Дороги длиною в жизнь

 
                «Каждый выбирает для себя
                Женщину, религию, дорогу.
                Дьяволу служить или пророку -
                Каждый выбирает для себя.
                Каждый выбирает по себе
                Слово для любви и для молитвы.
                Шпагу для дуэли, меч для битвы.
                Каждый выбирает по себе».
                Ю. Левитанский

 Ранним июльским утром 2010 года я вышел из здания аэровокзала «Пулково» в Петербурге и остановился совершенно ошарашенный. Некогда маленькое здание аэропорта «Пулково 2», одиноко стоявшее здесь когда-то, затерялось в окружении уже построенных и строящихся громад из стекла и бетона. Вдали виднелись эстакады транспортных развязок. Сотня автомашин заполняла стоянку, а нудный голос из динамика, не прекращая, сообщал о прилёте и вылете рейсов в десятки стран и городов, разбросанных по всему миру. Я попал в современный аэропорт, если не считать самого здания, которое больше соответствовало бы аэровокзалу, какого-нибудь Урюпинска, а не северной столицы, как с некоторых пор стали именовать бывший город Петра и Ленина.

     Я ждал встречи с этим городом более 12 лет, покинув его, как казалось тогда, уже до конца дней своих. Однако, жизнь тем и интересна, что непредсказуема. Первое время после отъезда, я старался не вспоминать его обветшавшие и посеревшие стены домов, обваливающийся декор фасадов, когда-то лучезарных дворцов и великолепных парадных площадей, сотни нищих, заполонивших улицы некогда царственной столицы, вечную грязь на её улицах и драки у пустых прилавков магазинов.

     Прошли годы, мы жили в благополучной стране, много ездили по городам и весям Европы, не испытывали сложностей в поисках пропитания, казалось бы можно было и не думать о прошлом, тем более, что и возраст диктовал необходимость жить сегодняшним днём, однако, я всё чаще и чаще возвращался мыслями к стране из которой мы бежали.

     А страна, давшая нам образование, на благо которой мы «пахали», в меру наших сил и возможностей, за которую умирали на фронтах миллионы наших соотечественников, родных и просто сверстников, к этому времени рухнула. Новые власти выплеснули на страницы газет и экраны телевизоров, тысячи тонн грязи, поливая ею собственное прошлое, гадливо отвергая всё – и хорошее, и плохое, чем жили люди нашего поколения.   

     Забыв о том, каких трудов и самопожертвования, стоило создание одного из мощнейших государств мира, новые властители, с лёгкостью необычайной, распродавали его направо и налево. Закрывались заводы, прекратилось строительство, народ нищал на глазах, месяцами не получая зарплат и нищенских пенсий. Весь мир, кто со злорадством и радостью, кто с болью и грустью, смотрели на последние вздохи, умирающего исполина. До окончательного развала оставался совсем небольшой шаг.

      Но несколько лет тому назад, что-то стало меняться. Закончилась братоубийственная война в Чечне, прилавки магазинов заполнились продуктами, судя по сообщениям газет, промышленность начала дышать, страна расплатилась с долгами и даже накопила огромные, золотые запасы, а телевидение стало показывать старые кинофильмы и транслировать концерты советской песни. Кажется, что-то стало возвращаться и захотелось, в конце жизненного пути, ещё хоть раз взглянуть на город моей юности, город, где прошли лучшие годы нашей жизни, где родились и выросли дети, где остались живые и, увы, уже мёртвые друзья и товарищи.
     Одни из таких аборигенов, с удовольствием согласились приютить меня на несколько дней, в своей обширной квартире и приехали  встречать. После целой пригоршни поцелуев, объятий и долгих похлопываний по плечам, мы уселись в чистенькую «Тойоту» и проехались по городу. Я был потрясён! Город сиял чистотой и разноцветьем фасадов. От множества машин и марок рябило в глазах, миллионы цветов на клумбах, вазонах, в ящиках на ограждениях улиц, толпы ярко одетых людей, заполнявших тротуары Невского проспекта. Это был удар по психике, равный тому, что я испытал, впервые попав за границу. Я оказался в совершенно другом городе, вернувшем себе царственное величие столицы, хотя теперь таковой уже не являлся.
     После первых дней знакомства с ним, я извлёк из чемодана старую записную книжку и стал обзванивать бывших приятелей и сослуживцев и первым, кому я позвонил, был Володька Греков. Страшно сказать, но мы встретились с ним ровно 60 лет тому назад, когда столкнулись в приёмной комиссии Ленинградского Политеха. Он, тогда уже студент 3 курса, принимал у меня документы при поступлении. Потом мы вместе работали на одном заводе, одно время даже жили на одной лестничной клетке. Наши биографии сложились так, что я следовал за ним, отставая на ступеньку до тех пор, пока наши дороги не разошлись в сферах деятельности, но  и это никак не помешало близости. После отъезда мы некоторое время переписывались и перезванивались, а потом всё прервалось, и я с содроганием набирал номер телефона, боясь услышать очередную безрадостную весть.

     После ряда гудков, когда я с грустью уже собирался положить трубку, из неё послышался старческий, дребезжащий голос.
     - Сл-у-ш-аю.
     - Володя, здравствуй! – радостно проорал я.
     - Здра-в-ст-вуй, а кто это?
     - Это Жора, помнишь?
     -- Жора? Какой Жора?
     - Ну, Жора Майков!
     - Май-ков? Ах Жорка. Ты откуда? Ты же уехал в Германию.
     - Да, вот, приехал посмотреть, как вы тут живёте.
     - Давно, один, или с Зиной?
     - Нет, один и всего пару дней назад. Надо же увидеться.
     - Надо бы, да не знаю как. Я теперь, почти, не выхожу. Ноги не тянут, а домой не приглашаю. Галя лежит и не встаёт, так что нам не до гостей.
     - Ну, может выберешься на часок, посидим где-нибудь недалеко от вас.
     - Извини, я бы с удовольствием, но не получится. Передай привет Зине. Будь здоров, - и разговор прервался.

     Я сидел словно раздавленный. Этот голос, весь разговор, всё было так не похоже на того человека, с которым я был близок столько лет, которого помнил всегда жизнерадостным, готовым поддержать любую шутку, знавшего и умевшего рассказывать сотни анекдотов. К сожалению, я уже тоже далеко не молод, хотя бы потому, что 60 лет тому назад поступал в институт, но мне казалось, что ещё достаточно бодр, чтобы предпринять эту поездку в Петербург. Разговор с Володькой потряс меня. В мозгу проносились какие-то отрывочные воспоминания: институт, цех, вылазки в лес за грибами, поездки на Черноморское побережье, лыжные прогулки в Павловск. Боже мой! Как много связано с ним и что теперь сохранилось лишь в памяти.

     Я сидел у телефона, боясь раскрыть следующую страницу телефонной книжки. Мне казалось, что ещё одного такого же разговора я не выдержу, а уверенности, что не услышу что-то подобное, не было никакой. Мои хозяева ушли по своим делам, предоставив мне полную свободу действий, но и идти, куда-либо, расхотелось, и я продолжал сидеть, тупо уставившись в стену напротив, а на ней, как на киноэкране, проецировалась лента жизни, где главным героем был мой старый, добрый товарищ, пожалуй, даже друг, Володя Греков.

     И всё же, ещё один звонок я решился сделать, втайне надеясь, что подобного не услышу. На этот раз приятный женский голос, сообщил мне, что Ефима Борисовича нет, но если я соизволю ей сообщить номер телефона, то она обязательно соединит меня с ним, при первой же возможности. Поблагодарив милый голос, я продиктовал номер телефона и несколько успокоился – «жив Курилка»! Уже хорошо! И среди плавного течения киноленты о жизни моего друга, каким-то штрихпунктиром, стали мелькать и другие картинки. А я невольно стал сравнивать две истории жизней, прошедших в одной стране, но начала которых, были отделены друг от друга 30 годами, а сегодня сошлись в моём воображении, оказавшись столь разительно непохожими.

В дни ниспровержения всего советского, да и теперь ещё, в мозги молодых с настойчивостью достойной значительно лучшего применения вдалбливается мысль, что в стране глушилась всякая инициатива. Говорят, что карьеру, в хорошем смысле этого слова, можно было сделать только благодаря родственным связям, или выгодным знакомствам в верхах и т. д. Примеры жизненных историй моих коллег полностью опровергают эти утверждения, принимающиеся за, якобы, постулат.
У них не было родственников и знакомых в высоких сферах, их никто не тянул за собой, Они стали теми, кем стали, только благодаря уму и способностям. Да, первый был абсолютно порядочным, но и второй никого не подставлял, не рвался к власти, хотя и занимался не вполне дозволенным. Что верно – то верно, в последние десятилетия советской власти, такая категория людей встречалась, действительно, весьма редко. Справедливости ради, хочу отметить, что в сегодняшней жизни, она появляется ещё на порядок реже, но это уже не в тему.
Я, не то слышал, не то прочёл у кого-то, не то сам придумал, что жизнь каждого человеческого индивидуума отмечается в «Книге судеб», в виде линии из точки «А» в точку «В». Человек появляется из темноты в отправной точке и уходит в темноту в конечной, но каждый проходит этот путь по своей линии жизни. Для одних это плавная восходящая кривая, для других - эта кривая извивается, как змея, для третьих - линия состоит из прямых отрезков, ломающихся под разными углами. Незавершённый путь Володи Грекова, по-моему, будет изображён в виде жирной прямой, проведенной, как по линейке. Человек, которому я позвонил, прожил, и как я надеялся, продолжает жить, совсем иную жизнь и руководствовался в ней совсем иными идеалами. Его линия достаточно извилиста, и мне, увы, не дано оценить, какая из этих двух, лучше.
Проходят годы, новые поколения перелистывают «Книгу» и в неё заносятся новые линии, а старые блекнут и стираются и сколь долго они сохраняются, зависит от формы и толщины этой, неведомо кем, нарисованной линии.

                Институт
                Собрание
На профессорской кафедре, за длинным столом в малой химической аудитории, Химкорпуса Ленинградского Политехнического института, стоял долговязый парень  и готовился произнести речь. Фигура у парня вся была, как бы, вытянута по вертикали. Нет, всё в ней было в гармоничных пропорциях, однако это относилось только к однолинейным размерам, а вот ширина и длина соотносились между собой, как 2 к 3, если за эталон принять классическое «золотое сечение». В остальном парень был весьма симпатичен. Красивые вьющиеся волосы, волнами уложенные на косой пробор, уже выделяли его из общей среды мальчишеских «боксов» и «полубоксов», украшавших затылки большинства. Интеллигентное, с тонкими чертами лицо, выдавало в нём представителя породы, над выращиванием которой трудилось не одно поколение аристократов, оберегавших свой род от любых мезальянсов. Как такой, явно определяемый, аристократ сумел сохраниться в те непростые времена, возможно, станет понятно из дальнейшего, а пока перейдём к началу повествования.

     В аудитории проходило комсомольское собрание первокурсников
металлургического факультета. Ряды были заполнены преимущественно мужскими особями с редкими вкраплениями небольших девичьих островков. В сегодняшних студенческих аудиториях такого уже не увидишь. Была весна 1949 года и за партами сидели, в основном, не выпускники десятилеток, а парни у которых, почти у всех, на пиджаках и старых гимнастёрках, высвечивались разноцветные полоски орденских колодок. Стоящий на трибуне, таковых знаков отличия не имел, однако, внешне принадлежал к возрастной группе, соответствовавшей их обладателям.
    Поскольку на доске объявлений курса, что висели в коридоре корпуса, утром появилось сообщение о внеочередном собрании с неопубликованной повесткой дня, обычно шумная студенческая братия, сидела на этот раз тихо, с неподдельным интересом, приготовившись внимать своему вожаку, а тот, по заведенному порядку, только что предложил открыть собрание. После кратких и обычно принятых казённых процедур, за столом утвердились три человека, и слово было предоставлено тому же парню, оказавшемуся секретарём комсомольской организации курса.
     Парень опять поднялся, чуть покашлял, чтобы прочистить горло, видно было, что он волнуется. Это собрание было первым в жизни, которое ему пришлось проводить. Его избрали комсоргом курса совсем недавно, после того, как предыдущего секретаря забрали в факультетское бюро, которое, в свою очередь, покинул защитивший диплом, новоиспечённый инженер. Так что глядя на более чем полторы сотни голов, вопросительно смотревших на него, было от чего волноваться. Всё же совладав с предательской дрожью, ещё не окрепшим в словесных баталиях голосом, он произнёс:

     - Ребята! Все уже, наверное, знают, что комсомольцы электромеха ещё в прошлом году предложили силами студентов нашего института построить несколько малых гидроэлектростанций в Ленинградской области. Тогда же, туда уже ездили первые отряды и подготовили площадку. Ни для кого не секрет, что почти нигде в сёлах нет электричества. Тянуть длинные линии ЛЭП от государственных сетей в маленькие деревни – нерентабельно, да и в городах мощностей не хватает, и даже заводы работают со сдвинутыми графиками из-за их дефицита. А если построить в непосредственной близости от села небольшую ГЭС, можно решить огромную государственную задачу!

     Представляете? Ребята с гидротеха запроектируют такую станцию, электрики сделают всю электрочасть, энергетики сконструируют турбины, а механики все механизмы и крановое хозяйство! И будет комплексный проект нашего института, который мы воплотим в жизнь! Что требуется? Да, почти, ничего. Надо месяц, во время летних каникул, оттрубить на свежем воздухе, на стройке, вместо того, чтобы валяться на диванах в духоте комнат, не вылезая из домов.

     Вот и всё, что я хотел сказать. Вам решать. Если согласны, мы организуем отряд и поедем строить Алакуcскую ГЭС в Раутовском районе. Лес, река, костёр по вечерам. Красота! Правда, справедливости ради, надо сказать, что проект этой станции уже есть, а вот следующие будут проектировать наши ребята.
     - И заработать можно?
     - Ну, причём тут заработать? Разве не ясно? Мы едем работать, как шефы, на совершенно безвозмездной основе. Руководство института обещает обеспечить нас кормёжкой, всё остальное за нами.
     - А, что ребята? Здорово! Жизнь в палатках, на берегу речки, там, наверное, ещё и рыбка водиться. Загорим, окрепнем и зарядкой заниматься не надо! Давай, записывай меня!
     - Запись с завтрашнего дня у Вити, - и докладчик показал на сидящего рядом Витьку Смородина, своего заместителя, - если больше нет ещё каких-либо мнений и вопросов, будем считать повестку дня исчерпанной, а собрание закрытым. Есть вопросы? Нет вопросов! Вперёд и вверх, все свободны.

     Аудитория мгновенно заполнилась гулом голосов. Все, переговариваясь, потянулись к выходу, на ходу надевая пальто и плащи. Толкаясь в дверях, мало обращая внимание на то, кто в них протискивается – девушка или парень, толпа вываливалась в коридор, на ходу обсуждая услышанное.

     Весна в этом году в Ленинграде оказалась прохладной и, несмотря на ярко светящее солнце, температура не поднималась выше 5-7°, посему никто ещё не расстался с тёплой одеждой. К столу подошли трое и один из них протянул бывшему докладчику пальто.

     - Ну, что, пошли?
     - Пошли.
     - Как ты насчёт того, чтобы пройтись пешком до общежития? Собрание ты провёл на удивление быстро, на улице светло, солнце ещё высоко, капель, красота и девочки не против!
     Все вышли из корпуса. Впереди двигался Аркадий, нежно поддерживая под руку одну из девушек, двое других остались чуть поодаль. С некоторых пор Аркаша стал проявлять повышенный интерес к однокурснице, а та, видимо, стесняясь оставаться с ним наедине, постоянно ходила с соседкой по комнате, с которой успела крепко подружиться. Аркаша, дабы неитрализовать ненужную, в таких делах, наперсницу, стал приглашать в компанию приятеля, с которым тоже близко сошёлся на основе общего интереса к флоту.

     Аркадий был на два года старше приятеля, посему успел повоевать. Будучи призван в 1943 году он прослужил два года на одном из торпедных катеров на Балтике, участвовал в Моонзундской десантной операции и разгроме Лифляндской группировки, за что был награждён орденом и несколькими медалями. Ходил он в старом бушлате, орденских колодок не носил, но любовь к флоту сохранил, подчёркивая её тем, что вместо маек признавал только тельняшку. По всем законам ему был уготован путь в ВУЗ с морским уклоном, но, из чисто меркантильных интересов, он избрал металлургический факультет. Металлургам платили высокую стипендию и вне зависимости от оценок, полученных в зачётку.

     Причиной поступления на тот же факультет Володи, послужило то, что до этого он окончил металлургический техникум в Свердловске. Получив «Красный диплом» у него уже не было иного пути, как совершенствоваться именно в этой специальности. А интерес к флоту появился ещё до войны, когда он всё свободное время проводил в судомодельном кружке Ленинградского Дворца пионеров. Он с упоением перечитал всего Станюковича и Новикова-Прибоя, Соболева и Джека Лондона, Жюля Верна и Лухманова, Купера и Мелвилла. Обладая прекрасной памятью, блестяще знал весь морской сленг и легко оперировал терминами и названиями парусов. Преклонялся перед благородством и статью морских офицеров и по-прежнему мечтал о дальних морских походах и штормах.

     Из парка неслись громкоголосые, грассирующие крики, переговаривающегося между собой, многочисленного воронья, почему-то облюбовавшего институтские сосны. То ли, им импонировало соседство с не менее многочисленной и такой же шумной, и такой же умной, общностью молодых ребят, то ли в небольшом парке было уютно и сытно, так как здесь же находилась студенческая столовая, но количество ворон в нём превосходило все мыслимые пределы и шум они создавали – оглушительный. 
     По длинным, сияющим на солнце, алмазным кристаллам, вывешенным как на просушку, на карнизе химического корпуса, стекали миллионы капель слёз, заплакавшей от умиления при виде весеннего солнца, крыши. Слёзы скапливались, образуя на промёрзшей земле целые лужицы. Лужицы переполнялись, соединялись друг с другом, образовывали ручейки, с журчанием устремляющиеся к канализационным люкам, стекали с дорожек под лежащий на обочинах снег. Дорожки уже освободились от него, но по сторонам ещё лежали небольшие, черноватые сугробики из крупнозернистой массы, давно потерявшей сходство с лёгким, пушистым белым покрывалом, спустившемся на землю всего несколько недель назад. Масса, подточенная снизу водой, нависала неровными карнизами и, время от времени, с хрустом обваливалась. В тени деревьев тоже лежал снег, но уже появились небольшие прогалинки мятой и ржавой прошлогодней листвы, на которой уютно перезимовали сосновые шишки, похожие на обломки старого рашпиля. Осторожно, переступая через лужицы и бурные ручейки, четверо шли по аллее парка. Остальная масса отправилась на трамвай, делавший у института кольцо. До студгородка было достаточно далеко и ребята, жившие в нём, редко ходили пешком, предпочитая ездить на трамваях.

     - Володька, а ты сам-то поедешь?
     - Интересно, а как ты себе представляешь, позвал всех, и после этого отсидеться дома? Ну, конечно, поеду, тем более, что и в самом деле, в городе два месяца делать нечего. Во Дворец пионеров уже поздновато ходить, дачи у нас нет, так что останется только диван с книжкой в руках давить, а это скучно и не продуктивно. А там - простор и полезный труд. А ты почему спрашиваешь? Сомневаешься – ехать, или нет?
     - Да. Нет, не сомневаюсь. Поеду, хотя мать в Николаеве ждёт. А когда ехать, в июле, или в августе? Ты ведь не сказал на собрании.
     - Так я сам не знаю. Всё будет зависеть от того, сколько людей наберётся со всего института. Не это главное, надо чтобы ребят побольше набралось, мы тогда такого наворотим!
     - Так ведь, сколько народу не собирай, за два месяца, всё равно, станцию не построить.
     - Ну и что? Не в этом году, так в следующем, а мы её всё равно слепим, и будет в домах и на фермах свет, керосиновые лампы сдадут в краеведческие музеи и, возможно, даже пахать будут на электричестве! Я, где-то читал, что работают над электротрактором. Разве не стоит во имя такого дела отдать месяц своего безделья. А потом, на стене основного корпуса прикрепят памятную доску и на ней напишут: «Сия гидроэлектростанция построена студентами–политехниками»!

     - Точно! При этом петитом выделят слово – «Сия». Что-то я не припомню, чтобы так начинались современные официальные сообщения, и все четверо захохотали.
     Вспугнутые громким смехом, с куста взлетела стайка воробьёв, до этого весело чирикавшая, постоянно перемещаясь с ветки на ветку и радующаяся чему-то своему, птичьему. А через мгновение, узкая полоса неба, голубеющая над ними в аллее, внезапно раскрылась во всю ширь, являя вышедшим из парка, необозримый, ярко светящийся простор бесконечности. Перед ними был огромный пустырь, в конце которого, виднелись три корпуса институтских общежитий. После некоторой сумрачности, царившей в парке, это море света заставило их чуть зажмуриться. Видимо ошарашенный этим потоком света, поддавшись неожиданному порыву, Володя в три прыжка обогнал переднюю пару, сделал ещё несколько широких шагов, круто развернулся и, идя спиной вперёд, заорал:
         О, весна без конца и без краю -
         Без конца и без краю мечта!
         Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
         И приветствую звоном щита!
Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха - позорного нет!
         Принимаю бессонные споры,
         Утро в завесах тёмных окна,
         Чтоб мои воспаленные взоры
         Раздражала, пьянила весна!
Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

     В своём коротеньком пальто, едва доходившем до колен, с рукавами, из которых на пару сантиметров торчали рукава куртки, в сдвинутой на затылок кепочке, размахивающий руками, он стал похож на мальчишку, вырвавшегося на улицу из под строгой опеки родителей. Казалось, он не знает, что делать с этой, неожиданно свалившейся, свободой, но непосредственно и безоглядно радуется ей. Спутники оторопело смотрели на своего комсорга, открывшегося совершенно иным, нежели они привыкли его видеть, а потом весело зааплодировали и в три голоса, повинуясь тому же странному порыву, заорали – «УРА-А-А-А!». Почему «Ура!», причём тут «Ура»? Никто объяснить бы не смог.

     Он остановился, остальные догнали его и дальше они пошли уже шеренгой, а идущая  рядом Галя, вдруг спросила: «Это кто написал? Случайно не ты?» Вопрос оказался для Володи настолько нелеп, что он, впервые, внимательно всмотрелся в девушку. Перед ним, вопреки устоявшемуся мнению, что среди металлургов нет красивых девчонок, он увидел симпатичное, кругленькое личико, укутанное в белый, пуховой платок, от чего оно стало ещё более круглым, с интересом смотрящее на него.
     - Да, ты что? Это же Блок!
     - Блок? А мы его в школе не проходили.
     - Мало ли кого мы в школе не проходили. А Есенина проходили? А Плещеева проходили? Вот слушай:
                Уж тает снег, бегут ручьи,
                В окно повеяло весною...
                Засвищут скоро соловьи,
                И лес оденется листва.
                Чиста небесная лазурь,
                Теплей и ярче солнце стало,
                Пора метелей злых и бурь,
                Опять надолго миновала.      
                И сердце сильно так в груди
                Стучит, как будто ждёт чего-то,
                Как будто счастье впереди,
                И унесла зима заботы!
Он читал нараспев, не очень умело, но столько чувства было в его чтении, что было понятно, насколько он любил эти стихи. Володя знал их массу. Бабушка с детства, настойчиво тренировала ему память, заставляя заучивать десятки стихотворений. С годами чтение стихов превратилось ещё в одну страсть, а цепкая, выработанная с годами память, сохраняла их в своей бездонной кладовой.
     - Красиво. А это чьи стихи?
     - Плещеева. Жил такой поэт в прошлом веке, писал чудесные стихи, а композиторы, писали на них романсы.
     - Почитай ещё что-нибудь из того, что в школе не проходили.

     И всю дорогу, по 2-му Муринскому, мимо парка Лесотехнической академии, а потом по Лесному проспекту, вплоть до Флюгова переулка, он читал ей Тютчева и Баратынского, Майкова и Фета, Светлова и Бёрнса, Симонова и Киплинга и особенно много из фронтовых поэтов: Слуцкого, Самойлова и других, которых больше всего любил за пронзительность, искренность и честность. За всю свою жизнь, ни до, ни после, ни одному человеку он не читал такого количества стихов. Они лились из него, не переставая, и если бы им пришлось пройти и дальше, хоть до Невы, хоть до Невского проспекта, он не прекратил бы их читать. Володя и не подозревал, куда его вынесет этот стихотворный поток, но то, что он выплеснулся не напрасно, понял уже в трамвае, когда ехал домой.

     Они распрощались у студгородка, на счастье, подошла 9-ка, и он побежал на остановку, успев вскочить в вагон, за долю секунды до того, как с грохотом закрылись двери. Вагон был полупустой, он продемонстрировал кондуктору проездной и, усевшись на скамейку, извлёк из кожаной, офицерской планшетки, заменяющей ему портфель, журнал «Новый мир» и углубился в чтение нового романа «Далеко от Москвы». История, описанная в романе, была чем-то близка и ему. Его самого вывезли из блокадного Ленинграда в 1942 году, сначала в Вологодскую деревню, откуда он перебрался за Урал к маме, где она работала на эвакуированном  из города заводе. Так что труд и быт на востоке, во время войны, был ему знаком, навсегда запечатлев в памяти суровые будни того времени, и поселив в душе святую веру в идейную силу людей, воспитанную в них советским строем и советским образом мыслей, выработавшим в них способность пережить эти немыслимые трудности и победить.

     Однако, читал он не долго. Что-то отвлекало его постоянно. Он терял нить повествования, не мог сосредоточиться, глаза следили за текстом, а мысли были далеко, от чего прочитанное не запоминалось, и ему приходилось возвращаться к началу текста, чтобы понять суть написанного. Наконец, он закрыл журнал и стал смотреть на проплывающие мимо дома и неожиданно увидел в одном из окон Галю. Естественно, было совершенно ясно, что это не могла быть она, но мысли сконцентрировались на образе и он стал присматриваться к нему.

                Семья
     Не то, чтобы он был анахоретом и всё человеческое было ему чуждо, но в его короткой жизни ещё не было девушки, с которой он был бы близок. Невинные поцелуи в темноте техникумовских коридоров, после скромных праздничных застолий в общежитии, не в счёт. Какая уж тут любовь у вечно голодных студентов, больше думающих о том, как бы поесть, нежели о мирских утехах. Учёба в институте требовала некоторых усилий и времени, да и жил он в городе, а не в общежитии, так что с однокурсницами сталкивался только на занятиях и, пока, внимания ни на одну из них, не обратил. И вдруг, это кругленькое, укутанное в платок лицо, с неподдельным интересом смотрящее на него и искренне ловящее каждую рифму, так мастерски сложенную незнакомым поэтом и услышанную впервые. Это лицо не оставляло его, возникая то тут, то там, неожиданно исчезая, но постоянно возвращаясь и задавая вопрос: «Как это ты только сегодня заметил, какое я милое и красивое?». Странно. Он ходил в этой связке уже с десяток раз, и только сегодня всмотрелся в ту, с которой уже столько раз общался. Что случилось?

