Книга первая. Глава одиннадцатая Корнел Бырцою

Корнел Бырцою считал себя умным человеком и верил, что к любой власти  можно приспособиться. Его заветной мечтой было выбиться в люди. К цели своей он стремился с оглядкой, но упорно; к сожалению, от природы Корнелу не хватало уверенности и особой деятельностной энергии – он ведь не был рожден ни героем, ни лидером, смелостью тоже  не обладал, а уж громко заявить о себе и своих возможных достоинствах ему и в голову не приходило.
 
Бырцою по-детски наивно верил, что Господь - Вседержитель уготовил для него лучшую долю, хотя суть этого лучшего представлял смутно. Иногда мечтал по-детски: вот он неожиданно встретится с каким-нибудь большим и богатым человеком, которому он, Корнел, просто понравился, ведь случаются же такие истории… И это всесильное лицо разглядит в нем то особенное, нужное и блестящее, о чем тупой сброд вокруг него не подозревает, и возьмет  его, Корнела, под свое покровительство.  Или воображал, как он найдет кем-то забытый портфель или кошелек с деньгами.

Семья Бырцою была очень бедной, денег катастрофически не хватало, их не было даже на скромные завтраки для сына в школьном буфете, и самолюбие мальчика всегда страдало. Корнел стыдился и ненавидел своего отца, простого рабочего, который, не ропща и не задумываясь, как и миллионы представителей его класса,  терпеливо ждал очередного нищенского жалованья, которое государство бросало ему, как швыряет хозяин обглоданную кость своей сторожевой собаке, лишь бы та не издохла.
Сын своих родителей, Корнел втайне надеялся, что он у них не родной.

Бырцой, конечно, не был полным дураком и соображал, что пустые фантазии ни к чему не приводят, но ничего с собой не мог поделать – возвращаясь из школы, внимательно вглядывался в землю под ногами, не уронил ли кто кошелек, а ночами продолжал мечтать о счастливом случае. Ему даже сны снились, как он подбирает с земли оброненные монеты, много монет.

Понять молодого человека было можно: разве жизнь дается для того, чтобы корпеть на службе за ничтожное жалованье? Неужели ему тоже придется одалживаться у всех знакомых подряд? Брать в долг, обещать на днях вернуть и, несмотря на все усилия, так и не суметь отдать?

Корнел испытывал почти физическое страдание, с омерзением представляя подобные вещи для себя: хватит того, что насмотрелся на своего родителя, вечно нищего и без конца сконфуженно клянчащего у соседа несколько десятков лей! Нет, таким он никогда не будет! Корнел был готов решительно на все, лишь бы стать денежным человеком.

Корнел, как бы мало ни читал, верил, что лично ему уготовано неплохое будущее. Конечно, на всеобщее счастье ему было наплевать, он был занят мыслями только о себе и не собирался отдавать свои малые силы служению делу хоть самой честной партии в мире, наплевать было и на страдающий, но абстрактный народ, который Бырцою к тому же втайне презирал.

Однако в жизни существует благородная закономерность: страстное человеческое стремление, непреодолимое желание или прекрасная мечта обязательно  сбываются, и независимо от того, какой ты есть человек.
Милостивая судьба всем отвешивает по способностям.

Бедняцкий сын Корнел Бырцою, разумеется, о высоком не мечтал – для этого он был человеком приземленным и глубоко практическим, однако, как мы уже сказали, в глубине души  надеялся на лучшее. Как и все недалекие люди, парень предполагал для себя только благоприятный исход событий в дальнейшем  и вообразить не мог, что был рожден неудачником.
 
Последнее обстоятельство - тоже нередкое явление в жизни.
Наверное, это все-таки хорошо, что человек не может предвидеть своего будущего, иначе Бырцой возненавидел бы свою бедную мать самой лютой ненавистью.
А так, полный незнания и смутных надежд, юноша благополучно окончил среднюю школу на пределе отмеренных ему природой способностей и стал раздумывать, куда бы ему направить стопы в поисках светлого будущего. Естественно, в институт поступать не решился: успехи на школьной скамье оказались слишком посредственными, в аттестате красовались одни тройки не только по точным и гуманитарным дисциплинам, но даже по пению и по труду. Куда уж там соваться в столичные вузы с таким аттестатом! К тому же семья Бырцою была настолько маломощной, что родители, даже в случае поступления сына в институт или в училище, не смогли бы выкроить из скромного бюджета небольшую сумму на его содержание. Это же не четверть леи на пирожок в школьном буфете!

Несмотря на слабенький уровень знаний, Бырцою, как юноша честолюбивый, категорически не желал становиться простым рабочим. Корнел  стремился в начальники. 

Никто не посмел бы упрекнуть парня в его желании приподняться над нищенским существованием, в котором прозябали родители, простые труженики, и которое по праву своего рождения он вынужден был разделять. Но презирать родных людей за бедность, ненавидеть отца и мать!.. На такие чувства мало кто способен! Корнел был способен.

Все лето он рано выходил  из дома, прихватив кусок хлеба, и бесцельно шатался по городу, якобы в поисках работы.
За время блужданий сильно похудел и  стал еще угрюмее.

Часто мать-природа слабых своих детей бережет. Корнелу Бырцою повезло: на тот момент директору школы, обучение в которой он только что завершил, понадобился школьный завхоз.

Слоняясь без дела, парень случайно очутился возле родной  школы, где его и узрел директор.
-Бырцою, подойдите! – окликнул тот вчерашнего школьника. Несколько опешив, тот послушно приблизился. - Вы уже решили, где будете работать?
Директор, господин Бежа, дернул полной губой, презрительно окинув взглядом  сутулую фигуру  в поношенном пиджаке и свисавших брюках.
-Мне нужен завхоз. Пойдете ко мне? – спросил он.

Корнел вытаращил глаза. Он не сразу понял, что имеет в виду господин, который за все годы ни разу не остановил на нем взгляда. Когда же до него дошел смысл предложения, он так сильно обрадовался, что даже вспотел.  Пролепетал хрипло, боясь спугнуть удачу:
-Да, конечно, господин директор! А я смогу?
Тот повернулся спиной и махнул рукой. Приказал сухо:
-Ступайте за мной!

Юноша  кинулся за ним, как голодный щенок, вдруг обретший хозяина, едва не скуля от счастья.

Так была решена его судьба. Бырцою получил должность при родном и привычном учебном заведении. Полученное предложение, на его взгляд, было щедрым.

Должность школьного завхоза, конечно, была скромной: ну чем он мог там заведовать? Швабрами, ведрами и школьными столами? Несолидно, скажете вы! Однако сам Бырцой так не думал, напротив, чувствовал  себя на седьмом небе от радости.
Искренне полагал: место приличное, тем более, что бывшие учителя обращались теперь к заведующему хозяйством «товарищ Бырцой» и говорили ему «вы».

Постепенно педагоги привыкли к старательному и услужливому юноше, который выполнял их просьбы: приносил учительницам из кондитерской горячий чай и коробочки с тортами и розетки пирожных, мужчинам – крепкий кофе и сигары.  Разговаривал тихо, с вкрадчивой  уважительностью,  директору же был предан, как собака. Учителя постепенно привыкли к  молчаливому юноше и перестали замечать, болтая в его присутствии о разных вещах, о которых ученикам знать не положено.

Природа наградила Корнела неплохой внешностью: он был худощав, смуглолиц, умел  пристально оглядывать женщинам большими карими глазами. Очень скоро нетребовательным дамам, например, продавщицам мелких лавчонок или телеграфисткам, стал казаться даже интересным, правда, их несколько смущали неуклюжие манеры и косноязычие кавалера, но со временем ему удалось маскировать и эти недостатки.

Как мы уже сказали, он стыдился своих необразованных родителей, видимо, пренебрегая банальной истиной: отца и мать не выбирают. Корнел сторонился их, особенно отца, рабочего котельной, который всегда ходил в испачканной мазутом брезентовой робе. Сердце его сжималось от стыда и страха, когда  знакомые девушки видели его рядом с грязным отцом. Он ненавидел простонародную речь и вульгарные манеры матери, бесился, когда та делала грубые грамматические ошибки, и втайне презирал бедную женщину.

