брошенном немецком доме два пожилых санитара? В чемоданчике лежали два отреза шерстяной ткани, на костюм и на пальто. Кому это всё достанется? Или вот  ещё трофеи, рейтузы да простыня с пододеяльником, – надо их послать домой, да как-то так, чтобы не выкрали по дороге. Завернуть, что ли, в старый ковёр?
Девушки сбивались с шага, и командир уж не знал, как их приструнить. Махнул рукой. На Парад их не взяли, конечно…
Так к чему я это всё рассказываю? Всё дело в том, что среди этих девушек была будущая жена Николая Петровича и приёмная мама Марата, – младший лейтенант Зоя Старыгина.

Здесь ей уже 24 года, а на войну она попала совсем юной девочкой 20-ти лет, – как раз окончила фельдшерские курсы. Поэтому и была мобилизована на фронт с первых же дней войны: враг наступал со страшной скоростью, солдатики наши гибли, получали ранения и увечья, – сёстры милосердия были очень нужны фронту!
На первое боевое крещение девочек везли на грузовиках. Вечерело, встречный ветер трепал волосы, и было в общем весело; поэтому, когда на небе появились яркие вспышки, никто сразу и не понял, что это такое, думали, ракеты, что ли, летают, салют кто-то запускает? Но оказалось, не салют. То были вражеские самолёты, и огонь они посылали как раз туда, где, по их разведданным, находился наш полевой госпиталь. Туда, куда ехали девочки.
Грузовики на всей возможной скорости помчались к лесу, где уже был разбит лагерь: палатки с ранеными солдатами. Высадились наши медсестрички в кромешной темноте, – и то, что было потом, Зоя запомнит на всю жизнь:
Звёздочки светятся, а самолёты летают туда-сюда. Стреляют ведь, гады! Не поймёшь, где что. А мы глупые были какие-то…

Они просто не знали, что делать в такой ситуации. Кто-нибудь знает, как себя вести, если сверху на тебя сыплются снаряды, начинённые смертью? разве можно от них увернуться? к тому же ничего не видно вокруг, ибо глаза ослепли от яркого этого света. Куда идти, к кому обратиться?
…Зоя не знала, что делали остальные. Сама она спряталась за деревом и приготовилась отбиваться на случай, если какой-нибудь немец на неё нападёт; приготовила палку. Но время шло, а никто не нападал. Зоя повертела в руках палку: что с ней делать?.. наконец в голове прояснилось, и она поспешила к палаткам.
…От разрыва снарядов бока палаток ходили ходуном, и, чтобы они не задели раненых, врачи закрывали их своим телом. Вот так, придерживая спиной бешено трепыхающийся брезент, они руками своими вынимали осколки и зашивали раны под истошные вопли солдат: наркоза на всех не хватало…
Таков был её первый день на войне. А потом ещё много, много таких. И все эти годы совсем недалеко, в соседней части, воевал Николай Петрович. Но встретиться им суждено было лишь после войны, на выборах в Верховный Совет СССР, в марте 1946 года.
Тогда не принято было открыто флиртовать. Они вели себя как товарищи, по-деловому сдержанно. Вот только всё чаще Николай Петрович стал находить какой-нибудь повод, чтобы заглянуть в медсанбат, где работала Зоя. И продолжить какой-нибудь серьёзный разговор о положении дел в мире.
Молодые люди увлечённо беседовали на политические темы и не очень-то слушали настойчивые шепотки за спиной, до тех пор, пока шепотки не переросли уже, что называется, в прямой эфир. Так, Николаю Петровичу его командир части сказал без обиняков:
– Вот что, Петрович, давай-ка уже женись, хватит дурить девчонку, – и похлопал его по плечу, вроде дело решённое.
Зоя вовсе не думала, что её «дурят». Но однажды лучшая боевая подруга, Лида, выдала что-то в таком роде:
– Выйдешь за него замуж, будешь хорошо жить. А приедешь в Россию, там женихов уже нет, – и с наслаждением затянулась сигаретой. Вот это был аргумент!
После таких разговоров молодым людям не оставалось ничего другого, как пожениться. Каких-то полгода прошло с момента знакомства, и вот уже в сентябре 1946 года по искорёженным улицам Берлина, царапая днище о камни, медленно ползла правительственная «Победа» к тому самому зданию, где предстояло им расписаться и…
 
…и стать мужем и женой. Зоя Антроповна потом размышляла:

Понравился он мне? Кто ж его знает! Привыкла к нему, как к старшему товарищу.

