Книга первая. Глава седьмая. Замужество Терезы

Не стало мамочки, бесконечно любящего человека, ушла единственная и верная подруга - «дружочек бесценный», как называла ее теперь Тереза. Выветрился, исчез из всех комнат милый мамин запах, растворился в каких-то неизмеримых, немыслимых далях неповторимый ее голос. Утратилось понятие родного дома, потому что и сам дом умер.

Тереза замкнулась в себе; так часто поступают подростки, оставшиеся в одиночестве в результате каких-то серьезных жизненных испытаний или психологических травм. Дети живут в отдельном своем мире, таинственном и далеком от мира взрослых, и опасаются, не зная, как эти взрослые могут распорядиться их судьбой.

Девочка не подозревала, что ее окружают не только завистливые и злые люди, хороших людей, готовых от всего сердца помочь и позаботиться о ней, оказалось  значительно больше. У директора гимназии Марчела Ливиану было трое своих детей, однажды он спросил совета у своей жены:
-Дорогая, как ты посмотришь, если мы удочерим девочку-сироту, мою ученицу? У нее недавно умерла мать, а отец, кажется, не в себе.

Та спокойно и рассудительно предложила:
- Ну, что ж, приглашай ребенка в дом, поглядим на нее, познакомимся!
-Она не совсем маленькая, ей уже четырнадцать лет, - возразил, любивший во всем точность Ливиану.
-Для меня, Марко, она маленький беспомощный котенок, который нуждается в заботе. Приводи и не сомневайся – воспитаем!

Получив согласие супруги, директор отправился в дом Маринеску. Его неприятно поразило запустение, казалось, запах тления  исходил даже от стен.
В комнате Терезы, на удивление, было чисто и свежо, чувствовался нежный запах каких-то то ли духов, то ли цветов. Удивленная приходом директора, девочка молча встала из-за стола, на котором в беспорядке лежали стопки книг,  открытые учебники, тетради.

Тот сразу приступил к цели своего прихода:
-Тереза, тебе сейчас трудно, можешь не отвечать! Я все заботы по твоему воспитанию и содержанию возьму на себя. Будешь жить у меня в доме, а когда окончишь гимназию, я помогу поступить в училище или в вуз. По возможности, мы с женой поддержим тебя и материально.

Ливиану было неловко произносить эти сухие, казенные слова, он не смотрел на девушку и, по счастью, не заметил выражения ее лица, когда та услышала слова про воспитание и содержание.

Она побледнела и резко вскинула голову:
-Благодарю, господин директор! - сжав губы, холодно проговорила она. – Мой отец еще жив, и он сумеет меня воспитать!
Ливиану искренне огорчился, попытался что-то еще сказать, но Тереза  вновь отказалась и произнесла  «нет» так твердо, что он  отступился.

Домой вернулся  огорченный и продолжал толковать жене, что девушку, обладающую такими незаурядными вокальными данными, можно было бы направить в училище для работников культуры и искусства. Директор считал, что способная и артистичная Тереза в будущем вполне смогла бы работать в этой сфере: например, заведовать рабочим клубом или вести кружок пения и музыки для ребят.

Терезе было невдомек, что учительница родного языка и литературы Паолина Лотяну, тоже всерьез подумывала: не взять ли ей на воспитание девочку дорогой Амалии? Со смертью подруги в жизни Паолины образовалась невосполнимая пустота, тем более что приличного спутника жизни ей так и не удалось обрести.

Но больше всех судьба Терезы тревожила Иону. Впрочем, и других добрых людей нашлось бы достаточно, чтобы обогреть сироту, но она отгородилась от всех толстой стеной недоверия. Ребенка можно было понять: родной отец, кажется, забыл о ней. Обида на него долгие годы леденила ее сердце, даже когда она уже продолжительное время жила за границей.

С утратой матери к ней впервые пришло предчувствие  незнакомого холода. Все последующие годы Тереза будет искать и не находить свой очаг, способный согреть и успокоить ее подавленную душу.

Ее сердце тянулось к людям, от природы она была, как и все дети, доверчива и   открыта. Но, к несчастью, взрослые часто задевали ее самолюбие, обиды эти не забывались и ночами жгли, как крапива. Предоставленная сама себе, она страдала и плакала, а рядом не было близкого человека, который бы сказал ей:
- Это такая чепуха, девочка! Не обращай внимания, все пройдет!

Она помнила своих обидчиков, как помнят тех, кто причинял боль. Этого оказалось достаточно, чтобы сломить характер: из открытой и доверчивой девочки она превратилась в подозрительного, замкнутого подростка, который  научился держать удары внешнего мира и давать всем отпор.

Видимо, в самом ее облике таился вызов, да и манера поведения не устраивала простых людей, но  они оскорбляли девочку просто так, потому, что та случайно оказывалась в поле зрения. Особенно преуспевали женщины.

Почему так поступали с беззащитным подростком чужие матери, некоторые и сами вряд ли смогли ответить. То ли жизнь была слишком безотрадна, то ли бесил вид нарядно одетой девочки, тогда как они сами, да и члены их семей, были измучены тяжким бессмысленным  трудом, нуждой, да и – что греха таить – безрадостным существованием, которое никогда, даже и в отдаленном будущем, не станет лучше; то ли  она казалась встречным благополучней, нежели они сами, но, озлобившиеся на свою несчастливую судьбу, беспросветную бедность и отсутствие перспектив, люди выплескивали свое недовольство на красивое чужое дитя, которое, подобно яркой певчей птичке, явилось в этот мир грязи, пошлости и нищеты, чтобы удивлять, радовать и любить. А в мире взрослых не было ни любви, ни радости.

Люди, с тупой покорностью идущие по жизни, агрессивны по своей сути, они отвергают самодостаточную и бросающую вызов судьбе личность. Ее  сторонятся и подвергают изоляции.

Амалия при жизни для многих «дам» тоже была как кость в горле: беззаботно веселая, горделивая красавица. Даже ее радушие и гостеприимность озлобляли и вызывали осуждение. Все потому, что очень часто некоторые недальновидные мужья ставили Льету в пример своим женам. Бывало, какой-нибудь подвыпивший супруг в сердцах бросал своей опустившейся спутнице жизни:
-Какая красивая и милая жена у Силвиу!! Не то, что ты, курица!

Да и как мужу не бросить упрек, если половина пахнет кухней, подурнела лицом, расплылась во все стороны, не фигура у нее, а квашня-квашней?!
Кому, скажите, дорогие дамы, понравится сравнение с другой женщиной? Конечно, «дамы» ненавидели ни о чем не подозревающую Амалию, судачили о ней по поводу и без повода, чаще всего предметом злых нападок становились ее слишком открытые и короткие платья, правда, больше как предлог излить злую зависть и горечь.

Многим женщинам казалось: дочка выросла под стать матери – тоже нос задирает, словечка в простоте не скажет. Вот и срывали, бывало, зло на ребенке Амалии: а пусть не гордится!

Однако если подумать, мало ли причин у несчастливой жены, чья семья перебивалась с барша на чорбу, на нелепое и жестокое поведение, за которое потом же становилось стыдно?  Какой может быть стыд у людей, которым годами приходится есть либо первое – похлебку из отрубей, либо второе – суп из кукурузной муки, без мяса, масла, да и вообще без вкуса? Откуда бы взяться доброте души в подобных обстоятельствах?

Тереза хорошо запомнила слова матери, которая предостерегала ее от будущих нападок и оскорблений.
-Если тебя оскорбляют, отвечай тем же! Простые люди презирают слабых – не будь беззубой, давай немедленно сдачи!

Тереза не поняла:
-Мне, что, драться со старыми тетками?
-Много чести! Не стоит, - смеялась Амалия.- Словом можно обидеть больнее, чем пощечиной. Меня тоже бабы всю жизнь не любят. Завидуют, наверное, вот и злятся. Подумаешь! А я назло всем громко смеюсь. Ничто так не злит людей, как смех прямо в лицо.

Тереза вынуждена была согласиться:
-Да, знаю: смех – это очень обидно!

А мать продолжала делиться с дочерью своим опытом сопротивления:
- Если меня, не дай Бог! – сегодня кто-нибудь заденет словом или косо взглянет, завтра я обязательно отомщу: выберу самое красивое платье, а чтоб позлить еще больше, нарочно надену короткое и с глубоким вырезом, волосы распущу – и в таком виде пройдусь мимо по улице. Пусть соседки рты разинут! А потом с каждой я буду раскланиваться и вежливо, до приторности, улыбаться и говорить только о прекрасной погоде! Долго будут меня помнить!

Тереза рассмеялась, с одобрением выслушав откровения матери о таком типично женском понимании стойкости.  А та заключила, обнимая дочь:
- Как говорит Александр, не бойся бумажных тигров! Да и живых тоже!
Уроки матери хорошо запоминаются, если ложатся на подготовленную почву. Однажды Тереза отбрила соседку в ответ на хамскую выходку.

Девочка шла в школу, бездумно  поглядывая по сторонам и не утруждая себя заботами поинтересоваться, кто это идет ей навстречу и не надо ли с кем из взрослых поздороваться, как и положено воспитанной, уважительной барышне.
К сожалению, юношеская рассеянность разозлила ту, что именно в этот момент попалась навстречу.

Женщина устало брела домой по краю проезжей части дороги. Она возвращалась со станции, куда  вместе с мешком яблок на ржавой тележке, переделанной из старой детской коляски, добралась еще затемно: хотела хоть малость заработать для семьи, продав плоды своего сада проезжающим курортникам, направляющимся на побережье.

В этот день ей не повезло: на платформе дежурил самый злющий вахмистр, которого избегали все, кто промышлял на вокзале мелкой торговлей, обменом или другими доходными делами. То ли этот вахмистр был тупым служакой, то ли его бросила жена, но он ненавидел всех женщин, а торговок в особенности, и  почитал чуть ли не за доблесть во время своего дежурства всех со скандалом выгонять.

Голосище у полицейского был трубный, вот он и рявкнул на злосчастную негоциантку во всю силу своей солдатской глотки!
- Пошла вон отсюда! Не позорь наш жудец своей жалкой торговлей!
От неожиданности та даже присела, а блюститель закона так злобно саданул сапогом по ее эмалированному ведерку с заботливо протертыми до блеска яблоками, что те раскатились по всей платформе.

Женщина удалилась  в страхе. Всю дорогу бормотала пустые угрозы в адрес грубияна- полицейского да вытирала  слезы обиды. Не заметила, как добралась  домой. Вытерев насухо глаза в последний раз, вздохнула и взглянула на тротуар.

Навстречу шла дочка Амалии Маринеску и, никого не стесняясь, что-то напевала. Девчонка показалась ей в этот раз уж слишком  яркой и беззаботной, а веселая песенка, как ножом по сердцу, полоснула несчастную:

-Ишь, голосит, ровно соловей! Уж Амалька нипочем не пропадет! Ей не надо на станцию ходить, Сильва  все на тарелочке приносит, - пробурчала женщина, бросив угрюмый взгляд на соседскую дочь и забыв, что Амалия трудилась, обшивая всю округу, и зарабатывала значительно больше своего мужа.
– Хоть бы поздоровалась, кобылица!

Но Терезе и в голову не пришло поздороваться, она думала о своих ребячьих делах.
Последующее поведение взрослой женщины оказалось неожиданным и постыдным даже для нее самой:

- Ты почему не здороваешься? Нос задрала, вертихвостка станционная! – задыхаясь, крикнула в злобе и оглянулась, не слышит ли кто. -  Вырядилась, как на бал…Где деньги взяла на наряды? Мамаша на виноградниках горбатилась? Ишь, красавица…

И дальше последовали такие выражения, которые Тереза не совсем поняла.
Конечно, девчонка была ни в чем не виновата перед ней, женщина и сама это понимала. Но ее занесло от боли за свою несчастную долю, за перенесенное унижение на вокзале, и бессмысленные злые слова сами собой вырывались изо рта.

Тереза остановилась, как от удара. Несколько секунд в недоумении разглядывала кирпично-красное злое лицо. Стало неприятно. Но она быстро вспомнила  слова Амалии: отвечать надо тем же.

Девочка хорошо знала эту сутулую женщину с длинными, выработанными руками  по имени Домница. Ее старенький домик стоял неподалеку от них, на соседней улице. У женщины  на лице, казалось, застыло страдальческое выражение от постоянной обиды на весь мир, на который она недобро исподлобья взглядывала.

Домница была не намного старше Амалии, но, в отличие от своей лучезарной соседки, в тридцать пять лет выглядела почти старухой: худая, понурая, с темным изможденным лицом в мелких коричневых крапинах, вялым и неподвижным от безысходности. Но в минуты раздражения на этом потухшем лице загорались глаза, в которых только и таилась жизнь, подпитываемая ненавистью, - как будто из-под прикрытого пеплом, почти погасшего костра вдруг выстреливали маленькие злые искры живого жгучего пламени.

Муж женщины уехал на север и поступил работать на химический комбинат, чтобы хоть как-то заработать для своей семьи. До его отъезда они всегда  жили впроголодь: на жаловании сельхозрабочего долго не протянешь, вот и решил мужик попытать счастья в промышленности. Судьба таких мужчин перекати-поле была типичной: сначала присылал семье кое-какие деньги, затем скудный денежный ручеек прервался, видимо, самому едва хватало на проживание. А  женщина осталась одна, без мужа, без средств с двумя детьми-подростками.

Сын, не чувствуя жесткой руки отца, вскоре, как часто бывает в неблагополучных семьях, попал в дурную компанию. Кажется, участвовал в ограблении какого-то продовольственного магазина. Подростка посадили на два года за то, что стащил пару килограммов низкосортных конфет,  твердого, как камень, печенья из темной муки да пару бутылок дешевого красного вина.

Бедная мать жила теперь вдвоем с дочерью, очень ленивой, толстой девушкой.  Душа ее постоянно болела от стыда и горечи  не столько за проступок сына – она и не считала его виновным: мать была убеждена, что малец  только от голода в ларек и сунулся, - сколько  за себя, за то, что не смогла как следует защитить свое дитя.
 
Тереза понимала, что поступает с этой Домницей нехорошо, даже жестоко. Но тетка же первая начала… И она ударила ту в самое больное место:

- Ваш сыночек тюремный срок на виноградниках заработал? Пусть теперь на нарах отдохнет! – Потом,  отойдя на несколько шагов, добавила дерзко:
- А я и в лохмотьях буду красивая! Не то, что ваша Ромика с толстыми ногами и рубильником вместо носа.