Ни разу Корнел не пригласил никого из одноклассников в свой дом, не позвал в гости даже на день рождения, он болезненно стеснялся нищенского быта семьи, покосившегося дощатого забора вокруг домика-хибары, на ремонт которого вечно недоставало денег. Впрочем, в семье Бырцою праздники и дни рождения не отмечали.
Он так бы и прозябал в бедности, оставаясь на своей незаметной должности, если бы не встреча и последующая скорая женитьба на дочери директора школы, Флорине Бежа.

Щедрая фортуна часто подставляет плечо, помогая  бестолковым своим подопечным и раздавая нежданные подарки в виде счастливого случая. А случай, как известно, никогда не бывает слепым, просто  люди не всегда могут  разгадать высокий замысел небес.

До встречи с Бырцою Флора училась в столичном университете. Как это часто случается в студенческой среде, на одной из тусовок познакомилась со студентом художественной академии, веселым, обаятельным парнем Янеком, и влюбилась в него без памяти. Молодые люди встречались некоторое время, и Флоре стало казаться, что любовь их крепнет, а взаимное тяготение друг к другу усиливается. Но девушка ошибалась. Художник относился к тем довольно распространенным непостоянным натурам, которые легко вступают в связи и быстро охладевают к предмету недавней страсти. Парень стал скучать в обществе Флоры, скоро стал тяготиться привязанностью своей слишком влюбленной подруги и постарался от нее отделаться, переключаясь на других.

К сожалению, бедная Флора свои отношения с художником  оценивала слишком серьезно,  наивно полагая, что, если парень  проводит ночи в ее постели и на следующее утро съедает приготовленные ею завтраки, значит, она вправе думать о нем не как о своем знакомом, а как о  будущем муже. 

Конечно, такие рассуждения Флоры привели к глубочайшему разочарованию и последствиям, оказавшим трагическое воздействие на последующую ее жизнь.
Флора Бежа для Янку оказалась одной из многих в череде его любовниц: веселый и ласковый парень сумел вскружить головку не одной девушке. По счастливой случайности, все его подруги оказались похожими на него самого: легкие, непостояные, они стремились к развлечениям, страстным романам, однако не хотели слишком рано заводить серьезных отношений, особенно семью и детей. В больших городах много веселых и доступных девушек, которых сама мысль о раннем замужестве приводит в ужас. 

Будущего художника  притязания Флоры повергли сначала в уныние, а затем и в ярость, когда до любовника дошло, что девушка посягает на его холостяцкую независимость. Безмерно разозленный, парень  в конец  рассорился со своей возлюбленной.
-В двадцать лет жениться! – закричал он. – С ума сошла! Может, еще детей хочешь от меня, дура?

Она тоже кричала, надеялась, если не привязать к себе парня, то хотя бы на время остановить:
-Я люблю тебя! Мне не жить без тебя!
Когда Янек, хлопнув дверью, убежал с твердой решимостью больше не возвращаться к этой бледнолицей и рыжеволосой сумасшедшей, она в порыве отчаяния взрезала себе  вены лезвием бритвы, которым периодически выбривала в некоторых местах тела излишние волосы.

Взрезала, правда, неглубоко, потому что покончить с собой оказалось слишком больно.
Сделав на запястье разрез, Флора завизжала на весь дом так громко, что  приходящая уборщица, которая мыла полы в коридоре, прибежала к ее двери, забыв бросить швабру с грязной тряпкой. Испуганная женщина вызвала скорую помощь, та не замедлила прибыть, и находящийся на службе народного здравоохранения молодой фельдшер остановил неопасное для жизни девушки кровотечение.

На следующий день Флорина с перевязанными по локоть руками подкараулила парня на выходе из академии, показала бинты на руках и пригрозила:
- Яничек, если  ты меня покинешь, я выпрыгну из окна четвертого этажа! А перед этим напишу записку, что ты виновен в моей смерти!   

Испуганный накалом страстей и неслыханных ранее угроз, присмиревший Янку возвратился к Флоре в постель и некоторое время был послушен и тих, как ягненок. Но через некоторое время жизнь взяла свое, парень вновь стал задерживаться в художественной студии, работал вечерами, лишь бы оттянуть возвращение к навязчивой любовнице.

Она не стеснялась, врывалась в студию,  закатывала скандалы в присутствии натурщиц  и многочисленных приятелей несчастного Янку и откровенно заявляла на него права.

Постоянное нервное напряжение  выбивало Янку из привычного ритма жизни, и он уходил в тяжелый запой, забывая женщин сразу. Такое состояние у него длилось, бывало, по две недели кряду. В постели Флоры парень спал сутками напролет, просыпался для новой порции спиртного, выпивал и вновь проваливался в тяжкий сон. Флора сторожила его пробуждение, готовила горячую еду и питье и была, как ни странно, счастлива – любимый был рядом.
 
Заросший, с красными набрякшими веками и щеками, Янку, наконец, выходил из запоя и, уже не обращая никакого внимания на слезы и истеричные вскрики Флоры, рвался вон из дома. Заваливался на дачу к однокурсникам или ехал на край города к  каким-нибудь приятелям, с которыми Флора не была знакома, - таких друзей у общительного парня было великое множество, - и там наверстывал упущенное время, постепенно приходя в себя и обретая уверенность, в любовных флиртах с натурщицами и студентками разных факультетов.

Однако жизнь все-таки вынудила красавца Янку жениться на Флорине, потому что любовница, возможно, назло ему забеременела, а ее  отец-директор пригрозил будущему зятю испортить карьеру, если тот не распишется с беременной дочкой.

Пришлось подчиниться неумолимым социальным законам.
Флора взяла академический отпуск, и молодые поселились в съемной, но очень милой квартирке. Конечно, оплату за жилье, а также и содержание супругов взял на себя отец девушки Андреас Бежа. Когда Янку написал несколько портретов обнаженной жены без живота и с выпирающим животом на последнем месяце, он настолько охладел к своей натуре, что один только вид ее бледного лица в ореоле спутанных рыжих волос вызывал у него приступы мучительной тоски.

Однажды он просто оставил надоевшую Флору наедине с ее портретами и без всяких объяснений, прихватив свой немудреный багаж, переехал в студенческое общежитие.  Жена нашла его и там, плакала, умоляла вернуться, но Янку был непреклонен. В сердцах высказал любящей супруге все, что о ней думал.
-Я – художник, - кричал он, - живу вдохновением, а твое унылое лицо и бесконечные хныканья наводят такую тощищу, что я готов пить, не просыхая. Ты хочешь удержать меня ребенком? Но я не люблю и никогда не любил тебя! Меня тошнит от твоей дряблой груди и толстых ног! Оставь, наконец, меня в покое!

К концу своего монолога молодой человек перешел на визг и поступил совершенно не по-мужски: он развернул заплаканную жену к двери и вытолкал ее из комнаты и из своей жизни навсегда.

Потрясенная девушка вернулась одна в их бывшую квартиру и решила покончить счеты с жизнью наверняка и для этого наглоталась снотворного. К счастью, на небесах у нее оказался очень сильный защитник: именно в этот день  в столице проходила учительская конференция, на которую приехал и ее отец. После пленарного заседания тот поспешил проведать свою девочку, так опрометчиво вышедшую замуж за шалопая-художника.

Испуганный отец обнаружил дочь в квартире лежащей на полу без признаков жизни.

Врачи спасли ее и на этот раз.
После всего случившегося молодая женщина некоторое время находилась в коме и так и не узнала, что сильная доза снотворного парализовала мозг плода и младенца вынули из ее утробы уже мертвым.  Врачи успокоили несчастного отца Флорины, сообщив, что, наверное, это и к лучшему, потому что, если бы ребенок выжил, то все равно остался бы калекой – слишком велика была доза препарата, которую дочь приняла. У нее же от всего случившегося произошли необратимые изменения в психике: Флора начала заговариваться, слышать в голове посторонние голоса и впадать в кратковременное забытье, подобное каталепсии.