Он и был старший, 20 лет разницы, а сын его, Марат, всего на 9 лет младше новоиспечённой «мамы».
За Маратом Зоя Антроповна приехала в Ленинград, где он тогда учился, – Николай Петрович приехать сам не смог. Приехала утром, когда Марат был ещё в институте, и стала его поджидать. Наконец появился. Зоя вышла к нему в переднюю. Господи, до чего худющий, страшненький! Но Зоя Антроповна не растерялась.
– Так и так, – сказала она ему, – за тобой приехала, собирай свои манатки!
В то время люди уже ничему особенно не удивлялись, и Марат спокойно забрал из института документы. Так они поехали в Витебск, к отцу. С билетами тогда была страшная напряжёнка, достать их не было никакой возможности, но у Зои Антроповны было 300 рублей. Проводники аж рты открыли, увидев такое. И сразу подобрели.
– Ладно, – сказали, – вот вам места, сидите, а если придут контролёры, скажите, что вы кондуктора.
Надо ли говорить, что никто тогда не мог поручиться, увидев контролёров, что это контролёры настоящие, а не такие же «зайцы», как Зоя с Маратом! На железной дороге творилась самая настоящая чехарда, и наши герои согласились участвовать в этой авантюре, куда деваться. Ехать-то надо. Впрочем, всё окончилось благополучно, и семья, пусть даже в таком видоизменённом составе, вновь воссоединилась. Вскоре Марат обзавёлся и братиком, Юрой:

…и продолжал учиться, на этот раз в Минске, откуда его и направили на работу в Красноярск.

…На этом семейный рассказ с фотографиями закончился, Катя закрыла последнюю страницу. Люди, что сидели рядом, стали ей как будто ближе и роднее. Так было положено начало долгой дружбе под названием «Витебск-Красноярск». Отныне чуть ли не каждый год они ездили проведать друг друга, и следующая история будет посвящена одной из этих поездок.

Как Лёва медведя напугал


Я часто слышала этот рассказ от моей мамы. Хорошо помню, что там произошло, но вот где, где же это было?.. Может быть, в окрестностях Красноярска, а может, в далёком Витебске, куда они всей семьёй часто уезжали на лето.

А что? Устраивать пикники, а заодно собирать грибы-ягоды они были большие любители. Возможно, события, о которых я расскажу, произошли на одной из таких прогулок.

Вон там, на дверце висит Лёва, а дальше по порядку: Николай Петрович, Зоя Антроповна, Катюша, Юра и водитель. Марат, конечно, тоже здесь, но с другой стороны фотоаппарата. Где и мы сейчас.
Они приехали в лес и принялись расстилать на покрывале всякие хлебосолы, но Лёве не сиделось на месте. Ещё бы, в лесу как раз поспела малина, а что может быть заманчивей для городского мальчишки, чем полакомиться свежей ягодой? И вот так, блуждая от кустика к кустику, он незаметно для себя углубился в чащу.
Голоса слышались всё тише, и Лёве приходилось напрягать весь свой слух, чтобы не потерять их. Но вот за спиной он услышал осторожное дыхание, подумал: «Юрка, что ли?»

Оглянулся и  – мама дорогая! Перед ним красовалась медвежья морда.

Да, вне всяких сомнений, то был медведь, и медведю было очень любопытно, кто это тут перед ним и что он делает рядом с кустом малины.
 
Лёва не стал дожидаться развязки: не помня себя,  он громко, истошно завопил! Медведь завопил в ответ. Так они какое-то время кричали от ужаса, глядя друг на друга, после чего развернулись и побежали прочь, один вглубь леса, а другой – на свою полянку.

Когда Лёву растрясли и он смог говорить более-менее внятно, новость всех ошеломила. Медведь в лесу! Сидеть как ни в чём не бывало теперь уже никто не мог, всем хотелось пойти взглянуть на то место, где Лёва встретил зверя. И они пошли. Лёва, держась за свою маму, вёл их к кусту малины, замирая от страха. И вот он, куст. Ветки вокруг переломаны, трава помята.  Никакого медведя нет и в помине. Но боже, что это за ужасный запах, от которого хочется заткнуть нос и бежать куда подальше! Вгляделись получше и увидели её. Большую, размером с ведро, кучу медвежьего помёта.