     Увы, нам не дано узнать, что неожиданно, толкает одного человека в объятия другого. Бывает, люди сотни раз проходят мимо и не обращают друг на друга никакого внимания, а потом случайно сказанное слово, или к месту рассказанный анекдот, связывает их между собой на какое-то время. А бывает, увиделись двое впервые, а в душах вспыхивает такое пламя, что загасить его они не могут в течение десятков, совместно прожитых лет. Вот и сегодня, то ли весна сыграла свой очередной скетч на двоих с Амуром, то ли поэзия, так любимых им поэтов, но с этого дня в его жизни что-то изменилось. Он пока не сознавал этого, но это  произошло, и наша история сложилась именно так, а никак иначе.
    Володя вышел на остановке на Загородном проспекте, откуда было всего пару сотен метров до дома, в котором он родился и жил. Это был солидный дом под номером  66 по улице Дзержинского. Этот адрес сразу вызывал определённые ассоциации у любителей истории дореволюционной России. Дело в том, что в доме 64 по Гороховой, а именно так называлась улица Дзержинского в те времена, жил Григорий Ефимович Распутин и из окон Володиной квартиры была видна часть окон бывшего пристанища «великого старца», что выходили во двор.
     Квартира находилась на третьем этаже и когда-то принадлежала их семье целиком, однако, после войны несколько комнат заселили другими жильцами. Это была квартира его деда, когда-то занимавшего весьма высокий пост. Верой и правдой служа трону, он дослужился до чина Генерала Корпуса Инженеров Путей сообщения и был причислен к Штабу Корпуса Министерства Путей сообщения Российской империи. Дед умер ещё до рождения внука, а бабушка жила с ними, занимая небольшую комнатку, рядом с той, в которой жил он сам с мамой. Ещё одну комнату занимала мамина старшая сестра с сыном.

     Бабушка была из семьи обедневших грузинских князей, также с усердием служивших тому же трону, и до конца дней своих с пренебрежением относилась к людям низшего сословия. Посему из дома выходила редко и не только по причинам старческой немощи, а скорее из-за того, чтобы не сталкиваться с «пролэтариатом», заполонившим улицы царственной столицы. Кстати, старческой немощью, несмотря на весьма преклонный возраст, бабушка не страдала вовсе, сохранив до конца дней своих, ясный ум, гордую осанку и стройную фигуру. Как удалось выжить этой рафинированной аристократке в годы репрессий и даже в блокаду, известно одному Богу, и то, только если он есть. Но факт есть факт, бабушка была жива ещё в 1949 году и живы были и её дети.

     К счастью ли, или к несчастью, это, как и многое другое, не ведомо ни нам, ни, я думаю, никому другому, но Володя не был в ту пору посвящён в таинства своего рода и ветвями генеалогического древа, вовсе не интересовался. Возможно, именно эта «безграмотность» и сыграла определяющую роль в становлении его мировоззрения. Кто знает, как бы сложилась его жизнь, если бы тогда, а не через много лет, двоюродный брат, живший в соседней комнате, не извлёк с антресолей пакет, завёрнутый в плащ-палатку. Это произошло, когда Володе исполнилось 30. Брат вытащил из пакета, отделанную зелёным сафьяном коробку, и под большим секретом показал ошарашенному члену партии КПСС, грамоту в виде свитка, с большой сургучной печатью, подписанную лично «Жикгимонтом Августом, Божию милостью королём Польским, вел. кн. Литовским etc....» от 3 октября 1742 г о даровании Костасу Богдановичу шляхетского звания и земель в Виленском воеводстве.
     Удивлению Володи не было границ, ибо фамилию Богданович носила бабушка, которой к тому времени, увы, уже не было, да и брат, почему-то, сохранил девичью фамилию мамы. В пакете хранились старинные документы, матрикулы об успехах сестёр Богдановичей в гимназиях и на Бестужевских курсах, старые письма, наградные листы и фотографии, с которых смотрели благородные дамы в шляпах и мужчины с бакенбардами и бородами, в офицерских формах и строгих костюмах. Оказалось, что бывший комсомолец и верный член партии, строгий последователь марксистско–ленинского учения, был выходцем из высших аристократических семейств царской России. Стала понятна, неявно просматривавшаяся в прошлом, неприязнь бабушки к зятю, хотя, видимо, ему она и была обязана своей долгой жизнью.
     Володя, естественно, замечал, что выделяется из среды сверстников. Так, в отличие от большинства, он знал, что стол положено сервировать и класть для мяса и рыбы два разных прибора, а главное, мог легко ими управляться. В разговорах часто употреблял славянизмы, обладал обострённым чувством вкуса и вызывал удивление у сокурсников, прямо таки офицерской выправкой, которую не терял даже сидя за столом, что при его росте особенно бросалось в глаза. Однако, он относил всё это к воспитанию, которое дала ему бабушка, ибо родителям некогда было им заниматься. При этом понимал, что бабушка не из «простых», но в тему не углублялся, довольствуясь осознанием того, что она женщина высокообразованная и мудрая.

      Интерес к корням пришёл позже, а пока, Володя вошёл в темноту квартиры, уверенно нащупал выключатель и полусумрачный свет 25-тиваттной лампочки, осветил широкий коридор с гирляндами разномастных пальто и плащей на стенах, телефоном на тумбочке, шкафчиком с большим зеркалом, и массой дверей, одна из которых тотчас открылась и прежде чем показалась голова мамы, он услышал:
     - Володя, ты почему столь поздно?
     - Мам, во-первых, здравствуй, а во-вторых, я же предупредил, что у меня собрание и я, естественно, задержусь.
     - Что же Вы там делали на собрании и какие мировые проблемы решали, что оно длилось три часа?
     - А с чего это ты взяла, что оно длилось три часа?
     - Да мы с мамой просто иногда посматриваем на часы, а считать, как ты знаешь, я умею.

     Мама, не успела, до революции окончить физико-математический факультет Бестужевских курсов, однако, её подготовки вполне хватило, чтобы устроиться расчётчицей в конструкторское бюро при заводе «Арсенал» и всю жизнь проработать на нём. Здесь же она познакомилась с молодым инженером, ставшим впоследствии заместителем начальника КБ и отцом Володи. Папа умер накануне войны, когда Володе ещё не исполнилось и 14 лет, но то, что он был пролетарского происхождения, уже знал. А вот это знание, скорее всего, и определило его дальнейшую жизнь.
     Пока шёл этот обычный разговор мамы с сыном, он разделся, повесил пальто и кепку на одну из вешалок и вошёл в комнату. Она была просторной, с тремя большими окнами, выходящими на улицу и от того полную света. Посередине стоял круглый обеденный стол, над ним висела старинная люстра, вокруг стола стояли резные стулья. В углу, от пола до потолка сияла голубоватыми рисунками голландских изразцов стенка, давно не используемой печи, с тяжёлой чугунной дверцей и мощным засовом. В простенке между окнами, прислонившись к стене, громоздилась горка, через стеклянную витрину которой просвечивала пара хрустальных предметов и разномастная посуда. Рядом, в кресле – качалке сидела совершенно седая, очень старая дама, в длинном платье и накинутом на плечи шерстяном платке. У противоположной стены стоял громоздкий комод весь покрытый, как и горка, великолепной резьбой. Мебель была массивной, чёрной, сделанной из эбенового дерева и, видимо, это обстоятельство позволило ей сохраниться в годы блокады – это дерево не горело даже в голландской печи.

     Тут же стояла старая тахта, на которой спала мама, а за лёгкой, японской ширмой, отгораживающей часть комнаты, у окна приютился небольшой письменный стол, а у стены кровать Володи. Это был его угол. На стене, над кроватью, висела небольшая полка с учебниками, а рядом с кроватью стоял канареечно-жёлтый, канцелярский шкаф, набитый книгами, и выглядевший на фоне, покрытых амурами и виноградными гроздьями эбеновых красавцев, бедным оборвышем, случайно затесавшимся, в поисках подаяния, в ряды аристократов.

     - Бабуля, здравствуй. Ты как себя чувствуешь сегодня?
     - Благодарю тебя, сносно. Во всяком случае, не хуже нежели вчера. А, как твои успехи? И не говори мне, пожалуйста, что ты всё это время был на собрании. Как она? Красива?
     - Бабушка! Ты о чём?
     - Не о чём, а о ком.
     - Да с чего ты взяла?
     - Боже! Я удовлетворена! Всё же моё воспитание не прошло даром, ты так и не научился лгать. Постарайся сохранить сие качество на всю оставшуюся жизнь. Я понимаю, насколько это будет трудно, но ты уж постарайся, хотя бы ради старой бабки! Так она хоть мила?
     - Знаешь, мне пока что трудно тебе ответить. Я и сам не знаю. Странно всё это.
     - Хм. Ничего странного, так всегда бывает. Сначала не можешь понять, а когда поймёшь, уже и кольцо на безымянном пальце.
     - Теперь колец не носят.
     - Теперь и не венчаются, от того и разводов столько. Ничего святого не осталось!
     - Бабуль, не начинай. Не хочется опять спорить, смотри какой вечер чудесный.
     - Ладно, оставайся в неведении. Бог вам судья!

     Мама принесла из кухни тарелку супа, достала из горки хлебницу, поставила всё на стол, начинался обычный, домашний вечер, каких в его жизни уже прошло достаточно много, и всё же в нём появилось, что-то новое, доселе не посещавшее. Он покушал, ушёл к себе за ширму и сел оформлять отчёт по лабораторной работе, затем лёг спать и всё это время, какими-то всполохами, в мозгу возникал парк, удивлённо-восторженное личико, с неподдельным интересом, смотрящее на него. Свет от оранжевого диска, низко повисшего вдалеке за парком, узкими полосками, пробивался в щели между стволами деревьев, от чего личико то освещалось, то попадало в тень, создавая иллюзию движения в вагоне поезда. Он даже услышал стук колёс и под него заснул.

                Штрих 1
- И что, ты думаешь - тебя там ждут? Как же, все профессора выстроятся у входа и будут радостно приветствовать молодого представителя речицкой общественности, облагодетельствовавшего своим приездом великий город Петра и Ленина. Куда ты собрался ехать, куда? Что, ты не нашёл приличного института в Могилёве, или Минске? Нет, посмотрите на этого аристократа! Ему обязательно надо учиться в Ленинграде, а столица Белоруссии ему уже не подходит по уровню!

Всё это произносил, расхаживая по комнате и яростно помогая себе руками, седоголовый мужчина, средних лет, с типично семитским лицом, на котором особенно выделялся тяжёлый нос с горбинкой. Мужчина, то взмахивал руками и рубил ими воздух, то разводил их в сторону, одновременно пожимая плечами, то складывал их в плотный замок на спине, как бы стараясь сдержать нервное возбуждение, но руки не хотели пребывать в неподвижности и вырывались из под замка. Разговор длился уже довольно долго и в ход шли последние, как ему казалось, убийственные аргументы. Все они направлялись в адрес невысокого, худого мальчишки, сидевшего у стола и явно находившегося в родстве с мужчиной, поскольку их объединяла одна общая черта в лице – нос. У парня он ещё продолжал свой рост, точно повторяя формой того, что постарше, и можно было, исходя из элементарной логики, с уверенностью утверждать, что через пару лет он достигнет тех же параметров.

- Ну, ты подумай! Или твоя серебряная медаль отбила тебе эту способность? Ну, кому ты нужен в этом холодном городе? Что, там своих евреев мало? Их, конечно, повыбили за эти годы, но оставшимся так хорошо, что они целыми днями торчат в очереди у голландского посольства в столице и просят визы на выезд. Здесь есть свои ребята, могут, по старой памяти, помочь. Будешь учиться недалеко от нас, а диплом, всегда диплом и неважно, где он получен.

- Но папа! Я не хочу любой! Я хочу быть электриком! Представляешь – атомная электростанция, самая современная наука, реактор, сложнейшая техника, а если повезёт, можно попасть потом в КБ, где эту технику проектируют. Сказка! И, где ты найдёшь в Могилёве такой институт?

- Перестань сказать! Вбил себе в голову эти новомодные майсес и думаешь, что всё станется так, как ты намечтал. Науку делают академики в институтах, а конструктор чертит  то, что начальник велел. Будешь сидеть за доской и чертить заглушки на трубы, только не обычные, а специальные, но всё равно заглушки! А, что с тобой говорить! Мама по ночам плачет, братья и сестра тоже переживают, а тебе всё равно! Ладно! Поживём – увидим, что из этого получится! Делай, как знаешь, тебе жить!

Отец вышел из комнаты, а Ефим остался сидеть. Он настроился уже на поездку, уже видел себя, сидящим в большой аудитории, в окружении таких же мальчиков и девушек. С другой стороны, ему стало грустно от мысли, что мама расстраивается из-за его отъезда. Естественно, он понимал, что и папин разговор вызван теми же причинами, а ему меньше всего хотелось их расстраивать. Он искренне любил родителей, и как всякий еврейский мальчик из благополучной семьи, относился к ним с почтением, а их слово было для него непререкаемо. Однако, в данном случае, вся его сущность восставала против подчинения. Надо ехать и прорываться! Ведь и родители однажды не послушались своих старших и в 1941 году ушли в лес. Благодаря этому и появились на свет и он, и его два брата, и старшая сестра. А бабушки с дедушками лежат в общем рве, в обнимку с сотнями таких же, не поверивших в то, что обычные люди могут быть не менее обычными извергами.

Он хорошо учился, много читал и обладал великолепной памятью, так что всё прочитанное укладывалось в ячейки памяти, и что особенно важно, легко извлекалось оттуда при необходимости. Он отнюдь не был мечтателем, и даже читая массу книг, в отличие от других мальчишек, почти не читал приключенческую литературу и избегал фантастики. Он, как теперь говорят, был прагматиком, его интересовали хитросплетения человеческих судеб, правда жизни, а не рождённые весёлым воображением писателя, якобы, имевшие место быть, события. Вот и отъезд из дома был продиктован не только желанием получить именно эту специальность, но, пусть и не до конца осознанным, но уже вызревающим желанием, попробовать на вкус самостоятельную жизнь вдали от родительской опеки. 

После ухода папы и небольшой паузы, он сел к столу, взял давно приготовленный большой конверт, вложил туда заявление, характеристику и сложенный вдвое аттестат зрелости, заклеил его и старательно вывел адрес. Ленинград. Улица Попова д. 5. Ленинградский электротехнический институт им. В. И. Ульянова (Ленина). Дойти до почты и сдать ценное письмо в окошечко, за которым сидела тётя Хася, было делом минутным. Поступок был совершён! Наверное, это произошло в первый раз в его короткой жизни, когда он сделал что-то серьёзное, ослушавшись родителей. Мысль о поступке жгла мозг, не давала покоя, были мгновения, когда хотелось вернуться и попросить отдать ему письмо, но что-то останавливало, и он продолжал медленно брести в сторону дома, не замечая ничего вокруг.

- Фимка, здорово! Ты куда ходил? Пошли на стадион, мы же сегодня играем! Ты, чего? Забыл?

Из переулка на него вылетело человек пять парней из школы с сумками, в которых, как легко было догадаться, лежала футбольная форма. Ефим таки действительно забыл о предстоящей игре, поскольку большую часть дня мучительно искал выход из создавшегося положения, вёл беседу с отцом, а до него, с братом.
- Вот, чёрт. Забыл. Парни, я сейчас, заскочу домой и догоню.

Мучительные сомнения мгновенно улетучились, кровь запульсировала совершенно в ином ритме, он перешёл с медленного шага на бег и через мгновение оказался на пороге своей квартиры. Схватил давно приготовленную сумку с аккуратно уложенной мамой, формой, завёрнутыми в газету бутсами и фляжкой с водой, и опять вылетел на улицу. Быстро догнал группу, к которой, за это время, присоединилась ещё пара мальчишек и они весёлой гурьбой продолжили путь на городской стадион, где должен был состояться матч на первенство города между командой их школы и молочного комбината.

Ефим самозабвенно любил футбол и вполне сносно гонял мяч. Возможно, эта любовь была продиктована его прагматизмом, ведь это была та же борьба, что присутствовала в ежедневном существовании. Она велась с желанием победить, выделиться в лучшего и, в конце- концов, добиться успеха, ибо всякая победа выдвигает вперёд и поднимает, в глазах других, на более высокую ступень. А это не есть ли главное в жизни?

 Невысокий, подвижный, как ни странно, выносливый, он много перемещался по полю, играя и в полузащите, и в нападении, обладал хорошей техникой, и его, не без оснований, ценил тренер. Но главное, он знал и помнил всю статистику советского футбола. Практически, со стопроцентной уверенностью, мог назвать состав команды «Торпедо» в 1951 году, итог матча между ЦДКА и «Динамо», при игре на кубок в 1947 году и ещё массу иных сведений, вплоть до того - кто забил голы в матче тбилисского «Динамо» с «Жальгирисом», хотя такая команда уже давно не играла в высшем дивизионе. Как эта масса сохранялась в его голове, он не знал, но авторитет в пацанском мире городка у него был непререкаемым, что обеспечивало ему полную неприкосновенность при различных разборках. Видимо мальчишки считали, что сохранение этих недюжинных способностей, гораздо важнее желания «начистить» ему физиономию, за неосторожно сказанное слово. А такие слова довольно часто слетали с уст местного Стрельцова.

На стадионе уже собирались зрители. На нижних скамейках невысоких трибун, рассаживались степенные дядьки – болельщики с молочного комбината, а верхние занимала галдящая толпа мальчишек и девчонок со всех школ городка. Команда школы была единственной школьной командой, добившейся права играть на первенство города. Она почти целиком была укомплектована ребятами, окончившими в этом году 10 класс и похоже, что футбольная слава школы, с их уходом из неё, закатывалась. Уходить ребята решили, громко хлопнув дверью, поэтому каждый матч боролись с полной отдачей сил, надеясь выиграть первенство города и, тем самым, заслужить 2 спортивный разряд. Пока у них получалось и, если не считать пары ничьих, остальные матчи они выиграли, на радость многочисленной ребятне, истово болевшей за них.

Физрук школы, он же тренер команды, гордился своими питомцами, и в то же время прекрасно понимал, что каждая игра, выигранная, или проигранная, неизбежно приближает их к минуте расставания. Становилось грустно. Он сжился с парнями, знал о них всё, знал их вкусы и привязанности, был знаком с родителями и уже появившимися пассиями, не раз защищал их на педсоветах и тщательно следил за успехами в других предметах. Многие, именно ему, были обязаны тем, что сумели хорошо окончить школу, так как с двойками он на тренировки не пускал.
Парни ввалились в раздевалку, где их уже ждал тренер. При виде весёлых, беззаботных парней, радостно приветствовавших его, грусть будто улетучилась, и её место заняли мысли о матче. Ребята переодевались, а он  говорил им о расстановке на поле, предупреждал о сильных сторонах отдельных игроков противника и возможной тактике его игры. Время, и команда потянулась на поле.

Свист, топот, крики, обмен приветствиями, выбор ворот, свисток судьи и игра началась. Нет нужды описывать матч, похожий, как две капли воды, на тысячи таких же, что игрались на стадионах и простых площадках, на всей территории огромной страны в 1970 году. В каждом городе, станице, селе, были свои футбольные команды и десятки тысяч мальчишек, с упоением гоняли мячи летом, а зимой становились на коньки и с той же страстью, орудовали клюшками на льду катков, заливаемых прямо во дворах.

С большим трудом, но всё же, ребята опять выиграли и этот матч, ещё больше упрочив своё лидирующее положение в первенстве. Ефим возвращался домой в окружении папы, братьев и сестры, которая тоже ходила на каждый матч. Правда, в футболе она мало, что понимала, и ходила на игры с единственной целью – помочь брату, если он получит травму. А травмы случались и тогда Софа, заканчивавшая к этому времени фельдшерское училище, расталкивая сидящих, с криком бросалась с трибуны на поле, и колдовала над очередным синяком, полученным в схватке. На этот случай у неё всегда была медицинская сумка, которой пользовалась ещё мама в отряде, набитая бинтами, ватой, йодом и прочими средствами первой помощи.
Мама на матчи не ходила. Кто-то же должен приготовить еду, чтобы накормить эту ораву голодных, которые придут охрипшими и голодными с этой дурацкой игры, где 20 бездельников бегают за одним мячом и не могут его затолкать в такие огромные ворота. Спрашивается – кому это надо? Тем не менее, первое, что она спрашивала, когда семья возвращалась домой, было: «Ну, и что, Вы таки выиграли, или нет?»,- и получив положительный ответ, изрекала: «Тогда Вы на хлеб заработали. Идите, садитесь, всё уже на столе». Справедливости ради, надо сказать, что обедом она их кормила и в случае проигрыша. Менялась только фраза, которая звучала тогда так: «Бездельники! Что же Вы там два часа делали? Незачем Вас кормить». И после небольшой паузы: «А что делать? Всё уже на столе и таки оплакано, так что идите кушать, не выбрасывать же». 

Сегодня, по случаю пятницы, что совпала с победой команды в очередном матче, на ужин был цимес. Вы кушали настоящий цимес? Из молодой морковки, сладкой, как сахар, уже потому, что она молодая, и, тем не менее, сдобренной ещё горстью изюма и парой ложечек сахара и потушенной в духовке плиты, которую ещё топили дровами? Если Вы не пробовали такой цимес, то уже вряд ли попробуете, ибо исчезли с земли старые еврейские местечки, в пределах бывшей черты оседлости, чудом сохранившиеся даже в годы страшной войны. Перебрались в Израиль евреи из Вильно и Режицы, Одессы и Бердичева, увезя с собой ту милую патриархальность и бабушкины рецепты приготовления настоящих «кнейдлах», редьки со шкварками, цимеса и фаршированной щуки.

За столом собралась вся семья во главе с папой и мамой, и даже трёхлетний Миша был посажен между старшим братом и его женой, ранее помогавшей маме готовить ужин. Брат давно уже жил отдельно, но вечер в пятницу, обязательно проводил в доме родителей. К сожалению, родителей Гени уже не было среди живых. Они остались в прошлом, среди тех 6 миллионов, ушедших навсегда, по воле нескольких мракобесов, учинивших эту мировую бойню.

Вечер прошёл, как всегда, весело и непринуждённо. Было выпито пару бутылок домашнего вина, настоянного на смородине, которые мама где-то прятала, держа место  хранения втайне от молодого поколения. Поздно вечером, когда все вышли проводить Сёму с Геней и малышом, крепко спавшим на плече у папы, тот спросил у Ефима:
- Ну, так что ты решил?
- Я отправил сегодня документы в Ленинград.

Стало тихо, и только слышен был треск кузнечиков. Ефим в мгновение покрылся холодным потом, сжав зубы он приготовился выдержать гром и молнии, собравшиеся вокруг него, но ничего не произошло. Молчание продлилось несколько секунд, показавшиеся ему вечностью, а потом он услышал только: «Ну-ну», сказанное одновременно и папой и старшим братом. Они были очень похожи друг на друга и даже мыслили одинаково. После чего все попрощались и разошлись.
Он раздевался в темноте. Не хотелось зажигать свет, так как тяжёлые мысли не располагали к нему. Кто знает, чем бы кончились эти раздумья, если не открылась дверь и в комнату не втиснулась Софа.

- Ты уже лёг?
- Ложусь, а что?
- Я хотела поговорить.
 У них с давних пор установились близкие отношения, которые редко возникают между братом и старшей сестрой. Софа была в курсе всех его дел, успокаивала его при неудачах и делила с ним все радости. Они часто уединялись и разговаривали, не скрывая друг от друга никаких тайн. Между ними была разница в три года, но сестра ещё не нашла своей второй половины, что позволяло поддерживать дружбу с младшим братом.

- Ты не расстраивайся, всё будет хорошо. Ты всё сделал правильно. Мама с папой поймут. Я уверена, что они и сейчас понимают, только им тяжело с этим согласиться. Пройдёт несколько дней и всё уляжется. Даст Б-г, ты поступишь в институт в большом городе. Там большие перспективы, а что здесь? Там масса людей, театры, музеи, ты будешь жить среди этой красоты, а не посещать её в редкие экскурсии, которые будет устраивать твоя фабрика, когда будешь работать мастером.
 Так что перестань размышлять и мучиться, а думай, как жить в новых условиях, а жить там будет трудно. Рядом не будет никого из нас, и никто не посоветует и не придёт на помощь. Некому будет постирать трусы, и дать лекарство, когда простудишься и придётся научиться готовить себе покушать, потому что мама будет готовить здесь. Но всё это мелочи. Ты не один такой, таких тысячи и миллионы и каждый, когда-то начинал, и это называется самостоятельная жизнь. Вот и думай, как прожить её, а не переживай, что не послушался родителей. Спи! Спокойной ночи.
- Спасибо. Спокойной ночи.

Неделя прошла в обычных делах, которыми занят любой, окончивший школу данным летом, то есть – ничем. Он слонялся по дому, изредка брался за книгу и читал, бегал с приятелями на Днепр купаться и на тренировки, и успел ещё один раз сыграть в футбол с «Гвоздильщиком». И хоть это и занимало время в течение дня, но к категории полезных дел это времяпрепровождение никак не относилось.
 Как-то, вернувшись из очередной вылазки на речку, он обнаружил на своём столе конверт с синей печатью ЛЭТИ вместо обратного адреса. Перехватило дыхание. Дрожащей рукой он взял конверт и, по возможности, аккуратно начал его вскрывать. Он вскрывал его так, будто хотел использовать конверт вторично, хотя это было абсолютно бессмысленно, и он прекрасно понимал, но продолжал медленно отрывать клапан конверта, стараясь его не порвать. Наконец, он справился и извлёк из вскрытого чрева свои документы и небольшой листок бумаги, на котором было отпечатано, что приёмная комиссия электротехнического факультета, к сожалению, вынуждена отказать Е. Кагану в приёме, поскольку положенное количество медалистов, она уже зачислила. Внизу стояла витиеватая подпись Председателя комиссии.

Он стоял, ошарашенный прочитанным и был не в состоянии понять, что получил отказ. Читал и читал коротенький текст и не мог никак взять в толк, что мечта, с которой он уже сжился, в которую поверил, рухнула. Глаза перестали различать предметы, он стоял, тупо уставившись в окно, не видя ничего. В голове пульсировала только одна мысль: «Что дальше? Неужели подчиниться приговору? Ехать в Минск, но как же Ленинград? Что делать?».

Его вывела из состояния ступора сестра. Она, как палочка-выручалочка, каждый раз приходила на помощь, именно тогда, когда это так ему было нужно.
- Ну, что там?
- Ничего, - обречённо ответил Ефим и протянул ей, не глядя, письмо за спину, продолжая смотреть в окно.
- Н-да-а ... Знаешь что, Фимка, я думала, что этим может кончиться. Всё таки институт не простой, и пятый пункт никто не отменил. Я тебе скажу такое, что, если узнают родители, мне устроят головомойку, почище предпасхальной чистки. Плюнь на этот институт, на нём свет клином не сошёлся. В Ленинграде полно других высших заведений, куда не так осторожно принимают евреев. Я уже посмотрела в библиотеке справочник и нашла там, например, институт холодильной промышленности. Он называется несколько сложнее, но это неважно. Холодильники, не атомные электростанции и с ними ты справишься лучше, так как они не секретные. Пошли документы туда и, всё равно, поезжай в Ленинград. Только папе с мамой не говори, что это я тебе посоветовала.

Ефиму ещё не приходилось встречаться с понятием «5 пункт». В свои 17 лет он ещё не заполнял анкет, если не считать анкету при получении паспорта и карточки, при вступлении в комсомол. В школе, педагоги, никогда не выделяли его по национальности, да и выделить было трудно, так как добрая половина класса состояла из соплеменников, ну а об одноклассниках и говорить не приходиться. Кому придёт в голову сказать Гошке, который вовсе и не Гошка, а Гоги, что он грузин, или Альке, что он узбек, не говоря уже о том, что Фима, Володя, Стёпка еврей, или русский? Какая разница? Лишь бы парень был хороший, не заносился, и не задирался, давал списать, когда надо, и гонял в футбол. Вот и все учитываемые пункты анкеты. Так что упоминание о пресловутом пункте, у него в голове не отложилось.
В то же время, простота мысли, высказанная сестрой, вернула его к жизни. «А ведь верно. Ну, так не электротехнический институт. Электриком можно быть и в другой отрасли. Да и так ли уж важно, каким специалистом быть? Папа прав, важно получить высшее образование, а там уже твои способности выведут тебя куда надо. Ха! Ещё не всё потеряно! Жизнь продолжается!»

- Софка! Ты чудо! Чтоб я без тебя делал! У тебя есть адрес этого института?
- Спрашиваешь! Я уже давно его списала. Сейчас принесу, - и она выскочила из комнаты.