После трехмесячной поддерживающей психотерапии, девушку выписали из больницы. Главный психиатр посоветовал отцу отвезти дочь в сельскую местность, где ей ничто не будет напоминать о тяжелых переживаниях в прошлом и где не будет психотравмирующей обстановки.

Специалисты обещали: через несколько лет жизни и работы на свежем воздухе среди здоровых простых людей Флорина поправится и сможет вновь выйти замуж и, возможно, даже родить детей.

Так Флорина вернулась в свой родной город и, как-то придя к отцу в школу, познакомилась там с серьезным и стеснительным молодым завхозом Корнелом. Неопытному парню измученная директорская дочка с бледным прозрачным лицом показалась недосягаемой и загадочной столичной звездой, и он чувствовал себя в ее присутствии неотесанным неучем, недостойным того, чтобы на нее падал взгляд его темных преданных глаз.

Врачи оказались правы: простая провинциальная жизнь на свежем воздухе, прогулки с отцом по окрестностям, отсутствие стрессов вернули девушке прежнее психическое равновесие, и она с новой надеждой стала взирать на мир.  Вскоре главное место в этом мире начал занимать предупредительный и внимательный юноша Корнел Бырцою, который стал сопровождать  Флору на прогулках вместо отца. Он был младше ее на два года, но эта незначительная разница в возрасте не помешала им в скором времени пожениться.

Андреас Бежа не препятствовал новому счастью дочери и дал согласие на брак с понравившимся ей завхозом школы. Молодые зарегистрировали отношения, при этом жених умудрился скрыть от новой родни своих бедных родителей, так и не пригласив на свадьбу мать и отца. Жить он остался при жене в большом доме тестя-директора.
Через два года тесть умер от сердечного приступа, и Корнел стал полноправным хозяином большого дома с садом, директорского автомобиля и приличной коллекции антиквариата, которую покойный директор собирал всю жизнь, еще со времен короля Михая.

Место службы Корнел поменял – теперь он работал завхозом в городской управе. Новая должность прибавила ему солидности, и Бырцой стремительными темпами начал развивать свой образовательный уровень. Однако в университет или в институт поступать не собирался, резонно рассудив, что не стоит тратить несколько лет жизни на зубрежку никому не нужных сведений, умному человеку можно прожить безбедно и без диплома.

Предприимчивый директорский зять увлекся изучением и приобретением антиквариата. Большую коллекцию картин, марок, монет  и бронзовых изделий, доставшуюся ему в наследство от тестя, он увеличил, кое-что выгодно продав и приобретя взамен новые, более дорогие экземпляры. Флорина всячески помогала мужу, поскольку имела полученные в бытность в столице определенные представления о стоимости живописных полотен, изделий из фарфора, цветного стекла и прочих предметов искусства.

В домашней галерее Бырцою-Бежа со временем завелись новые ценные вещицы. К примеру, там появились несколько дорогих картин художников-модернистов первой четверти XX века, Корнелу удалось приобрести даже пару вещей импрессионистов конца прошлого века. В невысоких стеклянных витринах, расставленных в нескольких комнатах, маслянисто засверкали бока драгоценных ваз мейсенского фарфора, поставленных так, чтобы их незначительные дефекты не бросались в глаза. Резную горку розового дерева в просторной гостиной супругов с некоторых пор стали украшать великолепные изделия из хрусталя – баккара, принадлежащие мастерам стекольной мануфактуры Сент-Анн, а на полированной глади стола воцарилась очень хорошая копия фарфоровой фигурки мадам Дюбарри с прической, модной при дворе Людовика XV, принадлежащая якобы Огюстену Пажу.

Несмотря на разницу в воспитании супругов, брак их оказался идеальным. Корнел превозносил свою жену до небес, гордился ее образованностью и культурными утонченными манерами, ему льстило, что жена-аристократка прислушивается к его мнению и часто соглашается с ним. Корнел был счастлив, став главой семьи,  и доволен тем, что Флорина доверила ему коллекцию отца и полагалась на его практическое чутье в купле-продаже раритетов.

К сожалению, счастье супругов продлилось недолго. Флорина забеременела во второй раз и, когда пришло время родить, у нее случился рецидив психического заболевания. Медперсонал такого исхода не мог и предположить, поэтому дежурная сестра не уследила, как в состоянии послеродового психоза роженица задушила  младенца и начала с увлечением распевать эстрадные песни.

Корнел тяжело перенес смерть ребенка, а известие о необратимом психическом заболевании жены придавило его окончательно.

Он жестоко пил несколько дней, не выходя из дома и не отвечая на телефонные звонки и стуки соседей в дверь. Придя в себя после запоя, смирился и немедленно развил бурную деятельность по спасению жены: поместил Флорину в лучшую психиатрическую лечебницу, нанял сиделку и санитара в помощь, договорился с врачом об особом индивидуальном лечении и контроле. Однако прогноз докторов оказался печальным: безумие полностью подчинило женщину, и надежды на ее выздоровление они не оставили никакой.

Последующий за тем год несчастный супруг регулярно навещал жену, привозил для нее дорогую одежду, доставал красивое белье, цветы и конфеты. К сожалению, разум Флоры постоянно находился в сумеречном состоянии, она перестала воспринимать реальность, совершенно не узнавала мужа, все звала какого-то Янку и звонким голоском распевала песенки. Их мелодии больная выводила все еще правильно, но слова в песенки вставляла  случайные, и пение превращалось в бессмыслицу. Доктора называли такое расстройство речи «словесной вермишелью».

Тяжелое состояние жены и отсутствие надежды на выздоровление безмерно угнетали Корнела: он увозил женщину на коляске в отдаленный уголок  госпитального парка; оставшись наедине, пытался достучаться до ее затемненного сознания, жаловался, как ему ее недостает, как он скучает по своей Флоре, цветику ненаглядному. Он гладил ее бледное лицо, целовал карие бездумные глаза и заботливо расчесывал спутанные волосы. Больная отталкивала его руки и продолжала петь, но свои бессмысленные песенки выводила так жалобно, что опечаленный Корнел  часто плакал.

Посещения его постепенно стали редкими. Свою невольную вину перед больной женой и тоску по ней Бырцой заглушал бешеной коммерческой деятельностью. Он с выгодой продал дом Андреаса Бежа и купил новый, просторный, с великолепным мезонином, украшенным декоративными колоннами по фасаду второго этажа.

Должность завхоза благополучно сменил на обязанности заместителя председателя управы и был чрезвычайно горд своим продвижением по социальной лестнице. Но черная, неизбывная тоска, затаившаяся в его сердце, тоска по нежно любимой единственной женщине, не давала ему покоя ни днем, ни ночью.

Он пил ночами, запершись в своем особняке, а днями развивал активную деятельность себе на пользу, маскируя ее заботой о благе горожан: нанимал подрядчиков на ремонт разбитых дорог в жудеце, подал ходатайство на строительство детского сада, добился разрешения столичных властей на  разбивку нового парка и посадку в нем саженцев редких деревьев и кустарников; заботясь об эстетическом облике города, доказал необходимость сооружения большого скульптурного фонтана напротив собора, а уж решения об осмотре и реставрации ливневых стоков, отстреле расплодившихся кошек и собак подписывал сам чуть ли не каждый день, безмерно тратя народные деньги и не обращаясь за поддержкой в столицу.

Подотчетные суммы, перечисленные управе для проведения указанных мероприятий, которыми он распоряжался по своему усмотрению, были достаточно велики. Естественно, большая часть общественных денег оседала в бездонных карманах заботливого хозяина и тайного предпринимателя Корнела Бырцою. 