До сих пор я не пойму, почему не обкакался сам Лёва. Ведь вид орущего медведя, наверное, не менее страшен, чем вид орущего мальчика. Но мама о том деликатно умолчала…


Как Катя переплыла Енисей
 

Старожилы помнят, каким был Енисей много лет назад. До самого 1972 года, вплоть до открытия на нём красноярской ГЭС, был он тёплым, как парное молоко. Я не вру, вода поднималась до 20-25 градусов. Почти как на черноморском побережье!
Неудивительно, что каждые выходные туда устремлялась туча народу. И среди всех любителей купания выделялась Катя: она из воды практически не выходила. Плавала и плавала, когда все остальные уже лежали на камушках, разомлевшие на солнце.
Делать им было нечего, вот и сговорились разыграть Катюшу, взять её, что называется, на спор.

– Ну, на другой-то берег не поплывёшь, – услышала как-то раз Катя и – вспыхнула!

– Ну почему же? Да хоть сейчас!

Ответом ей была тишина. Не поверили.

Ладно! Повернулась и пошла в воду.

…Плыть было далеко, но не критично: чуть больше километра. Катю это не испугало. Правда, посреди реки она попала в какой-то затор, который долго не могла пробить, и уже в отчаянии стала вспоминать все молитвы, какие когда-либо слышала от своей бабушки, и всё-таки выбралась из него, ну а там уже совсем близко до берега было.
Всё! Доплыла! Посмотрела назад – никого не видно. Снесло течением. А ведь надо же ещё обратно плыть! Посидела на бережку, да и обратно в воду. Слава богу, ни воронок, ни заторов больше на пути её не попадалось. Но река продолжала упрямо гнуть своё: мол, ты как хочешь, а я иду на север! И когда Катя, пошатываясь от усталости, вышла на берег, то оказалась уже у судостроительного завода. Ей предстояли ещё километры и километры пути босиком, в купальнике, по темноте, – до знакомого пляжа, где уже все давно стояли на ушах, не зная, жива ли она! Сколько же было ликования, когда они её увидели!

Но шутить с ней с тех пор опасались. А то мало ли что, вдруг опять поплывёт на тот берег.

Вещий сон

Однажды Кате довелось ночевать в доме одной из своих подружек. К тому времени она была уже разведена, хоть и неофициально, и чувствовала себя совсем молодой девушкой. А потому, ложась спать, вспомнила давнюю присказку: «А тебе на новом месте приснись жених к невесте».

Она совсем забыла, что решила не выходить больше замуж НИКОГДА. Присказка была древняя, гораздо старше самой Кати и всех её злоключений, и не сказать её себе она просто не могла! Хотя бы из принципа, ведь она спит не где-нибудь, а на новом месте. Ну так приснись жених к невесте!

С этими мыслями Катя уснула, и приснился ей сон. Будто стоит она на берегу реки, а в реке той какой-то парень полощет свои носки. Парень худой и лысый, страшный-престрашный!

Проснулась в ужасе: что за сон такой? что за страшилище такое?

Ну уж нет, подумала Катя, и решила выбросить всё это из головы. О чём тут думать, она всё равно больше не выйдет замуж! Так что всё это чепуха.

Шло время, и сон тот забылся. Катя устроилась работать на завод, познакомилась с Маратом, а потом и вышла за него замуж. В доме отца Николая Петровича хранилось много старых фотографий, Катя любила их разглядывать. И однажды добралась до карточек, ранее не виденных; они хранились в длинных самодельных ящиках и обещали много интересного. Стала их перебирать и вдруг…

Катя резко выпрямилась и не мигая уставилась в одну точку. Сомнений быть не могло, она видела уже этого человека, и эти трусы, и эти носки – вот только где?
Наконец вспомнила: «жених» из сна! Значит, сон тот был вещий, и значит, надо бы испугаться. И Катя бы испугалась, если бы не одно обстоятельство: этот человек уже год как был её мужем и, надо признаться, мужем весьма и весьма неплохим!
А фотография незаметно перекочевала из ящика Николая Петровича в один из наших альбомов, и лежит она там по сей день.