Переложить документы из одного конверта в другой было делом одной минуты, ещё минуту заняло написание нового заявления, конверт заклеен и Ефим приготовился уже писать на нём адрес, но Софа забрала у него ручку и жестом показала, чтобы тот освободил место.
- Что такое? Я же не написал ещё адрес.
- Уйди. Дай я напишу. У меня рука счастливая. Вот увидишь, придёт положительный ответ.
- Но будет же видно, что письмо написано не моим почерком, ещё подумают, что я плохо пишу.
- Ай, не дури голову. Кто это будет сличать почерка? Один распечатывает письма, другой регистрирует заявления, а решение принимает совсем даже третий, и не в той комнате, где сидят первые двое. Отойди, - и она быстренько вывела на конверте адреса института и обратного.

Через 15 минут, ценное письмо было зарегистрировано на почте, и Ефим получил ещё одну квитанцию, свидетельствующую, что оно принято. От момента получения отказа, до мгновения, когда  он вышел из здания почты, прошло не более часа. Это время прошло в каком-то бешеном ритме, когда не было времени думать о чём-либо постороннем, сейчас он  вновь вернулся к реалиям и в душу закрался предательский страх перед неизбежным объяснением с родителями. Что он скажет им? Одно дело уезжать в единственный, в своём роде, институт в стране, другое – в институт, аналогичный которому, явно есть где-то поблизости. Да и вообще, как сознаться, что получил отказ и папа был прав, когда говорил, что там его не ждут, а он, всё равно, решился уехать?

Он двигался к дому значительно медленнее, чем несколько минут тому назад, когда мчался на почту, тем самым оттягивая встречу с мамой, а потом и с отцом. Но ничего не произошло и речь, заготовленная по пути, не понадобилась. Его никто, ни о чём не спросил!

 Через много лет, когда он оказался уже в роли отца, и размышляя над тем что произошло тогда, дома в Речице, он так и не нашёл объяснения произошедшему, так и не понял, кто положил письмо ему на стол. Знали ли родители о полученном отказе, почему никто не спросил его, кроме сестры, что в письме? Никто не спросил его и куда он едет, как бы молчаливо согласившись, что его приняли в Электротехнический институт. И даже, когда этот «Секрет Полишинеля» перестал быть секретом, никто из домашних не проронил по этому поводу, ни слова.

Боже, как мудры были наши родители, как бездарно мы проводили время рядом с ними, и как не хватает их нам, тогда, когда их уже нет! И не у кого спросить совета, и узнать то, что знали они, и что безвозвратно потеряно, по нашей же глупости и юношеской нетерпеливости и нетерпимости! Увы нам, и всем следующим поколениям. В этом смысле, мир не меняется и, к сожалению, не становится лучше. Всё повторяется, а как хотелось бы передать своим детям, хотя бы частичку опыта, приобретенного на жизненном пути, и усеянном безвозвратно утерянными знаниями десятков близких, уже ушедших в небытиё.

«Святой доктор» Фридрих Хааз говорил: «Спешите делать добро», я бы сказал: «Спешите общаться с родителями». Добро можно и нужно творить всю жизнь, а общение с родителями, увы, как правило, краткосрочно. Спешите!

Ответ пришёл ровно через неделю, и из него следовало, что «товарищ Каган Ефим Борисович, зачислен студентом Ленинградского технологического института холодильной и молочной промышленности, на холодильный факультет и его просят прибыть в институт, по адресу: улица Ломоносова д. 9, к 1 сентября 1970 года. Учитывая, что он иногородний, ему будет предоставлено место в общежитии.
Ефим прочёл письмо с каким-то двойственным чувством. Казалось бы, надо радоваться, сбылось то, о чём он мечтал. Да, сбылось не совсем то, что хотелось, но, всё же. Его приняли в институт, он поедет в Ленинград, о котором он узнал, за последнее время, чуть больше, так как порылся в библиотеке и почитал даже довоенный путеводитель по городу, чудом оказавшийся там. Надо радоваться! И всё же, на душе было неспокойно.

Он ещё никогда не уезжал надолго из дома. Пара месяцев в пионерлагере – не в счёт, это было рядом с городом и там все были свои. Как сложится жизнь в огромном и чужом городе, среди незнакомых людей? Справится ли он с новыми задачами, которые придётся решать теперь одному? Пока не было этого письма, всё шло как обычно, и он терзался только одной мыслью – примут, или нет. Теперь вопросы о дальнейшей жизни встали во весь рост, они множились и порой его охватывал страх и сомнения – а правильно ли он поступил, что решил уехать.

Он, отнюдь, не был маменькиным сынком, был вполне самостоятелен и уже совсем не инфантилен. Жизнь в многодетной, хотя  и в меру, обеспеченной семье, где достаток определялся и тем, что каждый вносил посильную лепту в общую казну, приучила его к тому, что надо самому ухаживать за собой, беречь и не разбрасываться небольшими деньгами, которые у него появлялись. Он умел приготовить себе и завтрак, а если надо, то и обед, а спорт приучил его к выносливости и умению терпеть боль. Короче, полученный к своим 17 годам аттестат, действительно подтверждал его зрелость и не только в школьных знаниях. И всё же ...

Он совершенно чётко понял, что день, когда поезд, увезёт его в Ленинград, станет последним в его жизни под родительским кровом. Нет, конечно, он будет приезжать сюда на каникулы и родительские юбилеи, приезжать в отпуск и привозить сюда своих будущих детей, но это будет уже не возвращением, а только временным приездом в гости. Было понятно, что не он первый и далеко не последний, покидает дом своих родителей, но разве от сознания, что таких много становится легче? У каждого своя боль и нельзя передать её другому, даже если кто-то и готов взять её на себя, и подло сознавать, что она исчезает от мысли, что у кого-то тоже болит. Из раздумий его опять вывела Софа.

- Мама сказала, что ты получил письмо! Из института?
- Ага.
- Ну, и что там на этот раз?
- На, читай.
- Ура-а-а-а! Что я говорила! У меня рука таки счастливая! Поздравляю! Дай я тебя поцелую!
- Чего меня целовать? Тут моей заслуги нет. Наверно, у них недобор медалистов. Все стремятся в Медицинский, в Политехнический с Электротехническим, а в Холодильный желающих мало.
- Ерунда всё это. Хороший институт, вот увидишь! Да и неважно это – хороший, плохой. Надо, чтобы голова варила, а она у тебя варит, хоть и играешь в футбол. Главное, это Ленинград, а диплом ленинградского института, уже дорогого стоит.  Я так рада за тебя! Фимка, ты поедешь в Ленинград, будешь ходить в оперный театр, увидишь Эрмитаж! Сколько там всего! Окончишь институт, я к тебе приеду!
- Ладно. Размечталась. Я ещё и учиться не начал, и из дома не уехал, а ты уже об окончании института. Чем ближе отъезд, тем страшнее становится.
- Ну, чего ты боишься? Будешь жить в общежитии, там познакомишься с ребятами. Они же тоже приедут издалека и будут в таком же положении, а когда людей много – не страшно. Всегда найдётся кто-то, кто поможет, кому-то поможешь ты, так и живут люди. Поддерживают друг друга и выживают. Я уже говорила – всё будет хорошо! И не дрейфь! Пойду скажу маме, что ты поступил. Ты ведь не говорил ещё? Нет?
- Нет, конечно. Только что сам прочёл. Да и боязно чуть. Хорошо, что ей скажешь ты, она вряд ли обрадуется.
- Это почему?
- А то ты не знаешь?
- Дурак! Папа с мамой давно всё обсудили, и давно всё решили, так что не сомневайся, сегодня будет торжественный ужин.
- Правда?
- Я тебя, когда-нибудь обманывала? Шмендрик!
- Так чего ты молчала?
- Нет, посмотрите на него! Я, что, должна была скакать вокруг тебя и кричать, что у тебя умные родители? А ты сам не догадывался? Ладно, живи, - и она убежала, а у него словно гора сползла с плеч. Всё, действительно, должно быть хорошо!
Вечером собралась вся семья. По случаю появления в семье первого иногороднего студента, был устроен шикарный ужин, и на стол была выставлена даже бутылочка «Столичной», что уже само по себе указывало на выдающееся событие. Папа сам, почти, не пил, а вслед за ним и дети не привыкли к употреблению спиртных напитков. Исключение делалось только для домашнего вина, мастерски готовившегося мамой, и которого всегда было в избытке.

Это были, пожалуй, лучшие годы в послевоенной жизни страны. Осталась позади пора хрущёвского дефицита. За прошедшие 4 года, с момента его отрешения от власти, удалось провести ряд реформ в промышленности и деревне, на прилавках магазинов появились продукты. Папа, возвращаясь с работы, изредка, радостно сообщал, что перешли на пятидневную неделю, что стало проще работать, и появилась какая-то свобода выбора, а не ожидание постоянных указаний «сверху». Фиме были не очень понятны все эти странности, но и ему становилось приятно, просто, от сознания, что папе легче работается.

Их семья и раньше не бедствовала, всё же папа, как командир разведподразделения партизанского отряда, которым он стал в 1943 г, вернулся в родной город уважаемым человеком. После войны, окончив институт, он ещё более упрочил своё положение и теперь занимал должность Главного инженера завода. Мама больше занималась детьми, хотя тоже имела медицинское образование и работала на одной ставке педиатра в городской поликлинике. Дети, не считая Ефима, уже стали самостоятельными, так что материально в семье всё было благополучно, и стол был заполнен на славу. Поднимали тосты за успехи новоиспечённого студента, за здоровье родителей и даже за будущие поколения продолжателей рода Каганов.

Эту ночь Ефим спал спокойно. Странно, ему казалось, что и прошедшие недели он спал нормально, а выяснилось, что это не так. В прошлые ночи он трудно засыпал, часто просыпался. Правда, засыпал почти сразу, и всё же, сон был прерывистым, со сновидениями, которые утром он не мог восстановить, ибо это были какие-то обрывки, чего-то смутного и тревожного. Этим утром он встал и с удивлением установил, что за ночь ни разу не проснулся и голова его чиста, как у младенца. То ли это была реакция на несколько рюмочек водки, то ли нервная система среагировала на благую весть, пришедшую из Ленинграда, но он был бодр и даже весел.

Блаженно потянувшись, закинув руки за голову и сцепив их вместе, стараясь, как можно дальше вытянуть, раскинутые в стороны, ноги и изгибаясь всем туловищем, он полежал пару секунд, в таком положении и вскинув ноги вверх, резко опустил их, рывком сев на постели, одновременно повернувшись на 90°.

На то, чтобы одеться, умыться, сделать пару бутербродов, вскипятить чайник и выпить чашку чая, ушло не более получаса. Дома уже никого не было, сегодня у мамы был день приёма и она тоже ушла, как и все, рано. Проделав все утренние процедуры, Ефим выскочил на улицу и помчался к приятелям сообщить о вчерашнем письме.

Вся компания уже сидела на их месте, на берегу Днепра, который привычно катил мимо миллионы тонн мутной воды в далёкое Чёрное море. Начинаясь, где-то в России, он вбирал в себя воды огромных болот Белоруссии, десятков рек и ручейков Украины и всю эту массу пресной воды отдавал морю, которое непостижимым образом, превращала её в солёную и прозрачную.
На песке, под кустами ракитника, сидело и лежало человек 10, среди которых было и несколько девочек.

- Привет парни! Купались?
- А почему только парни, мы что уже не в счёт?
- Почему не в счёт? Вы тоже парни, раз находитесь здесь.
- Это что-то новенькое. И давно это у тебя такой взгляд на девушек? Попахивает извращением.
- Ладно, Люд, не придирайся, ты прекрасна, я выделяю тебя из всех, и ты, конечно, не парень, а воздушное создание.
- А я уже не воздушное создание?
- Леночка, и ты тоже, и Варька естественно тоже, и кончайте приставать, а поздравьте меня! Меня приняли в Ленинградский институт. Вчера получил письмо.
- Ура! Сбылась мечта идиота! Фимка, извини, это так, к слову, а на самом деле – поздравляем!

У них был дружный класс, впрочем, как всякий другой, в котором учились ребята, знакомые ещё с детского сада, и который почти не поменял состава за 10 прошедших лет. Теперь от него осталась лишь эта, небольшая группка. Остальные уже разъехались по другим городам сдавать экзамены. Несколько ребят уже были зачислены в военные училища и находились в лагерях, готовясь к присяге.
Словесная перепалка не мешала Ефиму снимать рубашку, а затем, прыгая на одной ноге, стаскивать, поочерёдно, сначала одну брючину, а затем и вторую. Проделав этот, давно освоенный всеми мальчишками, нехитрый экзерсис, он плюхнулся на тёплый песок рядом с Людой. В классе ни для кого не были тайной отношения между ними, так что скрывать их уже нужды тоже не было. Между ними не было и не могло быть физической близости, робкие поцелуи не в счёт, зато они прекрасно понимали друг друга, могли часами гулять и говорить, говорить.

Люда тоже получила медаль, но золотую, и поступила в московский Медицинский институт, решив стать, вслед за родителями, врачом. Укладываясь поближе к девушке, Ефим всем существом ощутил, что это один из последних в его жизни дней, когда рядом эти, такие близкие, парни и девчонки. Впереди новая жизнь, новые знакомства и привязанности, обязательно счастливое, познавание неизведанного и успех, но в предстоящей череде событий и дат уже не будет места ни Валерке, ни Диме, ни, увы, Люде. Всё останется в прошлом и уже никогда не вернётся. Стало грустно и радостное настроение, с которым он только что примчался сюда, куда-то улетучилось.

Наверное, большинство оканчивающих школу, а затем и Вуз, испытывают сходное чувство грусти, связанное с неизбежным расставанием, с тем, неуловимо прекрасным, что остаётся в прошлом. Потом в жизни будет масса потерь, расставаний и утрат, но ничто не будет навевать такую ностальгическую грусть, как прощание с детством и юностью. С годами чувства притупляются, мы избавляемся от романтизма и уже не так остро реагируем на потери, однако, всё возвращается к старости, и тогда мы вновь становимся сентиментальны, медленно возвращаясь к истокам.

То ли приход и молчаливость, по большей части, говорливого Фимы, то ли  сходное настроение остальных, но компания замолчала. Никто не звал купаться, не подшучивал над серьёзностью соседа. Солнце стремилось к зениту, изливая на всё вокруг потоки слепящего света и жары. Песок раскалился, небольшая тень, отбрасываемая ветками ракитника, растворилась в этом испепеляющем мареве. Лежать и молчать в таких условиях оказалось немыслимым.
- Слушайте, мы же изжаримся окончательно, - неожиданно закричал Валерка, разорвав гнетущую тишину, - айда в воду!
- Верное решение! Вперёд!

Все повскакали и с ходу бросились в воду. Песок жёг ступни, заставляя мчаться к воде, как к источнику прохлады. Смех, тучи брызг, плеск и гнетущая, вселенская грусть, только что мучившая их, растворилась в водах великой реки. Может быть, от сотен тысяч тонн, растворённых в водах рек и вынесенных в море, видимых и невидимых слёз, пролитых на их берегах, и становится вода в нём солёной? Но в те, радостные мгновения, соприкосновения с прохладой реки, никто из них не думал о столь серьёзных материях. Им, просто, было хорошо и они, как маленькие дети в ванной, резвились и брызгались в воде, смывая с себя остатки  детства.

День   прошёл   в   разговорах  о  будущем,  которое   рисовалось  всем
по-разному, но обязательно счастливым и успешным. Они все были комсомольцами, все давали обещание трудиться на благо своей родины, но к 53 году Советской власти, романтизм молодёжи 20-х, 30-х и 40-х годов уже давно сменился прагматизмом, связанным с несбывшимися надеждами стариков на светлое будущее. Поэтому, стремление к счастливой жизни, лишь подспудно было связано с процветанием страны, в которой они жили, а первое место занимало уже стремление к материальному благосостоянию, так как именно оно олицетворяло в их мечтах понятие благополучия.
За обедом, когда вернулся с работы папа, было сказано, что сыну нужно сшить хороший костюм, чтобы он, не дай Б-г, не оказался в новой обстановке, хуже остальных и не выглядел серым провинциалом на фоне столичной молодёжи. С этой целью, сразу после обеда, они отправились вдвоём в ателье, где трудился самый известный в городе закройщик, обшивавший всю городскую власть, и с помощью портняжного искусства, исправлявшего неказистость и растянутость в ширину фигур, местного начальства.

- Здрасьте Боря, - закройщик был уже достаточно пожилым, и помнил папу ещё мальчишкой-разведчиком в партизанском отряде, что позволяло ему обращаться к нему по имени, - тебя таки можно поздравить, Фима вырос и будет учиться в Ленинграде. Знаешь, это не каждому так повезло. Правда, не каждый и хочет, но это тем более приятно, когда твой сын едет учиться во второй по величине город в стране. Ты мог себе позволить ехать в Ленинград учиться? Нет. А теперь это стало возможным. Если так пойдёт и дальше, скоро можно будет ехать в Лондон, и даже в Тель-Авив. Как Вам это нравится?

Жаль, что мне уже поздно ехать учиться, а мои байстрюки уже тоже сидят за машинками. Может я бы тоже мог? Не-а. Вряд ли. Тогда надо было зарабатывать на хлеб, а потом война, а потом опять на хлеб. И что? И ничего. Снимаю мерки и крою, тоже неплохо. И слава Б-гу!

Он говорил сам с собой, кажется, ему совсем не было дела до того – слушают его, или нет. Это были такие рассуждения про себя, и появление нового клиента оказалось лишь поводом для произнесения их вслух.

- Таки Вы хотите сшить этому байстрюку с медалью костюм, чтобы ему не стыдно было появиться в приличном обществе. Хорошо! Мы сделаем ему костюм и он, таки, будет сидеть с иголочки. Это я Вам говорю, старый Мойсей, который кроит костюмы уже 30 лет. Нет, что ты, не 30, а даже все 35.

Боря, ты знаешь? Я сшил свой первый костюм в 1936 году, и он таки был совсем неплохим. Я даже помню, какой он был. Потом я сшил столько, что можно одеть целую дивизию, но тот, первый, я помню, как сейчас. Это был синий в полоску костюм из «бостона»! Ты можешь себе представить? Мне, мальчишке, доверили скроить костюм из такой ткани. Я был горд, как император Александр после победы над Наполеоном, но если бы я её испортил, был бы скандал, почище того, что устраивает Феня, когда Андрей приходит пьяным! О-о-о, у нас умели устраивать скандалы. Иногда они кончались даже не здесь, а где-нибудь в Сибири. Но, мне повезло, и скандала не было.

Я тоже один раз был в Москве. М-м-м, красивый город, и очень большой! Я даже смог поездить под землёй. Ты тоже будешь ездить под землёй и над землёй. Мне по земле всё-таки приятней. Внизу тоже красиво, и спускаться и подниматься пешком не надо – возят, но всё равно, по земле лучше.

За всё время монолога, разговорчивый портной, обмерял Ефиму ширину плеч, рост, длину рук и ширину талии, заставлял его нагибаться, садиться и сгибать руки, и всё это записывал, огрызком карандаша, на маленький листок бумаги. Огрызок был действительно огрызком, так как, для того чтобы освободить руки, он часто брал его уголками губ, что совсем не мешало ему говорить, правда, при этом, он слегка шепелявил. Ефим же с отцом стояли молча, успев лишь ответить на приветствие.
Когда обмеры закончились, портной произнёс заключительную фразу, поставившую папу, в некотором смысле, в тупик.

- К такому костюму нужно и хорошее пальто. Боря, ты можешь себе представить человека в шикарном костюме и ватнике? Я – нет. Так у меня есть хороший отрез на пальто. Синий ратин. К синему костюму – это будет то, что надо! А?
- Мойсей Ильич, спасибо, но я, как-то не готов к такому повороту. Вы правы, но чуть позже. Он не будет ходить в ватнике, мы что-нибудь придумаем, но не всё сразу.
- Ну, я предложил, а ты думай. Приходи через неделю на примерку, - сказал он, уже обращаясь к Ефиму, после чего попрощался и ушёл за занавеску, отделявшую одну комнату от другой.
Они вышли из ателье, и отойдя чуть дальше, одновременно расхохотались.
- Ну и говорун, старик!
- Ну, какой он старик? Ему 52-53 года, он чуть старше меня.
- Правда? А кажется, что старик.
- Это с позиции 18-летнего, а для меня сверстник. Доживёшь до 40 – поймёшь.
- Надеюсь.
- Доживёшь. Какие твои годы. А насчёт пальто, действительно, надо подумать.

Ефим был младшим в семье, и ему было не привыкать ходить в тех же брюках и пиджаках, из которых вырастали старшие братья, не говоря уже о перелицованных пальто с зашитыми старыми петлями под пуговицы. Видимо, перспектива очередной перелицовки приобретала свою конкретность и на этот раз.

Оставшиеся до отъезда дни, прошли в обычном ритме. Остатки старой команды, пополненные запасными игроками, свели вничью ещё один матч, после которого корифеи, покидающие её, получили из рук тренера значки и удостоверения о присвоении им 2-го разряда по футболу, поскольку команда, досрочно завоевала первое место в чемпионате города. Как удалось тренеру получить в спорткомитете области эти регалии, осталось для награждённых тайной, в которую они и не думали проникать.

Люда уехала в Москву вместе с родителями и проводы на вокзале прошли в строгой обстановке, без объятий и поцелуев, которыми они обменялись накануне вечером, пообещав писать друг другу, хотя ни один, ни другой своих будущих адресов ещё не знали.

В день отъезда Ефим облачился в свой новый костюм, который, действительно, сидел на нём, как влитой. В костюме он сразу повзрослел и выглядел весьма солидно, хотя всё время суетился, не знал за что взяться, начинал разговор и тут же прерывал его, постоянно оглядывался, как будто что-то искал, хотя искать было некого и нечего. 

Ему предстояло доехать до Гомеля и там сесть в поезд, идущий в Ленинград. Провожать его поехала вся семья. Вдвоём с братом они внесли его небольшой чемодан в вагон и вместе вышли обратно. Что-то говорил папа, мама, с покрасневшими глазами, пыталась прижать его к себе, а он нетерпеливо вырывался, продолжая нервно дёргаться, слушая и не слыша, что ему говорят. Как оторвавшийся осенний листок, он кружился в воздухе, отлетая под дуновением ветра, всё дальше от дерева, но ещё не опустившись на землю. Объятия, поцелуи, беззвучный плач мамы и слёзы, навернувшиеся на глаза сестры. Гудок тепловоза и платформа, с машущими вслед поезду родителями, медленно покатилась назад, оставляя в прошлом окончившееся детство.

                Галя
     Путь в институт был привычен до оскомины. Вначале толкотня в переполненном троллейбусе, затем длительное стояние в трамвае, изменилось лишь одно - чем ближе приближался трамвай к остановке у студгородка, тем сильнее билось сердце у Володи. Порой оно колотилось столь сильно, что казалось, на этот стук начнут обращать внимание стоящие рядом. Однако, чуда не случилось и среди, уплотнившей человеческую массу в трамвае, толпы студентов, её не оказалось и сердце прекратило свой учащённый бег, войдя в обычный ритм.

    Они учились в параллельных группах и встречались в одной аудитории только на общекурсовых лекциях. В тот день была именно такая лекция, и он впервые положил свою тетрадь рядом с Галиной. Они смущённо поздоровались, обменявшись ничего не значащими фразами, но с той лекции, он с нетерпением ждал этих сборищ, когда можно было сидя рядом, соприкасаться локтями, от чего по спине, каждый раз, пробегала короткая дрожь и смотреть на неё сбоку, наблюдая, как морщится лобик, как мило склоняется головка.

     Галя была прилежной студенткой и старательно конспектировала все лекции, заставляя и Володю делать то же, и непременно делала замечания, когда видела, что он не пишет, а смотрит на неё. А ему хотелось совсем иного - смотреть на неё, прижать к себе, почувствовать теплоту её рук, мягкость губ. Всё же есть что-то в нас от братьев наших меньших, во всяком случае, весна действует на человеческую особь, равно как и на кошек, или тетеревов, да и остальной животный мир реагирует на неё точно так же, а именно - с повышенным интересом к противоположному полу. А может это всё же, химия, как утверждает нынешняя наука? Однако, вряд ли. Химия – это процесс, когда между собой взаимодействуют, смешиваясь, элементы. А кто смешивает людей?

     Володя зачастил в общежитие. Аркадий уже вполне освоился в отношениях с Калей и наперсник ему перестал быть нужен, так что Володя с Галей получили независимость и возвращались в студгородок, почти каждый день, только вдвоём. Когда занятия у него оканчивались раньше, он ждал её, стоя у подоконника в коридоре, а потом они долго шли и о чём-то говорили, говорили. Это были совершенно спонтанные темы обо всём и, в то же время, ни о чём.

     Кто может сказать, о чём говорят увлечённые друг другом люди? Неужели о тайнах мироздания, или мировых проблемах, или крахе рабовладения и апартеиде? Конечно, нет! Это одно из таинств человеческих душ в пору влюблённости, говорить о всяких пустяках и получать от этого наслаждение. Это потом, когда наступят будни, они смогут повторить, о чём беседовали позавчера, сидя за обеденным столом, а спроси влюблённых - о чём они говорили сегодня, гуляя, держась за руки, по аллеям Александровского садика у Адмиралтейства, не ответят. Хотя, некоторая часть полезной информации, всё же, оседала в закоулках памяти.

     Так, постепенно, он узнал, что она окончила школу с серебряной медалью, что училась в глухой сибирской деревне, где жила её мама с отчимом, что мало знает город, и, несмотря на то, что живёт в нём уже больше полугода, по-прежнему его пугается. После тишины сибирских просторов и деревни, затерянной в тайге, грохот трамваев, теснящиеся вплотную друг к другу многоэтажные дома, величие дворцов и ухоженность парков, наполненных скульптурами и памятниками, раздолье Невы и количество рек и каналов в пределах одного города, вызывали в ней преклонение перед величием и робость перед неизвестностью. Для человека, познакомившегося с сокровищами Эрмитажа в четырёхлетнем возрасте, прочитавшем массу книг, первую из которых ему вложили в руки в том же году малолетства, эта непросвещённость  Гали оказалась, как нельзя, кстати.

     В его руках оказался огромный козырь, которым, совершенно искренне и не отдавая себе отчёта в том, какое впечатление производит этот козырь на неё, он и пользовался. Каждое воскресение они отправлялись в вояж по городу. Он открыл ей тайны старого Невского проспекта, от Лавры до Адмиралтейства. Под стук трамвайных колёс рассказывал, как до 1937 года на старой Знаменской площади, переименованной в площадь Восстания, стоял памятник Александру III, о котором в народе ходил стишок: «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот, на обормоте шапка...». Галя смеялась и спрашивалa, почему сочинили такой стих.
     Показывал сияющие свежей краской, восстановленные красавцы – дворцы князей и царских генералов, купцов и предпринимателей и рассказывал о: Белосельских-Белозерских, Строгановых и Юсуповых, Пашкевиче и Сухозанете, Демидовых, Соловьёвых, Елисеевых и Зингерах. А за каждой фамилией была история рода, непосредственно связанная с величием России и славой города, где им посчастливилось встретиться. Рядом с трамваем, по запруженной улице, обгоняя друг друга, двигались новенькие «Победы» и видавшие виды «Эмки», вывезенные из Германии БМВешки и ДКВешки, тротуары заполняли сотни людей.

Центр города блестел чистотой, позолотой и разноцветьем. Руины разрушенных бомбёжками зданий были давно разобраны и на месте пустырей красовались позеленевшие газоны. Город становился особенно красив в солнечные, воскресные дни, когда на улицы и проспекты выплёскивались массы юных гардемаринов из училища им. Фрунзе с длинными палашами, пятикурсники дзержинцев с офицерскими кортиками. Сияли золотым шитьём шевронов и погон студенты Горного института, стайки девушек в крепдешиновых, цветастых платьях, подхватывали будущих офицеров флота под руки и заполняли весёлым гомоном улицы города и зеленеющие парки.