Через десять лет после помещения Флорины в психиатрическую лечебницу Корнел женился вновь. Ему понадобилась для большого дома хозяйка, прачка и кухарка. Новая жена Ленуте была намного его моложе и, подобно ему в бытность мужем Флорины, благоговейно глядела супругу в рот и выполняла все его желания.

Корнел жену Ленуте не любил. Она была необразованна и груба, походила на него отсутствием приличных манер, низменными привычками и вкусами простолюдинки. В придачу, как и родная мать Бырцою, изъяснялась на примитивном местном наречии.

Муж стыдился свой супруги и на людях старался с ней показываться как можно реже.
Ленуте, однако, в самом деле оказалась плоть от плоти, кость от кости своего мужа, являя пример достойного подражания. Она быстро поняла исключительность своего положения и, когда мужа не оказывалось рядом, не считала нужным притворяться воспитанной и деликатной, и в полной мере проявляла не лучшие свойства своей натуры, унижая других. Особое удовольствие она находила в том, чтобы унизить какую-нибудь умную и образованную, но скромную женщину. Изо всех сил корчила из себя влиятельную даму, жену важного партийного чиновника, но в выражениях не стеснялась, в речи ее прорывались вульгарные интонации, а из безобразно распяленного рта, как жабы, вылетали бранные выражения.

Ленуте, как и Корнел, была родом из очень простой крестьянской семьи.
Ко времени приезда в город Александра Беллонеску Корнел уже несколько лет занимал должность председателя городской управы, ему исполнилось сорок лет. Он часто стал бывать в гостях у Александра.

Работа в управе не помешала Бырцою правильно сочетать общественные интересы с личными. Преданный член партии, серьезный ответственный работник, он не чуждался и амурных дел, правда, старался справлять их где-нибудь на стороне, то есть за пределами своего маленького городка, чтобы не вызывать подозрений у Ленуте, а главное – у своих ревностных подчиненных, больших охотников по части доносов.

Доносы в их среде были, кажется, самым любимым занятием: во всяком случае, Корнел оказался шестым по счету председателем управы. Пятеро прежних начальников, все по доносам верных сотоварищей, сидели в тюрьмах: кто в Барсеа Маре, кто в Жилаве, тюрьме особого режима, а кто и в самой  Дофтане, самой страшной тюрьме страны.  В маленькой республике было свыше сорока подобных мест скорби, и забиты они были под завязку благодаря неустанным заботам недреманной Секуритате и ее бескорыстных добровольных помощников, то есть граждан типа Бырцою.

Один из бывших коллег нового председателя сел за растрату казенных денег, или, говоря отечественным языком, за криму, во всяком случае, так обозначил его преступление бдительный доносчик. Другой председательствующий управы после рассмотрения сути преступления – некоего таинственного infractiune – получил в общей сложности 86 лет тюремного заключения за свое так и не определенное, но зато «уголовно наказуемое деяние». Еще трое бедолаг отбывали за решеткой срок  превентивно, ожидая от прокуратуры квалификации своих «вредоносных» действий и последующего заседания суда. Они могли, конечно, выйти на свободу под залог, но кто этот залог мог за них заплатить? Он был слишком велик!

Бырцою постигла бы та же тяжкая участь предшественников, если бы не  его предусмотрительность и звериная изворотливость. Он нанес удар первым – и несколько членов бывшей команды получили заслуженные превентивные меры наказания.

Освободившись от старой гвардии, он быстро подобрал беспрекословно верный и преданный ему контингент и зажил в свое удовольствие, осмотрительно и осторожно тратя на собственные нужды казенные деньги.

Со временем, изучив расстановку сил на карьерном поле, оценив всех жудецких коллег каждого по заслугам, Корнел по доброй воле и природному призванию стал нештатным осведомителем секуритате. Районные службы ему доверяли, он был на хорошем счету как ответственный и преданный делу работник. Свои доносы он регулярно доставлял в райотдел лично. Это было не трудно, поскольку в его распоряжении имелся казенный автомобиль с водителем. Правда, на тайные или самые ответственные задания, в том числе и к своим молоденьким любовницам, Корнел ездил сам.

Бырцой исподволь присматривался к Александру Беллонеску, который сразу пробудил в нем бешеную зависть. Однако поначалу ему нравилось проводить вечера в тесном кругу приятных, здраво мыслящих людей, вместе с интеллигентными людьми, как равный с равными, вести неторопливые речи о всяких занятных вещах, например, о способах разведения коней в Мексике или на Кавказе, о различных методиках тренировок, слушать   забавные, интересные и поучительные истории Александра, который, в отличие от своих гостей, повидал свет, и ему было чем поделиться с любознательными, но наивными соотечественниками, живущими в изоляции от всего остального мира.

К тому же болтливый  Петре Романо не переставал трезвонить по городу о том, как ему повезло заполучить в хозяйство такого высококлассного специалиста. В последнем утверждении Бырцой сильно сомневался: у директора Петре была слабость – непомерная доверчивость; он всегда искренне расхваливал понравившихся ему людей, с удовольствием рассказывал о каких-то их высоких достоинствах, а потом так же быстро разочаровывался и начинал вести речи противоположного свойства, то есть критиковал  на все лады  бывших единомышленников и поливал крепкими выражениями, не стесняясь окружающих.

-Наверное, то же произойдет и с Александром, - с ревнивым злорадством размышлял Бырцой. – На самом деле, никакой Беллонеску и не специалист вовсе: просто, заимел мужик кой-какие представления о всяких-разных премудростях: как ухаживать за жеребыми кобылами да родившимся молодняком, как кормить да выгуливать рысаков, вот и все дела! Подумаешь! Это всякий может! Так что, не пройдет и месяца, как Роману разочаруется и пойдет костерить этого Беллонеску перед людьми направо и налево. Уж я-то знаю толк в таких, как он. Меня не проведешь!
 
Однако Петре не унимался и продолжал превозносить нового коневода, намекал даже, что лично товарищ Танасе, министр сельского хозяйства, высоко оценивает его деловые и профессиональные качества.
Солидная поддержка в лице самого министра на некоторое время успокоила неусыпную бдительность Корнела, и он затаился, пытаясь усмирить свое рвущееся наружу, то есть на бумагу, недоверие к специалисту.

Незаметно для себя Бырцой стал испытывать к Александру болезненное чувство ревнивой зависти, оно оказалась слишком сильным, чем-то сродни болезни: Корнел втайне преклонялся перед Александром, как плебей преклоняется перед аристократом, и так же сильно, как восхищался, ненавидел его. С таким же трепетом и почтением он относился в период ухаживания к Флорине Бежа. Тогда он ощущал себя незначительным, незаметным провинциалом перед искушенной представительницей столичного не то бомонда, не то богемы, но Флору он полюбил, а вот Александра возненавидел. 

Он люто завидовал редкостной образованности и недюжинному уму своего знакомого, даже физическая сила Александра воспринималась им как подозрительный недостаток. Удивляясь и втайне восхищаясь, тем не менее, растравлял себя и бессонными ночами задавал бесконечные вопросы:
-Это в каких переделках проклятый Беллонеску напрактиковался применять  так лихо разные боевые приемчики? Интересно, кто же преподавал ему такую науку?

Увидев по телевизору фильмы о похождениях агента 007, обратил внимание, как тот лихо побеждает любого противника. Шпионская подготовка и умение драться киношного агента сильно напоминали о талантах Александра.
-Наверно, этот тоже  без особых усилий обезвредит любого бандита, – предположил Корнел, одобрительно наблюдая за действиями знаменитого агента. - Играючи выбьет нож рукой или ногой, наверно, и  кости, походя, как сухие палки, переломает.

Корнел в последние годы  начал регулярно выпивать. Запирался в гостиной от Ленуте и пил ночами. Если та начинала слишком донимать его криками или слезами, успокаивал ударом кулака в лицо.

Сидя за полночь перед опустевшей стопкой  цуйки, пьяно бормотал:
-Скажите мне вот что: в каких заграничных цирках наловчился Беллонеску фокусам вроде сальто?  Интересно, зачем вытворять простому конюху акробатические трюки на бешено скачущем коне?