Драматическое событие, пережитое Лёвой  в ванной комнате.

 Это был чудо-ребёнок! При взгляде на него люди улыбались. Впрочем, посмотрите сами! Вот он делает уроки, а мимо пробегает Марат со своим любимым фотоаппаратом. Лёва только успел поднять голову от тетрадки, как щёлк! – и вот он уже весь перед вами, такой пухленький, такой шаловливый, и разве не хочется вам улыбнуться ему в ответ?

Но, справедливости ради надо сказать, умиление и восторг вызывал Лёва не во всех. Был в городе один человек, которому Лёвина физиономия вовсе не казалась такой уж милой. Наоборот, он считал Лёву неблагонадёжным элементом, более того – будущим опасным преступником!

Павел Фёдорович Сакович директорствовал в 64-й школе с 1959-го года и человеком слыл вполне себе достойным и уважаемым. Он основал в школе музей боевой славы, затем дошли руки и до обсерватории; только представьте себе: ни в одной школе края нет обсерватории, а у него есть. И даже берёзка диковинная, с пятью макушками, привезена из пригорода и бережно высажена у школьного крыльца – его рук дело!

В общем, что говорить, хороший директор. Крепкий. Хозяйственный. Но вот не глянулся ему Лёва, а что тому виной, позвольте, я расскажу.

…Во дворе школы стояло странное сооружение. По-научному оно называлось «вентиляция бомбоубежища», а на деле это был люк, обнесённый по краям решётками. Дети есть дети. Если есть решётка, её надо снять. А если не знаешь, что со всем этим делать дальше, то поройся в карманах. Наверняка там найдётся что-нибудь интересное, например, зажигалка, клочки бумаги... Всё остальное – дело техники. И вот уже из люка валит дым; а тот, кто всё это устроил, давно унёс ноги от греха подальше.

Итак, вот с этого места подробнее. Дело было после уроков, все разошлись по домам. Но кое-кому вдруг срочно понадобилось вернуться. То был Лёва. Озабоченно глядя перед собой, он поспешал обратно к школе за какой-то забытой тетрадкой или бог знает чем ещё. А тут такое!..

В общем, Лёва был первый, кто не смог пройти мимо горящего бомбоубежища. А, как известно, на огонь можно смотреть вечно. Поэтому он не спешил.

Вскоре подошёл ещё мальчик, ему тоже было интересно. Мальчик был постарше, повыше ростом, и назвался Эдиком. Ну что ж, Эдик так Эдик. Стояли они вот так и смотрели на огонь, даже не догадываясь, что за ними наблюдают чьи-то внимательные глазки.
Итак, ребята были выслежены и доставлены к директору в кабинет. Они, конечно, отрицали факт своего причастия к поджогу, и на первый раз директор им поверил. Но однажды в его кабинете произошла кража: исчезла со стола дорогая шапка и лежащие в ней дорогие же перчатки. Подозрение опять пало на Лёву и Эдика (они уже сдружились), и с тех пор пошло-поехало…

Как-то Марат подарил Лёве набор отвёрток, и тот, конечно, потащил их в школу – показать друзьям. Всё это не укрылось от зоркого глаза Саковича, он отобрал у Лёвы набор, а позже, на родительском собрании, во всеуслышание заявил, что это только с виду безобидные отвёртки, но в руках опытного вора они служат отмычками для взлома.

Марат Николаевич был на том собрании и заступился за сына.

– О чём Вы говорите, какие отмычки, какой взлом? Это же ребёнок! – воскликнул он.

– Помяните моё слово, – сказал тогда Сакович, – он будет преступником. Это я Вам говорю!

– А я говорю, он не будет преступником! – горячился Марат.

– Вы хоть знаете, с кем разговариваете? Я коммунист!

– И я коммунист! – не сдавался Марат.

…Но давайте будем объективны. В чём-то он был прав, наверное...  Лёва действительно не был пай-мальчиком. И уроки прогуливал, и в уличных боях участвовал. Тогда ведь было как? Если ты живёшь по одну сторону улицы Красноярский рабочий, то уже по одной этой причине ты враг того, кто живёт по другую. И они шли «стенка на стенку», подходили к дороге и швыряли через неё заранее подготовленное оружие, а именно: деревянные колья от забора. Движение на дороге полностью замирало. Никакая машина, никакой автобус не могли проехать через завесу летящих палок. И на главной магистрали города копилась немыслимая по тем временам пробка.