     Они ездили на Петроградскую сторону и бродили по тенистым аллеям Большого проспекта на Васильевском острове. Володя часто брал лодку в ЦПКО и они катались по протокам, огибая зелёные острова. Скрипели уключины, в чёрной воде длинные косы водорослей тянулись за лодкой, зелёные шатры из ветвей и листьев, склонялись над водой, по аллеям гуляли парочки, звенела музыка и смех. Становилось неуловимо и томительно сладостно от всего, что окружало, от того как Галя опускала руку в воду, от её присутствия напротив, от лёгкого покачивания лодки при каждом гребке. Где-то там, за деревьями, жил своей жизнью большой город, с его проблемами, не выполненными курсовыми работами и трудностями ежедневного быта, а здесь был иной мир и радость от присутствия всего одного, но уже ставшего дорогим, человека, затмевала всё остальное.

     Он познакомил её с Эрмитажем и Русским музеем, который любил особенно, считая русских художников, и в первую очередь, передвижников величайшими художниками мира, стоящими даже выше признанных гениев эпохи возрождения. Он мог часами стоять перед «Апофеозом войны» Верещагина, картинами московского быта, отображёнными Маковскими, или портретами Крамского. Его притягивал своей необычностью Врубель, и он пытался внушить Гале столь же трепетную любовь к этим произведениям, какая владела им, а ей больше нравился Брейгель и Рембрандт, но разность вкусов отнюдь не мешала им.
Он сводил её даже, в так любимый им Музей Военно - Морского Флота, но отклика в душе не нашёл, зато они с удовольствием ездили в Детское село и Петергоф, хотя и ужасались разрушениям, нанесенным войной, величайшим произведениям Растрелли и Росси, Кваренги и Деламотта. В общем, прежде чем представить молодую избранницу маме и бабушке, Володя проделал, отнюдь не задаваясь этой целью, огромную работу, оставшуюся в памяти обоих, на все годы их совместной жизни.

     А в то же время учебный процесс в институте не прекращался, читались лекции, проводились лабораторные работы, надо было сдавать коллоквиумы, отчёты и даже чертежи. Параллельно ему приходилось заниматься и подготовкой к будущей стройке. Договариваться с комендантом общежития о выделении на месяц одеял и простыней, со столовой о посуде, запасаться чертёжной бумагой для выпуска стенных газет и так далее. Львиную часть работы взял на себя комитет комсомола института, но огромная туча мелочей оставалась и на долю секретарей курсов. В отряд записались почти все студенты курса, и он насчитывал больше 100 человек.

     Незаметно подкралась сессия, и прогулки прекратились, преобразившись в долгое сидение в читальном зале институтской библиотеки, нервные ожидания перед подходом к столу преподавателя для ответа на зачёт, а затем и перед сдачей экзаменов. Но всему, как сказано, «есть начало и есть конец». Они благополучно сдали все экзамены на «отлично» и заслужили повышенные стипендии, а потом, с чистой совестью, отправились на месяц в один из первых в стране строительных студенческих отрядов.

     Через много лет это движение охватит все ВУЗы страны и отряды студентов поедут во все уголки огромного государства, чтобы помочь ему справиться со всё большей нехваткой рабочих рук на стройках. Но это будет потом, и за эту работу студентам уже станут платить. Те, первые отряды, ехали на безвозмездную помощь, в неустроенность быта и не на обильные хлеба. Ехали, основываясь на чистом энтузиазме и бескорыстном желании сделать хоть что-то полезное для Родины, подымающейся из послевоенных руин. Это был искренний порыв молодых, ещё не развращённых частнособственническими настроениями, и верящих в систему ценностей исповедуемых государством, цельным продуктом которой они были.

     Они все родились при Советской власти, в той, или иной мере, совсем недавно, защищали её от врага, вломившегося в их общий дом. Эта страна дала им возможность учиться и получить высшее образование, она была первой, решившей построить иной мир, мир общего благоденствия и они верили в то, что он возможен, надо только трудиться и верить. Да, были среди них и те, кто пострадал в годы репрессий, был выселен с родителями в далёкую Сибирь, лишён всего того, что создали их предки, Однако, по каким-то неведомым причинам, основная масса воспринимала эти бесчеловечные и преступные действия власти, как само собой разумеющееся. Это воспринималось, как средство неизбежной борьбы за светлое будущее, в котором обязательно будут жить, если не они сами, то уж их дети, точно.

     Володя был из истинно верующих в правоту ленинско-сталинских идей. Казалось бы, выходец из семьи петербургских интеллигентов, прочитавший массу книг, знакомый с величайшими произведениями искусства, окружавшими его в этом городе – музее, несмотря на достаточно юный возраст, обладавший критическим умом и кругозором, должен был уже тогда понимать, что «не всё так гладко в королевстве датском», но нет. Он верил! И эту веру не могли поколебать, ни сарказм бабушки, которую он беззаветно любил, ни материалы троцкистско-зиновьевских процессов, с которыми был знаком, ни сотни лагерей, разбросанных по всей стране от Ленинграда до Магадана.

     Сегодня это трудно понять, а главное, поверить, что так было. Но ведь было! Должны были произойти «Оттепель» и «Перестройка», приведшие к краху огромной и мощной страны, должны были стать доступными потоки правдивой информации, смешанной с огромной массой клеветы и лжи о том строе, чтобы рассеять этот дух и веру в светлое будущее, которым жили и которое старались приблизить те, настоящие комсомольцы 20-40 и даже 50-х годов. Можно много говорить о пропаганде и силе её влияния, но ведь это в равной мере относится и к тому, что происходит сейчас, как у нас, так и во всём мире. Так что у каждого времени и у каждой идеи, всегда есть свои пропагандисты и кто из них прав, рассудит только будущее.

                Штрих 2

Ранним утром 27 августа 1970 года Ефим вышел на перрон Витебского вокзала. Десятки людей, из двух, пришедших с небольшим интервалом друг за другом, поездов, выдавливались из дверей вагонов, заполняя узкую платформу, и двигались, преимущественно в одну сторону. Навстречу им, лихорадочно перемещались редкие встречающие, пытаясь разглядеть в этой массе тех, кого пришли встречать. Носильщики с тележками перегораживали и без того узкий проход, предлагая подвезти тяжёлые тюки и чемоданы. Людской поток тёк, преодолевая небольшие препятствия, а Ефим стоял и оторопело смотрел на это людское месиво, в обрамлении старинного интерьера. Он впервые увидел вокзал, будто шагнувший в явь из недавно виденного кинофильма «Анна Каренина».

Постояв пару мгновений и выслушав несколько нелестных замечаний в свой адрес, и злобных толчков, он тоже двинулся в сторону, видневшегося в торце перрона, здания. Он настолько был поражён увиденным, что решил осмотреть и внутренность вокзала. Удивлению не было границ, оказывается поезд прибыл на уровень второго этажа. За торцевой стеной был длинный зал с витиеватыми, металлическими решётками ограждений балконов и лестниц. За узким залом находился второй, значительно больший, несмотря на ранний час уже забитый людьми, толпящимися у множества касс.
 Он спустился по широкой лестнице на первый этаж и вскоре оказался на улице. Возвращаться на осмотр первого этажа уже не захотелось – впечатлений и так было достаточно. Город встретил его серым небом, и ещё не вполне развеявшимся, утренним туманом. Стало зябко и одиноко, в этой плотной толпе из приехавших, мощно пополняемой со стороны десятками людей, в этот утренний час, спешащими на работу. Толпа стремилась к узким дверям станции метро и медленно просачивалась вовнутрь через одни двери, несмотря на то, что на фасаде их было несколько. Ефиму метро не требовалось, хотя и ужасно хотелось сразу же посмотреть на это чудо. Тем не менее, он выбрался из толпы и вышел на проспект.

Проспект гудел и громыхал, транспортом. Длинные, красно-белые гусеницы трамваев, дребезжа и дзинькая, тормозили на середине улицы, громко хлопали двери, и из нутра выплёвывалась порция людской массы, быстро замещавшаяся, другой. Более шустрые троллейбусы, менее шумно выполняли ту же работу. Десятки машин, двигались в обоих направлениях. И люди и машины куда-то спешили, и всё пространство перед вокзалом напоминало, неоднократно наблюдаемое им под микроскопом, броуновское движение мечущихся молекул.  Ужас! Ефим мысленно посочувствовал людям, занимавшим квартиры в домах, идущих вдоль проспекта – каково им спать, если не надо так рано вставать.

Куда ему двигаться он не знал и рискнул обратиться к одному из прохожих, вырвав его на секунду из целеустремлённого движения. К большому удивлению, несмотря на то, что человек явно спешил, он услышал весьма обстоятельный ответ, гласивший, что молодому человеку, чтобы попасть на улицу Ломоносова, достаточно сесть на любой троллейбус и выйти на третьей остановке, со странным названием «Пять углов». Что это, сравнительно недалеко и, если у него не очень тяжёлый чемодан, то он легко преодолеет это пространство  пешком, не тратя, хоть и небольшие, но всё же деньги. Ефим, поблагодарив, выбрал второй вариант и отправился в своё первое путешествие по городу, с которым ему суждено было связать всю жизнь.
А город уже окончательно проснулся. Вереница троллейбусов, набитых до отказа, медленно тащилась в ту же сторону, куда двигался Ефим. Открывались двери магазинов и через огромные витрины виднелись прилавки и продавщицы в белых халатах. Одну такую витрину, в магазине на углу проспекта, длинной палкой с перекладинкой на конце, мыл мужчина в спецовке и кепке повёрнутой козырьком назад. Вдали, в конце улицы, виднелась белая колокольня и купола собора, в направлении которого, ему и указано было идти.

Ефим медленно шёл, рассматривая здания и читая вывески. Туман рассеялся, но небо оставалось серым и низким, вдавливающим вновь прибывшего, в и без того узкое ущелье длинной улицы, почему-то названной «Загородным проспектом». Ефим перестал смотреть по сторонам, задумавшись над названием: «Почему Загородный? Что, тут когда-то город кончался, или по нему ехали за город? Интересно!».
Наконец, он оказался на небольшой площади, от которой, кроме пересекавшего её проспекта, в разные стороны, вопреки принятому порядку, отходили ещё три улицы. Стало понятно название «Пять углов». Пришлось обойти всю площадь и прочитать указатели всех улиц.  Одна из них оказалась искомой. Ещё пару десятков метров и перед ним  невысокое старинное, коричневое здание с тремя большими арочными окнами в центре на симметричном фасаде и массой маленьких, расположенных над ними. Центральная часть дома чуть выступала вперёд и была трёхэтажной, а два крыла, примыкавшие к ней, двухэтажными. Фасад украшали какие-то столбики на крыше, отчего здание производило впечатление солидности и старины. Ефим позже узнал, что институт разместился в здании, построенном, когда-то на средства П. А. Демидова, для Императорского Коммерческого училища.

Сердце бешено заколотилось в груди. Стало жарко, и он даже почувствовал, как дрожат ноги. Казалось бы, повода для волнений не должно было быть, но вид этого массивного, старинного здания, неизвестность, что ждала его там, за дверями, непроизвольно вызвала приступ волнения. Вот, сейчас, он войдёт вовнутрь, предъявит письмо и станет одним из членов миллионного сообщества советских студентов. Он, вчерашний мальчишка из небольшого белорусского городка будет учиться в ленинградском институте! Конечно, не он первый, кто уехал на учёбу в столичные ВУЗы из их города, но какая огромная разница, между пониманием этого и собственными ощущениями причастности к событию.

      Процесс оформления оказался до обыденности прост. Девушка за столом в Отделе личного учёта студентов, привычно поставила галочку против его фамилии в списке студентов факультета, выписала студенческий билет и зачётную книжку, вклеив туда, ранее присланные, фотографии, определила его в учебную группу и выписала направление в общежитие, объяснив, как туда добраться. Не прошло и десяти минут, как Ефим Борисович Каган, стал полноправным факультета «Холодильные машины и установки»,  Ленинградского института холодильной и молочной промышленности.

      Теперь пришлось возвращаться опять к вокзалу и спускаться в метро. Подземная станция произвела на него потрясающее впечатление. Он видел станции метро в различных кинофильмах, но в большинстве случаев, это были московские станции с их помпезностью и масштабами. Увиденное здесь не было похоже ни на что, виденное до сих пор и полностью соответствовало его представлению о Ленинграде и людях его населяющих и населявших.

     Ощущение было, как от прикосновения к чему-то воздушному,  ирреальному. Полусумрак беломраморного зала и нежно подсвеченная, белая фигура, сидящего поэта, на фоне бледно-зелёной ветки, вызвало необъяснимое волнение. Казалось, Пушкин сейчас оживёт, встанет и грустно прочтёт: «Куда, куда Вы удалились?». Впечатление несколько портила масса людей и шум прибывающих поездов, но Ефим легко представил себе, как бы всё это выглядело в тишине и пустоте зала, и подумал, что столь талантливо, и в тоже время просто, решить интерьер могли только очень влюблённые в своё дело люди.

     Сделав пересадку с одной линии на другую, он легко добрался до Московского проспекта и вышел на Авиационную улицу. Ширина проспекта и огромность площади, поражали воображение. После узкого Загородного проспекта, перед ним был простор, который ассоциировался с понятием «Северная столица». В центре огромной площади, перед помпезным и величественным дворцом, стоящий на постаменте, Ленин указывал направление движения в сторону ещё одного проспекта. Оказалось, что Ефиму не по пути с вождём, а как раз наоборот.
     Потребовалось минут 10, чтобы не спеша дойти до улицы Ленсовета, на которой и располагалась цель его поисков. Дом 23 оказался длинным, П-образным, пятиэтажным и абсолютно безликим зданием, послевоенной постройки. Рядом с одним из входов висела вывеска, подтверждающая, что именно здесь находится общежитие института.

Всё остальное было, как говорится – «делом техники». На то, чтобы получить от коменданта номер комнаты, расписаться в кладовой за бельё и матрац, найти на 3-м этаже комнату и войти в неё, потребовалось минут 20. Держа в одной руке чемодан, а подмышкой тюк с бельём, он вынужден был здорово изловчиться, чтобы открыть дверь и войти в комнату. На одной из кроватей сидел долговязый парень и вопросительно смотрел на запыхавшегося вошедшего, испуганно озиравшегося и не знавшего на какую из остальных трёх он может претендовать.

- Привет. Занимай любую, пока не занято.
- Здравствуй. Ефим, - и он, с облегчением бросил тюк на кровать, напротив сидевшего, заняв, таким образом, второе место у стены с окном.
- Володя. Ты откуда?
-  Из Белоруссии. А ты?
- Я из Кирова.
- Ты давно уже здесь?
- Да уж месяц. Я экзамены сдавал, а потом домой не поехал. Накладно. А ты чего, домой съездил?
- Нет. Я только сегодня приехал. Я с медалью окончил и меня так приняли.
- Здорово! Я всё больше в футбол гонял.
- Ну, так и я гонял. Наша команда в этом году, досрочно первенство города выиграла. Вот, даже 2-ой разряд присвоили.
-- Не трепешься? Как же ты - и в футбол, и медаль?
- А у нас тренером был школьный преподаватель, так он на тренировки даже с тройками не пускал, пришлось тянуться. Вообще-то я всё время хорошо учился, так что футбол не мешал. Так, само собой и получилось.
- Споёмся!
- Почему бы и нет?

То ли разговор подействовал, то ли осознание того, что он уже определился со всем, но автозавод, на котором Ефим двигался с момента, когда проснулся в поезде, кончился. Вернулась способность ощущать действительность, и он почувствовал, что страшно голоден. В поезде он есть не стал, а потом уже и в голову не приходило.
- Слушай, ты уже всё здесь знаешь, тут есть поблизости, где покушать?

- Есть буфет, но лучше, рядом столовая. Пошли, я и сам собирался идти обедать.
Они закрыли комнату и сдали пожилой женщине у входа ключ, который оказался единственным на всех 4 членов, будущего союза и через пару минут были в столовой. К великому удивлению Ефима, обед ему стоил всего рубль, хотя он съел тарелку вполне приличного супа, котлету с макаронами, и даже выпил стакан киселя. Правда, эта еда мало походила по вкусу на мамины изыски, но он вполне наелся. Вернувшись из столовой, они обнаружили ещё одного, вновь прибывшего, а к вечеру появился и последний. Все оказались с одного факультета, но из разных городов. Увы, один из них не выдержал нагрузки и был отчислен из института к концу второго семестра, а трое так и прожили вместе все пять лет учёбы, сохранив тёплую привязанность друг к другу, на всю жизнь.

Оставшиеся, до начала учёбы, дни были потрачены на знакомство с городом. Парни, за месяц пребывания, уже слегка успели познакомиться с ним и ориентировались среди его основных контрапунктов, так что у Ефима были поводыри. А он знакомился с таким огромным городом впервые и впитывал в себя неповторимую красоту его набережных, парадность площадей, великолепие дворцов и монументальность памятников. Город всасывал его в себя, как губка, растворяя среди миллионов, населявших и по-особому любивших это чудо, задуманное Петром и осуществляемое уже более 250 лет.

Кто из студентов не испытывал волнения, перешагивая порог своего института в первый день занятий? Кроме всего, это был, наверное, единственный день в году, когда всё общежитие, как бы в едином порыве, устремлялось в ВУЗ. Не составили исключения и четверо наших первокурсников.

Ефим оказался на улице Ломоносова во второй раз и обнаружил, что она совсем коротенькая. Через несколько домов её пересекал канал, а дальше вид завершался высоким зданием театра. Потом он досконально освоил нехитрый маршрут, на центральный проспект города, который оказался тоже очень близко.

Всех первокурсников собрали в актовом зале института и ректор, заученными фразами, приветствовал будущих инженеров, призванных сделать их технику самой холодильной в мире, готовой сохранить и даже, местами, заморозить, огромные урожаи, мясные и рыбные ресурсы, которые, неизбежно, будут выращивать и собирать на бескрайних просторах необъятной родины миллионы колхозников и колхозниц, рыболовов и скотоводов. Он говорил, что ни одна отрасль промышленности не обходится без их техники и перед каждым выпускником откроются двери всех заводов и научных институтов, в которых с распростёртыми объятиями стоят начальники отделов кадров и ждут их появления.

 Будущие творцы скучали, шушукались, знакомились, мальчишки выискивали глазами наиболее симпатичных девушек и никто не слушал, набившую оскомину речь, сплошь состоящую из лозунгов и призывов, которые они ежедневно слышали по телевизору и радио. Наконец, ректор поздравил всех со вступлением в ряды советского студенчества, которое неорганизованной толпой растеклось по коридорам на первые в своей жизни лекции.

«Здравствуйте дорогие папа, мама и все родные!
Пишу Вам первое письмо. Сейчас уже 10 вечера и прошёл 1-ый день учёбы. Всё, почти, как в школе. У нас группа, как класс и урок проходит также, а вот на лекции собирается весь поток, так будто собрали все 10 классы вместе. Пока ничего интересного, зато в остальном такая масса впечатлений, что не знаю с чего начать.
Живу в общежитии и до института надо ехать на метро и троллейбусе. Весь путь занимает минут 40. В нашей комнате 4 человека, ребята хорошие, а один даже в футбол играет, и мы пойдём с ним записываться в секцию. Здесь есть спортклуб и в расписании есть уроки физкультуры. Встаём мы все вместе и вместе завтракаем. Пришлось собрать деньги и купить чайник, ложки, вилки и даже стаканы. Постельное бельё и одеяло нам выдали и сказали, что менять будут каждую неделю и стоит это всего 2 руб в месяц, так что быт налажен, как в лучших отелях Лондона. Я, как Вы понимаете, там не был, но обязательно побываю и сравню. Правда, это будет несколько позже, а пока приходиться верить другим, которые так говорят, хотя, тоже там не были.

Но, это всё ерунда, по сравнению с тем, что я увидел здесь за эту неделю! Это такой город! Нет слов! У Алика (это мой сосед по комнате, он из Азербайджана) есть фотоаппарат, так он обещал напечатать фотографии, я их пошлю Вам, и Вы сами увидите, какая красота здесь. Мы уже ездили на Невский проспект, ходили на Дворцовую площадь и я уже видел «Медного всадника»! Река такая, что наш Днепр может спрятаться. А какие мосты! Их ночью поднимают. Конечно не весь мост, а только секцию, но так красиво! Мы специально остались в центре до ночи и посмотрели, а потом три часа тащились до общежития, потому что транспорт не ходит. Думал – не дойду, зато спал потом - до полудня.

Я, как Онегин, ходил по Летнему саду. Ему повезло, его в детстве туда гулять водили, а я только сейчас попал. Думал, что он какой-то особенный, а там парк, как парк и не очень большой. Я, где-то читал, что вокруг него, какая-то особенная металлическая решётка. Смотрел, смотрел – ничего не увидел. Стоит себе частокол из пик и вся прелесть, зато вокруг другого парка, недалеко от Летнего сада, такая решётка из кованых цветов и веток! Как её только выковать смогли? Она, попорчена и многих кусочков не хватает, но всё равно красиво. Зато в Летнем саду очень красивые мраморные статуи всяких богов и богинь из римской мифологии и в зелени парка они очень здорово смотрятся.

Вобщем, только для того, чтобы видеть и жить в этой красоте, был смысл попробовать поехать учиться сюда. Надеюсь, что я справлюсь с учёбой, и всё будет нормально, а значит, хорошо.
Как дела у Вас? Как себя чувствуете? Пишите мне сюда, адрес на конверте. Внизу, на вахте, висит на стене ящик из многих секций с буквами алфавита на них, туда и раскладывают письма. Идёшь мимо – заглянул в свою ячейку и взял письмо. Удобно, и никуда ходить не надо.
Обнимаю, целую всех, всех. Увидите ребят из класса, всем привет. Ефим.
                Ленинград.   1.09.70.
               
Жизнь в любом студенческом общежитии в советские годы была сходна вне зависимости от города и принадлежности к институту. Часов около 7-ми утра начинают хлопать двери, включаются радиорепродукторы, в кухнях и умывальниках выстраиваются очереди из желающих сполоснуть физиономию и поджарить яичницу. Соседи по комнатам стучат в двери не проснувшихся, поскольку за последней предательская тишина. Через час толкотни и шума в коридорах, он перемещается на первый этаж, где, выходящие в прохладу утра, студенты сдают ключи от своих комнат и непрекращающейся цепочкой, вытягиваются на улицу, следуя в одном направлении.
В здании опять, как ночью, воцаряется тишина, прерываемая редкими «сачками», прогуливающими очередную лекцию, по случаю вчерашнего перепоя, или «сонями», которым щадящее расписание подарило ещё пару часов сладкого утреннего сна. Среди первокурсников, особенно на первых порах, «сачки» встречаются редко. Это приходит несколько позже, когда вольготная жизнь, вне родительского и педагогического присмотра, начинает кружить голову и чувство свободы приобретает власть над разумом. Как правило, это плохо кончается, ибо свобода, без обязанностей, т. е. не подчинённая разуму, разрушает и личность, и общество, допускающее такое.
 
К 6-ти вечера коридоры и комнаты начинают вновь наполняться, но это происходит уже дискретно и неорганизованно. И опять шум и гам. Включаются магнитофоны и из-за одних закрытых дверей доноситься: «В заповедных и дремучих ...», а из других: «В который раз лечу Москва — Одесса ...».  У каждого свои дела и всё смешивается в какой-то калейдоскоп событий, вырабатывающий с годами у будущего инженера, или врача, стойкую невосприимчивость к внешним шумам и раздражителям. Большинство, прошедших через горнило студенческого общежития, обладают способностью засыпать при свете ламп и включённом магнитофоне, умением читать, и самое странное, воспринимать прочитанное, в тот момент, когда на соседних кроватях спорят по поводу только что просмотренного кинофильма, или сравнивают творчество Окуджавы и Галича.

Ефиму нравилась такая жизнь. Он легко и быстро приспособился к новым реалиям, подружился с парнями по комнате, в группе его выбрали физоргом и он постоянно тормошил ребят завлекая их на всевозможные соревнования, если не для участия, так хотя бы поболеть за соревнующихся.

А ещё – он чуть ли не поголовно затаскивал всю группу на стадион имени Кирова, на матчи «Зенита», которые тот, в сентябре, и на своём стадионе, выигрывал все подряд. Он возвращался оттуда охрипшим и по настоящему счастливым, и от того, что команда его города выиграла, и от вида красавца стадиона, бывшего тогда одним из крупнейших в мире, и от сопричастности к тысячам таких же оголтелых болельщиков, заполнявших эту гигантскую чашу и привлечённых сюда общей страстью к любимой игре. Тогда никто не объединялся в фанатские клубы, да и понятия такого ещё не было, никто не зажигал файеров и не вывешивал банеров. Люди приходили, чтобы насладиться игрой, показать свою приверженность какой либо из команд, а не себя на фоне игры других. Конечно, и тогда случались драки, и со спиртными напитками старались не пропускать на стадион, но пиво продавалось и в перерыве в буфеты выстраивались длинные очереди и, при этом, такой вакханалии, что сопровождают сегодняшние матчи, не было.

Семестр пролетел, как дуновение ветерка. Лекции, групповые занятия по курсам весьма схожим со школьными, лабораторные работы и отчёты по ним, задания по начертательной геометрии и первые чертежи, всё осталось позади и появились первые записи в зачётной книжке – «зачёт». Осталась позади и первая, в его жизни, ленинградская осень, с её моросящим дождём и 100%-ной влажностью воздуха, когда лицо и одежда, в течение нескольких минут, покрываются мелкими каплями влаги, хотя дождя нет. Непередаваемо грустная пора, особенно ощущаемая в городских парках, в редкие солнечные дни бабьего лета, с его мириадами пожелтевших листьев, оставивших свои привычные места на живых деревьях, а теперь устилающих дорожки.
В такие дни особенно хотелось оказаться дома, услышать голос мамы, зовущей к воскресному обеду, когда собирается вся семья. Становилось одиноко и в голову начинали лезть непривычные мысли о правильности сделанного выбора, и не казались уж такими привлекательными идеи получения образования вдали от дома. Но проходили минуты и красота золотисто-синего, царскосельского дворца, или, проглядывающее через частокол деревьев Александровского садика, жёлтое здание Адмиралтейства, начисто освобождали мозг от грусти, замещая её восторгом от соприкосновения с окружающей красотой.

Подул северный ветер, темнеть стало уже к 6 часам, в общежитии и институте включили отопление, а выходя на улицу уже надо было облачаться в пальто. Ему, таки, перелицевали пальто брата, и это было видно, отчего Ефим чувствовал себя ущербным, на фоне модно одетых ленинградцев, живших вне общежития. В общежитии он в таком наряде не выделялся, однако это его не успокаивало. По прошествии многих лет, он понял, что именно это пальто оказалось побудительным стимулом к достижению материального благополучия, которое сделало его тем, кем он стал.
Мысли об экономическом неравенстве и всеобщей несправедливости, существовавшей даже в условиях «социалистического общества с человеческим лицом», не помешали ему продолжить учёбу. Осень сменилась малоснежной зимой, с частыми оттепелями, что было вовсе не похоже на климат в Белоруссии. Подошёл и Новый год, который Ефим встретил вместе с частью своей группы в общежитии. Было непривычно много выпито, пропето множество песен и протанцовано в Красном уголке не меньшее количество танцев с девочками из своей же группы.

А сразу же после 1 января, началась подготовка к первой зимней сессии. Ефим с лёгкостью сдал зачёты и, естественно, был допущенным ко всем экзаменам. Вообще, в группе и деканате, уже с этого семестра, о нём закрепилось мнение, как о способном студенте и он сумел поддержать его на протяжении всех пяти лет обучения. Сессию он сдал на пятёрки и с чистой совестью отправился в свои первые институтские каникулы.

Поезд прибыл на конечную станцию «Гомель» точно по расписанию. Подхватив свой чемоданчик, в котором лежала бутылка армянского коньяка с тремя звёздочками для папы и пара фарфоровых статуэток, приобретенных на последнюю стипендию, для мамы и Софы, он спустился со ступенек вагона и попал в объятия сестры. Это было так неожиданно, что в первое мгновение он даже не заметил стоящего рядом папу.