Естественная и обычная скромность Александра казалась Бырцою нарочитой – ему мнилось, что тот даже ее несет как достоинство.

В общем, Корнел интуитивно чувствовал классовую разницу между ними обоими. Все это постепенно стало отравлять жизнь честолюбивому, однако ж посредственному председателю управы. Будучи сам косноязычным и молчаливым, он завидовал неуловимо легкой изысканности речи Беллонеску, независимым и смелым суждениям, которые тот высказывал в адрес самого высокого начальства. Поражался глубине его познаний в разных областях науки и с завистью отмечал ту небрежную элегантность манер, которая дается исключительно воспитанием, обучением в лучших университетах и годами привычной жизни в среде высокообразованной, культурной элиты.

Подражая своему недругу, Корнел покупал дорогие костюмы, однако они мешком сидели на нем, в то время как Александр, не прилагая никаких усилий, в своем джинсовом комбинезоне и жокейских сапогах выглядел аристократично.

Зависть и подавляемая ненависть – плохие советчики для глупых людей. Беллонеску не выходил из головы Корнела даже в постели. Особенно раздражали председателя управы частые поездки Александра за границу.

Бдительный председатель пытался размышлять логически, проверяя обоснованность подозрений на своей туповатой половине:
-С какими такими целями покидает пределы республики простой конюх, даже не член партии?

Ленуте с бараньим выражением лица таращила на мужа преданные  голубые глаза и недоуменно пожимала плечами. Непонимание жены бесило супруга больше, чем ненависть к недругу, и он с лютым раздражением избивал ее.

Мозг  Корнела не выдал никаких мало-мальски подходящих ответов на заданные праведные вопросы, кроме подозрения в халатности соответствующих органов. Обиженный начальник управы с горечью признал: властям давно следовало бы поинтересоваться, с кем он там встречается!
-Вот я, Бырцою, - негодующе вопрошал  он сам себя, стуча кулаком по столу, - доверенный человек, опять же председатель городской управы и коммунист, оказался невыездным. Почему службы не разрешили мне даже  туристическую поездку в Чехословакию?

Обозленный такими рассуждениями, Бырцою поставил себе задание – внимательно понаблюдать за Александром и попытаться выведать его тайны.
Задетый за живое, Корнел никак не мог взять в толк:
-Как же так, беспартийному гражданину можно выезжать за границу, а мне, ответственному партработнику,  нельзя?

Не то, чтобы он не был согласен с таким решением соответствующих органов, нет, до такого протеста его решимость правдолюбца и не поднялась бы, но все ж-таки было обидно.

Последней переполнившей его сердце каплей оказалось самое горькое подозрение: Александр начал его сторониться. Тот перестал приглашать на вечерние чаепития вместе с директором гимназии и начальником почтового отделения, а при встречах ограничивался сухим приветствием и небрежным кивком.

Оскорбленный недоверием властей, в особенности пренебрежением конюха, Корнел Бырцой  давился злостью. Как-то по пути в городской партийный комитет, он повстречал на улице Беллонеску. Бырцой тут же и остановил его, фальшиво и шумно выражая радость по поводу встречи и протягивая в знак приветствия руку:

-Здорово, Александр! Ну что, все еще собираешь посиделки по вечерам? И много народу к тебе ходит?
Наглые вопросы сыпались из его рта один за другим, он чувствовал, что уже переборщил с ними, но натуру свою не смог превозмочь.

-Ты там, случайно, не готовишь заговор против нашей власти?
Поняв, что сморозил несусветную глупость, тут же поправился:
-Не бойся, шучу я, шучу!

Поскольку Беллонеску, стоя перед ним, не отвечал и руки не подавал, Бырцой быстро спрятал свою в карман и с деланной веселостью уставился тому в лицо, будто и впрямь желал ответа на свой хамский, оскорбительный вопрос.

Александр продолжал молчать, с уверенным спокойствием разглядывая бесцеремонного председателя управы.
-Ну, что скажешь? – Корнел не выдержал поединка молчанием и сглотнул от нервного напряжения. Кадык его заметно дернулся, что не укрылось от внимания противника, однако ненависть придала Бырцою сил, он не отвел глаз, хотя мышцы спины  напряглись и плечи пригнулись.

-Я ненавижу, когда хамы фамильярничают и без разрешения переходят на ты, - ледяным тоном произнес  Александр. При этих словах глаза его жестко сузились, немигающий взгляд на секунду задержался на  дергающейся физиономии председателя, и концы губ чуть изогнулись в гримасе отвращения.

Бырцой поперхнулся от неожиданности:
-Как, как ты смеешь? – задохнулся он.- Ты кто такой?
-Мое имя – Александр Беллонеску, и вам, Бырцою оно хорошо известно, - равнодушно бросил тот. – Попрошу в дальнейшем не беспокоить меня больше! – произнес с нажимом и прошел мимо, небрежно задев Бырцою плечом.

Корнел охнул от боли: литое тело Беллонеску оказалось твердым, как камень, его же плечо, ставшее рыхлым за много лет сиденья в начальственном кресле, от удара сильно заныло.

-Черт! Он как в панцире! Рыцарь хренов! – чертыхнулся в ярости. От презрительного высокомерия, сквозившего в тоне Александра, которое тот и не думал скрывать, на душе председателя городской управы стало невыносимо гадко. Себя, растоптанного в одно мгновение, было так жаль, что глаза тут же предательски увлажнились. Если б оказался с Беллонеску в лесу без свидетелей и с оружием, расстрелял бы тому прямо в спину весь заряд! Без всякого сожаления!

Кипя от возмущения, ночью Бырцою составил свое первое донесение об Александре Беллонеску в секуритате. В доносе сообщил следующее:
«В жудецкий комитет Секуритате.
Считаю своим долгом сообщить, что простой конюх, Александр Беллонеску, на территории государственного конезавода устраивает ежедневные сходки единомышленников. На этих незаконных сборищах участники критикуют экономическую политику ЦК и шельмуют государственный строй нашей Республики. Особый вред приносят  россказни хозяина о сладкой жизни за границей.
Член партии, председатель городской управы, Корнел Бырцою».
Поставил внизу дату и расписался.

Обвинения, конечно, были лживыми, однако ж серьезными. Корнел чувствовал, такой донос потянет на тяжкое преступление – измену родине. Он с нетерпением стал ожидать репрессивных последствий – приезда черного автомобиля на конезавод и ареста выскочки Беллонеску.

Но проходили недели, месяцы, службы никаких действий не предпринимали, и Александр оставался на свободе.

Более удивленный, чем встревоженный отсутствием реакции на отправленное сообщение, председатель управы не оставил своих, как ему мнилось,  патриотических намерений и продолжал наблюдать за строптивым работником.
Беллонеску с головой был погружен в работу, и, конечно, ни на что не обращал внимания. Встречая периодически Бырцою на городских улицах, смотрел на того, как на пустое место. Естественно, подобное небрежение могло разозлить и не такого взрывного человека, каким был Корнел.

Неожиданно положение с затянувшимся арестом Беллонеску прояснил Петре Романо, который  заскочил по делам в управу. Непривычно взволнованный, тот проговорился:
-Скоро можешь меня поздравить, Корнел! Опыты Сандро по выведению новой породы подходят к концу!

Новость произвела на Бырцою эффект разорвавшейся бомбы. Еле совладал с дыханием.
-Опыты ставит он, а поздравлять, значит, тебя? – глухо кашлянув, попенял он Петре.

Конечно, ему не было никакого дела до несправедливости по отношению к ненавистному Беллонеску, даже наоборот. Однако ж Романо окоротить тоже следовало, а то сильно занесся:
-Зарвался ты слишком на отшибе, дорогой товарищ! Как бы не погореть! – мстительно подумал он о директоре.
-А что ж за опыты такие? – будто нехотя поинтересовался, перебирая на столе бумажки.