И пока соседка, задыхаясь от новой,  еще более горькой обиды, обливала ее вслед потоками брани, девочка, вздернув подбородок, прошествовала дальше. По щекам Терезы текли слезы, но она нашла в себе силы на всю улицу звонко рассмеяться, чем  окончательно добила женщину.
 
Матери даже не заикнулась о «триумфе». Переживала эту стычку наедине с собой тяжело, до самой ночи, давилась слезами в темноте и все придумывала хлесткие, острые слова, которые мысленно адресовала обидчице.
Много таких заранее заготовленных формул глубоко засело у нее в мозгу, и в нужное время девочка быстро выстреливала ими, как мальчишка из рогатки.

А случаев было немало. Подвыпивший мужчина, проходя мимо, проревел в кураже с деланным раздражением:

-Эй ты, аристократка драная! Дай пройти рабочему человеку!- и ухмыльнулся довольный собственным остроумием, выдохнув сизый клуб сивушного пара изо рта, в котором присутствовала лишь половина из положенных по природе зубов.

Девочка мгновенно выпалила:
-Дяденька, для рабочего человека алкоголь – яд, вы вместо выпивки на эти деньги лучше зубы вставьте!

И пока «дяденька» пытался в затуманенном сознании выстроить мало-мальски подходящий контраргумент, она вприпрыжку удалилась.

Другой раз незнакомая женщина толкнула, проходя мимо, и, в ответ на справедливое возмущение девочки «извиняться надо!», зашипела:
-Шляпки она носит! Счас как сниму, да в грязь! А потом тебе на голову – в самый раз будет!

Тереза обернулась, посмотрела в злое одутловатое лицо грубиянки и, поразмыслив несколько секунд,  вежливо сообщила, подчеркивая слово «вам»:
-Мадам, в том виде вам она больше подойдет!
Как потом визжала эта «мадам», можно хорошо представить.

Семилетний мальчик просто так, из глупого озорства, бросил ей в спину камень и засмеялся. Она быстро догнала его и дернула за ухо, мальчишка моментально взвыл.
-В следующий раз оборву уши!- пообещала она, впрочем, довольно беззлобно.- Понял?
Мальчишка закивал, но, отойдя на безопасное расстояние, крикнул вслед:
-А у тебя отец чокнутый!
-А ты сам балда!

Взаимный обмен «комплиментами» ее не задел, но случались стычки и более жестокие, когда ей становилось обидно и стыдно. Но она легко сыпала колкостями в ответ на задевания до тех пор, пока люди не стали опасаться ее острого языка и обидных замечаний.

Вот такой человеческий материал представляла собой Тереза в четырнадцать лет, когда осталась без матери.
В один из дней поздней осени у Александра состоялся непростой разговор с женой.
Он начал без предисловий:
-Стефи, я полагаю, мы обязаны помочь дочери Амалии. В родительском доме ей оставаться больше нельзя – погибнет.

В разговоре с женой Александр допустил небольшой промах: обращаясь с просьбой, упомянул имя Амалии. Оно сразу вызвало в женщине негодование и протест.

Жена обычно соглашалась с ним, и Александр думал, что и в этот раз разногласий не будет, но Стефания, как норовистая лошадь, неожиданно заупрямилась.
-С какой это стати мы должны ей помогать? У нее отец есть.

Она произнесла эти слова с таким раздражением, что Александр подивился силе ее чувств. Пожав плечами в недоумении, возразил:
-Но отец не обращает на нее внимания. Девочка голодает.
Сильвестру, в самом деле, в последнее время представлял собой жалкое зрелище: зарос волосами, опустился. Людям, дошедшим до такого состояния, жизнь уже не дорога.  То, что рядом живет дочь, которую надо кормить и одевать, воспитывать и давать образование, его не заботило. Точнее, он ее не замечал, как не замечал и того, что из интеллигентного красивого мужчины постепенно превратился в сгорбленное пугало – пародию на человека. Он перестал ночевать дома.

Кладбищенский старик сторож часто находил его утром у могилы Амалии. В теплую погоду он, видимо, оставался там на всю ночь.
Несчастного вдовца ничто не интересовало, более всего – он сам.
После смерти  Амалии Сильвиу перестал каждый день бриться и следить за одеждой.
Часто забывал поесть и постепенно стал неимоверно худым. Шел обычно по улице, погруженный в свои невеселые размышления. Он не желал ничего вокруг замечать: ни осуждающих, ни насмешливых взглядов. От слабости и недоедания покачивался из стороны в сторону, словно от ветра. Своим потухшим лицом, рассеянным взглядом голубых, глубоко запавших глаз, шаркающей походкой и беспорядочными взмахами рук пугал незнакомых прохожих.

Лишь мальчишки  не страшились Сильвиу  и бессовестно травили. Едва завидев знакомую сутулую фигуру, бредущую, не разбирая дороги, ватага ребят превращалась в зверенышей и устремлялась за беднягой, крича и улюлюкая вслед, на потеху собиравшимся прохожим.

По неизвестной причине никто из взрослых зевак не останавливал деток: тоже стояли и наблюдали. Разве что какая-нибудь сердобольная женщина, возмущенная человеческой низостью, воскликнет:
-Как вам не стыдно! Да оставьте вы беднягу в покое!

Или суровый мужик рявкнет на любителей  поглазеть на чужую беду пригрозит в сердцах:
-А вот я вам! Вон пошли!
 
Сильвиу и на них не обращал никакого внимания. Когда уж слишком  досаждали, нагло дергали за полы пиджака и даже пытались сбить с ног, он как будто приходил в себя, оглядывал орущую ораву пустым взглядом, и, подняв  с земли первый попавшийся камень, молча швырял его в какого-нибудь ближайшего сорванца.

Лишь после такого отпора дети и зеваки оставляли несчастного в покое, считая, что на сегодняшний день свою долю развлечения уже получили.
Неожиданная просьба мужа настолько вывела Стефанию из себя, что она даже сразу не сообразила, что и ответить. Стояла непримиримая, открывая и закрывая рот.  На покрасневшем лице жены Александр прочел твердое нежелание видеть у себя в доме дочь соседки.

Муж даже предположить не мог, что причина такой стойкой неприязни к Терезе кроется в застарелой ревности к Амалии. Хотя соседки уже не было в живых, чувство ревности глубоко сидело в душе жены, и теперь перешло на дочь. Александр ни о чем подобном не подозревал, однако  предположил,  что Стефания, наверное,  как мать, слишком ревнует сына к этой милой девочке.

Конечно, Стефания не была ни черствой, ни – тем более – жестокой, однако любила она только мужа и сына. Ко всем остальным, в особенности к чужим детям, относилась с терпеливым равнодушием человека из простонародья.

Она чувствовала себя счастливой, когда удавалось побаловать своих дорогих мужчин чем-нибудь вкусным или поухаживать за ними: пришить оборвавшиеся пуговицы, выгладить рубахи, постирать неизменные джинсы. Но они все делали сами. Она была непомерно довольна, когда доставала, к примеру, пригласительные билеты на театральные спектакли или концерты столичных знаменитостей. Ее мальчики – она знала – увлекались музыкой, особенно сын, но те почему-то неохотно ходили на эти мероприятия.

Женщина обожала в праздники и в дни рождения удивлять неожиданными сюрпризами. В этом Стефания оставалась истинной дочерью отца – Элиас тоже всю жизнь делал родным подарки.

Жена с любовью покупала Александру подарки, правда, на свой вкус не полагалась, втайне считая себя деревенщиной. Женскую дорогую  одежду считала чепухой, потому что не разбиралась в ней и по-детски отвергала.

В последние годы муж часто стал ездить  по делам в Лондон и привозил много модных и качественных заграничных вещей. Ему приятно было дарить жене красивые платья и костюмы, хотелось растопить холодок между ними, который усилился за годы совместной жизни. Она была благодарна ему до слез, растерянно улыбалась и трогательно прижимала  к груди невесомые, издающие чуждый запах богатства вещицы, но радовалась все-таки не вещам, а его вниманию. 

Видя радость Стефании, Александр уходил к себе успокоенный. Ему не приходило в голову, что жена даже не прикасалась к новым вещам. Лишь несколько раз за годы супружеской жизни, мучительно стесняясь своей неловкости, надевала шикарные платья, которые он привозил, но остальные вещи так и висели в шкафу ненадеванные, и там же лежали нераспакованные пакеты с другими дорогими гостинцами.

Александр заметил, что привезенная одежда приводит жену в смущение, и ограничил свои подарки до минимума. К счастью, он так и не понял, почему не удалось угодить ее скромному вкусу и, свалив все на непостижимость сложной и капризной женской натуры,  мысленно махнул на нее рукой.

Не могла же Стефания признаться ненаглядному мужу, что носить господские наряды тоже надо уметь. Делать для этого маникюр, макияж или еще что-то, надевать такое же дорогущее белье, кружевное, невесомое… В последнем недостатка она, кстати, не испытывала, но не носила – и все!

Заботливый муж привозил и эти мелочи, но, горячо поблагодарив его, она тотчас о них забывала.
Думала о всякой ерунде. Брови, кажется, модно щипать в ниточку, а они у нее росли привольно, точно елки в горах: широкие, дугообразные, слишком длинные, почти до висков. А что касается ногтей, так она их просто стригла до корней, на этом уход за руками и кончался.

Женщине казалось, в заграничных вещах она не умеет ходить, мерещилось, что и походка у нее не та – топает ногами, как кузнец молотом по наковальне бьет, и руки не знает, куда девать – размахивает ими, как солдат на плацу. Разве так ходят женщины, надев узкое стильное платье?! 

В общем, неуверенная в себе Стефания боялась показаться Александру в дорогих платьях неуклюжей и нелепой. Внушила себе, что к нарядам положены интеллигентские манеры, изысканная речь, она же привыкла орать на собраниях, чтобы слышали все, привыкла к резким выражениям, которые только и понимают бездельники и пьяницы.
- Заграничные платья – для госпожи с манерами и с маникюром, - думала женщина, - а я просто Стефка, такой и останусь до конца дней. Нет у меня ни манер, ни важности, а все это роскошество идет мне, как корове седло!

У Стефании всю жизнь была низкая самооценка. Она редко смотрелась в зеркало, и не знала, что привлекательна и без дорогих нарядов. Многие мужчины млели, лишь завидев ее гибкую и сильную фигуру, и с удовольствием  провожали глазами быстроногую бригадиршу. А она все летала по делам своего кооператива, работала на виноградниках, где чуть ли не с шести лет трудилась: подвязывала завязи, пропалывала рядки, очищала кусты от вредителей, собирала урожай, и так из года в год. От матери-гречанки ей передались скульптурные линии тела, литые руки и ноги, а от отца – полное пренебрежение к собственной внешности.

Стефания Антонеску, как и отец, о себе не думала, она любила мужа. У нее был конек: выбирать тому галстуки. Бывая на разных конференциях и совещаниях, с большим вниманием разглядывала, какие же галстуки носит столичное начальство? А то и вовсе старалась раздобыть галстук, какой  по телевизору видела на каком-нибудь министре или даже на самом  кондукэторе.

Эта маленькая слабость смешила и трогала Александра. Чтобы не огорчать любящую женщину, иногда надевал эти вещицы, хотя, будучи постоянно занятым в лаборатории и в конюшнях, галстуков не носил, предпочитая шейные платки, как ковбой или гаучо. С шейным платком он выглядел, несмотря на обычный  рабочий наряд – сапоги и джинсы,  вызывающе элегантно. Однако когда он щеголял в обновке, подаренной женой, Стефания светилась от гордости. Ее бы воля – подпрыгивала бы от восторга, идя рядом.

В целом Александр считал жену довольно рассудительной: она  умела пойти на компромисс, и он не раз видел, как Стефания в; время уступала в споре ради пользы дела.

И вдруг наотрез отказалась взять в дом голодающую Терезу.
Заметил, что жена невольно даже спрятала руки за спину. Это было так по-детски, что он коротко рассмеялся. С любопытством наблюдая необычное поведение Стефании, поинтересовался:
-Я в недоумении, Стефи: чем тебе досадила эта несчастная девочка?  Насколько я знаю, ты добра и благородна…

Уши и щеки Стефании тотчас вспыхнули и запылали алым цветом. Сердце дрогнуло от неожиданной похвалы: понравилось, что муж считает ее благородной.
Пролепетала в оправдание:
- Но я думала о нашей семье! Посторонний человек…

Он резко оборвал ее слабую попытку оправдаться.
-Эта маленькая девочка потеряла мать и крайне нуждается в женской опеке и ласке.
-Вот уж чего она от меня не получит! – угрюмо подумала Стефания, но вслух не посмела возразить.

По жестким упрямым складочкам в углах ее рта муж понял, что    увещевания придется продолжить.
Они стояли в гостиной друг против друга; она – все еще рассерженная, он – с едва заметной усмешкой в углах глаз.

Вздохнув, Александр присел на стул у круглого стола, застеленного вышитой вишневой скатертью. Стефания молча стояла рядом. Муж засмеялся и привлек жену на колени. Зажал ее лицо в обеих руках, поцеловал в нос:

-Надо это сделать, Стефи! Подумай: какая жизнь ожидает ее рядом с потерявшим разум отцом? Он совершенно отгородился от мира и никого не замечает.

Стефания млела, сидя на коленях у мужа, как юная девушка. Внутри разлилась сладостная мягкость. Легонько повздыхала, поняв, что надо согласиться со всем и сразу. Послушно положила голову ему на плечо. Александр заметил покорный вздох и снова засмеялся. Осторожно  поставив ее на ноги, гибко встал:
-Ничего не поделаешь, жена! Таково желание нашего сына.

Она мысленно возразила:
-Влюбился, дурачок – вот и все его желание! – Но вслух ничего не стала прибавлять.

Так Тереза осталась жить в их доме. С приходом чужого ребенка в привычном распорядке ее жизни мало что изменилось. Муж с сыном  продолжали существовать в своем особом мирке на конезаводе, она же пропадала целыми днями на работе.

Девочка дни напролет оставалась в доме одна. Что она там делала, оставаясь в одиночестве, Стефанию не интересовало, и без дочки Амалии хватало забот. Никаких особых поручений она Терезе не давала, лишь показала, где лежат деньги на мелкие расходы, продукты, постельное белье да всякие хозяйственные принадлежности.