- Софка! Откуда ты здесь? Что случилось?
- Привет! Что могло случиться, кроме твоего приезда? - она продолжала его обнимать, отдаляла на мгновение, а потом опять прижимала к себе, отчего ему становилось неловко. Иди, объясни всем проходящим, что это его сестра, а не заждавшаяся невеста-переросток.
- Софа, отпусти его. Дай и мне поздороваться со столичной штучкой.
Только теперь он увидел папу. Они тоже обнялись.
- Смотри-ка, уже усы расти начали. Скоро бриться будешь. Надо тебе бритву подарить.
-- Пап, ты что  - не знаешь, что режущие предметы не дарят?
- Ничего. Я ему безопасную бритву подарю. А ещё можно и электрическую. Как доехал?
- Хорошо доехал. Совсем не ожидал Вас здесь увидеть. А мамы нет?
- Мама ждёт дома. Её невозможно было оторвать от плиты. Как всякая еврейская мама, она считает, что её мальчик похудел, и конечно, плохо питается, так что готовься две недели отъедаться.
- И отпиваться тоже?
- Кажется, столичная жизнь несколько испортила тебя? А, Софа? Как ты считаешь?
- Кая я могу считать, когда только что увидела? Сядем за стол – узнаем!
- Насчёт – испортила, так думаю, что нет, но отличать плохую водку от хорошего портвейна – я научился.
- Понятно. Однако, ради этого не стоило ехать так далеко. Этой нехитрой науке можно было научиться, не выезжая за пределы Речицы. Даже я, почти непьющий, знаю разницу. Кстати, они отличаются даже цветом, так что и пробовать не надо.
- Ой, оставьте Ваши умные разговоры, за выпивку. Фимчик, скажи лучше, как ты сдал экзамены?
- Все на 5. Теперь буду получать повышенную стипендию, целых 55 рублей!
- Серьёзная сумма. У меня молодые инженеры за работу получают 110 рублей, а им и за квартиру платить надо и, в большинстве случаев, уже и семью содержать тоже. Поздравляю!
- Я всегда знала, что Фимка молодец и справится со всем!
- Ну, ещё бы! А чего ты не знаешь? Что ты, что мама – всё, всегда знают! Два сапога – пара.
- Фуй, папа, как не стыдно, двух любимых женщин называть сапогами.
- Хорошо, извини. Не сапоги, а сапожки. Так устраивает?
- Уже лучше, особенно, если они итальянские.
Сколько бы могла продолжаться такая беседа – не ведомо никому, потому что никто и никогда не пытался засекать время, но велись они постоянно и по любому поводу, возникая и затухая совершенно спонтанно. Зацепившись, за случайно сказанную фразу, они начинали нанизывать на неё потоки слов, получая удовольствие от, неожиданно, хорошо сказанного ответа, остроумной шутки, или нечаянно пришедшего на память, именно к этому слову, анекдота.  В данном случае она окончилась, когда все трое подошли к серой, директорской «Волге», ждавшей их на площади у вокзала. По случаю приезда сына, папа попросил машину, чтобы встретить его в Гомеле.
- Ух ты а эскорта не будет?
- Хватит с тебя и того, что поедешь, как барин, а не в холодном вагоне.
- Ну, без эскорта, так без него, но хоть оркестр будет?
- Счас. Митька тебе Окуджаву поставит на кассете, будешь иметь удовольствие получше, чем от оркестра.
- Мне ж не удовольствие надо – почёт! А такое удовольствие я семь дней в неделю в общежитии имею.
- Ну, на Вас не угодишь. И так плохо, и так плохо. Боже, кого я воспитал?
- Пап, не переживай. Всё будет хорошо, это я тебе говорю, а ты уже признал, что я всё знаю.

Здесь уже властвовала зима. По обочинам дороги лежали длинные сугробы, Деревья в лесу были покрыты толстым слоем снега, сгибавшим вниз даже мощные лапы старых елей. Навстречу, со свистом проносились встречные машины и шофер Митя, часто махал приветственно рукой, сидящим в них. Город маленький – все друг друга знают.

      Не прошло и часа, как Ефим попал уже в объятия мамы и окончательно понял, что вернулся домой. Как мало мы ценим то, чем обладаем в каждую данную минуту. Нет, конечно, бывают мгновения высочайшего удовольствия, тогда, когда кажется, что хотелось бы длить его вечно. Однако ежедневный быт в одних условиях, даже в ощущении безграничной родительской любви, нам приедается, и хочется вырваться, уехать, убежать. И только лишившись её, мы понимаем, как не хватает нам этих редких объятий, этого ласкового взгляда, вопросов – не голоден ли, и всей привычной обстановки родительского дома.

     Ефим, вернувшись после пятимесячного отсутствия, испытал удивительно приятное чувство. Это ведь было его первое возвращение домой после длительного отсутствия. Потом он часто возвращался и каждый раз, в преддверии этого ощущения сопричастности к родным и близким, начинал волноваться и торопил часы, в стремлении вновь испытать это непередаваемое чувство радости.

Каникулы начались на высокой ноте торжественной встречи с родными и обильнейшим обедом. Мама постаралась на славу и на столе стояли: и рубленая селёдочка, и паштет из куриной печёнки, и картофельный салат с яблоками, и натёртая редька со шкварками, издававшая особый запах, и ещё масса всего того, что Фима уже давно не ел. А потом, в уже переполненный желудок, была влита чашка куриного бульона с малюсенькими кнейдлах, растворившая всё прежде съеденное, и подано мясо в кисло-сладком соусе. Всё это под весёлые тосты и разговоры, так что время летело мимо, не задерживаясь за семейным столом. Он снова дома и, ставший уже почти своим, Ленинград, оказался где-то далеко, на периферии.

Каникулы пролетели быстро. Была встреча в школе с бывшими одноклассниками, слетевшимися со всех сторон на первые каникулы. На ту встречу пришли, почти, все. Постепенно, с годами, количество присутствующих сокращалось, а потом и сами встречи прекратились, и их школьная летопись оказалась окончательно дописанной. Люда не приехала уже и на первую встречу. Её отца, который был военным, перевели в другую часть, и семья перебралась в подмосковный военный городок.

Ефим вернулся в Ленинград и студенческая жизнь потекла, как и раньше, однако, появился некий нюанс. В их комнате самым состоятельным был Алик. Родители присылали ему из Баку, кроме приличной суммы денег ежемесячно, ещё и посылки с фруктами и всевозможными разносолами, а, иногда, и парой бутылочек вина. За посылками, как правило, надо было ехать на Московский вокзал. Улыбчивый, пожилой азербайджанец, при виде Алика, ощеривал зубы, при этом, у него смешно поднимались вверх кустистые усы, открывал объятия, но не обнимал пришедшего, а размашисто опускал раскрытую ладонь и пожимал протянутую руку. Потом он подымался в вагон и выносил оттуда очередной пакет, получая за почтовую услугу 2 рубля. Как правило, после того, как из вагона выходили все прибывшие, к услужливому проводнику выстраивалась небольшая очередь за аналогичными посланиями. Канал действовал значительно надёжней и оперативней, нежели «Почта СССР».

То ли материальное благосостояние, основанное, видимо, на не совсем легальных доходах родителей, то ли жизнь в богатом, приморском городе нефтяников, у которых уровень зарплат был всегда значительно выше нежели у иных профессий, внесли в характер Алика некий негатив к существующим порядкам. Нет, он тоже, как и большинство, был комсомольцем, и ходил на собрания и воскресники, но его отношение к «социализму с человеческим лицом» отличалось от общепринятого. Он хорошо одевался, не испытывая недостатка в средствах, мог себе позволить посещать кафе и даже рестораны, где чувствовал себя вполне комфортно, резко выделяясь среди скованных необычностью обстановки, приехавших с периферии, редких студентов, которых он приглашал с собой.

Сравнительно недалеко от института, на улице «Правды» было модное среди, как теперь говорят: «продвинутой» молодёжи, кафе «Восток». Попасть в него было, практически, невозможно, но Алик, как-то получил в него доступ, похаживал туда и однажды предложил Ефиму пойти с ним. На входе молодые парни с трудом сдерживали толпу. Помахивая пропуском члена клуба, Алик протащил сквозь неё Ефима, и они гордо проследовали вовнутрь. Почти все столики были уже заняты, но в зале стояла, необычная для подобных заведений, тишина. В этом странном кафе дух чревоугодия был замещён духом поэзии.

На небольшую сцену, поднимались парни и девушки с гитарами и пели песни, которые услышать где-либо ещё, было невозможно. Каждая песня сопровождалась аплодисментами, которые могли вспыхнуть и в процессе пения, поскольку тексты вызывали некие ассоциации и мысли, полностью противоречащие официальным установкам. Всё было похоже на какое-то большое литературное сборище, описанное Толстым в «Хождении по мукам». Только там властвовали всевозможные акмеисты и футуристы, а здесь вполне вменяемые ребята пели о свободе в тайге, романтике походов и дыме костров. В них не было призывов к труду и стенаний по поводу неудавшейся любви, а был какой-то лихой задор, даже, когда говорилось о разлуке.

      В общежитии у ребят, владевших магнитофонами, были записи и Высоцкого, и Окуджавы, это тоже было неофициальное творчество, но Ефим особенно не задумывался над текстами, поскольку, в большинстве своём, они были шуточными, с примесью блатняка или на военную тему. То, что пелось здесь, отличалось от всего слышанного ранее. Там впервые он услышал Женю Клячкина, певшего песни на слова неведомого Бродского, и это тоже были странные стихи. Выходил на сцену  круглоголовый парень спортивного вида – Боря Полоскин и пел пронзительные слова:
                «Пришли домой дожившие,
                Пришли домой погибшие,
                И лишь пропавших без вести,
                Уж сколько лет, всё нет, и нет, и  нет».
               
И только что игривое настроение, созданное под влиянием предыдущего поэта, сменялось грустью, а потом опять выходил кто-то, и под неизменную гитару пел про туманы и дожди. Это было удивительное сообщество свободных, не обременённых регламентом официоза, молодых людей собравшихся не на общее собрание коллектива и комсомольской организации, а просто так – послушать песни и пообщаться. Здесь каждый мог выйти и спеть, прочитать стихи и, для непривыкшего к такой свободе словоизъявлений, Ефима, это показалось удивительным и притягивавшим к себе. С тех пор они довольно часто стали бывать в кафе вместе.

 «Здравствуйте, дорогие мама и папа, и все домашние!
Поздравляю маму с наступающим днём 8-го марта! Счастья, тебе мамочка, здоровья и весеннего настроения! Ваше письмо и деньги получил. Очень рад сообщению, что Сёма, таки женился, с чем его от всей души поздравляю и желаю счастливой жизни на многие годы! Надеюсь в скором времени увидеть и племянников, или племянниц! У меня всё в порядке. Учусь, сдаю задания и пишу контрольные работы, а ещё хожу в кино и даже театры. Сейчас очень знаменит театр им. Горького. Там играют все самые известные артисты: Копелян, Стржельчик, Лавров. У нас был культпоход на новый спектакль «Беспокойная старость», а ещё я видел «Король Генрих IV». Понравилось! Достать билеты очень трудно, так что надо занимать очередь с вечера и всю ночь стоять. Мы с ребятами так и сделали, вот и удалось посмотреть. Есть и ещё хорошие театры, и туда тоже трудно попасть, но на курсе есть девочка – культорг, так она как-то достаёт билеты и у неё можно их получить, правда, далеко не всегда, но ведь всегда и не надо.

Я подружился с Аликом. Я уже писал Вам про своего соседа. Он очень хороший парень, вот только футбол не любит, а так с ним очень интересно. Он гораздо лучше меня адаптировался к Ленинграду и уже очень много здесь узнал. Он, видимо, легче сходится с людьми и у него масса знакомых, вот и меня затащил в один клуб, куда приходят люди и читают там стихи и поют со сцены свои песни. Там так здорово! Песни удивительные. Они и не патриотические, и даже не лирические, а про походы, горы, тайгу. Совсем, как в кинофильме «Вертикаль». Туда тоже так просто не попадёшь, но Алика там знают и пропускают, а теперь пускают и меня, даже если хожу без него.

Кажется, и у меня будет возможность узнать, что такое тайга. У нас было комсомольское собрание и мы создали стройотряд. После экзаменов нас должны послать куда-то в Сибирь, на стройку. Будем жить в палатках и месяц, что-то строить. Я, конечно, записался, так что приеду уже после стройки. Нам заплатят за работу, поэтому, кроме удовольствия и интереса, ещё и заработаю и приеду с зарплатой!
Вот такие мои новости. Всех целую и обнимаю! Фима».

Был, не то конец апреля, не то начало мая. Во всю мощь уже светило весеннее солнце, освещая ярким светом разноцветье фасадов на Невском проспекте, и ещё резче оттеняя красоту его дворцов и зданий. У входа в кинотеатр «Октябрь» толпился народ, видимо начинался очередной сеанс. Они тоже собирались в кинотеатр, но ещё не решили в какой. Снега уже не было, и на тротуарах обнажились трещины и новые выбоины. По случаю воскресения, масса фланирующих, заполнившая проспект, сбивалась с размеренного шага, вынужденная перескакивать через лужи заполненные водой. Воздух был прозрачен и чист, поскольку частники, ещё не успели вывести все свои машины из зимних стоил, и они, к счастью, ещё заполнили его выхлопными газами. Несмотря на светящее солнце, было прохладно, и руки из карманов всесезонного пальто, Ефиму вытаскивать не хотелось.

- Фимка, слушай, хочешь взамен кино я тебе ещё в одно место покажу?, - они шатались по Невскому, рассматривая встречных девчонок и размышляя, в какой кинотеатр податься.
- Какое?
- Есть тут рядом интереснейшее местечко. «Сайгон» называется.
- Сайгон? Это же во Вьетнаме? Причём тут Сайгон и Ленинград?
- Да чёрт его знает почему. Я слышал несколько вариантов возникновения названия, один смешнее другого. Но не в названии суть. Там такая публика собирается. Почище нашего кафе.
- Так это, что – клуб какой-то, или тайное общество?
- Да, какое тайное общество? Кафе это. Ты мимо него сто раз проходил.
- Как это – проходил? Никогда не видел вывески «Сайгон».
- Лопух! Это его так прозвали.

Кафе оказалось как раз напротив того места, где они стояли. Вход был прямо с угла Невского и Владимирского проспектов. Внутри царил полумрак и устоявшийся запах хорошо прожаренного кофе. Узкое помещение, идущее вдоль Владимирского проспекта,  было, что называется, «под завязку» набито молодыми и не очень людьми, часть из которых была весьма необычного вида. Тут были какие-то панки в разноцветном тряпье, накрашенные девицы в боа, мужчины в красных шарфах, картинно обмотанных вокруг шеи и перекинутых за спину, юнцы в клетчатых клёшах и пальто до пола, смутные личности с холщовыми сумами, наподобие тех, с которыми ходили по русским сёлам нищенствующие странники. Сумки топорщились выпирающими углами, не то от вложенных туда коробок, не то от краюх хлеба.

Всё это странное общество теснилось в нескольких очередях к стойке бара, где стояли диковинные агрегаты для приготовления кофе, и за высокими столиками, идущими вдоль окон, выходящих на Владимирский проспект. Сидеть можно было только на мраморных подоконниках, да за несколькими столиками у входа, занятыми более солидной публикой. Как ни странно, но в кафе не чувствовалось запаха дыма – здесь не курили.

- Алька, ты куда меня привёл? Это действительно, какой-то Сайгон. Правда, я там никогда не был и, наверное, никогда не буду, но очень похоже на то, что показывают в разных фильмах о старых притонах.
- Не шуми. Услышат, могут и побить, за оскорбление святого места. И не зарекайся – а вдруг сподобишься и попадёшь в настоящий Сайгон. Сейчас возьмём по «большому двойному» и по булочке, найдём местечко и ты помолчишь и послушаешь разговоры. Атас! Ты такого наслушаешься, что уши в трубочку закрутятся, но захочется зайти сюда ещё не раз.

Алика, здесь тоже знали, поэтому он с некоторыми здоровался, перекидывался несколькими словами. Видимо, контингент посетителей был достаточно устойчив и Алик тоже, кажется, бывал здесь достаточно часто, так что и очередь за кофе занял к вполне конкретной барменше, которая, по его утверждению, лучше всех его заваривала.  Агрегат пыхтел и прыскал струйками пара. Стучали ложечки по металлическим граням дырчатых плошек, стучали плошки, когда из них вытряхивался отдавший свой аромат, пропаренный кофе, стучали закрывающиеся затворы агрегатов и этот стук пяти ксилофонов сливался в какой-то ритмичный танец, сотканный из однообразных аккордов. 

Получив свои чашечки с ароматным напитком и булочкой, они пристроились к одной компании, занимавшей столик вчетвером, и благородно потеснившейся, продолжая беседу, в которой постоянно слышались не то фамилии, не то имена: Маркес, Аурелиано, Амаранта, Пьетро Креспи. Многократно говорилось о философском смысле романа и одиночестве в современном обществе. Ефим слушал и поражался с какой уверенностью эти ребята, перебивая друг друга, спорили, употребляя отнюдь не дворовую лексику, хотя вся обстановка вокруг, именно к ней и располагала.

За соседним столиком, за спиной Ефима, в другой компании, двое захлёбывались в споре о творчестве Солженицина и правомерности присуждения ему Нобелевской премии. Спорили громко и истово, не обращая внимания на то, что двое других, в этот же момент, вполне мирно обсуждали, идущий по телевизору сериал «Тени исчезают в полночь». Было такое ощущение, что кафе набито непризнанными гениями от критики, художниками и литераторами, философами и поэтами и среди этой богемы кучковались какие-то жучки, торговавшие книгами и пластинками, колготками и нейлоновыми плащами.

После литературно-поэтического общества «Востока», богема «Сайгона» оказалась с другой стороны одного и того же явления, из которого выпестовались те самые ростки свободы, в несвободном, строго регламентированном мире, где до сих пор жил и вполне уютно себя чувствовал, и Ефим, и миллионы его соотечественников. Из этого явления возникли впоследствии: и «Аквариум» Гребенщикова, и «Кино» Цоя, и «Метрополь», и «Машина времени» в Москве.

Ничто в нашей жизни не проходит бесследно – банальная, набившая оскомину, фраза, штамп - сотни раз повторённый, но от этого не потерявший актуальности. Совершая тот, или иной поступок, казалось бы, абсолютно логично вытекающий из предыдущего действа, мы, сплошь и рядом, не в состоянии предугадать его последствий и уж точно не думаем о них. Часовое пребывание Ефима в «Сайгоне» вылилось в совершенно непредсказуемые события, изменившие, в дальнейшем весь его жизненный путь и умонастроения.

Когда они вышли из кафе, солнце уже скрылось за домами, однако ещё было светло. Широкие тротуары с обеих сторон проспекта были заполнены плотными шеренгами движущихся  навстречу друг другу людей. С горбинки Аничкова моста, виделась сплошная масса голов, вытянувшаяся в две длинные полосы, теряющиеся вдали, где-то в районе Полицейского моста. В лучах низко сидящего, и уже невидимого из-за домов, солнца, ярко светилась тонкая, золотая стрела Адмиралтейства, казалось, притягивавшая к себе эти полосы, сливающиеся у её подножия.

- Алька, как ты выискиваешь такие места?
- Что, не понравилось?
- Нет, наоборот. Хотя сказать, что понравилось – трудно. Очень необычно. Люди говорят на такие темы и так свободно, не боясь, что их услышат те, кому не надо, и завтра их не будут разбирать на комсомольском собрании. Удивительно.
- В том-то и дело, что удивительно. Тебе не кажется странным, что мы, живя в самой демократической и свободной стране, в чём нас постоянно убеждают, с таким же постоянством боимся выразить наши мысли вслух? Вот сейчас ты, в принципе, высказался в подтверждение мною сказанного. Я, как ты понимаешь, отнюдь не всегда задумывался над этими проблемами. Жил, как все, окончил школу и поступил вместе с тобой в институт и жил бы себе и дальше, но так случилось, что попал сюда. Один парень, с которым я здесь познакомился, привёл меня в «Восток» и оказалось, что есть другая жизнь, и другая литература и книги. Для меня это стало большим откровением. А потом я услышал и о выступлениях академика Сахарова в защиту прав человека.

- Сахаров, это кто?
- Ну, ты даёшь Фимка! Сахаров создатель водородной бомбы! Ты что не слыхал?
- Ну, может и слыхал, но не зацикливался на этом. Я помню, что работу над термоядерной реакцией вёл Теллер и он сформулировал возможности её управления и, как следствие, была создана водородная бомба.

- Верно, но то в Штатах, а Сахаров наш. Так вот, кроме того, что он трижды Герой Соцтруда, он ещё последние годы ведёт борьбу за права человека в нашей стране. Я долго не мог понять, что за такие «права»? Дядька обвешан наградами и регалиями от пола до макушки. Может делать, что хочет и когда хочет. Каких ему прав ещё не хватает? Да, вроде и мы в правах не обделены. А оказалось, что прав-то у нас нет и он таки, прав. Извини за каламбур. Вот, например, ты читал Солженицына?
- Читал - «Один день Ивана Денисовича».
- Это все читали, а что-нибудь ещё?
- Откуда?
- Вот! А ему Нобелевскую премию дали по литературе, а её за одну книгу не дают, и теперь все воют, что он сволочь и антисоветчик! А почему? Почему так говорят, а у нас нет права прочитать его книжки и самим решить – антисоветчик он, или это критиканы придумали? И так далее. Оказалось, что нас лишили многих прав. Или, к примеру, ты же знаешь, что масса твоих соплеменников, хотят уехать, а их не выпускают. Вот, даже в прошлом году самолёт хотели угнать и их за это чуть ли не расстреляли. Разве это не лишение прав?

Алик говорил с жаром, размахивая руками, забегал чуть вперёд и пятясь смотрел на реакцию Ефима, затем опять пристраивался рядом и говорил, говорил. На них оборачивались, удивлённо смотрели, а он всё более увлекаясь начинал уже повышать голос, пока Ефим не дёрнул его и заставил замолчать.

- Перестань кричать, - зашипел он на приятеля, - ты, что, хочешь чтобы нас сейчас забрали, или пришли завтра?
Алик осёкся, замолчал, а через пару минут изрёк: «Вот и все права». Они отошли к стене дома, постояли немного, а потом опять влились в общий поток и вскоре нырнули в подземный переход у Гостиного двора. Весь путь домой оба молчали. В комнате общежития Володя уплетал с огромной сковороды жареную картошку, запивая её ацидофилином из бутылки.

- Парни, присоединяйтесь! Нажарил на сале! Вкуснотища! Бутылка ацидофилина ещё есть.
- Не. Спасибо. Мы кофе попили.
- Да, причём тут кофе? Кофе не еда, бульба – это да! - неожиданно в рифму высказался Володя и сам рассмеялся удачному афоризму.
- Спасибо, Володя, оставь на утро. Если останется.

Не осталось. Ефим взялся было за книжку, но прочёл лишь одно предложение и остановился. Он даже не понял, что прочитал, так как думал совсем о другом. Мысленно он был ещё где-то на Невском, и слушал сбивчивую речь Алика. Сейчас тот продолжал говорить то, чего, возможно, и не думал произносить тогда, просто Ефим слышал свои собственные мысли, неожиданно возникшие в мозгу.

Ему было всего 18 лет, он рос обыкновенным советским ребёнком, с детского садика впитывавшим слова из детских книг и песенок, как «хорошо в стране советской жить» и «как хорошо в стране любимым быть». И ему действительно было хорошо: и дома, и в школе, и в пионерлагере. Ему не было нужды задумываться над какими-то странными «правами человека». Он пользовался всеми необходимыми ему правами, не задумываясь над этим, и воспринимал их, как само собой разумеещееся. Только один раз, в своей недолгой ещё жизни, он не смог воспользоваться правом поступить в тот ВУЗ, в который хотел, но прошёл мимо этого факта, не задумываясь над тем, что его, оказывается, ущемили в правах по национальному признаку. Ну, не приняли, жаль, но ведь приняли в другой и он всё же учится в Ленинграде. Разговоры в «Сайгоне», а главное, сбивчивый монолог Алика, заставили задуматься над совсем новыми для него вопросами.

Только очень целеустремлённые люди способны долго и упорно думать об одном предмете, или проблеме, «обкатывая» её в мозгу со всех сторон. У большинства людей, в такие минуты погружения в себя, мысли путаются. Человек думает об одном, но неожиданно мысль перескакивает на другое, потом возвращается к истоку, а потом вновь уходит на что-то третье и очень трудно бывает сосредоточиться на одном и довести всё до логического завершения и прийти к единственно правильному выводу.
Вот и Ефим, то слушал Алика – себя, то начинал размышлять над тем, как это его сверстник, проживший столько же лет, что и он говорит то, что ему – Фиме из Речицы, никогда в голову не приходило, то начинал спорить со своими несуществующими оппонентами, что все эти пресловутые права ничто иное, как никому ненужный фетиш, без которого жили и продолжают жить миллионы людей, не испытывая, каких-либо неудобств. Ну, причём тут права на что-то, о чём я даже не думаю? Надо окончить институт, пойти работать и получать достойную зарплату, устроить семейную жизнь и жить в своё удовольствие, постепенно поднимаясь по служебной лесенке.

А с другой стороны, есть ведь и иная жизнь, хотя бы по другую сторону границы. Что там, «за бугром»? Действительно ли они «загнивают»? Вряд ли. Иначе, почему оттуда привозят товары, которых тут нет? Почему мы знаем, что есть какие-то «жуки» - битлы, от которых весь мир захлёбывается, а мы их слушаем, чуть ли не «под одеялом». Почему нас не выпускают посмотреть, как там живут, послушать, что там поют, и так ли уж там плохо пахнет гнилью? Но ведь мне не на что поехать, даже если бы и можно было, так зачем мне это право? А с другой стороны, есть ведь тот, кто может себе позволить, а и ему не дают. Нельзя же всё примерять только к своим желаниям и возможностям.

Ночь он спал отвратительно. Долго не мог уснуть – мешало не то всхрапывание Володи, видимо, переевшего картошки, не то какая-то возня за стеной, не то свет, проникающий в окно от нарождающейся белой ночи, не то, продолжающие будоражить мозг, мысли. Часто просыпался от необычности снов, которые неожиданно видел. Сны он видел редко, а в эту ночь они сменяли один другого, как в калейдоскопе. Утром встал с головной болью, однако, «труба звала» и перспектива надвигающейся зачётной сессии, вернула его к действительности, на время, изгнав из головы все посторонние мысли. Он, к счастью, не утратил способности собираться.

                Стройка
     Ранним июльским утром 1949 года, с Финляндского вокзала, в сторону станции Рауту отправлялась необычная электричка. Её вагоны постепенно наполнялись весело галдящими молодыми людьми с рюкзаками и котомками. У некоторых на плечах висели гармошки, гитары и даже мандолины. На перроне, собравшись в несколько кружков, часть из них уже пела задорные студенческие песни, а народ всё подходил и подходил. Наконец, раздался пронзительный свисток электровоза, двери вагонов захлопнулись, и электричка отправилась, увозя первый студенческий строительный отряд Политехнического института к месту предстоящей работы.

     Поезд прибыл на станцию Рауту (так она звучала по-фински), что равносильно русскому названию Реутово, а оттуда отряд повезли на автомашинах. Лето, теплынь, масса молодых, полных энергии и желания поскорее приняться за работу и, казалось, способных горы свернуть, парней и девушек, захлёбываясь, от встречного ветра, выплёскивала свои эмоции, продолжая петь песни, которые как начались на перроне в Ленинграде, так и продолжались весь путь до места.