Ну, какому директору это понравится?  Поэтому каждое утро на общешкольной линейке (тогда были такие!) Павел Фёдорович вставал во весь свой могучий рост и начинал вещать. Говорил он красочно и со вкусом. Начинал обычно с новостей, как положено, и постепенно подбирался к главному: есть, мол, в нашей школе два «засранца». Все вы их знаете. Опять произошла неприятная история, и это наверняка их рук дело. Доказательств пока нет, но погодите, они появятся. Надо только подождать.

…И Сакович ждал. Лёва мог не волноваться: ждать пришлось бы ещё очень долго; но возмездие настигло его с неожиданной стороны, откуда он и предположить не мог.
Итак, что же приключилось? Поначалу всё шло как обычно: Лёва гулял. Уроки-то ещё продолжались, но Лёва, вольная пташка, из школы уже упорхнул. Погода в тот день подкачала: моросил дождик, и вообще было как-то мерзко и холодно на улице. Лёва бодрился, руки в карманы, и думал, куда бы пойти.

Вдруг он увидел свою маму. Она шла, слегка подавшись вперёд, и так была захвачена своими мыслями, что ничего вокруг не замечала. Тут бы Лёве проследить за ней, тогда бы он понял, что мама его направляется не куда-нибудь, а в 64-ю школу, куда её вызвал директор для серьёзного обстоятельного разговора.

Увы. Ничто не насторожило Лёву. Он вдруг подумал, что дома никого, а значит, никто его не обнаружит, если он пойдёт домой погреться. Там, дома, тёплая ванна…
Как словом, так и делом. Пришёл домой, залез в ванну, и отчего-то так хорошо ему сделалось в этой ванне, что он…запел. А что? Лёва был очень жизнерадостным человеком.

…А в это время его мама сидела в кабинете директора и густо краснела за своего любимого сыночка. Ни одного слова не проронила она, а когда выступление директора закончилось, встала со стула, едва проронив слова прощания, и направилась домой, скорей домой! Ей казалось, все прохожие видят по её лицу, что она сейчас пережила, какие слова услышала. Что же теперь делать, что?

…А была Катя вспыльчива, ну, это так, между нами.  Бывало, ссорясь с Маратом, она швыряла в него утюгом, это было такое весомое подспорье в спорах. Потом уже Марат, видя, как закипает его жена, сам давал ей утюг в руки (и тогда они оба хохотали). Но то Марат. Он-то знал, как усмирить этот вулкан… А Лёва?

Вот она зашла в дом и чутким ухом уловила знакомый голос, весьма недурно выводящий «У любви, как у пташки, крылья…» Первый куплет Лёва допел, а дальше слов не знал, пел уже по-простому: «Ля-ля-ля»….

Катя прислушалась: голос доносился из ванной. Она бросила сумочку в прихожей прямо на полу и распахнула дверь в ванную комнату. Ну конечно, вот он! Поёт, голубчик. Катя схватила Лёву за чуб и погрузила его в воду. Радостное «ля-ля-ля» сменилось на «буль-буль-буль».

…Вы думаете, это было всё? Ни  в коей мере! Всё только началось. Трудно в это поверить, но факт: они ещё долго не могли договориться. Лёва выныривал и издавал очередное «ля-ля-ля», а Катя снова и снова погружала его в воду, и тогда раздавалось «буль-буль-буль». Так рассказывали потом и тот, и другой.
Закончилось всё уже знакомым нам образом. Так все мамы наказывают своих детей. После очередного «буль-буль-буль» Катя убежала в комнату, громко рыдая. А Лёва, натянув штаны на мокрое тело, побежал утешать её. Как видим, закончилось всё благополучно, а наша семья получила ещё одну историю. И кто скажет, что эта история не поучительна? Кто?


...Итак, на этом наш рассказ мы закончим, хотя есть и продолжение, ведь история не стоит на месте! Но то будут уже не рассказы бабушки Кати, то будет совсем другая книга.