Простак Петре и не думал ничего скрывать, тут же все и выдал, как на духу, сдал своего подчиненного со всеми потрохами:
-Опыты? Ну, эти…- Романо поколебался, примериваясь к трудному слову, - генетические. Знаешь, что это такое? – обратился он к Бырцою. Тот лишь головой покачал, будто в раздумье, а сам аж встрепенулся в душе, повеселел, даже краска вернулась на длинное желтоватое лицо.
-Ага, проклятый конюх проводит запрещенные опыты! – подумал злорадно, с приятным волнением представляя содержание письма, которое отправит сегодня в комитет госбезопасности.

Корнел, в самом деле, ближе к ночи засел за письменный стол и, мучась над трудно дающимися фразами, составил новое сообщение. В нем обвинил Александра Беллонеску в преклонении перед буржуазной наукой и прибавил в конце письма, что тот занимается запрещенными опытами над лошадьми.

Бывший школьный завхоз ничего не смыслил в коневодстве, но ведь
профессионализма от него и не требовалось! Его насущная задача в качестве районного деятеля состояла в том, чтобы, не теряя бдительности, наблюдать за согражданами, беречь социалистическую собственность, поэтому, подчеркивая тяжесть нового преступления Беллонеску, Бырцой указал:
-Подобные опыты – чистое вредительство, от них сокращается поголовье животных.
Такой вывод пришелся ему по душе.

С чувством морального удовлетворения он опустил конверт в почтовый ящик и с легкой душой проспал до утра. Приснилась ему приятная картина: задавака Беллонеску сидит в Дофтане, и условия там самые ужасные. Завидев в тюрьме Бырцою, который почему-то тоже оказался там же, этот гордец стал клянчить:

-Прошу вас, товарищ, подайте кусочек хлеба!

Корнел проснулся с приподнятым настроением, даже засмеялся, вспомнив приятное ощущение от униженного положения своего обидчика.
С нетерпением снова стал ожидать ареста проклятого конюха.

Прошло полгода, а меры в отношении Беллонеску так и не были приняты.
Бырцой был упрямым человеком и любил доводить любое дело до логического завершения. И он написал новый навет на ни в чем не повинного Александра, но этого ему показалось мало, и он решил лично доставить письмо в районное отделение службы безопасности и удостовериться, что оно попало точно по назначению.

В последнем доносе Бырцой решился задать вопрос о правомерности заграничных вояжей конюха и обвинить того в аморальности.
-Сообщаю, что Александр Беллонеску регулярно выезжает за границу с неизвестными целями, - старательно вывел он. – Обращаю ваше внимание на то обстоятельство, что размеры заработной платы работника конезавода не позволяют оплачивать дорогостоящие и частые поездки за рубеж.

Написав столь веско важную часть письма, встал, с удовлетворением представляя, какой интерес оно должно вызвать у соответствующих органов, и прошелся на кухню заварить крепкого чайку. Выпив чаю, не удержался и опрокинул стопочку коньяку – вторая тема, которой собирался коснуться Корнел, была слишком щекотливой. 

Ему пришлось  долгое время размышлять над тем, как бы половчее сформулировать обвинение, но в голову ничего не приходило. И Бырцой написал просто:
-Также сообщаю, что упомянутый Александр Беллонеску ведет   аморальный образ жизни, проживает в настоящее время в казенном кабинете конезавода, а жена живет в собственном доме.

Получилось легковесно, но в голове сложилась приписка, которая могла, на его взгляд,  свидетельствовать о нем, Бырцою, как о правдивом и основательном гражданине, который, хотя и строчит доносы, но искренне радеет о делах и интересах государственных:
-Указанное поведение Александра Беллонеску несовместимо с социалистической совестью и моралью, а проживание его же в рабочем кабинете является грубым нарушением трудовой дисциплины и семейного кодекса.

Написав эту галиматью, Корнел поехал в жудецкий центр, остановил служебный автомобиль перед входом в комитет, а сам поднялся в приемную и попросился на прием к начальнику.

Бырцой чувствовал себя спокойным и уверенным в своей правоте и никаких тревожащих или опасных для себя действий со стороны служб не ожидал.
Секретарь вежливо ответил на приветствие, взял написанное ночью письмо и велел подождать. К его удивлению, ждать пришлось долго: он просидел в приемной, не сходя с места и боясь отлучиться, два с лишним часа.

Наконец, его пригласили в кабинет начальника районного отделения секуритате. Он вежливо постучал в тяжелую дверь, хотя и знал, что за толстой дверью все равно ничего не слышно, и, робко откашлявшись, вошел.
-Разрешите войти!

Хмурый офицер с погонами майора, сидевший за массивным столом, на котором, помимо письменного прибора и традиционной настольной лампы под зеленым жестяным абажуром, расположились несколько телефонных аппаратов, молча кивнул ему и указал на стул слева у окна. Перед начальником кипой высились толстые серые папки, одна из которых была открыта. Глазастый Корнел разглядел в ней несколько листков в клеточку.

Бырцой хорошо знал начальника местного управления госбезопасности, подполковника Дорина Крецану, поскольку тот несколько раз лично вызывал его на прием по поводу предшественников, бывших руководителей управы, а также по делам других граждан.

Увидев начальника, сменившего погоны подполковника на майорские, удивился.
-Видать, над Крецану пронеслась нешуточная гроза, раз его понизили в звании, - не без злорадства пронеслась мысль. Офицер, не глядя на вошедшего, все молчал, и Бырцою, взглянув с некоторой опаской на Крецану, перевел взгляд на висевший над его головой портрет президента.

Обстановка этого учреждения, стены которого ощутимо были пропитаны людскими страхами, страданиями и болью, отнюдь не располагала к доверию и спокойствию.
– Интересно, что же он натворил? – думал он, рассматривая морщины на уставшем лице Крецану. – Спит, наверное, мало.

Хозяин кабинета продолжал сидеть, молча уткнувшись в открытую перед ним папку с какими-то листочками, исписанными от руки. Слишком долгое молчание стало тяготить Бырцою, и он нерешительно кашлянул.

Майор поднял голову от бумаг и уставил немигающие глаза на посетителя. В его взгляде Бырцой уловил нечто похожее на тень досады или презрения, но не сразу встревожился, зная, что подобное поведение офицера было привычным и рассчитанным на запугивание простых людей, плохо знакомых с методами работы секуритате.

-С чем пожаловал в этот раз? -  нарушил молчание хозяин кабинета, подпирая щеку левой рукой и приготовившись со вниманием выслушать донесение посетителя.
Враждебности или недовольства в тоне начальника отделения Корнел не заметил, однако  во взгляде, который тот устремил на него, уловил искру нескрываемого интереса.

Наверное, как примерный служака, Крецану хотел быть в курсе всех дел, которые творились в подведомственном ему жудеце.
-Меня беспокоит, товарищ Крецану, - озабоченным тоном начал Бырцой, -  подозрительное поведение Александра Беллонеску, работающего на нашем конезаводе. - И нахмурил брови в знак сожаления. – Несколько раз я  уже сообщал о нем, - легонько попенял он, подняв глаз на начальство.

Будничным тоном майор поинтересовался:
-А что тебя в нем беспокоит, товарищ Бырцою?
-Понимаете, товарищ майор, - доверительно сказал он, успокоенный ровным обращением к нему начальника, - многое беспокоит: например, конюх ставит запрещенные опыты над животными…

Тот слегка нахмурился, услышав «майора», и перебил невежливо, хотя и с интересом:
-Откуда ты знаешь, что они запрещенные?

Бырцой оживился и торопливо произнес:
-А как же! Это же генетические опыты!
-Ну и что?
-С точки зрения марксизма-ленинизма, генетика – буржуазная лженаука, - напомнил он уверенно.
-Ай-яй-яй! – сокрушенно покачал головой Крецану. – Вредная вещь!
 
В его голосе  Корнел почувствовал издевку, лицо тут же пошло пятнами. Он недоумевал.
-Что еще вас беспокоит в Беллонеску? – голос майора приобрел официальные интонации.