     Наконец, они оказались на берегу небольшой речки, стремительно нёсшей свои воды, куда-то на север. На взгорке, недалеко от небольшого котлованчика, стояло с десяток, выгоревших на солнце и давно отслуживших свою службу, армейских палаток. Чуть поодаль, на вкопанных в землю столбиках, были настелены доски. Столбики были двух высот, и нетрудно было догадаться, что это их будущий пункт приёма пищи. Рядом, со столами и скамейками, под небольшим навесом, по мысли строителей, предусмотренный чтобы спасать поваров от возможного дождя, стояли две походных кухни, тоже, невесть как, добытые Советом строительства института на армейских складах, видимо, из числа списанных. На другом конце «городка» громоздился неуютный сарай с несколькими дверями, на которых чёрной краской было выведены две, узнаваемые буквы. Невдалеке от него, тоже на врытых в землю, но уже высоких столбах, покоились два длинных сооружения в виде укрепленных на них попарно, один над другим, двух жестяных желобов. Из верхнего торчало с десяток сосков. Картина оказалась бы весьма унылой, если бы не фон, на котором она была изображена.

     Огромный, зелёный луг, упиравшийся вдалеке в стену тёмно-синего леса, с одной стороны и окаймлённый кустарником, росшим вдоль берега неширокой речки. Десятки жаворонков, зигзагами, чиркающими бездонное голубое небо с замершим, от удивления пушистым облаком – всё завораживало неизбалованных подобными видами, городских жителей.

     Их встретил начальник строительства, тоже студент, но с Гидрофака и распределил палатки по представителям факультетов. На долю Володиного отряда досталось пять палаток, одна из которых, была отдана девочкам. А потом началась трудовая жизнь. Подъём в 7-мь утра, полчаса на туалет, полчаса на завтрак и на работу до 12-ти. Полтора часа на обед и отдых, а потом до вечера, насколько хватало сил. А поначалу было их весьма мало.

     Отвыкшие от физического труда студенты, первые дни с трудом дорабатывали до 5-ти часов и валились, как подкошенные на траву. Даже есть не хотелось. Ныли руки, плечи, кровоточили быстро набитые мозоли, досаждали слепни, привлечённые голыми, потными телами и тонкой кожей молодых строителей коммунизма. Бывшие фронтовики быстро вошли в норму – руки и тело ещё не забыли сотни кубометров выкопанной земли, на совсем ещё недавних фронтовых плацдармах. А, вот бывшим школьникам, да ещё и горожанам, сплошь и рядом, не умеющим и лопату то держать нормально, целый день копать в котловане, месить вручную бетон и отвозить его на тачках по шатким мосткам, рубить кусты и деревья в зоне затопления, было настолько трудно, что ими двигала только невозможность показать свою слабость перед товарищами.

     По меркам всего цивилизованного человечества, обладавшего на тот момент и экскаваторами, и бензопилами, и бетономешалками, и подъёмными кранами, труд тех молодых ребят казался варварским и непродуктивным. Однако, те кто трудился, так не считали, ибо знали: в стране тоже есть всё перечисленное, но его катастрофически не хватает и на более важных стройках, а значит нужны их руки, руки и силы тех, кто ставит нужды государства, выше собственных. Великим достижением советской власти, можно считать то, что она сумела воспитать такое поколение и равное ему несчастье, что не смогла сохранить этот ген в последующих, сама же разрушив с таким трудом созданное. Не экономика привела к краху Советский Союз, а постепенное вытравливание духовности из молодёжи последующих поколений и веры в прошлое у старших.

     Бригадирство Володи не давало ему никаких поблажек. Он вместе со всеми месил, орудуя лопатой, в большом деревянном ящике цемент с песком и щебнем, заливал перелопаченную смесь водой и опять месил. Масса становилась тяжёлой, вязкой, но её надо было всю перемешать, чтобы стала однородной, а потом перегрузить в десяток тачек, которые подвозили катали. К концу дня руками даже шевелить было трудно. Они наливались кровью и опухали так, что вены готовы были разорваться. А потом ему ещё надо было идти на Совет бригадиров и отчитываться о выполнении сменного задания, определять план на следующий день, решать массу иных вопросов, возникавших, практически у каждого члена бригады, ответственность за которых, он добровольно взвалил на себя.

     Это был труд не для слабаков и нытиков, но проходило пару часов, отряд собирался на ужин и над пригорком уже раздавался оглушительный хохот – кто-то рассказал смешной анекдот, или очередную байку. Их передавали от стола к столу и смех перекатывался по площадке, ибо один анекдот, рождал ответный. Высказанная острота по отношению одного, получала мгновенный ответ и усталости, как не бывало, и если час тому назад, ещё хотелось лишь одного - лечь и долго-долго не вставать, то поднявшись из-за столов, они шли играть в волейбол, или гонять мяч по траве.

     Белая ночь, уснули жаворонки в гнёздах, прекратили своё жужжание слепни, а им на смену слетелись комары, тихо, лишь шелестит вода в речке, над которой собираются мелкие клочки тумана. Недалеко от столовой, на выровненной площадке, вспыхивает пламя костра и со всех сторон к нему стекаются принаряженные, насколько возможно, девочки в платьях, мальчишки в пиджаках, которые вскоре покроют плечи своих избранниц. Трещат поленья, сидят ребята, молча, или тихо переговариваясь, бездумно глядя на пляшущее пламя костра, обняв за плечи соседку, которая за эти несколько дней стала близкой и особенно красивой, и так тепло на душе, что кажется, сидел бы так вечность и ничего иного не надо.

     Вдруг, кто-то тронул струну на гитаре и полилась: «Степь, да степь кругом ...», «Офицерский вальс» сменяется «Землянкой», а после «Ночь темна», кто-то затягивает, и все подхватывают «Я вам не скажу за всю Одессу». И вот уже над поляной несётся «В гареме нежился султан» и «От зари, до зари». Куда делась усталость? Кто тут хныкал, что завтра уедет, и будет вспоминать эту стройку как страшный сон? Никто не уехал, все «оттрубили» месяц, руки и плечи налились силой, тела загорели, а в котловане появилось забетонированное основание будущей ГЭС. Но самое удивительное, что произошло со всеми без исключения – это то, что месяц, изнурительной и тяжелейшей работы, на всю оставшуюся жизнь, запомнился, как нечто прекрасное, что хотелось бы повторить. Кстати, многие и Володя в их числе, так и делали, съездив ещё пару раз на строительство других ГЭС.

     Это была не только великолепная трудовая школа, но, главным образом, школа коллективизма. Школа, учившая пренебрежению к трудностям, способности преодолевать боль и нечеловеческую усталость, дружбе и взаимопомощи, труду не во имя созидания собственного благополучия, а бескорыстного, во имя блага других. Поверьте, всё это дорогого стоит.

                Петергоф
     Возвращались Володя с Галей со стройки, ещё более тесно связанными друг с другом, хотя за эти несколько месяцев их взаимоотношения так и не вышли за рамки чисто платонических. Ему казалось, что каким-то неловким поступком может её обидеть и оттолкнуть, а ему этого вовсе не хотелось. Всё началось уже в городе.
     Большинство тех, кто жил в общежитии, в течение двух дней разъехались по другим городам, уехали и Лера с Аркадием, а Гале надо было бы ехать домой на поезде дней 6 туда и столько же обратно, так что тратить столько времени на дорогу, из оставшегося до начала занятий месяца, смысла не было, да и, честно говоря, попросту не было денег. Приходилось оставаться в городе.

     На следующий день он приехал в общежитие и нашёл свою подругу в некотором трансе.
     - Что случилось? Ты что такая потухшая?
     - Представляешь, утром пришёл комендант и сказал, что общежитие на месяц закрывается и надо освобождать комнаты. Нас тут человек пять осталось и все в таком же подвешенном состоянии. Куда деваться, совершенно представления не имею.
     - Да, что тут думать? Поехали к нам. Места не так уж много, но как-нибудь устроимся.
     - Ты, что, Володя? Ты как себе это представляешь? Придёт, какая-то фифа, и здрасьте. Я Галя, я тут у Вас месяцок поживу, а там посмотрим, может мне и понравится. Так, что ли?
     - Ну, во-первых, таким приветствием, я думаю, ты несколько смутишь мою бабушку, а мне бы этого не хотелось. Во-вторых, я представлял себе это так, что первым говорить буду я, а в-третьих, если тебе понравится, то я не против и продолжения, - он произнёс последнее и покраснел до корней волос. В-третьих - у него выскочило настолько спонтанно, что он, только произнеся фразу, понял насколько прямолинейной она была. Покраснела и Галя. Они стояли друг против друга и тогда, повинуясь какому-то инстинкту, подсказавшему ему выход из неловкого положения, он также неловко притянул её к себе, отнюдь не почувствовав сопротивления, и ткнувшись куда-то в область шеи, поцеловал. Она подняла к нему лицо и он прильнул к её губам, теперь уже излив в поцелуе всю нежность, испытываемую к этой маленькой девушке, на его счастье попавшей в тяжёлую ситуацию, из которой он сможет её вытащить.

     Потом они торопливо, не глядя друг на друга и не произнеся ни слова, собрали вещи, уложив их в средних размеров фибровый чемодан, замотали его для верности ремнями и покинули общежитие. Они молчали весь путь, переживая только что случившееся, и терзались сомнениями, ещё не осознав, что вступили на новую ступеньку в их отношениях. А что там, дальше? Им предстоит прожить в одной комнате целый месяц. Как он сложится? Продолжится ли на годы, или останется единственным в их будущей жизни? Как воспримут старшие, этот неожиданный визит?

     Он донёс чемодан до дверей квартиры, поставил, вытащил из кармана ключ и в мгновение, когда вставлял его в замочную скважину и поворачивал, в голове мелькнула мысль, что именно сейчас, он, кажется, совершает один из самых серьёзных поступков в своей недолгой жизни. Мысль была мимолётной, но, потом, через многие годы, возвращаясь в воспоминаниях к этому дню, он явственно ощущал то же самое волнение, перехватившее ему горло, прежде чем произнёс: «Проходи», пропуская Галю вперёд.

     От неоднократно описанных, превратившихся уже в стереотип, ленинградских коммунальных квартир, с длинными коридорами и десятками дверей, за которыми в тесноте жили по 10-12 семей, их квартира отличалась небольшими размерами и, соответственно, небольшой плотностью заселения. Кроме семей Володи и тётушкиной, в остальных двух комнатах жила ещё одна интеллигентная семья из 4-х человек, во главе с престарелой мамой отца молодого семейства. Старушка тоже была «из старых» и у них с бабушкой было множество тем для разговоров, так что они часто коротали время в совместных посиделках. Так было и на этот раз.

     Бабушка находилась в своём обычном положении в кресле, с закрытой книгой на коленях, а за столом, в накинутой на плечи старинной шали сидела субтильная старушка и что-то оживлённо доказывала бабушке. Заслышав незнакомые шаги в коридоре, и почувствовав, что они направляются именно к ним, старушка торопливо поднялась и засобиралась к выходу. Таким образом, Володя, раскрыв перед Галей дверь, чуть было не ударил её створкой. Отпрянув, она поздоровалась и выскользнула из комнаты. Когда они вошли, бабушка вопросительно смотрела на раскрывающуюся дверь, с интересом ожидая, кто же там появится.

     - Бабуля, здравствуй. Это Галя! - С некоторым нажимом на имени, произнёс Володя, и услышал прошелестевшее впереди себя: «Здравствуйте».
     - Здравствуйте, милочка. Проходите, что ж Вы остановились в дверях. Ваш кавалер, вон весь изогнулся, держа чемодан, а Вы его не впускаете. Проходите, проходите.
     - Бабуль, Галя попала в глупую ситуацию. Общежитие на лето закрывается и всех из него выселили, а ей деваться некуда, вот я и решил, что пусть она у нас поживёт.
     - Из всякой глупой ситуации, всегда находится соответствующий выход. Не бывает безвыходных ситуаций, какими бы глупыми они ни казались. Эта ещё не столь сложна, чтобы не решить. Меня зовут Нина Владимировна, а Вас, как я поняла – Галя. Будем знакомы, простите, не встаю, по причине преклонных лет и природной лени.
     - Галь, ты не слушай её. Это она так шутит.
     - Молодой человек, Вам не кажется, что Вы несколько неучтиво отзываетесь о своей единоутробной бабке. Разве я так Вас воспитывала? Как это можно говорить: «Ты её не слушай» девушке, с которой ты меня только что познакомил? Что она обо мне подумает? Да и о тебе тоже.
     - Бабуль, прости, ну ты же поняла, что я имел в виду.
     - Я-то поняла, а вот поняла ли Галя, - со смехом, произнесла бабушка, тем самым разрядив обстановку, от которой Галя уже впала в некоторый ступор.
     - Привыкай. Это у нас обычная форма общения. Бабушка обожает ставить людей в неловкое положение, устраивая всяческие розыгрыши. Бабуль, мы хотим поехать в Петергоф, - сказал Володя, обращаясь к бабушке, предварительно затащив чемодан за свою ширмочку, - так что приедем поздно. Не скучай, мы пошли. И, схватив за руку, так и не отошедшую от дверей Галю, он вытащил её в коридор, а оттуда на лестницу. Всё произошло столь стремительно, что она даже бабушку не успела разглядеть. Запомнились, лишь бросившиеся в глаза, громоздкие, старинные буфеты. Почему-то, они почти мчались к недалеко расположенному Витебскому вокзалу, будто торопясь на отходящий поезд, хотя понятия не имели о расписании. Остановившись у касс, они, неожиданно, рассмеялись, как бы сбросив груз неловкости, который висел на плечах у обоих. Жизнь прекрасна!

     Володя любил Петергоф ещё с детских лет, однако не это влекло его сюда. Привязанность возникла, когда вернувшись в город после войны, он ездил сюда на субботники, по расчистке парка. Именно тогда он породнился с ним, когда на парк было страшно смотреть, аон, как живой, искалеченный, но всё же живой, умолял о помощи. Ещё недавно, полное жизненных сил, огромное тело парка, теперь истекало кровью рваных ран, прорытых в нём рвов, окопов и вырванной с мясом земли снарядных воронок. Война иссекла и искалечила деревья, не пощадив ни столетних стариков, ни молодую поросль, изрубив одних осколками и пулями, лишив других их кудрявых крон и ветвей. Их было множество, этих безруких и беспалых нищих, как будто стоящих на церковной паперти и протягивающих свои обрубки в немой мольбе о подаянии. Рвали душу руины дворцов и фонтанов, заваленных грудами кирпича и бетона и ограждённых деревянными заборами.

     Вспоминались довоенные годы, когда он с родителями приезжал сюда по выходным, массы людей, фланирующих по аллеям, милое эскимо на палочке, которое ему каждый раз покупал папа,  блеск водяных струй десятков фонтанов и звуки музыки, всегда сопровождавшие эти воскресные гуляния. Видимо это сострадание к нежно любимому калеке и та, пусть небольшая, но всё же помощь, которую он, как и тысячи других, таких же ленинградцев, оказали тогда парку и влекла его сюда раз от разу.
     Они ходили по парку, и он рассказывал Гале о своих детских впечатлениях, о фонтанах и дворцах, о которых читал когда-то. Сотни людей, в этот будний день копошились у деревьев, за заборами гремели отбойные молотки, вскапывали землю под новые цветники осенние посадки деревьев. Но уже сиял позолотой на солнце «Самсон», в окружении сирен, наяд и тритонов и синела длинная лента Морского канала, уносившего в море тысячи литров ропшинской воды.

     - Володь, а ты что, всю блокаду прожил в городе?
     - Да, нет. Получилось всё случайно. Я с ребятами из школы уехал под Лугу копать окопы, а когда вернулся, мамы уже не было. Её эвакуировали вместе с заводом на Урал. Она не хотела ехать, но пришлось. Она ведь трудилась на военном заводе, а там особенно не спрашивали. Надо и всё. Пришлось бабушке остаться ждать меня. Правда, я думаю, что она всё равно бы не уехала, но что проку рассуждать об этом. Я вернулся, а мамы нет, так мы и остались в городе. Я и так, как ты видишь, совсем не толстый, а к весне 1942 года через меня можно было смотреть на солнце, и оно бы просвечивало. Тогда меня вывезли в Вологодскую область. Попал я в деревню, где меня подкормили, и я там окончил школу, а потом уже перебрался к маме.

     Бабушка осталась с моей тётей - маминой сестрой и они как-то выжили. Помог мой двоюродный брат. Он воевал на Ленинградском фронте и изредка мог приезжать домой, привозя кое-что из продуктов. Он молодец. Всю войну прошёл, был в истребительном батальоне, а там, на 10 убитых – один выживший. Ему повезло самому, да и свою маму и бабушку тоже спас. Ну, а после войны мы все вернулись в Ленинград и так и живём в своей квартире.

     - То-то у вас такая мебель старинная.
     -Да, старинная. Всё, что горело, бабушка с тёткой сожгли, а эта не горит, вот и выстояла. Совсем как люди. Помнишь у Тихонова: «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей!»
    - Нет, не помню, и даже не знаю. Я вообще стихов, кроме школьной программы, не знаю.
     - Жаль, но ничего не потеряно, я тебе буду читать то, что помню.
     - Ладно, ты расскажи лучше про блокаду. Это ж страшно, наверное, до жути.

     Он замолчал. Пауза затягивалась, Галя, чуть забежав вперёд, стала заглядывать ему в лицо, ставшее, каким-то отрешённым. Она уже пожалела о заданном вопросе, но Володя встряхнул головой, как это непроизвольно делают задумавшиеся люди, выходя из такого состояния, и глядя куда-то в сторону, сказал:
     - Знаешь, об этом как-то не хочется говорить. Ты же помнишь - война началась совсем неожиданно. Поначалу, мы с ребятами воспринимали всё это не серьёзно. Все были уверены, что наша армия погонит немцев сразу и войну закончит в Берлине, через пару месяцев. А страшно стало, когда по радио начали передавать о том, что немцы уже под Лугой и угрожают Ленинграду. Нас начали бомбить и обстреливать. Начались воздушные тревоги, бомбежки, от которых мы сначала прятались в бомбоубежище, а потом надоело, и мы больше никуда не бегали, а потом и вовсе стали лазать на крышу.

Все взрослые днём ходили на работу, а по ночам дежурили на крыше, потому что немцы предпочитали бомбить город ночью. Мы, мальчишки, тоже дежурили – тушили зажигательные бомбы, которые немцы сбрасывали тысячами. Они небольшие и начинают гореть еще пока летят, но разгораются уже на земле, при этом разбрасывают целый сноп искр. Её надо вовремя схватить за стабилизатор и сунуть или в воду, или в песок, или сбросить с крыши на землю, для этого на крышах и чердаках поставили бочки с водой и насыпали кучи песка. Странно, но на крыше страшно не было. Эта беготня за сверкающими штучками была даже забавной. Заставь меня сегодня залезть на крышу и пройтись по ней – я буду цепляться за кровлю и, скорее всего, поползу и уж никак не побегу, а тогда бегал. Не могу сказать, что много, но пару штук я поймал и потушил. Даже бабушка выходила по ночам дежурить. Она, конечно, на крышу не лазила, а по двору и улице ходила и тушила эти зажигалки.

      Ну, а потом начался голод, только я про это говорить не буду. Давай я тебе лучше стихи почитаю. И он стал ей читать, пришедший на ум отрывок из «Пулковского меридиана» Веры Инбер:
Есть чувства в человеческой душе,
Которыми она гордиться вправе.
Но не теперь. Теперь они уже
Для нас, как лишний груз при переправе:
Влюблённость, нежность, страстная любовь,
Когда-нибудь мы к вам вернёмся вновь.
У нас теперь одно лишь чувство – месть.
Но мы иначе понимаем это;
Мы отошли от Ветхого завета,
Где смерть за смерть. Нам даже трудно счесть...
С лица земли их будет сотни стёртых
Врагов – за каждого из мёртвых.
     Он читал в такт ходу и от этого пронзительные стихи о блокаде приобретали ещё большую убедительность, усиленные ударами шагов.
"Мы отомстим за всё: за город наш,
Великое творение Петрово,
За жителей, оставшихся без крова,
За мёртвый, как гробница, Эрмитаж,
За виселицы в парке над водой,
Где стал поэтом Пушкин молодой.
За гибель Петергофского «Самсона»,
За бомбы в Ботаническом саду,
Где тропики дышали полусонно
(Теперь они дрожат на холоду).
За всё, что накопил разумный труд.
Что Гитлер превращает в груды груд".

     Встречные с удивлением смотрели на странную пару, шедшую по одной из дорожек парка. Долговязый парень, широко шагая и, как бы отбивая сжатым кулаком ритм, громко читал низенькой девушке, семенящей рядом и смешно заглядывавшей снизу ему в лицо, стихи. Он не замечал людей, не думал, что идёт слишком быстро и спутнице неудобно, чуть ли не вприпрыжку, бежать за ним. Он весь был в порыве стиха, следуя за словами поэтессы, сопереживая и мысленно мстя, за боль и кровь прошедшей войны, за разрушенный Петергоф, за братские могилы на Пискарёвке; за голод, навсегда поселивший в душах его переживших, отношение к крошке хлеба, как к Божеству. Он сохранил эту память о блокаде на всю оставшуюся жизнь, также как и буквально благоговейное отношение к тем, кто выжил в те годы, выстоял и не сдал свой город, не дав его стереть с лица земли и сохранив для будущих поколений. Это отношение стало одним из множества кирпичиков, из которых складывался его характер.

     Они ещё долго гуляли, проголодались и купили пару жареных пирожков, называемых студентами «тошнотиками» и съели их на ходу. Он непроизвольно и безотчётно оттягивал время возвращения домой, понимая, что встреча с мамой, возможно, пройдёт не столь благостно, как с бабушкой, от которой они быстренько улепетнули. Однако, вопреки опасениям, всё прошло без каких либо осложнений. Он представил свою подругу, повторил причину такого неожиданного «вторжения» и встретил полнейшее понимание со стороны старших, о чём свидетельствовало приглашение покушать и команда Володе отправится к Богдановичам и принести от них уже приготовленную раскладушку.

                Штрих 3
Сессию он опять сдал на одни пятёрки, защитив повышенную стипендию и на следующий семестр уже второго курса. Алик тоже хорошо сдал экзамены и сразу же уехал к себе в Баку, проигнорировав призывы комсомольской организации к студентам – отдать месяц отпуска благородному трудовому порыву и поехать в стройотряд. Он даже заявления не подавал. Ефим заявление подал и прошёл отбор, так что через три дня по окончании сессии, оказался в составе одного из стройотрядов Ленинградских студентов на Московском вокзале.

Гремела музыка, военный оркестр выдувал из блестящих труб марш «Прощание славянки»,  переходя без пауз к маршу Чернецкого, а от него к переложенному на маршевый ритм страстному танго. Несколько сотен, одетых в зелёные куртки, молодых парней и девушек, с рюкзаками и чемоданами построились на платформе. Секретарь Обкома комсомола произнёс небольшой спич, после чего, рассыпавшийся строй, толкаясь, с хохотом и криком, втиснулся в вагоны и поезд отправился в многодневное путешествие по просторам страны. Их отряд высадился в Тюмени, откуда вертолётами, их доставили к месту работы.

Ефим впервые в жизни летел. Родившись и прожив, практически всю жизнь до приезда в Ленинград, в лесном краю, он думал, что знает, что такое лесное пространство. То что простиралось внизу, под брюхом вертолёта, не входило ни в какое сравнение с виденным им ранее. Насколько хватало глаз, там простиралось однообразно зелёное пространство. И насколько бы не продвигался вперёд вертолёт, границ его не было видно.  От бесконечности этой зелёной массы, грохочущего стрекотания вертолёта, ощущения парения - у него захватывало дух. Сколько продолжалось это парение, он не заметил и пришёл в себя только, когда оно прекратилось, и аппарат стал снижаться.

Вертолёт опустился на совсем маленькую площадку, на небольшом взгорке, где стояли три палатки, рассчитанные на 25 человек каждая. Была рубленая кухня, с длинным навесом перед ней, под которым стоял, врытый в землю стол и две длинные скамейки вдоль него. Чуть ниже, под горкой, у небольшой речушки, больше похожей на ручей, стоял срубик с трубой - баня. Вот и весь палаточный городок. Выгрузив одну партию прибывших, вертолёт поднялся в воздух и улетел, а на его место сел второй, который, проделав ту же операцию, отбыл в обратном направлении, оставив 70 молодых ребят на месяц одних, среди этого зелёного безмолвия. Растворился в пространстве грохот вертолётных двигателей, и должно было воцариться безмолвие, однако его сменил некий гул. Воздух звенел, зудел, шипел тучами комаров и мошки, облеплявшими любую поверхность от живого тела, до лезвия топора, создавая тот неповторимый и ужасающий колорит, о котором живописуют все побывавшие в тайге. Казалось, что эта вездесущая живность всеядна и готова высасывать не только кровь, но и противокомариную жидкость, бензин и даже смолу, возможно, ещё сохранившуюся в черенках топоров и пил.

А потом был труд, труд и труд до изнеможения. Им нужно было рубить просеку для будущей ЛЭП, и они валили деревья, обрубали сучья, потом укладывали лежнёвку, перетаскивая на себе тяжеленные брёвна, из бывших когда-то красавиц сосен. Через день руки были в кровавых мозолях. Через неделю они задубели, превратившись в жёсткие, желтоватые бугры, сохранявшиеся на руках очень долго. К концу дня руки и плечи болели так, что топор или бензопила, просто вываливалась из них. Первые дни романтика песен, слышанных Ефимом в «Востоке» о «запахе тайги» и «неба таежного просини», казались издевательством. Скорее всего, если бы была возможность, он бы сбежал и больше никогда не поехал в тайгу ни за деньгами, ни за туманом, но возможности не было и он, естественно, остался, не пожалев об этом ни разу в жизни. Всё же не зря ребята пели про неповторимую романтику походов, посиделок и песен у костра, о треске в нём сучьев и тёплом женском плече, прижимающимся к тебе. Всё это он в полной мере испытал за оставшиеся три недели, до смены, когда они вновь погрузились в вертолёты, оставив на взгорке следующий отряд добровольцев.

Она была на год старше него и уже перешла на третий курс, да и в стройотряде была во второй раз. Высокая, красивая, она сразу выделилась на фоне остальных девочек в отряде, которых едва ли набиралось 20 человек. Никто не в состоянии проникнуть в тайну женской мысли, понять и объяснить, чем она руководствуется, останавливая свой выбор на одном из сотен объектов противоположного пола, мелькающих перед ней. Ефим, отнюдь, не был красавцем, ничем не выделялся среди остальных статью, или физической мощью, так что внешние признаки вряд ли могли привлечь внимание красавицы. Тем не менее, в один из вечеров, она подошла и опустилась на землю возле него, давая всем своим видом понять, что ей будет приятно, если он укроет её плечи частью своей куртки.

Смешно здороваться с человеком в 8 вечера, когда целый день вы вместе крутитесь на небольшом пятачке, хотя и никогда не знакомились, но начинать разговор с чего-то надо.
- Вечером прохладно, а ты в одной майке. Не холодно?
- Немного зябко, вот к костру и потянуло, лень за курткой идти.
- Садись поближе, одной укроемся.

Она сразу же придвинулась, а он стянул со спины часть куртки, накрыл её так и оставил руку на плече, не встретив при этом, каких-либо возражений. С этого вечера они старались любую свободную минуту быть рядом, а все вечера проводили в привычном положении, прижавшись друг к другу, под одной курткой. Ефим был наверху блаженства, испытывая трепетную нежность к девушке, так неожиданно оказавшейся рядом с ним, но и только. Он боялся неловким движением спугнуть её и не предпринимал ничего, хотя внутренне еле сдерживался от желания. Ощущая его нерешительность, и как всякая женщина, будучи более опытной в интимных делах, она опять взяла на себя инициативу.