Она вовсе не заставляла девчонку работать по дому в ее отсутствие. Такое ей и в голову не пришло бы никогда. Но, согласившись принять ту в свой дом, практически не общалась с ней. Тереза все случившееся с нею поняла предельно просто: ее взяли на содержание чужие люди, значит, она должна отрабатывать их затраты на проживание, еду, одежду.

Нельзя сказать, что Тереза оказалась неаккуратной или не умела готовить. Нет, покойная Амалия научила дочь всему, что положено делать по дому женщине. Когда, бывало, пропадая на многочисленных конференциях, курсах, собраниях, Стефания возвращалась домой за полночь, или – случалось – вообще не ночевала дома и заявлялась на следующее утро, то видела: в комнатах чисто убрано, еда приготовлена, а девчонка уже спит в своей комнате.

Стефания хмыкала то ли от смущения, то ли от одобрения, молча съедала холодную еду, приготовленную чужой дочерью, и, даже не вымыв тарелок, чтобы не шуметь и не разбудить Терезу, на цыпочках отправлялась спать. Рано утром, когда та еще спала крепким сном юности, наспех выпивала чашку кофе с каким-нибудь бутербродом, торопясь, вновь бежала в коммуну, в управу, на поля. Приходила домой, как всегда, поздно, где все уже стояло на своих местах, посуда была перемыта, белье выстирано и выглажено. Даже забота о маленьком огороде, и та легла на плечи воспитанницы.

Так все и продолжалось своим чередом, до тех пор, пока Стефания не обнаружила, что Тереза беременна.

В один из редких свободных воскресных дней они вдвоем завтракали на кухне, обмениваясь привычными малозначащими фразами. После еды Тереза собрала посуду и поставила в раковину. Стоя боком к Стефании, она с отрешенным видом мыла чайные чашки. Стефания с обидой  подумала:
-И чего недовольна? Живи себе, учись! Кажется, никто тебя здесь не обижает. Могла бы и поговорить, рассказать, как дела в школе …

Обернулась посмотреть на Терезу, которая стояла у окна за ее спиной. И вдруг заметила  выпяченный живот девочки, обтянутый тонким халатиком.

От испуга и растерянности так громко вскрикнула, что девчонка вздрогнула и выронила чашку. Выпалила первое, что пришло в голову, не заботясь о том, что может обидеть своей грубой прямотой.
-Господи, Тери! Ты беременна? От кого?

В голове Стефании роились мысли, одна страшнее другой.
-Соседскую дочь изнасиловали! А мне и невдомек. Господи, святая Богородица, спаси и помилуй! Александр поручил по-женски заботиться о девчонке, а я не доглядела, не уберегла!

Она панически испугалась, представив его гнев.
-Ой, стыд какой! Что он скажет?! И как теперь оправдываться? Девчонка замкнутая, себе на уме!
 
Стефания хорошо умела работать со взрослыми, с ними она не церемонилась! А вот дети – существа сложные, одними окриками да угрозами не обойдешься. Тут опыт, подход нужен!
-А что скажут в дирекции гимназии? – Стефания мысленно охнула и разозлилась на паршивую девчонку еще больше.

Подумала:
-Если б своя была, прибила бы!
Она как чувствовала: с приходом Терезы в дом обязательно случится беда!
Покраснела от злости, подбежала к девочке, заглянула в замкнутое юное лицо, на котором застыло выражение презрительно-терпеливого превосходства.
-Это с кем же ты…?
 
С языка рвалось грубое слово «нагуляла», да воздуха не хватило, задохнулась от ярости. Едва сдержалась – так захотелось влепить пощечину этой нахалке! Чтоб знала, как тайком заниматься любовью незнамо с кем!

Тереза стояла перед ней бледная, с опущенными глазами и молчала. На чистом лице не было заметно ни стыда, ни раскаяния, лишь тень злой досады кривила яркие губы.
Не дождавшись ответа, Стефания хотела встряхнуть девчонку за плечи, но та, как змея,  почувствовала чужое  движение, мгновенно увернулась и, отпрыгнув на несколько шагов, надменно вскинула голову.

Ну, точно, мамаша-покойница! Гордячка – не подступишься! Стефания аж отступила от неожиданности.

Совершенно взрослым голосом с вызывающими интонациями Тереза произнесла, как отрезала:
-Не смейте ко мне прикасаться! Вы мне никто!

Угрюмо насупившись, направилась в свою комнату. На пороге остановилась, на лице читалось полнейшее презрение. Стефания, как заговоренная, не отрывала от нее глаз.

- А это безобразие, – девчонка  с досадой хлопнула себя по выпирающему животу, - ваш сыночек сотворил!

Затем с вызовом прямо в лицо выкрикнула:
- Кретин! Больше ни на что не способен! – и громко захлопнула за собой дверь.

Стефания без сил опустилась на табуретку. В хаосе нахлынувших мыслей была пренеприятная, поразившая в самое сердце: Тереза глубоко презирала и ненавидела Иону и ее саму. Никакой благодарности за то, что они, совсем посторонние люди, взяли на себя заботу, кормили, одевали ее, обували, девчонка не испытывала. Только злость и отвращение.

Долго сидела Стефания одна на кухне, придавленная неприятными переживаниями. Она была до боли оскорблена в своих материнских чувствах, унижена незаслуженным пренебрежением к сыну, которое было высказано так откровенно и грубо.  Несчастная мать даже не подумала о том, что ее любимый сыночек, в самом деле, виновник скандального поступка.

Мысленно выругала девчонку:
-Мерзкое Амалькино отродье! Сама, небось, на шею парню вешалась.
 Внезапно почувствовала досаду на себя: дети не виноваты. Во всем, что произошло, только ее вина.

Злость на Терезу поутихла, когда сообразила: ведь девчонка растет в ее доме, как сорная трава, без присмотра, без  ласки. А она совсем и не замечает ее, вот и не уследила... Тут же сама себе ответила:
-Да потому что все силы отнимает эта проклятая работа!

Да и не до Терезы ей совсем: душа изнывала от постоянных тревожных мыслей о сыне, о муже! Когда же думать о чужой дочери?

С запоздалым стыдом вспомнила: Тереза превратилась в ее доме в поденщицу, в домработницу, а она за два года не купила девочке никакой обновки, не сшила ни юбочки, ни платьица…

Та ходила в застиранной, слишком короткой одежде, свою обувь, что принесла из дома, износила до дыр, из старых пальто выросла.
Женщина продолжала упрекать себя.
-Спросила ли  я дитя: как тебе живется в новом доме? Подарила ли что-нибудь к празднику, приласкала ли?..

Вспомнив все это, Стефания тут же оборвала себя:
-Ну, себе я ведь тоже ничего не покупала! Да и о ребятах забыла совсем. В чем они сейчас ходят, что едят, тоже не удосужилась поинтересоваться. А ласки раздавать…

Она в досаде махнула рукой, не давая волю своему гневу. У них в семье было принято вести себя сдержанно.

Однако на душе у женщины  вдруг стало так неприятно, что ей захотелось побежать в комнату к Терезе и извиниться. Захотелось объяснить той, что не покупала ей никаких обновок не потому, что жадная или злая…Просто к тряпкам всю жизнь была равнодушна, да и замоталась, забыла обо всем…

Но душевный порыв быстро прошел, осталось лишь неприятное, как камень в башмаке, ощущение: за что же Тереза так их ненавидит? А уж как она презирает Иону!

В сердцах бросила:
-Какого ж тебе еще парня надо, если наш поперек горла встал?

Потом Стефания стала думать, как все изменится в их семейной жизни, когда родится ребенок. На кого лягут обязанности по уходу за малышом и его воспитанию? Ничего не придумав, с ожесточением решила:
-Сумела забеременеть, вот пусть сама и возится с ребенком!

К  чести Стефании надо сказать, она ни на минуту не усомнилась в правдивости слов Терезы: так рано забеременеть девчонка могла только от ее сына, и ни от кого другого. Иону неровно дышал к дочке Амалии с самого детства, глаз с нее не спускал, как будто кругом и не было никого! Конечно, ей Тереза  не нравилась, но что та не была гулящей, сомнения не было никакого. Девчонка была строгих правил, самолюбивая и гордая, да и не дружила ни с кем из ребят.

Через какое-то время Тереза вновь вернулась на кухню. Спокойно налила себе чаю, поставила чашку перед Стефанией, не спрашивая, хочется ли той пить. Будто и не было неприятного разговора, достала из буфета вазу с печеньем, уселась за стол и, открыв какую-то книжку, принялась за еду и чтение, не обращая внимания на Стефанию.

На лице у новоявленной невестки было выражение равнодушия, какое часто бывает у подростков-двоечников, которые давно привыкли сносить надоевшие попреки взрослых.
Стефании расхотелось возобновлять с ней  какой бы то ни было разговор.

Жизнь продолжалась. Все повелось по-прежнему, по привычному распорядку: Стефания пропадала в коммуне и на совещаниях, Тереза ходила в школу, выполняла домашнюю работу, закупала необходимые продукты, ухаживала за садом и огородом. Но все, что делала девочка, вызывало у хозяйки дома чувство протеста, даже отторжения. Ей не хотелось принимать помощи от Терезы. 

Особой ненависти у Стефании к постылой девчонке не было, но все-таки была она для нее как мозоль на ноге: мешала, раздражала, вызывала неприятные размышления.
Особенно мать злило то, что ее умный, добрый, золотой  мальчик, над которым она тряслась, которым так гордилась, достался этой выскочке, Терезке.
-Чертово Амалькино отродье! – шептала она. – Совсем мальчика моего не ценит... А он так любит эту маленькую дрянь!

Наступили зимние месяцы. Примирения между женщинами не наступало. Всякий раз, когда Стефания, уставшая от долгих мотаний по разным хозяйствам жудеца, разбирательств в партийном комитете, криков и споров с коллегами, поздними вечерами возвращалась в свой тихий дом, чтобы отдохнуть от сумасшедшего напряжения, она даже забывала на некоторое время, что там  живет посторонний человек.

Издали завидев свет в кухне, опрометью бросалась в дом с испугом и надеждой. Сердце колотилось от сумасшедшего волнения. Первое, что приходило в голову, страх: вдруг сыночек заболел, беда какая с ним  приключилась! От второй мысли обмирала, и любящее сердце ее уходило в пятки: муж пришел навестить, соскучился!

Воображение мчалось дальше: они вместе проведут чудесный вечер, он останется у нее на всю ночь!

С замиранием нетерпеливо распахивала дверь, опрометью вбегала и застывала на пороге: никого! Мужа не было.
Хозяйку встречала пустая, стерильно чистая кухня, на столе –  тарелки с ужином для нее, прикрытые салфеткой.

У Стефании обрывалось все внутри: не пришел!
Потом на смену приходили досада и злость: противная девчонка снова забыла выключить свет. Еле сдерживала себя, чтоб не крикнуть той упрека прямо в лицо:
-Из-за твоего разгильдяйства придется за электричество платить вдвое больше!

Конечно, дело было вовсе не в выключенной лампочке, да и стоила вся впустую потраченная электроэнергия сущие пустяки, но во всем Стефания винила Терезу.

Причина же была  в нем, в муже. Затопляло такое горькое разочарование, что в груди начинало печь: опять не пришел!

Эта мысль ранила, и сердце ее саднило от тоски.
-Видно, не нужна я ему!- думала Стефания, со злостью отодвигая тарелки с едой. – А может, ему неловко приходить домой из-за этой?..

И она продолжала сердиться на не подозревавшую ни о чем девочку, распаляя себя сомнениями. А Тереза, как говорится, была виновата уже в том, что  мозолила ей глаза в краткие часы отдыха. Да и сына было безмерно жаль!

К великой досаде матери, Иону держал себя с Терезой несмело, и так робко, что больно было смотреть на него. Уж так просительно заглядывал той в глаза, так осторожно брался за пальцы, как будто она принцесса какая!
-Так и дала бы подзатыльник! – распаляла себя в злой досаде мать, с болью в сердце наблюдая, как ведет себя приемная дочь с ее сыночком. – Смотри ж ты, как эта мерзавка презрительно косится на парня! Да еще и руку вырывает!

С пылающим лицом  уходила прочь со двора, чтоб не натворить бед, не наговорить  лишнего в сердцах.

Ужасно болело сердце за сына! Хотелось вернуться, подбежать к нему, встряхнуть за плечи. Крикнуть изо всех сил:
-Да раскрой же ты глаза, наконец! Ну, кто она? Эгоистка, гордячка, а больше ничего в ней и нет! Она тебе не пара!  Погоди, встретишь еще на своем пути умную, достойную девушку!

Стефания слышала разговоры между ними. Иону несколько раз несмело приглашал Терезу в кино.
-Тери, пойдем в кино? Сегодня французский фильм! Про любовь!

Он так просительно улыбался! С такой надеждой заглядывал противной гордячке в лицо!
Та, правда, не кобенилась, соглашалась быстро. Тут же распускала волосы за спиной, как ее мать, бывало, и, вздернув голову, по-королевски шествовала впереди. А бедный мальчик, как привязанный теленок, плелся сзади.
 
Все эти признаки пренебрежения к сыну усиливали ревность матери и озлобляли Стефанию против невестки все больше.

Но если бы мать знала, как самоотверженно и глубоко сын любил эту девушку! Как смущался в ее присутствии и терял дар речи! Как дорожил ею!
Тереза очень волновала Иону. Сидя рядом с ней в  темном зале кинотеатра, он ощущал неповторимый запах ее волос, волнующее тепло девичьего тела. Чуть придвигался  и  пытался обнять или нежно взяться за руку. Юноша испытывал неистовую потребность прикасаться к ней, гладить и целовать шелковистую кожу, пленительные губы.

Это были обожание и страсть одновременно. Иону не спал ночами, так нестерпимы были его юношеские желания. Но Тереза оставалась равнодушной. Даже близость, случившаяся с ними просто по случаю, из-за ее непонятной уступчивости или каприза, не изменила отношения девушки к нему: Иону в ее глазах остался скучным и примитивным парнем.

Естественно, Терезу ничто в нем не трогало. Неумелые ласки юноши она отвергала. Недовольно, иногда с раздражением, вырывала руку, уклонялась от объятий.  Какие там поцелуи! О них он только мечтал! Терпеливо и тактично сносил холодность и пренебрежение своей юной подруги, довольствуясь тем, что смотрел на нее.