Корнел насторожился, но все же решился выложить главный козырь:
-Меня беспокоит, откуда у скромного конюха деньги на дорогостоящие заграничные путешествия?
-Ну-ну! – подбодрил начальник. – Может, он зарабатывает?
Бырцой понимающе усмехнулся и категорически отверг такое предположение:
-Никак невозможно!

Майор вздохнул:
-Ну, излагай дальше!
-Также считаю крайне опасными его слишком частые встречи с несознательным городским контингентом, - выпалил Корнел.

Во взгляде Крецану проскользнула насмешка:
-По-вашему, директор гимназии и начальник почтового отделения – несознательные граждане?

Бырцой смешался:
-Ну, в сборищах принимают участие не только они…
-Вы, к примеру, - усмехнулся и вновь посерьезнел Крецану. – Или вы не пользуетесь уважением Беллонеску?

Корнел испуганно вытаращил глаза – случайно или намеренно, но Крецану попал в точку, ударил прямо под дых. Знает или нет?
Но тот успокоительно махнул рукой:
-Еще что?
-Аморальный облик Беллонеску…Как муж, он проживает отдельно от жены.

Майор с шумом вдохнул и выдохнул воздух, будто успокаивая себя, и, подняв руки над головой, потянулся. Встал, разминая плечи, вновь сел. Качая головой, уставил неподвижный взгляд на слегка  смешавшегося доносчика.
-Он что, принимает там посторонних женщин? – полюбопытствовал майор.
-Нет, но он занимает служебный кабинет под личное жилье, и с ним, кажется, проживает сын, - отчего-то теряясь, проговорил он. Последнее добавление даже ему самому показалось нелепым и глупым. Как будто органам госбезопасности есть дело до подобных мелочей!

Крецану криво ухмыльнулся, высоко подняв брови и глянув в упор на Бырцою с непонятным выражением. 
-Вы не подумали, товарищ Бырцою, - наконец выговорил он резко, - что человек настолько занят важным делом, что ему некогда даже домой заскочить? А если жеребится элитная кобыла стоимостью в полмиллиона долларов? – сердце Бырцою ухнуло вниз, когда он услышал, как легко, не стесняясь,  оперирует офицер секретной службы ценами в запрещенной иностранной валюте. -  А если роды дорогого животного протекают тяжело, где должен находиться Беллонеску? Дома, я тебя спрашиваю? – рявкнул он.

Оскалил ровные желтоватые  зубы и уставил холодный взгляд в лицо Корнела. С удовлетворением отметил, как с лица посетителя исчезает уверенность. Тихим голосом вкрадчиво осведомился:

-Кстати, вы сами, товарищ Бырцой, не слишком ли часто посещаете незамужнюю Радмилу Люпу, которая проживает в соседнем городе? Сколько ей лет? Восемнадцать уже исполнилось? Это аморалка с вашей стороны или нет?

Корнел похолодел,  сердце упало: оказывается, Крецану известно о его любовнице. Милице едва исполнилось шестнадцать, значит,  Корнел вступил в связь с несовершеннолетней.

Он бросил робкий взгляд на майора, на лице которого появилась хищное выражение.
-А теперь скажите мне: сколько стоят брильянтовые серьги, которые вы подарили гражданке Елене Бырцою, вашей супруге, к десятилетию свадьбы? Также нас интересует стоимость мужского перстня с сапфиром, золотой зажигалки с брильянтовой крошкой и двух бронзовых антикварных подсвечников с фигурами крылатых ангелов.

Корнела затрясло: офицер говорил о его тайных коммерческих операциях. А бывший подполковник продолжал сыпать сведениями о скрытых приобретениях председателя управы с деланным дружелюбием:
-Нам известно, что вы неравнодушны и к живописным произведениям, - с одобрением похвалил Крецану. Он даже повеселел, приводя своему собеседнику новые пикантные факты.

Оказывается, дорогостоящие приобретения никакого секрета для служб не представляли, даже наоборот,  оказались слишком явными.
Бырцою и в голову не могло прийти, что службам его коммерческие операции так хорошо известны, хотя он и занимался скупкой артобъектов со всевозможной предосторожностью. Цены антикварных вещиц оговаривались только с участием двух лиц – хозяина вещи и Бырцою как покупателя. Больше никто и никогда не присутствовал при сделках, иначе на другие условия он и не согласился бы. Так откуда секуритате известны подробности купли-продажи? Вот этого он никак не мог взять в толк.

Чуть ли не вслух застонал:
-Значит, все это время за мной следили! Или за теми, кто мне продавал все эти вещи. А я, старый дурак, был уверен, что остался вне поля зрения конторы.
И похолодел от новой пришедшей мысли: тайные сделки или связь с несовершеннолетней Милицей – полная чепуха в сравнении с  нецелевой растратой денежных средств управы.

За это ему  может грозить долгий срок.
Между тем Крецану ровным голосом выкладывал о нем все новые сведения.
-Меня лично порадовали ваши предпочтения, товарищ Бырцою! – в тоне майора прорезалось издевательское восхищение. Корнел в испуге поднял опущенную голову. – Я тоже с уважением отношусь к творчеству наших современных художников: Александру Сатмари, Думитру Гиацэ, Камилу Рессу, - как прахом усопшего, офицер стал осыпать  повинную опущенную голову Корнела именами знакомых художников.

Прах этот, наверно, был его собственный, принадлежал лично ему, Бырцою. По всей видимости, все высказанное  начальником отдела означало  конец  карьеры и жизни на свободе.

С тоской, едва не застонав, спросил сам себя:
-И зачем только заявился сюда? Сам, по доброй воле, сунул голову в петлю…В пасть этому зверю!

Сквозь внезапно появившийся шум в ушах услышал:
- На сколько миллионов потянут полотна художников, которые вы приобрели в столице у известного нам обоим коллекционера? -  Офицер, будто в раздумье, поднял правую бровь и прищурился на своего визави. – Прибавим к этому самый дорогой экземпляр вашей коллекции -  эскиз Теодора Амана? Это ведь художник XIX века, не так ли?

Бледный скупщик антиквариата, как загипнотизированный, поднял голову и не сводил глаз с открытой папки на столе. Вот, значит, какие материалы изучал майор перед его приходом!
-А теперь зададим вам главный вопрос, Бырцою!

С майора вмиг слетела мина  нарочитого товарищеского добродушия, и приятельский тон его изменился на бесстрастный тон допросов. Он поднялся со своего кресла и встал напротив Бырцою. Тот приподнялся было, но тяжелая рука майора пригвоздила к месту.

-Чего тебе не хватало, зараза? – с грубой интимностью поинтересовался тот и наклонился к бледно-желтому  лицу Бырцою, заглядывая в глаза. Корректность тона и сухость речей исчезли, теперь офицер не сдерживался и не подбирал слов. Корнел с незнакомой робостью на миг поднял веки и увидел перекошенное презрительной ненавистью лицо хозяина кабинета.
– Сидел бы ты молча на своем стуле, стриг бы потихоньку купоны! – громыхнул он. И добавил с жесткой доверительностью солдафона:
- Мы же тебе позволяли…Идиот!

Председатель управы съежился, опущенная голова  ушла в плечи. Он почувствовал внутри себя ни с чем не сравнимый холод – по всей вероятности, это был полный конец всему.
-Почему порядочный, умный и трудолюбивый человек у таких сволочей, как ты, всегда вызывает ненависть? Почему вам так хочется этих людей принизить до собственного животного уровня? – Майор с раздражением бросал в воздух вопросы, будто обращаясь к самому себе, будто таким образом он сам себя обвинял и тем самым выражал презрение к себе же. Офицер ненавистной всем тайной службы и не ждал ответа, он ему был слишком хорошо известен.

-Почему всем вам так хочется растоптать грязным кирзачом и облить собственным дерьмом талантливого человека? Чтоб стал похожим на вас?