В один из вечеров, она перехватила одной рукой край куртки, освободив ему руку, которая мгновенно скользнула на талию, оказавшуюся, почему-то, голой, так как майка поднялась. От ощущения под рукой тёплого, женского тела, Ефима бросило в дрожь, у него перехватило дыхание и бешено заколотилось сердце. Через мгновение, свободной рукой она прижала его руку, потянув слегка вниз, за поясок брюк. Как его рука оказалось на том месте, на котором ей быть уж совсем не полагалось, он так и не понял, но то, что испытал, осталось в памяти навсегда. Сколько бы мог длиться этот экстаз – неизвестно, если бы решительная красавица не схватила его за руку, рывком подняла, и они растворились в темноте. Продолжая держаться за руки, они бегом пробежали с десяток метров вниз и остановились у дерева. Она встала к стволу спиной, прижала Ефима к себе и впилась губами в его губы, интуитивно точно угадав в темноте. Они застыли в поцелуе на несколько секунд, а потом случилось именно то, чего так страстно желали оба. Однако, первый опыт Ефима, как и должно было быть, когда слишком сильно желаешь, оказался не в его пользу. Всё произошло слишком быстро.

Они молча разошлись по палаткам, тем самым завершив чуть начинавшийся роман. Ефим робко пытался ещё восстановить отношения, но красавица отвергла его навсегда, оставшись на вторую смену с другим парнем, видимо, оказавшимся более искушённым в людских утехах. Однако неудавшийся опыт, как известно, тоже полезен. В данном случае он научил Ефима быть более решительным в отношениях с женщинами, поскольку понял, что может быть привлекательным, хотя ещё долго, мысленно краснел, вспоминая свою беспомощность. К счастью, это не лишило его уверенности в дальнейшем, так что в следующий раз, всё прошло как должно.
 
Домой он вернулся с мягкой бородкой, отросшей в тайге и чёрный от загара. Месяц в тайге превратил инфантильного мальчишку в мужчину, что определялось не столько бородой, сколько явно выраженной самостоятельностью и какой-то внутренней силой. У него даже тембр голоса изменился, хотя период его ломки, был давно позади. Бороду, под давлением папы, пришлось сбрить, загар постепенно сошёл сам, но голос и неоценимый опыт стройотрядовца остался на всю жизнь, даже, несмотря на то, что это была его единственная поездка.

Оставшийся месяц каникул он провёл в неге и бездействии, поглощая неимоверное количество вкусностей, которыми его откармливала мама. Из событий, достойных внимания была свадьба Софы, которая откладывалась до его приезда и состоялась в первое же воскресение после его прибытия. С её замужеством все дети покинули родительский дом, оставив их одних доживать свой век, так что ежегодные приезды Ефима, были для них огромной радостью. Хотя пожаловаться на отсутствие внимания к ним со стороны остальных, они тоже не могли.

За месяц он заработал, почти 600 рублей, что, практически, соответствовало сумме годовой стипендии. Деньги он получил осенью в Ленинграде и сразу же купил себе модное пальто, несколько рубашек и выходные туфли. Он вернулся в общежитие, в котором мало, что изменилось, если не считать, что место их четвёртого соседа оказалось занятым парнем первокурсником, а очередная жертва самостоятельной жизни, вдали от присмотра родителей, отбыла под их крыло, не сдав хвосты ещё с первого семестра. Вернулся и отдохнувший Алик и они возобновили свои походы и в «Восток», и в «Сайгон».

Однажды зимой, они в очередной раз пили свой «двойной» кофе, разбавляя его спором по поводу правомерности требований евреев на выезд в Израиль. Эта тема усиленно муссировалась в печати и разговорах, разделяя общество на согласных и несогласных. Одни утверждали право каждого выбирать себе место жительства, другие говорили, что этого права надо добиваться, и в первую очередь, вернув долги, которые желающие уехать, набрали, обучаясь в школах и ВУЗах страны, защищая диссертации и получая звания и регалии. Третьи, вообще отстаивали точку зрения всеобщей свободы перемещения, так как нельзя разрешать одним нациям и не разрешать другим.

Ефим участия в споре не принимал. Для него это тема была болезненной. Дело в том, что молодой муж Софы, вбил себе в голову, что жить они должны только на исторической родине. Когда пришла к нему эта мысль, до, или уже после свадьбы, Ефим не знал, но не это его волновало. Он был очень привязан к сестре и согласиться с тем, что та может уехать и он, вряд ли, когда-либо её увидит, было очень трудно. Так что один внутренний голос громко вопил проклятия её упёртому мужу, а другой, более трезвый, тихо нашёптывал, что только так и надо поступать, борясь за выезд из этой страны. В этой ситуации принять мнение одной из сторон он не мог и потому молчал.

В разгар спора к столу подошёл один из книжных «жучков», которых он уже научился различать, по тем самым сумкам с острыми углами, и наклонившись к уху Ефима, спросил: «Заработать хочешь?».
- А, что надо делать?
- Да ничего особенного. Завтра к 7-ми утра надо прийти в наш садик, перекликнуться и постоять до открытия магазина, получить абонемент на подписку Блока и отдать мне. Я плачу червонец и расходимся до следующего раза.
Ефим уже знал, что «Наш садик» это небольшой сквер недалеко отсюда, во дворе магазина «Подписные издания» на Литейном проспекте, где квартировал неофициальный книжный рынок. Там с утра и до вечера толклись эти самые «жучки», продавая из под полы книжный дефицит. Здесь можно было получить всё, что издавалось по городам и весям огромной страны от Кишинёва, до Владивостока, от книжек в тонких переплётах, до толстых фолиантов академических изданий. Такое же место было на канале Грибоедова  у «Дома книги».

Перспектива заработать за пару часов десять рублей грела душу, и он согласился без колебаний. Парень напоследок прошептал: «Смотри, не подведи. Я на тебя рассчитываю» и растворился в толпе. Алик к его затее отнёсся абсолютно равнодушно. В деньгах у него нужды не было, так что принимать участие в операции, никакой необходимости тоже не было.

На следующее утро он прибыл в садик. Сразу же за входом в арку, которая вела с улицы в сквер, вокруг одинокого фонаря, освещавшего желтоватым светом некую окружность, как вокруг оси, колыхалась толпа, границы которой лишь угадывались, теряясь в темноте. Толпа уже заполняла большую часть садика. Здесь были вполне респектабельные мужчины и женщины в хороших пальто с меховыми воротниками, студенты в курточках и солидные дяди в очках с тонкой оправой, похожие на профессоров, отдельной стайкой петушилась группка школьников. Люди, выгнанные в это в стылое утро из тёплых постелей, удивительным желанием приобрести пяток томов, великого лирика «Серебряного века», переступали с ноги на ногу, притоптывали, толкали друг друга плечами, пытаясь согреться. Оказывается, 500 человек, собранных в одном месте, представляют собой весьма внушительное зрелище. Ефим даже не предполагал, что маленькое объявление на последней странице в «Вечёрке», о грядущей подписке на собрание сочинений А. Блока, сможет собрать здесь такую кучу народа.

У него никогда не было своей библиотеки, если не считать пары десятков книг, которые ему дарили, да нескольких исторических романов и брошюрок на футбольную тематику. В то же время, он всегда много читал, но эти книги предоставляла ему городская библиотека, услугами которой он пользовался в полной мере. Поэтому, тяга к личному обладанию ещё одной книжкой, или даже собранием сочинений, казалась ему прихотью и излишеством и наличие такой толпы желающих, вызвало некоторое недоумение.

- Ну, ты чего так поздно? Этими словами встретил его вчерашний парень, представившийся Андреем.
- Почему поздно? Ты сказал к 7-ми, а сейчас без пяти минут.
- Ладно, пошли. Твой номер 31, а фамилия – Звонарёв. Сейчас начнётся перекличка, назовут номер 31, крикнешь фамилию, а потом свободен до открытия магазина. Всё, встречу на выходе, - и растворился в толпе.

Всё прошло, как и говорил Андрей. На какой-то ящик, поставленный у фонарного столба, взобрался парень с тетрадкой и ровно в 7 часов, хриплым, простуженным голосом, начал выкрикивать номера. Ефим успел ещё подумать: «Неужели не было человека не больного, зачем парня мучают? – как прозвучал номер 31. Прокричав «Звонарёв», он услышал подтверждение, что его номер не изменился, выбрался из толпы и вышел на улицу. На закрытых дверях магазина висело, написанное от руки  объявление,  повторявшее информацию в «Вечёрке», дополненная сообщением, что количество абонементов, подлежащих выдаче в данном магазине – 300 штук.
К открытию магазина, вдоль Литейного проспекта, вытянулась длинная очередь, которая дискретными порциями заглатывалась внутрь, через периодически открываемые двери. Никакой толкотни, чинный порядок, требующий только одного – на входе назвать, как пароль, свою фамилию. К 10 часам Ефим освободился, сдав своему работодателю вожделенный абонемент и получив в обмен, честно заработанную десятку плюс стоимость абонемента, заверив его в том, что готов на сотрудничество и впредь. Это был его первый опыт в не совсем легальном предпринимательстве, получившем в дальнейшем, когда оно стало легальным, более короткое название – бизнес.

Одним из видов не совсем легального предпринимательства, а вернее совсем нелегального, было приобретение дефицитных товаров (а их перечень можно было длить довольно долго), сравнительно официально и по госцене, и перепродажа, естественно, по более высокой, устанавливаемой самим продавцом. Всё, как при нормальной рыночной торговле. Продавец обладает товаром и хочет его продать. Он назначает ему цену выше той, за которую приобрёл и, если его покупают, продаёт, постепенно поднимая цену от раза к разу. Когда товар перестают покупать, он чуть снижает её и останавливается до следующего подъёма, который может зависеть от очень многих причин. Если потребителей много, а товар нужный, цена может взлететь до небес, в несколько раз превышая первичную, и тут важно ухватить момент, пока другие на наскочили на ту же жилу.

  В условиях «плановой экономики», которой более полувека страдала наша страна, уголовный кодекс, подобное деяние, квалифицировал, как «спекуляцию» и наказывал различными сроками заключения. Ни для кого не было тайной, что сей род деятельности, процветал на всей территории государства, и к его услугам вынуждены были прибегать все, в том числе и служители Фемиды, так что на многое приходилось смотреть сквозь пальцы. Посему, если не зарываться и не строить торговую кампанию с тысячными оборотами, можно было существовать в этом мире годами, приторговывая: книгами, польскими грампластинками, нейлоновыми рубашками и плащами, колготками, пыжиковыми шапками и даже информацией о том, что завтра, в магазине «Х» будут «давать» итальянские сапоги.

Ефиму не нужно было долго объяснять, что заведя необходимые знакомства с людьми, обладающими информацией, а, видимо, одним из таких был Андрей, можно неплохо зарабатывать и отнюдь не «шестёркой», как сегодня, а вполне самостоятельно. Конечно, придётся делиться с «источником», но тем не менее ...
Подошёл троллейбус и он поехал на вторую пару в институт, размышляя о странностях социалистической экономики. «В стране все читают, книги издаются миллионными тиражами и расходятся, как свежие пончики в кафе на Желябова, так что мешает выпустить ещё один тираж? Говорят – не хватает бумаги. Чёрт, зачем тогда печатать миллионы докладов и выступлений на съезде партии, или комсомола, хотя всем понятно, что их читают единицы, ну в лучшем случае – сотни? Ну, хорошо, возможно, своих современных классиков марксизма-ленинизма, неспособных написать действительно философский труд, но умеющих прочитать по бумажке, подготовленный доклад, нужно издать, чтобы создать им авторитет, но кому интересны доклады и выступления руководителей зарубежных коммунистических и рабочих партий? А ими ведь тоже забиты полки книжных магазинов. И вообще. Почему не хватает бумаги? Столько леса, столько бумагоделательных комбинатов, вон, пару лет назад ввели Байкальский ЦБК. Куда всё девается?

И, как будто только книги в дефиците? Не может же быть, чтобы нельзя было напитать рынок женскими колготками? Почему так? Нас ещё в школе учили, что при НЭПе, всё появилось: и продукты, и товары, и вино, и водка. До того была разруха и голод, а потом было всё, так кто мешает сделать, что-то подобное и сейчас? Не надо доводить до абсурда, но под контролем государства разрешить частное предпринимательство. Может это спасёт нас от очередей и дефицита?».

Троллейбус, как бегемот среди стаи шакалов, медленно двигался в толкучке «Жигулят» и «Москвичей», дребезжа расхлябанными дверями на неровностях дороги, а Ефим погрузился в размышления о правильности, избранного государственными политиками пути. «Странно. Мне 19 лет, я студент отнюдь не экономического ВУЗа и в этих делах мало что должен понимать, но, если мне, столкнувшемуся непосредственно  с проблемой, могла прийти в голову вполне трезвая идея, так почему она же не приходит в голову людей, сидящих ТАМ - наверху, умудрённых опытом государственного руководства? Почему? Может есть ещё что-то, чего я не додумываю? Хотя чего тут додумывать? Раз Вы ТАМ сидите, то должны решать задачи улучшения жизни людей, а если нет, то тогда Вас надо гнать. Ха-ха-ха! Это как же гнать и кто это может сделать? Но ведь это несправедливо. Во - додумался! Как жаль, что папы нет рядом, вот бы пошептаться с ним на эту тему».

От Улицы Жуковского до Пяти углов всего две остановки. Не придя, на этом коротком пути, ни к какому выводу о судьбе экономики в государстве он вернулся к делам насущным, но мысль о возможности улучшить своё материальное положение, за счёт участия в не очень законных операциях, поселилась в мозгу надолго. «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Раз власть наверху не обеспечивает меня тем, что нужно, надо обеспечивать себя самому, а поскольку 400 легальных способов отъёма денег, известных Остапу Бендеру исчерпали себя, придётся заняться не совсем легальными. Почему другие могут, а я нет? Я тоже смогу, надо попробовать».
Начитанный, умный, выделяющийся среди сверстников трезвостью суждений и умеющий донести свои мысли до сознания визави, он легко сходился с людьми. А это первое условие в налаживании «связей». С того знаменательного дня, кроме занятий в институте, у Ефима появилась ещё одна сфера деятельности. Поначалу он помогал Андрею, но, постепенно, оброс собственными источниками информации и постоянными клиентами, так что перестал нуждаться в ведущем. Они остались в приятельских отношениях, но разделились. Поскольку рынок был бездонным, то конкурировать не приходилось – интересы не сталкивались, а значит, можно было продолжать контакты, не нанося ущерба друг другу.

«Дорогие папа и мама!
Как Вы живёте? Как здоровье? Как дела у Софы и братьев? У меня всё хорошо, скоро экзамены, а потом каникулы и я уже жду, не дождусь, когда приеду к Вам. Сейчас у нас зачётная сессия и приходиться прилично вкалывать. Кое-что запустил и надо оформить пару отчётов по лабораторным работам и защитить проект. Я его уже сделал, осталось только ещё раз продемонстрировать преподавателю. Я уже писал, что чуть подрабатываю, теперь мне уже не надо посылать денег, стипендии и приработка вполне хватает. Мамочка, ты не беспокойся – работа мне совсем не мешает учиться, а то, что слегка запущено, так это обычное явление и совсем не зависит от того – работаю я, или нет.

На днях ходил с Аликом на выставку в Эрмитаж. Там выставка картин Рембрандта и его учеников. Потрясающе! Удивительно, как это один человек смог нарисовать так много и так здорово! А ведь то, что мы видели, лишь малая часть его работ, и сколько ещё разбросано по музеям и у нас в стране, и за границей даже не представить. Наверное, в одной Голландии наберутся сотни. Жаль, что никогда не увижу, а так бы хотелось. У него такие колоритные старики - евреи. С бородами и такой мудростью в глазах, что не можешь оторваться и понять, как можно изобразить на холсте не вид человека, а чувство. Гениально!

В остальном никаких новостей нет, так что и писать не о чём. Целую Вас всех и до скорой встречи. Фима».

Он приехал на каникулы в родные пенаты, представ перед родителями одетым: в серые вельветовые брюки, пиджак другого цвета и водолазку. Перекинутый через плечо, висел кремовый плащ. Старый фибровый чемодан сменил желтоватое, элегантное изделие Чехословацкой республики из искусственной кожи. В общем – это был уже совсем не тот Фима, который полгода тому назад уезжал после зимних каникул из Речицы. Метаморфоза была столь разительной, что даже папа, первое что спросил - это не ограбил ли он Лионский банк?
 – Интересно узнать, а почему именно Лионский?
- Говорят, очень богатый банк. А, впрочем, какая разница, ты просто сознайся – грабил, или нет.
- Пап, ну, как ты думаешь, если бы я ограбил банк, у меня хватило бы духу приехать домой, да ещё с подарками?
- Н-да. Пожалуй ты прав. Так откуда средства на такое пижонство? Тебя же нельзя выпустить на улицу – сбежится пол-города.
- Я переоденусь в рабочую робу. Принесёшь спецовку с завода?
- Ладно, это идея. Пожалуй так и поступим.
- Боря, перестань мучить ребёнка! Он устал с дороги и наверняка хочет кушать. Идите уже мыться и садитесь за стол, - вмешалась мама, тем самым прекратив расспросы.
Тем не менее, вечером, перед сном, папа зашёл в комнату сына.
- Фима, скажи честно – откуда такие наряды?  Ведь это стоит денег, во-первых, а во-вторых, это ещё надо достать. Мама тебе ничего не сказала, но, поверь мне, её это тоже очень беспокоит.
- Пап, клянусь, я никого не грабил и никого не убивал. Я получаю повышенную стипендию и мне хватает на жизнь, а остальное – на шмотки, подрабатываю. Если честно, то это не совсем легальный заработок, но и не такой уж незаконный. Я, случайно, познакомился с одним парнем, и он ввёл меня в круг людей, занимающихся торговлей книгами. Вот и всё. Дело, достаточно, выгодное и приносящее тот самый доход, позволяющий иметь деньги, чтобы прилично одеваться. А поскольку наша сфера деятельности, близко смыкается с кругом людей, занимающихся одеждой, то проблем в приобретении, как ты понимаешь, тоже нет.
- Объясни, что это значит – торговля книгами? Это, что у Вас подпольный магазин, или Вы печатаете книги?
- Да, нет. Всё просто. Люди хотят читать и иметь свои библиотеки, а времени стоять в очередях, у них нет, но деньги есть, вот мы и берём на себя роль посредников, между магазином и покупателем, обладающим деньгами и испытывающим дефицит во времени. Разница между ценой книги в магазине и той, за которую я продаю клиенту, остаётся мне, как вознаграждение за потраченное время и неудобства, которые я испытал на пути к приобретению этой книги. Изящно, но беспокойно.
- Бог, мой, но это же называется просто и доходчиво – спекуляция, так какого чёрта ты мне тут подводишь научную базу под подсудное дело? Ничего себе дела! Приличных детей воспитал Главный инженер завода, член партии и Пленума Горкома! Сын спекулирует книгами, дочка рвётся вообще уехать из страны! Спекулянт! Ты в своём уме? Фима, что с тобой? Не хватало ещё, чтобы ты загремел в тюрьму.
- Пап, ну перестань. Какая тюрьма? Если бы ты знал, каким людям я отдаю книги, ты не говорил бы ни о какой тюрьме. Это раз. А два, это то, что, в той, или иной мере, половина страны, либо незаконно продаёт, либо незаконно покупает. Ты, что, не слышал что-то вроде анекдота: «Иностранец, побывавший в Советском Союзе, рассказывает: «Удивительная страна. В магазинах почти ничего нет, а придёшь в гости – на столе всё, что пожелаешь».
Это, как же получается? С неба, что ли валится? Тебе хорошо. Тебя в городе все знают – надо баночку икры, зашёл к Лёве в кабинет, посидел десять минут и баночка икры, по госцене, в портфеле. А, какой-нибудь другой Боря, тоже хочет угостить своего дорогого гостя икрой, и он тоже идёт к тому же Лёве и тоже получает свою баночку, но уже на рубль дороже. И так во всём. Так, что пока будет дефицит, будет и, как ты говоришь, спекуляция. Плохо – согласен. Но, если Вы в Горкомах такие умные, то почему хватаете мелких спекулянтов, а не устраняете причину их возникновения?

Пап, прости? Я не лично о тебе. Просто, я много думаю обо всех этих нелепостях и становится так муторно. Я давно ещё очень хотел с тобой поговорить. Только не думал, что это произойдёт так. А, что касается воспитания, то ты, лично, можешь не беспокоиться – воспитал ты нас, хорошо. Во всяком случае, соображаем мы неплохо.
- Ладно. Давай поговорим, только не сейчас. Выберем время, пойдём прогуляться и поболтаем. Ты здорово повзрослел. Я рад. - Он обнял сына и поцеловал в голову. – Спокойной ночи!
- Спокойной ночи!
О чём родители проговорили потом, лёжа в постели, Ефим не знал, но был уверен, что разговор был. Мама с ним на эту тему не говорила, а вот беседа с отцом состоялась.

В этом году 6 июля был четверг. Несмотря на то, что это был рабочий день, город с утра уже начал прихорашиваться. Молодые девушки и парни ходили по городу, в расшитых рубахах с огромными венками из дубовых веток на головах. На холм, за городом, с утра привезли машину с длинными сосновыми стволами и несколько здоровых ребят складывали огромное кострище. По периметру холма ставили бочки и заливали туда смолу. В центре, на площади сооружалась эстрада и готовилось народное гулянье, на столбах, украшенных зелёными ветками, развешивались динамики. Город прихорашивался, готовясь отметить День Ивана Купалы.
Вечером вся семья собралась на праздничный ужин, а потом гурьбой все пошли послушать концерт и посмотреть народное гулянье. Пожалуй, только раз в году, в этот, как правило, солнечный день, когда светило поворачивает на зиму, города и деревни Белоруссии, Литвы, Латвии, Псковщины и Новгородчины, превращаются в яркие цветники. От расшитых узорами рубах, передников, женских юбок, от зелени веток и цветочных гирлянд – рябит в глазах, а людское сборище представляет собой огромный, яростно прекрасный, постоянно меняющийся, как в калейдоскопе, орнамент. Солнце, радуясь со всеми собственному празднику, решило задержаться и продолжало изливать потоки оранжевого тепла на веселящихся людей.

На фоне всеобщего веселья, несколько нелепо выглядели два человека с серьёзными лицами, двигавшиеся во всеобщем потоке, стремящихся к главной площади города.
- Так о чём ты хотел поговорить, Фима?
- Пап, тебе не кажется, что праздничная толпа не совсем подходящее место для серьёзной беседы. На неё, как-то настроиться надо, а тут хохот, шутки, частушки поют.
- Да не обращай внимания. Зато тебя никто не слышит, да и когда ещё мы окажемся вдвоём, и нам никто мешать не будет. Я так понимаю, что ты хотел поговорить только со мной, и не в присутствии мамы. Или я ошибся?
- Нет. Именно так. Видишь ли, - Ефим даже потряс головой, чтобы перестроиться, с разглядывания красивых девушек, которые ещё больше похорошели в своих праздничных платьях, на тему, которая беспокоила его уже давно. Наконец, это ему удалось, - я, как ты говорил, воспитан тобой и мамой, естественно, учился в советской школе и вступил в комсомол. Я все эти годы жил и верил, что живу в лучшей стране в мире, где всё подчинено одной цели – сделать людей ещё более счастливыми. Все эти 55 лет большинство людей в стране боролись за это счастье, воевали, восстанавливали после войны разрушенное, строили новое, и мне казалось, что жизнь улучшается.

 Возможно, я так бы и прожил всю жизнь с этой верой, потому, что мне не с чем было сравнивать – во-первых, а во-вторых, потому что мало знал. Я не могу сказать, что узнал много нового, но даже того, что узнал, оказалось достаточным, чтобы начать сомневаться в самом главном – а так ли хорошо в нашем государстве. Честно говоря, мне, иногда, становится страшно от собственных мыслей. А поделиться не с кем – нельзя. И от этого тоже становится ещё страшней. Где же мы живём, если даже с близким товарищем я не могу поделиться своими мыслями? Вот и ты сейчас сказал – здесь нас никто не слышит. Значит, и ты боишься. Так разве это счастливая жизнь? И это далеко не все вопросы, о которых я хотел с тобой поговорить, потому что только с тобой и можно говорить об этом.   

- Да, серьёзно. Я уже сказал тебе – ты здорово повзрослел, не ожидал. А ответить мне очень сложно. Скорей всего, надо было бы начать с того, чтобы сформулировать, что такое счастье. Но дело в том, что этого не могли сделать ни мудрецы древности, ни философы нового времени. Я, как и ты, и ещё миллионы наших соотечественников, воспитанных уже в советское время, считали одним из проявлений счастья – жизнь в нашей стране. Сказать, что я не думал примерно также – значит сказать неправду. Сегодня, когда мне почти пятьдесят и за спиной война и всё то, о чём ты только что говорил, мои мысли должны бы отличаться от твоих по определению, а они, увы, где-то совпадают.

Ты прав, что-то сломалось в стране, и она потеряла свою привлекательность. А она была. Был порыв первых ниспровергателей старого, была вера в построение справедливого общества. Она была не только у нас, но и охватила мир – не зря к нам ехали со всех концов света.

Не знаю когда и почему, но мы потеряли ориентиры. Понимаешь, я помню довоенные годы мне, к этому времени было уже почти 18, и школа осталась позади. Я рос в те годы, когда каждый новый приносил что-то лучшее. Строились заводы и фабрики, люди стали ездить летом на море, евреев принимали в любой институт и на любую работу и никто не делил людей по национальностям. И я – сын полубезграмотного шорника, получил высшее образование. Мама, вышла из более состоятельной семьи, но и на ней клеймо жительницы за чертой оседлости, тем не менее, и она получила высшее образование. Мы смогли дать его и детям. Когда, и кому это могло присниться до революции? Нас, к счастью, мало коснулись события 37 года, во всяком случае, никто в семье не пострадал, да и в городе тоже, насколько я знаю. Поэтому, когда началась война, на защиту завоёванного, встали все, кто мог носить оружие.
Мы верили в вождя, который возглавлял страну, и не ошиблись. Мы победили в той войне и восстановили её после разрухи в кратчайшие сроки. Казалось, всё вернётся, как было до войны, и мы заживём ещё лучше, но страна, повидимому, перенапряглась. Хотя отменили карточки, разрешили мелкое предпринимательство. Но потом опять начали искать внутренних врагов. А среди кого их ищут? Сам понимаешь. Убили Михоэлса, посадили весь Еврейский антифашистский комитет, не пожалели даже жены Молотова, потом высосали из пальца, процесс врачей и т. д. Чем бы всё кончилось для нас, если бы не смерть вождя и, последовавшие после этого арест и расстрел Берии, не знаю, но думаю, что ничем хорошим.

Может этот слом произошёл тогда, может позже, когда на ХХ съезде подвергли критике того, с именем которого мы ложились и вставали, может ещё позже, когда начали ломать всё, что было с таким трудом завоёвано – не знаю. Но факт, есть факт. В результате, произошло, на мой взгляд, самое страшное – мы перестали верить. Мы не верим ни во что и никому. Не верим: власти, друзьям, соседям, приевшимся лозунгам и призывам, прессе и телевидению. Народ становится равнодушным к чужой боли, он потерял чувство сострадания, общности, каждый замыкается в своей скорлупе. А ведь мы жили, как бы одной семьёй и в случае нужды бежали не только к родным, но и к соседям.

Мы считали, что свободны, и казалось, что это действительно так, но, как оказалось, это была свобода в лагере - в нас поселился страх. Мы стали бояться всего и это ещё страшней. Ты прав, когда говоришь, что я боюсь говорить. Ну, не вообще говорить, а говорить громко и при всех всё, что я думаю. Хотя, говорить всё что ты думаешь, вообще-то и не нужно вне зависимости от внешней обстановки,  но я имею ввиду несколько иное. Надеюсь, ты понял? Дурацкая поговорка «даже у стен есть уши» превратилась в реальность. Чтобы занять твоё место, даже лучший приятель может донести о неловко сказанном тобой слове, и потом тебя долго будут искать родные. Так что, какая уж тут свобода, когда ты всего боишься?
И, как результат, мы перестали любить страну, в которой живём, которая дала нам всё, и смотрим на запад так, будто там текут молочные реки. Как же – оттуда везут нам нейлоновые рубашки и джинсы, видеомагнитофоны и, почему-то, запрещённые у нас грампластинки.