Он все любил в ней: милый профиль, большие серо-зеленые глаза, в которых затаилась грусть, нежную кожу со сладким запахом, которую целовал бы и целовал без устали, если бы она позволила. Втайне очень гордился изящной фигуркой своей избранницы, а весь ее облик казался ему идеалом женственности и красоты.

В своей сумасшедшей любви Иону не думал о себе, даже не вспоминал о собственных достоинствах. Тереза казалась юноше бесценным подарком судьбы. Он был горд и счастлив, что стал мужем столь необыкновенного существа в женском обличье. Последовавшая беременность жены вскружила ему голову окончательно и возродила надежды на обоюдное счастье.

Быстро протекли месяцы. Роды прошли у Терезы очень тяжело. Неокрепший организм молоденькой девушки не был готов к такому суровому испытанию, как формирование новой жизни.  Она оставалась в роддоме еще две недели после родов и очень устала от постоянного внимания незнакомых людей, которые надоедали ей дурацкими, по ее мнению, вопросами, неприятными осмотрами и процедурами. Ее выписали из больницы, когда врачи убедились, что ни матери, ни ребенку ничто не угрожает.

Ребенок родился маленьким и слабым, едва дотянув до двух килограммов. Он почти не кричал, а только кряхтел и тоненько хныкал. У юной матери это сизое подергивающееся существо, которое извергло ее тело после тяжелых физических и,  еще более, психологических страданий,  вызвало отвращение и стыд. Тереза плакала от жалости к себе, мысленно обращаясь к покойной матери и горько жалуясь на свою участь.

Она нехотя кормила девочку грудью, потом, когда младенец засыпал, лежала рядом, вытянувшись и молча уставившись в потолок. Уже не плакала, но в больших измученных глазах стояла взрослая печаль. Все ее существо, казалось, кричало от отчаяния; так стонет, потеряв надежду, загнанный в клетку зверек, которого человек заставил сменить волю на заточение.

Иону назвал их дочь Анной Лизой.
-Дорогая Тереза! – торжественно возвестил он юной жене. -  Это красивое имя фамильное.  Пусть наша дочка будет красивой, гордой и умной, как все женщины в нашем роду! Я от всей души надеюсь, что ее жизнь будет счастливой! Я все для этого сделаю!
-Уж ты сделаешь! – не поверила Тереза. Пренебрежительно скривила губы и постаралась не встречаться с ним взглядом.

 К имени дочери Тереза отнеслась довольно спокойно, точнее, ей было все равно. Новоиспеченная мать даже не поинтересовалась, что собой представляли те женщины, которые носили имя Анны Лизы.
 
Сначала она пыталась найти в облике дочери что-нибудь знакомое, какие-нибудь общие  фамильные черты. С интересом всматривалась в ее личико, изучала крошечное тельце. Девочка вообще ни на кого не была похожа: ни на нее, ни на Иону, ни на их родителей. У новорожденной были такие миниатюрные ручки и ножки, что Терезе показалось это ненормальным. Сначала даже испугалась, подумала в смятении:

- Стыдобища! Родила карлика. Теперь родичи совсем заклюют!
Иону с Александром тоже отметили небывало изящное сложение, крошечные ступни и ладони младенца. Но у них это вызвало лишь веселость да дурацкое, на взгляд Терезы, оживление:

-У моей дочери будет ножка Золушки! -   кричал Иону, бегая, как ненормальный, по всему дому и опрокидывая мебель по ходу движения. –Королевская кровь! – бросал в восторге Александру, заставляя отца признать правоту такого суждения.- Порода Мушатинов!

Тот тоже был рад рождению внучки, но сдержанно отнесся к сообщению о королевской крови. Однако, как определила его поведение Тереза, тоже молол всякую ерунду наравне с сыном.
–Анна Лиза очень похожа на бабушку Иону! – объяснил он Терезе. – Та тоже миниатюрная и изящная. Даже глаза ее!
-Бабушку какую-то приплел, - грубо подумала она о свекре. – И где же она, эта неизвестная бабка? В могиле, что ли? И недотепа этот кричит: «Золушка»…

Ей стало так тягостно! Впервые с сочувствием подумала о новорожденной:
- Неужели моя дочь тоже всю жизнь будет пахать на других, как несчастная малышка из сказки?

Но спрашивать свекра и мужа ни о чем не стала. От сердца чуть отлегло: слава Богу, нормальный ребенок, не карлик!

Успокоилась, поняв:
- Значит, девочка пошла в породу Беллонеску, а не в нашу. Ну и черт с ними! Наверное, это хорошо, что дочь не похожа на мать: хоть будет счастливой!

Рождение ребенка у школьницы наделало много шуму в городе. В дом Стефании потянулись, было, представительницы всяких социальных комитетов: опеки и попечительства, отдела образования и полиции. Однако визиты любопытствующих доброхотов решительно и резко прекратил Александр. Он то ли кому следует позвонил, то ли  резко высказал настоятельное требование оградить его семью от чрезмерного интереса, но визиты тотчас прекратились. Никого из домашних такой поворот дела не удивил. Авторитет Александра в городе, да и во всем жудеце, был слишком велик, даже непререкаем.

Чтобы избежать неприятностей и не вызывать ненужных расспросов у знакомых и незнакомых людей, молодые люди после рождения дочери зарегистрировались в управе как родители младенца. Фамилию малышке Иону дал свою – Тереза не возражала. Юным супругам было всего по пятнадцати лет – возраст для регистрации брака слишком неподходящий, поэтому им выдали простую справку с печатью управы вместо настоящего документа.

Официально для всех они стали мужем и женой, но фактически были свободны от обязательств по отношению друг к другу. Да и Тереза категорически отказалась сменить свою фамилию. Так и осталась Маринеску. Огорчил ли ее поступок супруга, или Иону с полным уважением отнесся к ее решению, Терезу не волновало: такими пустяками она голову не забивала.

Как-то весной Иону пригласил ее посетить столицу.
-Тери, тебе нравится Бухарест? Я его очень люблю!
Та неприветливо буркнула:
-Ну да, и что?

Юноша расцвел, будто она сообщила ему нечаянную радостную весть:
-Мне бы  хотелось повезти тебя в город! Мы можем погулять по проспектам, бульварам. Я покажу тебе театр…

Она скривилась:
-Нужен мне больно этот театр! Чудак какой!
Подумала про себя:
-Поеду! Поброжу по магазинам, может, в кино схожу…
Вслух произнесла коротко:
-Ладно, поехали!

Юноша мечтал: Тереза согласится пойти с ним в ресторан, и они будут танцевать, ведь он еще ни разу и не танцевал с ней! 

В гимназии на школьных вечерах Тереза неизменно была королевой бала: красавица, с прекрасной фигуркой, певунья! Многие парни приглашали ее на танец, кому-то она отказывала, чьи-то приглашения принимала. Иону сходил с ума от ревности, от неистового желания танцевать с Терезой, бросался навстречу, едва завидев возможного кавалера. Но безуспешно! Она ни разу не приняла его приглашения.

Дразнила ли его девушка, или он давно вызывал у нее неприязненные чувства, было непонятно, но, как нарочно, она подавала руку тому парню, который на тот момент оказывался рядом, Иону отказывала всегда и даже головы не поворачивала в сторону своего скромного обожателя.

Между тем за внимание Иона Виктора – самого красивого парня гимназии боролись многие девушки, были среди них и довольно симпатичные. Как воспитанный юноша, Иону считал себя не вправе им отказывать ни в танце, ни в чем другом. Обидеть невниманием любую  девушку, женщину было для него совершенно неприемлемым делом,- в этом он повторял отца, - поэтому ему часто приходилось  уступать просьбам какой-нибудь Санды, Мирелы или Родики и тактично выслушивать их простенькие речи, улыбаться, приглашая на танец, или провожать домой.

Он послушно плелся рядом с девушкой до самого дома и, к глубокому сожалению милого создания, не решался  ни нежно взяться за руку, ни обнять за талию. Даже на прощальный поцелуй у них надежды не было! Стоило приблизиться к дому девушки, как парень бросал ей пару неловких комплиментов и опрометью мчался назад, чтобы следовать за своей Терезой.

На танцах она охотно принимала предложения старшеклассников.
Отдавала предпочтение двоим – высокому, красивому парню по имени Дорел, и его другу Гелу,  очень подвижному шутнику с вечно улыбающимся веснушчатым лицом.

Вот с этими двумя парнями у Иону произошла одна веселая и поучительная встреча. Веселая для него, но очень неожиданная и неприятная для них.
Однако поучительной история оказалась для всех участников.

Мальчики были непростые. Дорел был единственным сыном директора винного завода, Михая Нягу. Родители баловали мальчика, старались ни в чем ему не отказывать, и он быстро понял свою исключительность, наблюдая отношение подчиненных и простых горожан к его отцу. Да и сам верховодил в классе.  Дорел был высокий, с приятным лицом и большими голубыми глазами навыкате, однако характер имел скрытный и двуличный. По рассказам ребят, часто оказывался замешанным в каких-то не то хулиганских, не то озорных поступках.

Мальчики всей гимназии с увлечением передавали друг другу истории, как Дорел якобы руководил группой подростков, и они на другом конце города подожгли сарай, в котором стоял хозяйский мотоцикл. Стены сарая сгорели, но мотоцикл хозяин сумел спасти, в последнюю минуту выкатил его из огня. Конечно, безрассудная выходка товарища казалась подросткам геройством и вызывала восхищение.

В другой раз залез  в сад к одной из подруг своей матери, срезал там все цветы, а утром сложил их у порога дома самой красивой одноклассницы.  Та теперь глаз с Дорела не сводит и надеется на сумасшедшие романтические отношения, а  он уже с другой крутит.

Было еще и того круче: однажды  ночью с друзьями проник внутрь овощного павильона. Дверь павильона, естественно, была на замке, и подростки отогнули ломиком доски с задней стенки. Преодолев такую пустяковую преграду, отметили свою победу – съели на месте несколько арбузов. Попировав некоторое время, они тем же путем вышли наружу и приколотили искривленными ржавыми гвоздями оторванные доски.

В результате вторжения шутников все первосортные помидоры оказались испорченными – раздавленными, вывалянными в пыли и мусоре, а арбузы – разбитыми или изрезанными. Такие  продукты продать уже было нельзя, разве что за бесценок сдать на консервный комбинат, чтоб там  переработали сырье в варенье или в томатную пасту.

Говорили, отцу пришлось-таки  погасить убытки за испорченный товар, потому что именно Дорела многие видели вечером у магазинчика. Но  парню это, как и многое другое, сошло с рук. Ему все было как с гуся вода!
- Отчаянный парень! Молодец, никого не боится! – хвалили одни.
–Бездельник и хулиган! – возмущались другие.

Мнение о подростке в округе сложилось неоднозначное.
Такие слухи и речи только добавляли ореола романтики в облик этого неуемного юноши. Однако сам Дорел, даже если и была тень правды в подобных россказнях, преступных деяний никогда не совершал. Для этого он был слишком умен и осторожен, за него все делали другие, такие, как Гелу, и ему подобные мальчики с окраин и из бедных семей.

Он мог быть зачинщиком или инициаторов  хулиганских проделок, но с полицией дел не имел, всегда оставался в тени.

Старшему Нягу удалось довольно хорошо вдолбить сыну твердое убеждение:
-С приводами в полицию можешь забыть о юридическом факультете! Тут даже я не смогу помочь.

Мысль эта глубоко засела у того в голове: сынок мечтал о карьере  юриста и ради мечты готов был поступиться всем, даже самолюбием.  Так что на рожон парень не лез, и в полицейских отчетах имя Дорела Нягу не упоминалось ни разу.
Конечно, сына директора винзавода никто и не собирался привлекать за хулиганство.

В полицию попадали  неблагополучные парни, за которых некому было заплатить и некому вступиться.
 
Рыжеволосый Гелу был значительно проще своего приятеля, однако его любили больше, чем надменного Дорела. Ширококостный, с толстыми щеками, покрытыми веснушками вперемешку с красноватыми прыщами, он был душой мальчишеской компании. Правда, в кругу своих приятелей он без конца сыпал дурацкими шуточками и грубыми анекдотами, но это были уже, как говорится, издержки воспитания и недостаток образования.

У слушателей почти половозрелого возраста и старше такие россказни вызывали раскаты довольного гогота. Парень охотно фантазировал на любовные темы, представляя дело так, будто истории случались с ним, и приводил такие подробности, что у особо впечатлительных ребят слюнки текли. Конечно, все россказни были пустой выдумкой: что-то увидел в порнофильмах старшего брата, что-то услышал от его приятелей. Друзья все это понимали, но так занятно было почесать языки на предмет всяких запретных штук!

Короче говоря, у каждого из парней были свои тараканы в голове и уйма недостатков и комплексов.

С некоторых пор Дорел Нягу начал уделять внимание Терезе Маринеску, высокой, чуть надменной девушке, которая училась двумя классами ниже. Ему нравилось, как она поет, танцует, привлекал характер, особенно ее гордость и неприступность. Ему импонировало, что Тереза никому не отдавала предпочтения,  хотя многим ребятам очень нравилась.

Хитрый и наблюдательный Дорел заметил: Иону тоже неравнодушен к его избраннице, и это обстоятельство крайне раздражало. Высокомерный, недобрый парень не привык к помехам вроде какого-то гимназистика младших классов, который был ниже его ростом и, судя по фигуре,  далеко не атлет.

Конечно, чувства Дорела к Терезе были не так уж и горячи – просто, ему приятно было танцевать с видной девушкой, обмениваться колкими замечаниями в адрес присутствующих и вместе смеяться по всякому пустячному поводу. По нраву ему пришлись наблюдательность и язвительность Терезы. Та никому спуску не давала – отбривала острым язычком всех, кто был ей не по нутру. Это было забавно!

Дорел был лидером ребят всего района, считался признанным королем округи. Конечно же, согласиться, что какой-то хиляк ухаживает за его девчонкой, парню было жутко досадно. Он так уверовал в свою исключительность, что не мог позволить даже  безуспешного ухаживания за «своей» девушкой! Негласное соперничество выводило самонадеянного юнца из себя.
 
Нягу знал, Иону учился в восьмом классе и был, естественно, младше. По всем соображениям,  угрозы сильному и рослому Дорелу тот не представлял никакой и вреда причинить бы не смог.