Крик майора эхом оттолкнулся от высоких стен и потолка. На миг наступила тишина.
-Система, - вдруг прохрипел Бырцою неизвестно для чего и с невесть откуда взявшейся смелостью.
-Да,- согласился майор, мельком взглянув на съежившегося посетителя и сделав паузу. – Система. Большинство в ней – такие, как ты: посредственности, тупые приспособленцы и жадное хамье.
-И как ты, - хотел добавить Корнел, но уже не решился.

Крецану некоторое время еще недовольно мерил шагами тесный кабинет, затем вернулся за стол. Успокоившись, сел в кресло и закрыл лежавшую перед ним папку.
-Мы с тобой больше не увидимся, Бырцой! Поэтому я тебе признаюсь, - произнес он, как приговор,  ровным отстраненным тоном. На поникшую фигуру на стуле он не глядел.
 
– Когда ты вошел ко мне в кабинет, я хотел сразу же расквасить тебе морду.
Корнел вздрогнул и, вернувшись к жизни, с испугом взглянул в лицо майора. На нем он прочел выражение отвращения и скуку человека, привыкшего к чужим страданиям.
-Но я сдержался, - как конь, укушенный оводом, мотнул он в раздражении головой. – И, пока ты порочил честного человека, повторяя уже известную мне ложь, я почти успокоился. А знаешь ли ты, Бырцой, что это из-за твоих подметных писем меня понизили в звании?

Корнел вздернул голову и попытался прямо взглянуть в лицо Крецану. Движение не удалось – напрягшаяся шея и подбородок мелко затряслись.
-Я отправил твое первое письмо наверх и, когда не получил на него ответа, как и ты, отослал второе. Когда не получил ответа и на второе, послал третье, уже от себя. Я как чувствовал: надо было сидеть и не дергаться. А я – человек упертый! Высунулся! И что ж ты думал? Меня тут же по стенке размазали! –Крецану произнес это с ненавистью. Но ненависть была вызвана не суровостью товарищей по службе, а была адресована сломленному доносчику. – Объяснили, кто такой Александр Беллонеску. Пнули меня хорошо, мало не показалось, - офицер с угрюмой усмешкой кивнул на свои погоны. – Сделали все, чтоб знал свое место! И поделом!

 Посетитель страшного кабинета опустил локти на колени, чтобы придержать предательски затрясшуюся голову руками.  Глубоко запавшие глаза темным пятном растеклись по вмиг усохшему лицу.

Вынес себе приговор:
- Жалкий неудачник! Дурак, как отец, как мать, как и вся наша порода! Просчитался я, наверное, с этим проклятым Беллонеску! В самом деле, сидел бы тихо…

Взглянув на него, Крецану в изумлении чуть не присвистнул: вот так последствия! Перед ним сидел уже не человек: на глазах майора респектабельный антиквар, тайный богач и уверенный в своей значимости председатель городской управы превратился в трясущуюся развалину с загнанным животным взглядом.
-Эк тебя скрутило! – мелькнула жалостливая мысль, но тут же сменилась гневным ожесточением.
-Из-за этого кретина меня, подполковника Крецану, чуть не выперли из органов!

Как хорошо подготовленный лектор, в полной тишине равнодушно бросал он веские слова:
-Опыты, которые ты называл идеологически вредными, вывели коневодство нашей страны на европейский уровень, а созданная Беллонеску новая порода подняла ее на мировой уровень. Понял, идиот?

Майор выговорил последнюю фразу раздумчиво и с видимым удовольствием, но это последнее чувство было вызвано не злорадством по отношению к уже поверженному и жалкому Бырцою, по вине которого Крецану понизили, а  относилось к невидимому майору Беллонеску, которого тот не знал, но испытал невольное чувство уважения.
В кабинете надолго повисло молчание. Майор разглядывал за окном что-то видное ему одному, на жестком, гладко выбритом лице служаки нельзя было прочесть ни единой мысли. 

Бырцой  понуро уставился в пустоту перед собой,  ощущая блестящую стеклянную стену между собой и офицером госбезопасности. Она расколола прежде единое пространство, в котором одновременно существовали оба, на два изолированных мира: в первом, настоящем и удобном, мире оставался Крецану и все то, что было в прежней жизни Бырцою, в новом – только он один, сдавшийся старый человек, с опустошенным разумом и вмиг ослабевшим телом.

-Вот ты все время называл его конюхом, - встрепенулся офицер, прерывая молчание. Как нерадивого ученика,   ткнул Бырцою носом в  самую грубую ошибку:
 - А ведь он гений, специалист мирового уровня, закончил несколько европейских университетов!

Ушедший в себя доносчик Корнел болезненно дернулся: невыносимо было слышать подтверждение того, о чем подспудно догадывался, чувствовал кожей, но изо всех сил гнал от себя.

А Крецану с видимым удовольствием продолжал разглагольствовать, как будто нуждался в собеседнике и находил в этом откровении с арестованным странное успокоение.

Бырцой с обрывками ревнивого чувства, оставшегося невозвратно там, за прозрачной стеной прежнего мира, понял: его собеседнику интересно разговаривать с ним о Беллонеску – проклятый конюх зацепил внимание и Крецану.

Бырцой усмехнулся в душе: все, кто хоть раз сталкивались с Александром, никогда его не забывали, он интересовал всех и всех задевал за живое.

В этот момент тело бывшего председателя управы начало трясти все сильней и сильней, с головы тряска распространилась теперь уже на руки. Пальцы его крупных рук начали вздрагивать. Корнел снял локти с колен, с трудом откинулся на спинку стула и бессильно закрыл глаза. Уши и одеревеневший усталый мозг буравило мучительное сверло майорского голоса.

-И последнее, я открою тебе секрет, Бырцой: ты разинул пасть на кузена президента. На очень скромного человека, который никому ни разу даже не заикнулся о родственных связях! А вы, идиоты, так и не узнали, какой классный человек живет с вами рядом! И трудится больше вас всех в десятки раз!
Корнел Бырцою  похолодел всем телом.

Произнеся эти слова, Крецану нажал на кнопку звонка в боковой панели стола. Дверь тотчас отворилась  - на пороге возник дежурный.
-Увести! – равнодушно бросил майор подчиненному, кивнув на Бырцою, и даже не взглянул напоследок на человека, с которым беседовал так долго и чью жизнь перечеркнул.

Он давно привык к подобным исходам и перестал сочувствовать врагам народа. Майор уткнулся в бумаги, перед ним лежала уже новая папка  с документами.
Дежурный вытолкал Бырцою из кабинета начальника. Уже в коридоре  бросил вполголоса:
-Руки за спину! – Корнел сквозь непрекращающийся шум в ушах уловил приказание, механически повиновался и пошел впереди, неловко загребая, словно ватной, левой ногой по ковровой дорожке.

Сквозь спутанность сознания Бырцой недоуменно уставился на препятствие, мешающее ему свободно двигаться, - на собственные непослушные ноги.  Онемевшие, они еле переступали. В голове путались обрывки мыслей, он попытался сосредоточиться на чем-то очень важном - воспоминание отозвалось вспышкой: мысленно он увидел свой респектабельный большой дом и тут же усмехнулся, глядя на самого себя, жалкого, загребающего полупарализованными ногами, со стороны и почему-то сверху:
-И зачем жил человек?

Потом мысли его, постепенно проясняясь, перебежали к старенькому домику родителей с покосившим забором. Отец и мать были еще живы, но за эти двадцать лет он ни разу так и не навестил их. Сердце Корнела тяжко дрогнуло, он схватился левой рукой за грудь.
-Назад руки, я сказал! – сопровождающий молодой офицер грубо встряхнул его, но Корнел, уже не слыша, заваливался на колени.

Он не почувствовал боли, ударившись о мраморный пол коридора. Освобожденная мысль его скакнула к золотоволосой Флоре – он ведь любил ее:
-Теперь мы будем вместе!

Врач вызванной скорой помощи осмотрел потерявшего сознание старого человека.
-Инфаркт, - констатировал он, - обширный – до утра не доживет.