Тем не менее, в один из дней между закадычными друзьями – Дорелом и Гелу – произошел серьезный разговор. Никем не замеченные, ребята задумчиво покуривали, сидя за школой в тени деревьев, и энергично сплевывали под ноги едкую и тягучую мужскую слюну.
-Как ты думаешь, Гелчу, стоит мне приударить за Терезой? – начал издалека Дорел.

Гелу выслушал вопрос с самым неподдельным вниманием, что свидетельствовало о полной преданности другу и готовности поддержать того в чем угодно, и уставил на собеседника желтые круглые глаза:
-Да, классная телка, Дорел! Я бы от такой не отказался! Ты уже с ней целовался?

Дорел до ответа не снизошел, да и бахвалиться пока было нечем, и продолжал гнуть свою линию.
-Ты заметил, к ней один сопляк клеится? Блондинистый такой? Не знаешь, кто он?
 
Общительный Гелу имел великое множество приятелей и, естественно, хорошо знал всех учеников школы в отличие от высокомерного Дорела. 
-Да, знаю его, прикольный пацан! – мгновенно вспомнил он. - В конюшнях подрабатывает вместе со своим папаней.

Это известие чрезвычайно обрадовало Дорела и вызвало
презрительную усмешку. Он недобро скривил губы:
-Так это что? Получается, его отец – простой конюх?

Гелу чуть поколебался: Александр Беллонеску не производил
впечатления простого рабочего конезавода. Однако кем был на самом деле отец Иону, мальчик не знал, поэтому пришлось поддакнуть:

-Ну да, конюх. А что это нам дает?
 
-Церемониться с таким ничтожеством не стоит – вот что! – взвился от недогадливости приятеля заносчивый Дорел. – Думаю, он должен знать свое место, и я намерен ему это доказать!
-Ну, а то! – согласился Гелу. – Пусть знает, на чьей стороне сила!  Парни начали обговаривать условия, при которых они в один из подходящих вечеров смогли бы немножко поучить мерзкого щенка жизни, а то совсем нюх потерял, лезет, куда не следует.

-Но прежде ты там разузнай, что к чему: что за птица такая, этот Иону? Чем интересуется? – юноша неопределенно пошевелил в воздухе растопыренной ладонью. – А то как бы не нарваться на что-нибудь неожиданное. В общем, действуй с оглядкой! – приказал приятелю  Дорел.

Гелчо был простодушным парнишкой и с готовностью согласился.
Чтобы со всей точностью прояснить ситуацию с соперником, он решил порасспросить одноклассников Иону. Сам Дорел не желал унижаться до разговора о девчонке и ее окружения. Исполнительный Гелу выполнил поручение друга вполне добросовестно – вызвал на доверительную беседу за угол гимназии своего давнего дружка Пеппина.

Толстый Пеппин сидел в седьмом классе два года и лишь в восьмой перешел без задержки. Да и то по одной простой причине: терпение его мамаши иссякло, и она строго-настрого пригрозила:
-Если ты такой идиот и неспособен к учению, ступай  в армию! Хватит сидеть у меня на шее!

Угроза матери подействовала, и сын пообещал взяться за ум и учиться без двоек, как все нормальные пацаны.
-Да ладно, мам, что я хуже других, что ли? Вот увидишь, я  еще поступлю в летное училище и стану летчиком!

Мать на время успокоилась.

Мальчики мирно сидели на скамейке в густых кустах сирени и, как водится между взрослыми мужиками, курили бычки, пряча их в кулаке, не видимые ни директору, ни школьникам.

-Ну, ты не передумал насчет лётчицкой профессии? – издалека начал Гелу, бывший в курсе всех тайных мечтаний и жизненных планов своего собеседника.
-Нет, не передумал. Летчик – это круто! Буду летать и сверху плевать на вас всех!
-Ну, так уж и плевать! – не поверил  Гелчо.
-А то! – геройски возвысил легкий басок Пеппин. – После восьмого класса подам документы в летное училище. Попробую сдать экзамены. Может, получится…

В глубине души он вовсе не был уверен в успехе дела и, опустив голову, начал сосредоточенно выковыривать перочинным ножиком глазок из трухлявой скамейки, на которой сидел верхом.
-Да, для летного физика нужна, математика тоже, - раздумчиво произнес Гелу, поглядывая по сторонам, будто ища подтверждения, - а ты в них совсем не рубишь.
-Ладно тебе, Гелчу! И без тебя тошно, - пресек неприятную тему Пеппин, вскакивая на скамейку. – Время еще есть, придумаю что-нибудь.

Пеппин, несмотря на наплевательское отношение к учебе, оценивал свои знания  вполне объективно: он не рубил не только в точных науках, но и во всех остальных.
-Слушай, а этот, белобрысенький Иону Беллонеску, не сможет тебе по математике помочь? – издалека приступил к настоящей теме переговоров приятель, дернув Пеппина за штанину. – Вроде тихий ботаник, умник с виду…

Тот так и закатился в смехе. Спрыгнул по-слоновьи со скамьи и стал хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.
-Кто? Беллонеску? – Пеппин иронически сморщил лоб. - Да он же дрыхнет на задней парте целыми днями, а то и в школу неделями не ходит.

Он обнаружил зажигалку во внутреннем кармане тужурки, там же нашелся запасной бычок.
-Какая там, к черту, учеба? Этот еще хуже меня! Скажешь тоже, помочь! - Он глубоко затянулся и передал окурок приятелю.
-Как это не ходит в школу? Совсем, что ли? - удивился Гелу.  Он недоверчиво хмыкнул и тут же поперхнулся дымом застарелого окурка.
-Ну, понимаешь, отец у него – то ли большая шишка, то ли знакомства всякие имеет. Говорят, даже с министрами знаком.

С трудом отдышавшись, Гелу с сомнением поднял выгоревшие рыжеватые бровки, новость оказалась совсем неожиданной:
-Да, в самом деле? И кто же говорит?

-Да разные люди говорят, - сплюнул Пеппин и в задумчивости продолжил.- Правда, никто о нем ничего толком не знает: ни кто такой, ни откуда взялся, хоть и давно в городе живет. Вроде, коней ценных разводит, что ли? А Иону ему помогает, ну, не знаю: кормит коней, наверно, поит, в речке или на озере купает… Вот и пропускает школу. Уроков, точно, совсем не учит! Ничего не скажешь, иногда отвечает на вопросы, да и то, когда учителя неожиданно спросят. Прикинь: так прикольно отвечает, что весь класс от смеха валяется.

-Смотри ж ты! – одобрительно засмеялся Гелу. – Нормальный парень!
-Ага, я и говорю! – согласился Пеппин. – Настоящий пацан, на учебу плюет, не задается.  В общем, наш человек, малый, как все! Правда, на уроке физкультуры на днях опозорился: физрук дал задание по канату подняться, а тот – прикинь! – даже подтянуться не смог, так и упал на мат с трехметровой высоты. То-то хохоту было!

Мальчики вместе посмеялись над незадачливым спортсменом и разошлись.
Гелу с должным терпением выслушал эту скудную, но исчерпывающую информацию, и самым подробным образом передал ее Дорелу. Услышав новости, тот резонно рассудил:
-Такому слабаку не грех как следует и наподдать! Ты как? Со мной?
-Как ты можешь сомневаться, Дорик?! Мы ж с тобой кореша по гроб жизни!

Он любил щеголять блатными выражениями, хотя никаких общих дел с парнями  криминальных наклонностей не имел.
-Да, вдвоем будет солиднее, - согласился Дорел.

Впрочем, в планах у ребят не было ничего ужасающего: им хотелось слегка попугать соперника, малость покуражиться над слабаком и потешить себя приятными ощущениями сильных парней, которым многое в этой жизни позволено.
Они устроили засаду на противника прямо у дома его матери. Два вечера раздосадованные парни караулили впустую, Иону так и не появился. Зато на третий день им повезло: тот как раз торопился к Стефании.

Улица была мрачной и безлюдной, лишь одно окно в череде темных домишек светилось теплым желтым светом. Сквозь оконное стекло было хорошо видно: мать Иону занималась, сидя за столом, какими-то своими вечерними делами, похоже, читала книжку и одновременно что-то черкала в толстой тетради.

Фонари на этой улице, как, впрочем, и на соседних, не светили, кажется, много лет по неизвестной причине: то ли коммунальщики экономили на электричестве, то ли юные жители квартала перебили лампочки на столбах в первый же день их появления. В общем, тьма вокруг стояла кромешная.

Иону не успел приблизиться к калитке, как от электрического столба в его сторону выдвинулись две темные фигуры, почти не различимые в темноте.
-Эй, дай прикурить! – не придумав ничего умнее, ляпнул Гелу и крепко ухватил Иону за плечо, пытаясь удержать того на месте.

Иону был в белой рубашке, которая выделялась светлым пятном в чернильной тьме, но ни его лица, ни лиц нападавших видно не было.

Он повел плечом и легко освободился от руки человека, который был выше ростом и шире в корпусе.
-Не курю, - спокойно произнес мальчик, не догадываясь, по какой причине кто-то препятствует пройти ему в дом матери.

Иону исполнилось четырнадцать лет, а его противникам было уже по шестнадцати. Он был крепкий и гибкий, с развернутыми плечами, но уступал незнакомцам в росте. С точки зрения неожиданных противников, он представлялся легкой добычей.

Дорел решил взять инициативу на себя. Без всяких предисловий приступил сразу к сути:
-Ты, говорят, клеишься к Терезе?
В свой теноровый тембр парень добавил для значимости несколько басистых ноток. Получилось ненатурально и смешно. Иону хмыкнул, сразу сообразив, кто перед ним. Цель задержки стала понятной: парни, с которыми Тереза по очереди танцевала на школьных вечерах, решили выяснить отношения и, по возможности, устранить его как нежелательного соперника.

Мальчик  взглянул в освещенное окно и увидел силуэт сидящей за столом матери.
Подумал с досадой:
-Не хватало еще, чтобы мама беспокоилась из-за всякой ерунды! 

Тихим голосом предложил:
-Ребята, давайте отойдем в сторону, а то мать услышит! – и с этими словами стремительно отступил от своего дома, забирая по улице влево.

Дорел с Гелу даже не поняли намерений противника, но, заметив в темноте быстрый отход белой рубахи, подумали, что тот испугался и решил убежать от них.
Как известно, любое отступление врага действует на противную сторону ободряюще.

Естественно, парни изо всех сил припустили бегом вслед за отступающим юношей.
-Стой! От нас не убежишь! – одновременно воскликнули озлобившиеся визитеры. В интонациях обоих послышались охотничий азарт и праведный гнев: как  это так, почему добыча осмеливается убегать? 

Гелу в темноте с размаху наскочил на Иону и тотчас взвизгнул от неожиданной сильной боли, не сразу поняв, что случилось.  Его противник резко завел ему руку за спину, в плечевом суставе что-то хрустнуло, и рука парня бессильно повисла. Он тоненько заскулил:

-Руку сломал, дурак! Больно!
-Не сломал,- прозвучало над ухом.- Вывихнул. Врач вправит.

Дорел, думая, что это кричит Иону, распаляясь, прошипел:
-Не добивай! Он мой, - и резко взмахнул ногой, целясь ударить в то место, откуда донесся вскрик.

Но махание ногой привело не к тому, чего ожидал охотник: вместо удара в мягкое неподвижное тело, он почувствовал на лодыжке жесткий захват чужой руки, нога его мгновенно пошла почему-то вверх, а сам он вниз головой тяжело рухнул на камни тротуара.

Парень услышал, как от удара о брусчатку лязгнули его собственные кости, и тут же невыносимая боль в копчике и в мышцах тощего зада пронзила все тело. Он не смог сдержать крика боли,  заорал в ярости:
-Ты, что ли, Гелу?! Спятил, идиот!
В ответ раздался сдержанный мальчишеский смех. И только тут до него дошло, кто так ловко справился с ним темноте. Зарычал от ненависти:
-Убью, щенок! Ты от меня не уйдешь!

Иону рассмеялся еще громче – и в одну секунду светлое пятно его рубахи растворилось, оказавшись от места «боя» в большом отдалении. В отличие от них, старших мальчиков, их противник не произнес ни одной пустой угрозы. Дорел отметил это с великим сожалением. Ему даже показалось, что мальчишка так и закатился в смехе.

Как потом вставали агрессивные поклонники Терезы, как ощупывали друг друга, делясь ощущениями, матерясь от боли и озлобления, никто из их мужественного окружения так и не узнал: ну, не будешь же жаловаться приятелям, что четырнадцатилетний пацан легко побил взрослых парней, как дворовых собак, без труда расправившись с обоими в несколько секунд.

К чести юношей следует сказать, снова нападать на Иону они не решились. Что-то в скорости приемов, которые противник применил в кромешной темноте, и в крепости рук, проделавших мгновенные захваты их конечностей, подсказало парням: следующая, да и вообще любая, попытка выяснения отношений внутри маленького треугольника закончится так же бесславно. 

Хотя желание поквитаться, конечно, было. Очень лютое желание!

Лежа ночами без сна с открытыми глазами, Иону рисовал себе радужные картины совместной поездки с Терезой, одну чудеснее другой.

 Безудержно фантазировал, представляя, как они вместе проведут несколько незабываемых дней в большом городе. При этом упускал из виду, где они будут ночевать эти несколько дней. В его мечтах они без устали бродили, взявшись за руки, по площадям, паркам, садам, сидели в кафе, ходили в клубы. Он бережно и нежно держал свою принцессу за талию, смотрел, не отрываясь, в милое лицо и любовался, как тонкие лучики солнца запутываются в ее ресницах, как пылинки  света катятся по их блестящему шелку на дно прозрачных глаз и освещают изнутри весь ее чарующий лик. Воображал, как загорятся очи ее  чудным изумрудным светом, и он утонет в их океанской глубине.

Прекрасные эйдетические картины возникали в его тренированном воображении,  душа испытывала незнакомую негу, и мягкое тепло обволакивала тело юноши. Он засыпал с улыбкой, и снилось ему что-то неуловимо прекрасное, сравнимое с прелестью музыки или  поэзии.

 Проснувшись, юноша снова с удовольствием погружался в мечтания. Ему представлялось, как они пойдут, наконец,  в оперный театр, и Тереза услышит то волшебное искусство, ради которого рождена на свет. Будто наяву, представлял, как она заплачет от восхищения, впервые услышав оперу, и будет благодарить его за бесценный подарок. Потом он познакомит любимую со своим дядей, великим дирижером и блистательным композитором! Дядя Микеле проведет  Терезу по всему театру и покажет ту сцену, которая предназначена ей судьбой и талантом.

Иону ни на йоту не сомневался: Тереза обладает редкостным голосом, и был убежден, что именно опера является ее призванием.

В мечтах он шел еще дальше, воображая, как они посетят великолепную тетю Эмилию и дядю Джорджиу. Иону с гордостью представит им Тери  как свою жену. Он представлял радушные улыбки высоких хозяев дома, слышал их слова одобрения и теплого участия.
Будто воочию, видел: вот  они вчетвером сидят за чайным столом, а он всех веселит остроумными шутками.

 Наконец-то, Тереза узнает о его  замечательных родственниках, убедится, в какой прекрасной семье  живет! С глаз девушки упадет пелена – и она поймет, как несказанно ей повезло в жизни встретить его родных – самых добрых, умных, интересных людей!

Представляя все это, юноша не сомневался: сердце Терезы, затянутое коркой ледяного недоверия, дрогнет, и она, наконец, увидит его безграничную любовь и воскликнет:
- Я не оценила по достоинству твое чувство! Не подозревала, как ты  талантлив!

 Он ни за что не упрекнет ее! Пусть Тери сама убедится, как безмерно велики его преданность и самоотверженность! Узнав обо всем, она перестанет чувствовать себя одинокой.
-Ведь у тебя теперь есть я, твой нареченный, твой муж! – скажет он. - Я сумею защитить тебя от всех мыслимых и немыслимых тягот на свете!

Он поцелует ее так крепко, как принц из сказки, а она глубоко вздохнет, засмеется от счастья и скажет:
-Иону, любовь моя!

И он, наконец, признается, открывая свое сердце:
-Как долго я ждал этих слов!

Иону держал свои романтические сладкие мечты в тайне. Даже отцу не признался, что хочет повезти Терезу в город. С досадой представил, как Александр иронически хмыкнет, услышав, что сын уговорит свою жену пойти в театр. Обоим слишком хорошо было известно: Тереза предпочитает эстраду, а оперу считает занудством, и, конечно, туда не пойдет.

Будущая встреча и знакомство Терезы с тетей Эмилией по здравом размышлении тоже показалась неосуществимой. Хорошо зная капризный характер Первой леди и ее непобедимую страсть к колкостям, Иону не был абсолютно уверен, что тетя так уж радушно встретит будущую родственницу, а уж тем более – обрадуется знакомству.

Как бы не ляпнула в присутствии  Терезы что-нибудь о парвеню, которые втираются в доверие к простодушным парням из высшего общества.
Но такие или другие подобные предположения отнюдь не омрачали светлые юношеские мечты. Иону был твердо убежден: время  все и всех расставит по своим местам. Надо лишь запастись терпением и методично работать на свое будущее.

Время шло, дочь молодых родителей потихоньку подрастала. У нее, действительно, оказались миниатюрные ручки и ножки, но роста девочка была обыкновенного, старательно тянулась вверх, обгоняя многих своих сверстников по физическому и интеллектуальному развитию.

Обоим родителям стукнуло уже по семнадцати лет.
Иону казалось, за три года они с Терезой привыкли к совместной жизни и лучше узнали друг друга. К его огорчению, определенности в отношениях так и не наступило. Вернее, эта определенность состояла в следующем: Иону безмерно и беззаветно любил свою жену, а она – лишь позволяла себя любить.

Время не изменило Терезу, она не испытывала никакого желания лучше узнать своего мужа, для нее он оставался простым конюхом, и, конечно, был ей не пара. Об этом Иону, к счастью, не догадывался. Завесу тайной неприязни к нему Терезы могла бы приоткрыть Стефания, но она жалела сына и не хотела огорчать того своими домыслами. Возможно, мать тоже надеялась на некие прозрения невестки и перемены той в отношении членов новой семьи.

Приглашение Иону посетить город пришлось кстати. Тереза отчаянно скучала, жила в подавленном настроении, но ни с кем из сверстников не делилась, держала переживания при себе. Психологический дискомфорт в ее душе усиливался тем, что девушка все больше разочаровывалась в семейной жизни. Она мучительно тосковала в доме Беллонеску, который так и остался для нее холодным и неприветливым, несмотря на то, что прожила здесь уже значительное время и даже  родила дочь.

Она ненавидела  сад и огород, которые пышно зеленели и цвели благодаря ее стараниям, презирала Стефанию за то, что считала себя обязанной трудиться здесь  с утра до ночи в любую погоду, очищать  землю от сорняков и вредителей, высаживать рассаду или бросать в почву семена.

Девушка полагала, что все годы горбатилась на чужой земле за кусок хлеба. Ощущать это было унизительно и больно. Ее гордость восставала, но пожаловаться было некому. Она терпела «неволю», стоически несла свою горькую чашу, однако обиду сбрасывала только на Иону.

Когда  Иону приходил в материнский дом, Тереза тотчас же становилась грубой и агрессивной, стоило лишь завидеть перед собой его симпатичное  лицо с виноватым и одновременно просительным выражением.

Юноша тактично старался не замечать недовольства девушки, пытался как-то его сгладить. Получалось очень плохо: в ее присутствии он тушевался, даже природное остроумие куда-то исчезало. К сожалению, сын в отношениях с женой повторял мать: Стефания так же терялась в присутствии горячо любимого мужа и утрачивала дар речи.

Чем податливее и мягче вел себя Иону, тем сильнее возрастало раздражение Терезы. Оно прорывалось в жестах, пренебрежительной мине, в обидных замечаниях. Такое наплевательское отношение становилось заметным Стефании и еще больше ожесточало мать против невестки.

Темная, глухая сторона натуры девушки  нередко толкала ее на отчаянные и глупые поступки. Только завидев Иону, подходившего к их дому, Тереза опрометью хватала дочь, что-то бормотала Стефании, если на тот момент та оказывалась дома, а не на работе, и убегала прочь от этих двух людей.

Она искренне не любила мать и сына и считала их виновниками своих несчастий.
Терезе было слишком тяжело все эти годы после смерти матери, она сильно страдала от одиночества.   Чувство изолированности, которое испытывала растерянная девушка, усиливалось еще и тем, что немногие подруги, с которыми она поддерживала близкие отношения,  откровенно ей завидовали.

Все эти Родики, Софии  искренне считали:
-Тереза, ты самая удачливая из наших одноклассниц!
-У тебя такой красивый муж! Самый лучший  парень в городе!

Подруга София часто спрашивала:
- Ты счастлива со своим мужем? А как к тебе относятся Александр и Стефания?

Тереза никак не отвечала на такие вопросы, ей нечего было сказать,  а София и не сомневалась:
-Конечно, ты счастливая, Тереза! Иначе просто и быть не может!
Она была романтической девушкой и больше всего в жизни ценила любовь.
 
По мнению своих одноклассниц, Тереза сделала хорошую партию, войдя в дом интересных и уважаемых людей города.
Родика тоже делилась соображениями, однако не любовного, а чисто практического характера:
- Беллонеску  живут не в пример лучше многих наших семей. Ты знаешь, большинство людей сейчас перебиваются с пустой чорбушки на кукурузную кашу.

Тереза пожимала плечами: ей такие мысли и в голову не приходили. А подруги открывали ей глаза на новых родственников:
-Отец и сын одеваются лучше всех в городе!

 Удивленная этими наблюдениями, возражала:
-Да они, кроме джинсов, и не носят ничего! Откуда вы взяли всю эту чушь?

Подруги не унимались:
-А разве они не ездят в столицу?

Тереза, конечно, подтверждала: да, отец ездит, но по делам. Ей было известно, что
Александр довольно часто отлучается из города, выполняя поручения директора конезавода.
-А разве они не берут тебя в кино или на концерты заезжих знаменитостей?

Она признавалась:
-Ну, несколько раз возили и меня на концерты. 
Те откровенно завидовали.

Но ей все это казалось делом пустячным и не стоящим внимания. Чувство безысходности тяготило деятельную и неуемную душу Терезы. Ей хотелось воли, самостоятельной жизни. Она так мечтала покинуть дом, в котором ощущала себя только домработницей и батрачкой! Она бы давно сбежала бы из этого проклятого жудеца, от опостылевшей жизни куда угодно и с кем угодно, да денег не было совсем, и не у кого их было занять.

Старый пыльный автобус привез молодых супругов в столицу. Девушка почти всю дорогу дремала на плече Иону, а  он был так счастлив! Сидел, выпрямившись, как солдат в карауле, и боялся потревожить свою драгоценную подругу малейшим движением.

На привокзальной площади Тереза быстро вскочила в первый же трамвай, не оглядываясь на мужа и не спрашивая парня ни о чем. Была уверена: тот последует за ней в любом случае. Он, в самом деле, не возражал против избранного маршрута.

Трамвай шел долго, Тереза уже порывалась выйти, но Иону придержал ее за руку. Оказывается,  трамвай привез их на конечную остановку, где располагался ипподром. Тереза слишком поздно осознала свою промашку, но вслух ничего не сказала, лишь поморщилась от досады. Подумала в раздражении:
-Конюх чертов! Ему бы только лошади! Неужели дома эти твари еще не надоели? Хотя бы у меня спросил, хочу ли я ехать на этот клятый ипподром?

За три года жизни вместе со Стефанией ее подростковая несдержанность прошла, она привыкла молчать с чужими людьми  - так легче было переносить горе и мелкие бытовые неприятности.

И сейчас Тереза постаралась овладеть собой. Вслед за Иону девушка послушно протиснулась к выходу и, не обращая внимания на заботливо протянутую руку, неловко спрыгнула с высокой подножки. Чуть подвернула ногу в туфлях на шпильке, стало больно, но, чтобы не показать виду, остановилась и стала приглаживать измявшееся в дороге платье.
Иону, действительно, привез ее на скачки. Перед кассами толпился народ в бесконечных очередях.

Увидев длиннющие вереницы людей, терпеливо стоявших в затылок друг другу, девушка воскликнула:
- Народу – тьма-тьмущая! Ты что, будешь стоять в этих проклятых очередях? Давай уйдем отсюда!

Однако дальнейшее поведение ее спутника Терезу разочаровало. Бросив ей «подожди минутку!», Иону исчез и, действительно, через минуту появился вновь. Каким-то чудесным образом, не стоя в колоннах людей, он достал два билета и с гордостью помахал ими. Терезе не оставалось ничего иного, как войти внутрь ипподрома с бокового служебного входа, где, естественно, не было никакой давки.

Иону нашел два свободных места прямо в центральной ложе. Она сначала даже чуть испугалась – не сгонят ли их с этих дорогих мест?
-Наверно, кто-то из богатой публики опаздывает, и эти зарезервированные места придется освободить, - подумала она, представив, как ее на виду у всех сгоняют с места, которое она незаконно заняла.

Она спросила об этом Иону, но тот даже не понял ее опасений, беспечно рукой махнул:
-Все в порядке!

И, забыв обо всем, увлеченно уставился в программку соревнований.
Чтобы развеять свои горестные размышления и невольные сравнения, она перевела взгляд за пределы центральной ложи. К ее удивлению, все места на трибунах оказались занятыми, многие зрители даже стояли и сидели на ступенях в проходах. Подивилась про себя:
-Зачем эти толпы сюда приходят? Вот глупость-то! Да в столице полно мест, где можно весело провести время! А что хорошего здесь?

Устроившись в мягком кресле, недовольная девушка вытянулась в струнку, и так сидела молча, отрешившись от мужа и дурацких скачек, которые уже возненавидела. Она переживала обиду: Иону даже не спросил о ее желании и привел сюда.
-Скука смертная – сидеть тут два часа! – думала она. – Дурак чертов!
 
Зевая, от нечего делать, стала рассматривать одежду молодых  женщин, сидевших поблизости, потом заинтересовалась разномастной публикой.
На скачках собрался разнообразный люд, демонстрировавший общество страны в миниатюре.

Здесь было немало заросших и небритых  пожилых мужчин в давно не стиранных грязных сорочках со скрученными воротничками, без галстуков и  в залоснившихся от нервного ерзания на скамьях брюках.

По всем приметам, это была категория игроков, пьяниц и неудачников. Этот довольно распространенный тип аутсайдеров состоял из людей, которые потеряли свою работу и положение в обществе, если оно, конечно, у них было, некоторые – даже семьи. Тем не менее, бросалось в глаза, что эти пасынки судьбы все еще не оставили надежду на удачу, по-детски верили в чудо: им вот-вот повезет в ставке –  они сорвут свой долгожданный куш. И все сразу вернут! Работу, дом, уважение людей, надежду…

-Пешки! – по-взрослому определила их роль Тереза.

Они суетливо оглядывались по сторонам, будто ища кого-то взглядом, делали известные только им самим закорючки в скрученных же тонких желтых или зеленых тетрадках в клетку, часто вскакивали с мест, куда-то выбегали, затем вновь возвращались, и так по нескольку раз. Сидели на привычных дешевых местах, где не было навеса, и, в зависимости от погоды, их то нещадно пекло солнце, то безжалостно полоскали дожди.

Другой социальный слой составляли спокойные, солидно державшиеся мужчины.
-Тузы, - смогла бы определить их статус Тереза, если бы дала себе труд задуматься и охарактеризовать подобную категорию людей.

Эти были в дорогих  французских костюмах, в шляпах и с золотыми перстнями на чистых, ухоженных пальцах. Они никуда не бежали, спокойно сидели в своих креслах центральной ложи, сдержанно и с достоинством раскланивались со знакомыми, которые выглядели так же богато и солидно.

 С тузами сидели, как правило, мужчины помоложе, секретари, референты, заместители. Эти тоже были хорошо одеты, однако не так дорого, и явно зависели от первых. Референты исчезали, появлялись, что-то шептали на ухо своим респектабельным боссам. Сановные личности держали в руках дорогие записные книжки в кожаных тисненых переплетах, сохраняя многозначительный вид, делали в них пометки, иногда позволяли себе хлопнуть знакомых по плечу или выкрикнуть что- нибудь веселое в сторону друзей и знакомых.

Рядом с этими двумя категориями зрителей – начальников и их заместителей – жен не было, их сопровождали дамы. Последние подбирались покровителями  исключительно по внешним данным. Это был сорт хорошеньких женщин – содержанок и любовниц – преимущественно молодых и одетых с иголочки. Красивые спутницы солидных мужчин напоминали цветущие клумбы: все, как одна, явились на скачки в причудливых головных уборах.

Разнообразие фасонов их шляпок поразило и очаровало впечатлительную Терезу. Тут были головные уборы из искусственной соломки, всех цветов и форм, из разных тканей и кожи, то с широкими полями, то с декором из искусственных цветов в виде букетиков. Голова шла кругом от сложных сооружений из жестких лент, бантов и кружев, от лаконичных токов - шляпок с кокетливыми вуалетками и птичьими перьями, от  блестящих атласных цилиндров на смелых красавицах или просто от роскошных бантов поверх гладко зачесанных причесок.

Третий – здоровый социальный слой – составлял собственно демос: не унывающие студенты, оптимистически настроенная интеллигенция, прилично одетые рабочие и служащие. Эта часть публики  сидела на скачках вместе со своими скромно одетыми женами, подругами, на которых не было никаких шляп, и чувствовали себя все крайне свободно и весело. Люди пришли сюда развлечься, получить удовольствие от зрелища быстрых, как ветер, сильных благородных животных.
Зрители шутили, острили, и звуки их веселого смеха и радостных реплик долетали до центральной ложи, в которой,  стеснительно сжавшись, сидела Тереза.

Она с завистью посматривала в сторону шумных рядов и уныло размышляла, что сама уже никогда не будет так искренне и легко смеяться над незатейливыми шутками, как те девушки, которые пришли на ипподром со своими парнями, да и парней у нее, наверное, не будет – кому нужна бедная мать-одиночка?
Тяжело вздохнув, призналась самой себе: студенткой она тоже, скорей всего, уже не станет.

Молодые люди с завидным аппетитом поедали пирожки с золотистой корочкой, пирожные с кремом, бутерброды с брынзой, запивали еду швепсом, колой и другими прозрачными цветными напитками, все сопровождалось веселыми возгласами. Эта была самая искренняя и счастливая категория людей на ипподроме.

Глядя  на веселых жующих людей, Тереза сразу захотела есть и пить. Они с Иону выехали из города на автобусе слишком рано, есть тогда еще не хотелось, а  сейчас пришла пора завтрака, и закусить чем-нибудь не мешало бы!

Она покосилась на Иону, не хочет ли он есть, но тот был занят рассматриванием каких-то желтых и розовых карточек, неизвестно откуда взявшихся у него в руках.  Она не стала его просить, чтобы сбегал за пирожками, и погрустнела, с завистью косясь на более догадливых парней, которые обеспечили своих спутниц всем необходимым для приятного времяпрепровождения.
 
В придачу еще оказалось,  что они сели в ряд, который постепенно начала заполнять чопорная публика красивой и богатой наружности. Все женщины центральной ложи явились на скачки, как заметила Тереза, в шляпах с перьями, вуалями и шелковыми бантами, лишь она на их фоне оказалась простоволосой.
Отметила:  эти изысканные дамы не позволяли себе никаких демократических замашек, тем более – есть дешевые пирожки на виду у всех. Желание чем-нибудь закусить сразу пропало.

Девушка была уверена: на дорогие места центральной трибуны они с Иону попали по недоразумению, из-за его нелепой спешки.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Тереза стеснительно поглядывала на наряды женщин, - откровенно рассматривать богачек не осмелилась – такие модели платьев и костюмов напомнили ей заграничные глянцевые журналы Амалии, снимками которых с замиранием сердца часами любовались заказчицы.

Тереза догадалась:  в одном  ряду с нею сидели светские львицы. У них были перчатки и сумочки в тон одежды и обуви, ценой не по одному миллиону лей. От этих недосягаемых женщин веяло незнакомыми ароматами и той буржуазной удобной, утонченной жизнью, которая кажется заоблачной и  недостижимой тысячам бедных и одиноких девушек, подобных ей.

Несколько раз во время скачек Иону, по примеру других, тоже куда-то отлучался на несколько минут, с улыбкой кого-то приветствовал на трибунах. Терезу удивило, что у ее замкнутого, бессловесного мужа оказалось так много знакомых среди публики на столичном ипподроме. Потом, правда, к ней пришла вполне разумная мысль: ведь эти его знакомые – такие же бедолаги-конюхи, как и он сам. Девушка  успокоилась и перестала обращать на них внимание.
 -Наверное, много их таких, со всех жудецов, приезжает сюда полюбоваться, как их подопечные лошади скачут наперегонки, - заключила Тереза.
 
Девушка даже не оглядывалась: ей было не интересно, с кем он здоровается, кому машет рукой и делает знаки. Конечно, машет неудачникам, похожим на себя.
Раздались удары колокола – и скачки начались. Публика заволновалась, многие повскакивали с мест, что-то завопили. Даже богатые дамы, сидевшие в одном ряду с ней, не стеснялись и вели себя шумно и азартно. Тереза не вслушивалась, о чем кричат болельщики, скачек она не понимала, как не уважала и людей, которые так бездарно тратят свободное время, а уж занятия свекра и мужа и вовсе презирала.

Иону тоже оживился, подался вперед, будто подгоняя жокеев.
Ну, не будешь же сидеть два часа молча, пока длятся эти скучнейшие соревнования?! Тереза из вежливости спросила, толкнув своего спутника локтем  в бок: 
-Тебе очень интересно? Ты за какую лошадь болеешь?

Он покосился на нее, заломив, будто в изумлении, темную бровь и приподняв верхнюю губу. Мелькнула неприязненная мысль:
-Косится, как кот! Усов только не хватает…
 
А Иону вдруг так обрадовался, засмеялся, даже схватил ее за руку и начал что-то увлеченно  объяснять. Откуда только слова всякие брал?
 -Видишь? – показал пальцем. Она не повернула головы: не все ли равно, на что он показывает. Кивнула от нечего делать.

– Замечательные рысаки! Это трехаллюрные лошади, демонстрируют шаг, рысь и кентер. Шаг у них пружинистый, а рысь, увидишь, будет с высоким выносом передних ног. А вон там – смотри! – Он затормошил ее и снова махнул рукой куда-то по другую сторону ипподрома, где одна за другой мчались шестеро лошадей. За каждой из них тянулся в воздухе шлейф красноватой пыли.

– У этих  галоп плавный, ритмичный. Вон фаворит, видишь! Это наш! – Тереза слушала, никак не проявляя интереса. – Есть еще пятиаллюрные лошади… Эти – просто высший класс! Мы с отцом их тренируем для торжественных церемоний при королевских домах: они проводятся в Англии, в Дании, в Испании. 

Она недоверчиво двинула бровями:
- Ну, не дурак ли? Какая там, к черту, Англия или Дания? Кто туда ездит?! Ты, что ли, фантазер? – Взглянув сбоку, слегка поморщилась.
Иону не заметил недоверия своей подруги. Ему показалось: вот, кажется, наступает понимание между ними. Увлеченно продолжал, держа ее ладонь в своей:

-  Такие лошади, помимо трех названных аллюров, демонстрируют еще два: манежный галоп и галоп на месте.
В это время мощный вороной конь вырвался вперед. Ипподром взорвался: публика дружно засвистела, многие  в неистовстве что-то кричали. Иону тоже поднялся, увлекая и Терезу, приник губами к уху:

- Смотри, смотри! Караковый фаворит! Красавец! Это англо-арабская порода.  Обрати внимание на экстерьер! Он более массивен, чем если бы был чистокровным арабом.  Порода была выведена путем смешения крови арабской с чистокровной верховой. Англо-араба можно получить от первого скрещивания английского жеребца с арабской кобылой или наоборот. Такая лошадь может родиться также от чистокровной верховой и англо-араба, араба и англо-араба или от двух англо-арабов.

Тереза выдернула свою руку из его ладони, незаметно вытерла о платье. Подумала в раздражении:
-Ну, заладил! «Англы да арабы, арабы да англы!» В трех словах запутался, идиот!

Конечно, она ничего не поняла из той словесной абракадабры, которую увлеченно произносил Иону. Скривилась презрительно. То, что муж с легкостью сыпал профессиональными сведениями по иппологии, ей было невдомек, да и  безразлично.
Она вслушивалась в новые интонации, наблюдала за его горячностью, подумала с некоторым одобрением:
-Азартный какой! Когда он вот так рассказывает о своих лошадях, кажется еще ничего, и не тупой вовсе. Жаль, что в остальных случаях полный дурак!
 
 Иону же, воодушевленный показным интересом своей спутницы, рассказывал: 
- Сравнительно недавно на основе этой породы была выведена современная спортивная раса – французский сель. Голова   англо-арабской лошади ближе к чистокровной верховой, чем к арабской. Ей не хватает вогнутого профиля арабской лошади. Благодаря смешению крови чистокровной верховой и арабской породы удалось получить ряд выдающихся спортивных лошадей для олимпийских дисциплин, включая выездку.

Засмеялся и добавил с гордостью:
-Именно в этом и состоит главная заслуга отца!
Тереза лишь пожала плечами в ответ на столь горячее признание. А подумала о нем нелицеприятное:
-Наверное, зазубрил отцовы слова на лошадиную тему и повторяет, как попугай.

Через какое-то время скачки, к счастью, закончились. Тереза с облегчением вздохнула и встала, незаметно потягиваясь и разминая затекшее тело. Народ потянулся к выходам. Публика, в основном мужчины, с шумом обсуждала результаты заездов и характеристики каких-то лошадей, которых они называли не только по кличкам, но и почему-то по номерам. Девушка услышала взволнованные реплики:

-Я поставил на Никколини Четвертого и выиграл!
-Каков Монгол, а? Рысистый черт! Молодец!
-А Сенатор Пятый…
- А Рамзес Восьмой из Констанцы, хорош, да?

Иону, извинившись, снова куда-то убежал. Она терпеливо ждала его у выхода, с тоской представляя поездку назад.

Как же ей не хотелось возвращаться! В постылый дом, к молчаливой Стефании, которая ее ненавидит. К проклятому огороду, к приготовлению пищи для крикливого, капризного ребенка, для свекрови. Конечно, Иону хорошо там, на конезаводе, вместе с Александром! Наверное, скачет верхом на коне, куда хочет, а она все время одна с малышкой. Тоска смертная! Остаться бы тут, в городе! Хоть улицу мести – все лучше, чем жить дома!

-А сегодняшний день пропал! – пронзила тоскливая мысль. Тереза едва сдержалась, чтобы не закричать.
– Такая жалость! Приехали в столицу в кои-то веки! Никуда не пошли – ни в кино, ни на концерт, ничего не видели. В цирк, что ли бы, сходили! А этот дурачок рванул на ипподром! Вот и все тебе развлечения! Повеселилась, называется!

Девушка чуть не заплакала, ее печальное личико заострилось от усталости и разочарования. Она с грустью оглядывала опустевший стадион, грязные скамьи трибун, под которыми валялись пачки каких-то желтых и розовых то ли билетов, то ли карточек.

Тереза, конечно, знала, что на ипподроме делаются ставки, что тут идет игра в тотализатор. Но она была молода и наивна, думала, что ставки делаются в специальных букмекерских конторах – она видела такие в столице.  То, что ее муж тоже может делать ставки, Терезе даже не приходило в голову. Если бы кто-нибудь хотя бы намекнул на такую возможность, она расхохоталась бы этому человеку  в лицо: Иону слишком глуп для ставок! Здесь нужны специальные знания, точный расчет, наверное, какой-то анализ… А Иону и расчеты – вещи абсолютно несовместимые!

- В математике совсем не рубит! Куда ему! – заключила она.
Девушка с отвращением оглядела свое измятое платьице лилового цвета, которое было единственным выходным ее нарядом, и подосадовала на себя:
-Так неаккуратно села! Ходи теперь в мятом платье по всему городу!
 С грустью покосилась на  узкие лодочки с поцарапанными носками и шпильками без одной набойки. Подосадовала на свою забывчивость:
-Надо набойки сменить, иначе туфли скоро совсем порвутся. Когда еще доведется купить новые?!

Прибежал запыхавшийся Иону. Он был взволнован, видно было, что настроение у парня хорошее. Сразу схватил ее под руку, весело повлек вон со стадиона. Засмеялся, приговаривая непонятное:
-Нам сегодня повезло! Это благодаря тебе! Ты принесла такую редкостную удачу! –
Обнял за талию, одной рукой чуть приподнял.
Отстранилась, одернув подол, не стала уточнять, в чем там дело. У нее были свои мысли: хорошо бы, никто не заметил, что платье помято!
Молодые люди медленно направились к остановке трамвая.

Иону неожиданно предложил:
-Может быть, возьмем такси?
Тереза досадливо поморщилась от мысли.
-Александр, наверно, дал ему немного денег, вот и хочет пыль в глаза пустить.

Заключила с ненавистью:
-Чертов неудачник, Ромео несчастный!

Потом посмотрела на Иону, как на ребенка, произнесла терпеливо:
-Нет, не надо. – Еле заметно вздохнула.- Ничего, доедем и на трамвае. – Но терпение ее истощилось, прорвалось раздражение, которое накопилось за бесполезно проведенные несколько часов. Бросила со злостью:
-Мы же не господа!

Ее спутник моментально сник и не стал возражать.
В центре города они вышли из трамвая и пошли по бульвару вдоль правительственных зданий, старинных домов классической архитектуры. У величественного фонтана  присели на одну их скамеек, любуясь пышно падающими журчащими потоками. Молодому человеку было так приятно сидеть вдвоем с любимой девушкой и бездумно любоваться сверкающими струями!

Рядом с фонтанами высился темный бюст воинственного князя Влада, бесстрашного защитника валашского народа от османского владычества. История несправедливо обошлась с этим соотечественником. Влад был беспощаден и жесток к врагам своей страны, но для простого народа навсегда остался в легендах символом лютого жестокосердия. Спустя несколько веков появились новые истории, в которых несчастный князь превратился в страшного пособника дьявола и вампира.  На самом деле, Владислав Цепеш честно сражался и был патриотом валашской земли.

Иону с сочувствием рассматривал  надменный профиль господаря в средневековом шлеме, чей трагический образ незаслуженно оброс множеством досужих вымыслов и небылиц.
-Интересно, что бы она сказала, если бы я вдруг признался, что граф Дракула – мой предок?

Он повел плечами и даже сгорбился, только представив град насмешек и безжалостных оскорблений, который обрушила бы на него разобиженная, острая на язык Тереза.
Иону поежился от своего бессилия, затем решился нарушить молчание и робко подал голос:
-Тери, не хочешь пойти в ресторан? Мне было бы очень приятно…

Лучше бы он продолжал молчать! Как она разозлилась! Он кожей ощутил жар девичьего негодования.

Она даже зубами скрипнула. Закусив губу, чтобы вслух не выругаться, выдавила:
-Нас туда не пустят. Ты что, не видишь? Мы одеты слишком бедно!

Тереза заметила: от удивления он вытаращил глаза. Стал рассматривать ее старое платье, туфли.  Чуть пожав плечами, бросил взгляд на свою черную рубаху и неизменные джинсы. Они-то были у него новые.

И тут лицо Иону начало медленно краснеть, затем занялось огнем. Даже уши и шея в вырезе черной рубахи запылали, как у матери. Молодой человек почувствовал невыносимый стыд. С трудом поднял на свою спутницу страдальческие глаза и виновато произнес:
-Извини, Тери! Я как-то не подумал об одежде…

Не глядя на юношу, кивнула.
А он снова  воодушевился и предложил ей совсем уж несусветное, дикое решение:
-Ну, так давай зайдем в магазин и купим тебе новое платье и туфли!

Он схватил ее за руку и энергично повлек на противоположную сторону широкого проспекта, видимо, с твердым намерением зайти-таки в какой-нибудь магазин. Но, к его удивлению, Тереза уперлась и холодно бросила:
-Сядь! Ничего мне не надо. Обойдемся и без ресторана.

Он только брови поднял. Молодой человек ничего не понимал. Почему Тереза отказывается купить новый наряд, пойти в ресторан? Он ведь искренне ее пригласил.
Юноша верил, прошлые его промахи можно исправить: купить новое платье для любимой девушки, выбрать самые красивые туфли.

Да, раньше он никогда не обращал внимания на одежду Терезы: она была для него хороша в любом обличье. Но сейчас он в состоянии купить ей все, что она пожелает. Так почему же она отказывает в таких мелочах?

Романтический влюбленный был в полном отчаянии.

Они снова сели в набитый людьми душный трамвай, и Тереза молчала почти до самого вокзала. Думала про себя:

-Представляю, как бы мы вошли в тот магазин… Он попросит показать какое-нибудь платье, а продавец назовет цену!  У этого идиота пара сотен лей в кармане, хватит разве что на колготки… Как он тогда удивится и начнет объясняться! Позору не оберешься!

Она в деталях представила картину: вот лощеный продавец или продавщица, оба модные, одетые с иголочки, подходят к Иону… А его же за версту видно – недотепа деревенский! И не знает ничего – ни жизни в столице, ни цен. Он просит продавцов принести дорогое платье. Его приносят, и она идет в примерочную, а когда возвращается, им объявляют такую сногсшибательную цену, что у Иону челюсть отвисает…

Зажмурилась от стыда, вообразив, как он лепечет в оправданье:
-Извините, у нас всего двести тысяч лей! Я и не знал, сколько на самом деле стоит это красивое платье.
 
Распаляя себя, девушка думала:
-А я буду стоять рядом с ним красная, дура-дурой! И все продавцы универмага будут перешептываться у нас за спиной или – того хуже: смеяться в лицо.

Тереза сглотнула подступившие злые слезы. Иону, будто подслушав ее мысли, успокаивающе обнял за плечи. Она стряхнула его руку и заплакала.

Он так растерялся! Не нашелся сразу, что и сказать, и как успокоить. Так и стоял рядом с ней столбом, не сумев произнести ни слова! Поплакав немного, девушка обреченно вздохнула. Достала платок из материнской, уже порядком потертой, сумочки, вытерла слезы:

-Ладно, давай сейчас сядем в трамвай и выйдем на какой-нибудь остановке, где есть лоток с пирожками! Лимонаду купим, что ли… А то я проголодалась и пить хочу. Ты ведь тоже голоден?
Иону кивнул. Он чувствовал себя раздавленным. Впервые в своей жизни он испытал такой жгучий стыд. Задал себе мучительный вопрос:
-Как же так получилось, что я не замечал, как одета моя жена? Разве мама не помогала ей?

И тотчас же понял: нет, мать ни в чем ей не помогала! Даже после рождения дочки Стефания не купила своей невестке ни единой обновки. Стыдясь себя, вспомнил: это фиалковое платье сшила Терезе Амалия.

Как она была хороша, когда впервые его надела! Перед глазами тотчас возникла тоненькая фигурка, затянутая в талии широким плотным поясом из той же ткани, милый букетик искусственных фиалок у ворота. Это было божественно красиво! Даже  глаза Терезы приобрели тот же насыщенный цвет, что и яркие цветки виолы по нежному розовато-лиловому фону.

А сейчас это платьице стало слишком тесным для повзрослевшей фигуры. Элегантная сумочка, кажется, тоже принадлежала Амалии. Она такая старенькая!

Юноша почувствовал, как все в нем напряглось от жалости к Терезе. Он будто прозрел.
-Наверное, она, красавица, стыдится своей бедной одежды и очень неловко себя чувствует в большом городе среди множества богато и модно одетых людей, - распалял себя предположениями молодой человек.

Он больно закусил нижнюю губу, сообразив, что на нем самом – английская рубаха высшего качества и очень дорогие джинсы.
Задавал себе запоздалые вопросы:
-Почему так произошло: у нас с отцом лондонский гардероб, а моя любимая ходит в отрепьях?

Пока они шли куда-то, Иону продолжал корить себя:
-Не замечал ничего! Я жалкий эгоист и негодяй! На меня незаслуженно свалилось огромное счастье – любить такую девушку! А я не задал ей ни единого вопроса, единственно актуального для женщины:
-Счастье мое! Что тебе купить? Какие цвета, модели одежды ты любишь? Какие духи тебе нравятся?

Он снова покраснел от стыда за себя:
-Господи, это же прекрасная девушка! Где были мои глаза? Ей нужна первоклассная косметика, духи! Наверное, какие-то тени или еще что-то? Ах, идиот! Ну, прямо затмение какое-то нашло! Не замечал… Ничего не замечал! Нет, я определенно ее недостоин!

Они шли по проспекту вдоль ампирных особняков, мимо универмагов с зеркальными стеклами, ресторанов с золотыми вывесками, полными респектабельной и нарядной публики. Чтобы отвести Терезу в оперный театр, он уже и не помышлял.
-Да, дядя Микеле напрасно будет ждать своего племянника с женой! –подвел он итог своим  печальным мыслям.

У Иону на душе стало так скверно, будто он ненароком обидел ребенка. Он испытывал ни с чем не сравнимое чувство злой горечи, первый раз, как взрослый мужчина, корил себя за наплевательское равнодушие к жене:
-Как я мог не замечать?! Бедняжка моя любимая!

С детства Тереза казалась ему прекрасной принцессой. Это был парадокс, непостижимая загадка. Он, предельно внимательный, за долю секунды схватывающий все детали внешности других людей, никогда не замечал, во что одета Тереза. Он смотрел на нее внутренним взором и неизменно видел чудесный, чарующий воздушный образ, окутанный нежным флером то ли из лепестков граната, то  ли персика…

Если бы он вдруг начал писать ее портрет, то написал бы его только акварелью и выбрал бы самые нежные оттенки гранатового цвета и растушевал бы эти тона по краям ее прекрасного платья из дымки.
-Какой неслыханный дурак! Осел! –занимался самобичеванием Иону, потерянно следуя рядом с девушкой. –Создал в голове метафизический эйдос своей любимой! И носился с ним, как идиот! Даже в голову не приходило купить ей приличное платье, белье…

Он снова покраснел так, как, бывало, пылала малиновым цветом его мать в минуты растерянности, на сей раз доподлинно вспомнив, какое на бедной девушке надето белье.
Александр, бывая наездами в Лондоне, покупал им обоим мужскую одежду самых лучших европейских брендов. Правда, их запросы были скромны и незатейливы: пара-тройка джинсов, несколько сорочек, кроссовки, верховые сапоги. Да пара классических костюмов для выхода в театр, ресторан или на прием к высоким родственникам. Больше им и не надо ничего было.

Что же касается Стефании, то она сама себя обшивала, совершенно презирая готовое платье из универмагов и салонов. Он думал, мать это делает и для Терезы. И вот здесь-то он ошибался.
 Он женился на юной девушке, чтобы защищать и оберегать ее до конца жизни. В том числе – одевать, давать карманные деньги на расходы, помогать в учебе. Это надо было сделать сразу, с первого дня их совместного проживания, чтобы ритуал вошел у жены в привычку.

Но дело в том, что они и жили-то раздельно, каждый в своем доме: Тереза – с матерью, он – с отцом. Они с отцом были уверены, что женщинам лучше держаться вместе, поскольку интересы у них общие, женские. Они, мужчины, как и положено, проживали налегке, без излишеств, вдали от шумного и суетливого общества и женщин, и городских условностей.

Иону ломал голову в растерянности:
-Как же сейчас все исправить? Может, предложить денег, чтобы Тереза все выбрала и купила сама? А вдруг она обидится? Возможно, ей не по душе покажется такое попечительство. Она ведь очень гордая девушка!

У Иону в последние два года было достаточно личных средств, и к помощи Александра он не прибегал. Да и не смог бы он просить у отца денег: это было безумно стыдно! И очень унизительно для обоих: так уж они были устроены. У него своя голова  на плечах, выпрашивать у отца подачки -  недостойное занятие, сам в состоянии заработать.

И он зарабатывал.

Во-первых, получал хорошие суммы за переводы, которые делал лично для лорда Бейлиса и для  редактора журнала «Коневодство» Кевишена. Он собирал эксклюзивную информацию по конезаводам Восточной Европы, сопоставлял, систематизировал данные, делал прогнозы. Аналитические материалы Иону высоко ценились его адресатами, читатели тоже доверяли опыту автора и, делая ставки на бегах, нередко учитывали его мнение.

 Во-вторых, отец выплачивал значительные части сумм из тех грантов, которые они выигрывали, занимаясь селекцией и последующей тренировкой лошадей. Ведь Иону был равноправным партнером отца.

Кроме того, сам он часто играл в тотализатор. Делая ставки на бегах, практически никогда не ошибался.

Вот и сегодня выигрыш оказался немалым – несколько миллионов лей. Но он не признался в этом Терезе, иначе пришлось бы  рассказать и о многом другом, о родственниках, например.

Он ни за что бы не решился рассказать ей всю правду о них с отцом. Вдруг Тереза подумает, что он хвастается своим происхождением и родственными связями…
 
Выигранных же  денег хватило бы не только на роскошный ресторан, президентский номер в гостинице, но и на весь девичий гардероб, состоящий из самой дорогой эксклюзивной одежды.

Однако он так грубо, так неловко предложил Терезе купить новое платье!
-Конечно, она слишком горда, чтобы принимать такие ничтожные подачки! – выдвигал догадки юноша. - Принцессам не положено дарить одежду, это унижает их достоинство.
-Может быть, преподнести ей золотое ожерелье или кольцо с красивым камнем? – спросил себя Иону.

Но тотчас отверг и эту мысль. Сообразил, покосившись еще раз на бедный наряд Терезы: нет, ювелирные украшения нельзя носить с таким стареньким платьем!

Иону снова покраснел, мысли его приняли совсем другой оборот: он представил изящную фигурку своей любимой.
-Драгоценности будут ей к лицу,  когда она будет совсем без одежды! Ему нестерпимо захотелось осыпать ее украшениями из золота и платины – они так подходят к оттенку ее кожи!

Примерно так рассуждал молодой человек, при всей своей проницательности совершенно не знающий женщин и делающий ошибку за ошибкой в отношении своей жены.
Они сидели в глубине бедного  жилого массива, отдаленного от центрального проспекта несколькими панельными домами, которые были украшены немудреным типовым орнаментом: солнечный круг и голубой земной шар на торце. Его возвели еще два десятилетия назад советские строители в качестве братской помощи республике.

Оба жевали жесткие вчерашние пирожки с неизвестной начинкой и запивали свою скромную еду шипучим лимонадом.
-Ты устала? Хочешь отдохнуть? – обратился он к Терезе, безучастно уставившейся на облупленную пятиэтажку.

Рядом с ними на детской площадке возилась крикливая детвора. Несколько раз детские рты извергали потоки такой изощренной нецензурной брани, что Иону  съежился, ожидая ответного возмущения своей спутницы. С испугом покосился на Терезу, но та даже глазом не повела. Вряд ли она не слышала этих выражений. Наверное, испивала свою горькую чашу унижения за сегодняшний день до дна, не обращая уже ни на что внимания.

Матерящиеся дети были грязны,  бедно одеты, на их худеньких личиках читались хроническое недоедание, озлобленность и немотивированная агрессия.  Мамаши, им подстать, сидели поодаль на скамейках, кто, дымя сигаретой, кто, уткнувшись в книжку или в примитивный кроссворд. В этом квартале иных развлечений не было и не могло быть. Безобразные выражения детей матерей не коробили и не волновали.

Одна или две из них бросили несколько хмурых взглядов на красивых парня и девушку, по непонятной причине забредших сюда.
Иону проронил, наконец, несколько слов, нарушая тяжкое для обоих молчание.
-Мы можем пойти в гости… Тут недалеко. Хочешь?
-Ничего я не хочу, успокойся! – резковато отозвалась Тереза, представляя этих «гостей».

Воображение тотчас нарисовало картину.
-Приведет, в лучшем случае, в какую-нибудь тесную, пропахшую дешевым мылом и чорбой комнатушку. А  там надо будет вежливо улыбаться, знакомиться с каким-либо худосочным ботаником в очках, а потом с его шумными, сопливыми братьями и сестричками. Деточки будут клянчить денег на конфеты, лезть ей на колени. Тьфу! –

Губы девушки искривились от отвращения и боли.
- Мне и здесь хорошо! – отрезала сердито, сдвинув к переносице бровки.

Иону даже не заикнулся, что они могли бы пойти в гости к его дяде Микаэлю или к тете Эмилии. Молчал, ощущая непривычное для себя состояние стеснения и робости, в которое сам же себя и вогнал. Вина перед Терезой так глубоко засела в сознании, что он панически боялся вызвать в ней новую волну раздражения.

Оба в этот день были страшно далеки друг от друга. Стена непонимания между ними превратилась в стену отчуждения, а пропасть недоверия приобрела невиданные размеры.
 
Такой ей суждено было остаться на долгие годы их дальнейшей жизни.