Ну, хорошо, сняли одного, поставили другого. Поначалу, вроде стало налаживаться. Умница Косыгин, конечно, не сам, а со своим помощниками, придумал реформу. Крутясь в производстве всю жизнь, я почувствовал это на своей шкуре. Ликвидировали Совнархозы и вернули Министерства, дали самостоятельность предприятиям и мы сами стали определять численность и распоряжаться частью заработанного, и так далее. Вздохнули и дело пошло гораздо лучше, а потом опять всё начали сворачивать. Результат налицо. Сколько же можно шарахаться из одной стороны в другую?

И всё же мы жили неплохо. Да, многого не хватало, было трудно, но была работа, была цель – добиться в жизни успеха и страна была далеко не безразличной категорией, ибо мы понимали и в действительности ощущали, что труд каждого вливается в общую копилку, а потом распределяется между всеми, кто эту копилку пополняет. И вдруг, оказалось, что копилка пуста и распределять нечего. В магазинах пусто, жрать тоже нечего и об улучшении жизни пора забыть, «зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей».  Мы потеряли это всё, и главное - стержень, а это ведёт к разрушению страны и она рушится на глазах.

Вот я и не знаю, что тебе сказать. Что будет дальше, как жить и как ко всему относиться. То, что в стране далеко не всё благополучно, увы, факт, а что делать – не знаю. Думаю, что нужен переход на более свободную форму хозяйствования. Конечно, не НЭП. Но что-то близкое. Ты говорил о дефиците в обычных товарах. Переход на такую систему позволил бы ликвидировать его. Я не думаю, что всё, что есть на Западе, так уж нужно нам, но всё же книги надо печатать так, чтобы их хватило всем, и костюмы на фабриках надо шить хорошие, а не мешки, которые на любой фигуре сидят одинаково. Почему Италия может делать красивые сапоги, а наши заводы шьют чёрти что? Нельзя всё гнать только на армию, народ скоро надорвётся. Да и в идеологии не мешало бы многое поменять.

Хотя, я могу сказать, что для того чтобы судить обо всём, нашего положения и знаний мало. Мы видим и ощущаем на себе весь негатив и поэтому недовольно ворчим. Всё так, ибо нам наплевать на мировые проблемы, нам своё, нужное подавай. Нас 280 миллионов, но мы маленькие люди и у нас мизер информации, а руководство государством, да ещё таким огромным, как наше, требует совершенно иного уровня осведомлённости. Я не хочу и даже не пытаюсь оправдывать тех, кто там наверху. В любых условиях, раз они взялись за это дело, они должны решать наши проблемы. Но, думаю, ты не станешь возражать, если скажу, что мне решить финансовую и всякую иную проблему на уровне моей семьи, значительно проще, чем на уровне завода, как бы сложна она ни была. Я часто бываю в министерстве и знаю, каково решать подобную проблему на уровне Министра, когда под тобой сотня заводов и десятки тысяч семей. А каково на уровне руководства  государством?

Так, что они там обладают такой информацией, о которой мы только догадываться можем, и, возможно, принимают решения те, что нужны в данный момент, хотя нам они и кажутся нелепыми. Следовательно, делать вывод обо всём, только основываясь на дефиците нейлоновых чулок – неправильно. Наверное, есть какие-то причины для такого положения, а вот насколько они веские – это вопрос. Хотелось бы знать, почему принимаются те, или иные решения, но толку от этих знаний – ноль. Всё равно, мы повлиять на них не сможем.

К сожалению, мне нечего тебе сказать ничего, что развеяло бы твои сомнения. Я и сам не знаю, что и как. Могу только сказать, что тоже вижу всё это и мне очень больно за погубленную идею, во имя которой было принесено столько жертв.
Я понимаю и твоё желание, и ещё миллионов таких же, как я и ты, иметь всё то, что нам кажется необходимым, понимаю и то, что предельно честно, в  сложившихся условиях, этого не получить. Что ж, пусть тебе сопутствует удача в делах и дай Бог, чтобы тебе повезло и, как говорят теперь: «ничего за это не было». Скорей всего ты прав, как, возможно, прав и Ромка, добиваясь выезда из страны. Не знаю – будет ли там им лучше? Может быть? Скорей всего – не хуже, хотя нам с мамой их будет не хватать, но такова уж доля любых родителей. 

- Спасибо папа. Мне не хотелось думать, что я разделяю мысли только своих сверстников, которые «под одеялом» начитались Солженицына и наслушались запрещённых у нас пинкфлойдовцев и битлов. Ты утвердил меня во мнении, что так думают тысячи тех, кто мыслит категориями несколько более высокими, нежели собственный желудок, и это приятно.

На площади хор местного музыкального училища исполнял:
Разыдись темно,
Разгорись добро,
Засверкай светло,
Яри ясное,
Солнце красное.
В ответ солнце полыхнуло последним лучом и скрылось за горизонтом, оставив, на некоторое время, оранжево-красное зарево. Зажглись фонари и софиты на эстраде, хор сменили певцы гомельской филармонии, концерт покатился по намеченному регламенту. Мама, которой надоело стоять в толпе, позвала всех и они тесной группой пошли на берег реки смотреть на уплывающие венки, которые где-то далеко, выше по течению, побросали в воду какие-то неведомые девушки и парни в надежде на счастье и долгую жизнь.

Дальний берег терялся в сумерках, размытый и сливающийся с водой в единое серое пространство, постепенно темнеющее до черноты. На небе, рассыпанные бисером по тёмно-синей ткани, всё ярче проступали звёзды. На холме, безмолвные фигуры копошились у будущего кострища. Тишина и покой, застыли плотной массой и только река, тихо урча, катила свои воды, изредка всплескивая. Не хотелось ни о чём говорить, думать, отступали в небытиё мировые и личные неурядицы, было только безмолвие и ощущение близости с такими родными и близкими, с кем ничего не страшно и кого так бесконечно любишь.

Полтора летних месяца пролетели, как одно дыхание, оставив, как и всё в жизни, лишь смутные воспоминания о нежности мамы, редких походах в наполненный солнцем лес, тихая грусть об ушедших мгновениях на берегу быстротекущей реки, и вечерах за воскресным чаем, когда за столом ещё собиралась вся семья.

                Молодожёны
     Так началась их совместная жизнь, растянувшаяся на более чем полвека. Только укладываясь спать, в ту первую ночь, они даже не предполагали об этом. Володя уступил Гале свою кровать, а сам, с трудом, разместился на старой, довоенной раскладушке, отнюдь не рассчитанной на его рост. То ли от неудобного ложа, то ли от близости той, о которой думал все последние месяцы и мягкость губ которой уже ощущал, но он ворочался с боку на бок, в тщетных попытках уснуть и не мог. Сколько продолжалось это мучение, история умалчивает, но, кажется, на её страницах осталась запись, что и на рядом стоявшей кровати, происходило то же самое, пока уже под утро оба не уснули.

     Всё в жизни случайно, хотя классики марксизма-ленинизма и утверждали обратное. Сколько времени продолжались бы эти мучительные, для обоих, ночи – неизвестно, если бы неожиданно, маму не послали на какой-то семинар в Москву. На памяти Володи, это была, чуть ли не её первая командировка. Вечером она уехала на вокзал, наказав детям вести себя благоразумно, бабушка ушла в свою комнату и они остались одни. В комнате создалось напряжение. Казалось, воздух наполнился заряженными ионами настолько, что вот-вот может произойти электрический разряд. Они молча и бесцельно перемещались по комнате, то брались за книжки, то включали громкоговоритель, то Володя извлёк из буфета проигрыватель и попытался поставить какую-то пластинку, но выяснилось, что иголка старая и звук ужасен. Разговор не клеился. Все эти метания продолжались пока они не погасили свет и не разошлись по кроватям.

     Раскладушку не ставили, а постелили Володе на маминой тахте, Галя, как всегда, ушла за ширму. Пожелав друг другу спокойной ночи, они молча лежали разделённые лёгкой перегородкой. О чём они думали? Скорей всего, ни о чём. Они, просто, рвались друг к другу и не могли преодолеть ту невидимую преграду из условностей, воспитанных поколениями предков и впитанных ими.

     Большевики, отринув множество условностей, принятых в дореволюционном обществе, пройдя через годы полного их отрицания, поняли, что без соблюдения определённых правил можно опуститься до уровня первобытного строя. Тогда они восстановили понятия базовой морали, которую дети впитывали в себя и в школе, и в пионерлагерях, о которой говорили герои с экранов кинотеатров, писали новые литераторы и журналисты. При этом, воспитание распространялось не только на «тонкий слой интеллигенции» и аристократической знати, а и на значительную часть «простого» народа. Нет спора, многое было пресыщено, не искренне и походило на ханжество, реальная жизнь, в значительной степени, отличалась от пропаганды, но многое и откладывалось в умах и сердцах людей, и это уже было хорошо.

     В дальнейшем, после распада государства, досужие журналисты и продажные социологи стали обвинять социалистическое общество в ханжестве, отбросив, в очередной раз, ту положительную мораль, что в нём присутствовала. Уцепившись, за случайно сказанную в прямом эфире фразу, о том, что «у нас секса нет», издевались над нею так, будто это самое большое преступление власти, лишившее советских людей не только права свободного выбора, но даже и этого. Правда, при этом, ответа, как же удалось повысить за годы советской власти рождаемость в стране, стыдливо умалчивали. Постепенно, особенно с началом «Перестройки», мораль стала выжиматься из сознания людей, заменяясь главенством материального. В результате, сегодня мы имеем то, что имеем в виде попрания всех норм человеческого общежития, порядочности и торжества силы над разумом и моралью.

     К счастью, и в советское время было всё, как у всех: и секс, и любовь, и пели песни о любви, и снимали фильмы, писали стихи и прозу, ставили пьесы и ходили на свидания. Просто, об интимной части процесса, говорить, а тем более его показывать, считалось неприличным. Понятие, что Бог не зря отвёл для любви тёмное время суток, было воспитано в людях, несмотря на то, что считалось, будто его нет. И честное слово, большинство не страдало от того, что не посвящено в тайны «Камасутры» и в газетных киосках не продаётся «Плейбой». Зато, испытывали неудовлетворённость от того, что не всегда можно  купить журнал «Новый мир», или «Огонёк», несмотря на то, что последний, издавался тиражом в 5 млн. экземпляров.

     В принципе, разве можно считать ханжеством понятия: «прилично» и «неприлично»? А именно этими понятиями руководствовались молодые люди 40-50 годов. Например, считалось неприличным целоваться на виду у всех. Зато  обязательным было уступать место старшему в автобусе, или трамвае. Неприличным было явиться в театр в обычной одежде и женщины даже приносили с собой туфли, переодевая сапоги, в которых пришли с улицы. Неприличным считалось артисту выйти на эстраду не в концертном костюме, или платье, а сегодняшние позволяют себе появляться на ней не только в рваных джинсах, но и вообще полуголыми, да ещё и  совершающими непристойные телодвижения в такт, так называемых, песен. Однако, все эти общепринятые нормы культурного поведения, переведены сегодня в ранг ханжества и почему-то приписываются тоталитарным запретам социалистического государства.

      Видимо, Галя, своей женской интуицией уже успела понять, что ждать от Володи каких либо резких шагов, не стоит. Он никогда не позволит себе перешагнуть грань дозволенного, если не будет уверен, что это не встретит отторжения, и не нанесёт обиды. Oна поняла, что должна взять инициативу на себя, точно также, как поступала и в дальнейшем, в особо острых жизненных ситуациях, когда муж колебался в принятии решения.
     - Ты спишь?
     - Нет. А что?
     - Почитай что-нибудь.
     - А что ты хочешь?
     - Не знаю. Сам выбери.
     В комнате опять стало тихо и вдруг, охрипшим от волнения голосом, Володя стал читать:
Не плачь, не морщь опухших губ,
Не собирай их в складки.
Разбередишь присохший струп
Весенней лихорадки.
Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.
Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной — великий шаг,
Сводить с ума — геройство.
А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи,
И так с привязанностью слуг,
Весь век благоговею.

     Он специально опустил последнее четверостишие, резонно решив, что читать о неизбежной разлуке, чем завершается стихотворение Пастернака, не совсем логично. Опять возникла пауза, внезапно прерванная лёгкими шагами. В полусумраке, ещё не до конца ушедшей ленинградской белой ночи, пробивающейся сквозь тюлевые занавески, у тахты возникла маленькая белая фигурка. Прерывающимся от волнения голосом, Галя произнесла: «Подвинься», тогда как он, чисто инстинктивно уже это сделал. А потом была ночь любви, о которой нам знать не нужно.

     Каждый раз, когда Галя впоследствии вспоминала о своём поступке и пыталась проанализировать его, у неё ничего не получалось. Она так и не смогла объяснить себе, что толкнуло её к Володе – инстинкт, интуиция, осознание того, что если первого шага не сделает она, то он не сделает его, возможно, никогда. Ответа на то, как и почему, скромная девушка, воспитанная в строгой морали, первой шагает в постель к мужчине - нет. Увы, такие порывы логике не поддаются. На то они и называются «Порывами». А может, всё же, Бог есть?

     На утро бабушка, по стариковски страдавшая бессонницей, заглянув в комнату, увидела, мирно спящую обнявшись, пару. Надо сказать, что ни она сама, ни мама, по приезде, ни словом, ни намёком не высказали того, что тайна молодых, для них уже не тайна, но Галя, по умолчанию, была принята в семью.

     Тем не менее, по окончании каникул она вернулась в общежитие, и теперь Володя возвращался домой только поздними вечерами, проводя большую часть времени либо в институте, либо в комнатах у Гали или Аркадия. Его влекло сюда не только желание быть с ними подольше, но и тот особый дух коллектива, который создавало общежитие. Недаром какой-то остряк переделал это слово на два - «общее житиё». Здесь всё было общее, именно поэтому, автоматически, воспитывался коллективизм, игравший в дальнейшей жизни каждого, огромную роль.

     Комнаты на четырёх  человек, в которых должны были притереться друг к другу  4 разных характера. Найти, как теперь говорят, психологическую совместимость. Когда этого не случалось, люди разъезжались, меняясь комнатами. Здесь не зазорно было взять у соседа костюм, или туфли, когда свои не подходили к торжественному случаю. Всегда можно было найти кусок хлеба и колбасы, когда возвращался с позднего свидания, а все сбережения были истрачены на даму сердца. Он сам пропитывался этим духом общности. Недаром студенты тех лет, на всю оставшуюся жизнь, сохраняли и сохраняют, буквально, щенячью привязанность к однокурсникам, с которыми прожили 5 лет в общежитии. Сегодняшние общежития в университетских кампусах, с их одноместными, или двухместными комнатами, со своим туалетом и даже небольшой кухней, создают, естественно, значительно больший комфорт проживания, но лишают жильцов того самого «общего житья». Говорят, что это лучше. Не знаю – дело вкуса.

     Учебный год пролетел на одном дыхании. Володя по-прежнему был комсоргом курса и, несмотря на то, что летом предстояла поездка на месяц в военные лагеря, сколотил небольшую бригаду, решившую провести оставшийся месяц каникул, не в неге и безделии, а на стройке Ложголовской ГЭС. Галя поехала к маме в Сибирь. Ей хватило одной поездки на стройку. Володя же ездил и в следующем году, ещё и на Непповскую ГЭС.

     Странно, но его не смущали: ни тяжелый физический труд, ни неустроенность быта. Зато привлекала романтика совместной работы, мёртвый сон в палатках или дырявых сараях, песни по вечерам, которые самозабвенно пел, хотя абсолютно не обладал слухом. В общем хоре, это никак не создавало диссонанса, так как терялось в стоголосьи. Стройки остались в памяти как одни из самых приятных впечатлений о тех годах. Он получил за участие в них несколько грамот, в том числе и самую высокую, из тех, что удостаивали комсомольцев – Грамоту ЦК ВЛКСМ, но не они были самоцелью. Это был лишь внешний антураж к незабываемым дням общего, бескорыстного труда во благо других.

     Вообще, он был странным комсоргом. Никто и никогда не слышал от него пламенных призывов, он не был ни трибуном, ни главарём, в прямом понимании этого слова, но интеллект, серьёзнейшее отношение к учёбе и более глубокие и разносторонние знания, по сравнению с остальными однокурсниками, сразу выделили его из общей массы и однокурсники наделили его полномочиями вождя.

     Исполнял он эти обязанности абсолютно искренне и честно, ибо считал, что не имеет права пренебречь доверием, которым его наделили - во-первых, а во-вторых, потому, что так же искренне верил в необходимость этой работы. Собственно, работой исполнение обязанностей комсорга назвать было нельзя. Он собирал собрания комсомольцев, как правило, вёл их, решал всякие спорные вопросы и выступал неким посредником между студентами и деканатом, ходил защищать нерадивых, если им грозило исключение и пр. Однако, он считал, что положение секретаря комсомольской организации налагает на него особые обязанности – быть всегда первым в любом начинании, учиться хорошо, а главное, не лгать и не изворачиваться в угоду сиюминутной выгоде. Это был принцип, который он внушил себе и которым руководствовался и в дальнейшей жизни, поскольку он въелся в его плоть и кровь. Увы, с годами, правда, пришлось несколько поступиться им, но давалось это с болью и об этом чуть дальше.

     Как всякий представитель, ещё частично сохранившейся к тому времени, русской интеллигенции, он не был лишён этой неотъемлемой черты «классовой прослойки», как назвал её Великий Вождь – самокопания. Пытаясь анализировать свои поступки, он часто задумывался над тем, почему так свято верит в социалистические идеалы? Прекрасно понимая, что они навязаны и ему, и всему остальному обществу, государственной пропагандой, точно зная, что истинное общество свободы и всеобщего благоденствия невозможно построить, ибо уже был знаком с «Золотым городом» Томазо Кампанеллы, тем не менее, считал и верил, что приблизиться к осуществлению вековой мечты, можно, а значит надо работать.

     Видя полное неприятие существующего строя со стороны бабушки, которую искренне любил, понимая, что именно ей он обязан своим воспитанием, тем не менее, больше верил отцу, нежели ей. Отец был выходцем из простой, рабочей семьи и часто говорил, что только Советская власть позволила ему получить высшее образование и стать в 35 лет заместителем Главного конструктора, в таком КБ. Он с гордостью приносил с завода путёвки в санатории Крыма, где они до войны отдыхали в бывших дворцах петербургской дореволюционной знати. Было множество и иных примеров, вплоть до всеобщей грамотности в стране и победы в недавно закончившейся войне, против которых даже бабушка ничего не могла противопоставить. Возможно, именно это и убедило его в том, что правда на папиной стороне.

     На третьем курсе все четверо разошлись по разным группам. Володя выбрал специальность литейщика, Галя – термиста, Аркадий стал сварщиком, считая, что эта специальность ближе всего к так любимым им кораблям, а Каля пошла изучать обработку металлов давлением. Они по-прежнему встречались лишь на общекурсовых лекциях, зато всё свободное время проводили вместе.

     На первом факультетском комсомольском собрании Володю избрали в члены факультетского бюро, а через пару месяцев пришёл приказ Министерства о присуждении ему Сталинской стипендии. Стипендия в 700 рублей оказалась, серьёзнейшим подспорьем в их жизни. Никогда не работавшая бабушка, получала какие-то смехотворные копейки пенсии, так что все трое жили на зарплату мамы и стипендию Володи. На зарплату инженера и 480 рублей стипендии прожить семье из трёх взрослых человек, довольно трудно, тем не менее, они жили также как и большинство и не считали, что живут скудно.

   С Галей у него сложились какие-то странные отношения. Они привязывались друг к другу всё больше, однако жизнь, как бы на два дома, не давала возможности проявления обычной, в таких случаях, даже простой нежности, не говоря уже о более тесной близости. Наконец, он решился и сразу же в начале 4-го курса, сказал дома, что просит разрешения у мамы с бабушкой на то, чтобы Галя переехала к ним. Старшие уже давно свыклись с мыслью, что рано, или поздно, это должно случиться и даже удивлялись, что молодые так долго тянут с воссоединением, так что его вопрос их отнюдь не потряс и, естественно, они дали согласие.

     Существует устоявшееся клише о том, что в Ленинграде постоянно моросит дождь, зимой в нём слякотно и сыро, потому что выпавший снег сразу тает и только великолепны белые ночи, когда солнце сходит с неба, скрываясь за горизонт, лишь на несколько минут. К счастью ли, к несчастью, но это не так. И в период белых ночей бывает, что идут дожди, и зимой снег лежит неделями, наметаемый ветром и дворниками в сугробы у края тротуаров, а уж какими прозрачными бывают осенние дни, особенно ранней осенью и говорить нечего.

     Ярчайшее солнце золотит шпили Петропавловки и Адмиралтейства, купол Исаакия сияет так, что на него больно смотреть, коричневеют листья в ещё густых кронах  деревьев, хотя часть листвы уже шелестит под ногами на  дорожках парков. Воздух прозрачен и чист и главное – пахнет, пахнет той особой, ленинградской смесью запахов водорослей из «Маркизовой лужи» и чистейшей воды с Ладоги. Уже не жарко, но тепло и комфортно.

     Был именно один из таких дней. Солнечные лучи скользили по жёлто-оранжевым верхушкам деревьев в парке института, а кусты зеленели ещё не опавшей листвой. Даже вороны, видимо поражённые красотой уходящего дня, притихли, прекратив свой неумолчный разговор на повышенных тонах и лишь изредка вскаркивала, какая-то, видимо, обиженная невниманием соседа. Беззаботные воробьи устроили возню в кустах, перепархивая с ветки на ветку, пока, подчиняясь чьей-то команде, или чувству стаи, не взлетели и не скрылись из виду. Обычно шумный от обилия людей парк, тихо шелестел от лёгкого движения воздуха.

     Володя, нетерпеливо расхаживал, ожидая Галю у Химкорпуса, где её группа проводила лабораторную работу. Обычно спокойный, как английский аристократ, и редко теряющий самообладание, он был возбуждён, и это бросалось в глаза. Если бы его увидели однокурсники, они были бы весьма удивлены подобным состоянием их вожака. Заручившись, несколько дней назад, согласием старших, он твёрдо решил, что сегодня должен объясниться с подругой. Однако, одно дело решить что-то про себя, и совсем другое дело произнести намеченное вслух.

     Казалось бы, три слова: «Я тебя люблю» и вслед за ними: «Выходи за меня замуж». Произнёс – и жди приговора. У Володи не было особых сомнений в утвердительности ответа, но сам факт признания, казался ему чем-то казённым, неискренним, слова затёртыми и он понимал, что произнести их будет выше его сил. А тогда как? Что сказать, как признаться, что он зовёт её в многолетнее путешествие по жизненным дорогам? Как объяснить, что именно он, тот спутник и поводырь, что всегда будет рядом и в горе, и в радости? Что жизнь будет прекрасной далеко не всегда и их ждут не только возвышенные стихи о любви, но и сложности совместного быта?

     Он был не на много старше её, но война прошлась по нему более тяжёлым катком. Он уже жил один, вдали от мамы, рано потерял отца, узнал, что такое голод и видел много смертей, так что жизненные сложности были ему знакомы не из книг, а рассуждения о радостях и горестях, что ждут их в совместном путешествии, имели под собой конкретную почву. Однако, все эти знания и небольшой жизненный опыт, проблемы объяснения не решали, ибо, как уже сказано, одно дело знать, другое произнести вслух. Он суетливо перемещался вдоль фасада здания, всё чётче понимая, что время появления Гали приближается, а что он ей скажет, он не знал, и от этого ещё больше нервничал. Наконец, массивные двери корпуса раскрылись и из них повалили молодые ребята, на ходу натягивая плащи. Подбежала Галя,
     . Привет! Ты чего такой смурной?
     - Я?
     - Ну, не я же?
     - Ничего подобного, никакой я не «смурной», как ты сказала, - с некоторым вызовом произнёс Володя. – и вообще, что такое «смурной»?
     - Смурной? Ну, как, что? Ну, насупленный, задумчивый, короче, не в своей тарелке. А ты, что, такого слова не слышал?
     - Ну, конечно, слышал, - рассмеявшись, ответил он. Напряжённость прошла, подхватив её под руку, он быстро зашагал в сторону парка.
     - Мы, что пешком потащимся?
     -  А ты устала?
     - Не так чтобы, но не очень хочется.
     - Ладно, пройдёмся до Прибытковской остановку и поедем.

     Дальше они пошли молча. Он так же широко шагал, углубившись в свои мысли, и совершенно не обращая внимания на то, что ей тяжело поспевать за ним. Она мелко семенила вслед пока, совершенно запыхавшись, не остановилась.

     - Ты, как хочешь, а я так бежать за тобой не могу! Мы, что кросс сдаём? Так я нормы ГТО ещё на втором курсе сдала, и зачёт по физкультуре получила!
     Он резко остановился. Остановился не от смысла слов, которые услышал, а от интонации, с которой они были произнесены. В голосе, всегда уступчивой и мягкой Гали, вдруг, прозвучали жёсткие нотки!

     - Галь, извини, задумался, понимаешь, мне кажется, что мы неправильно себя ведём. Нам давно пора съехаться. Поехали ко мне, с мамой и бабушкой я уже всё обговорил, и они будут рады принять тебя к нам. Правда, ну что мы, как ненормальные, болтаемся между общежитием и домом?

     В аллее парка окончательно восторжествовала тишина, как в финальной сцене «Ревизора». Сотни вороньих клювов закрылись окончательно, будто ожидая овации, которая должна вот-вот разразиться, но никто не аплодировал, а пауза затягивалась. Покраснев и широко раскрыв глаза, она смотрела на Володю, как будто впервые увидела. Ну, совсем как городничий на курьера в спектакле МХАТа, который они недавно видели. Наконец, придя в себя, она тихо, тихо, прошептала:
     -  Вова, ты, что мне предложение сделал?
     - Ну, считай, что так. Я не знаю, что в таких случаях надо говорить. В книжках о подобных объяснениях исписаны сотни страниц, только я думаю, что так никогда не бывает, да и повторять не хочется.
     Она первая пришла в себя.
     - Прагматик ты, Греков. Нет, чтобы встать на колено, протянуть ко мне руки и умолять, чтобы я вышла за тебя замуж, а ты: «Поехали ко мне, я уже всё решил».

     Володя стоял, глупо улыбаясь, и нелепо разводил руками, как бы говоря: «Ну, что ты от меня хочешь? Вот такой я недотёпа, даже объяснить, что люблю тебя и то не смог». И столько непосредственности и искренности было в его глазах и во всём облике, что она рассмеялась, подошла к нему и ткнулась головой в грудь. Он обнял её и они ещё долго, молча, стояли в такой позе. От волос сладко пахло чем-то давно забытым. Вдруг ему показалось, что так пахло в вологодской избе, когда сбивали масло. Он непроизвольно продолжал улыбаться, то ли воспоминанию, то ли от счастья. За оградой парка тихо позванивал трамвай, вороны включились в продолжение своих разговоров, понятных только им, наконец, они повернулись и, взявшись за руки, не говоря ни слова, пошли к трамвайной остановке.

     На следующий день, в ЗАГСе Дзержинского района Ленинграда, появилось ещё одно заявление на регистрацию брака, а через две недели, в присутствии двух свидетелей, в лице уже вступивших в супружеские отношения Аркадия и Кали, он был официально зарегистрирован. Свадьба была скромной. В комнате был накрыт стол, на двенадцать человек. Кроме свидетелей были приглашены ещё двое школьных друзей Володи, с которыми он поддерживал отношения, и которые к тому времени уже успели обзавестись спутницами жизни, да тётя с сыном, что жили в соседней комнате.

     Теперь они в институт ходили вместе, вместе и возвращались. Часть семейных забот Галя постепенно перетянула на себя, разгрузив маму, однако отношения между ними близкими так и не стали. Галя всегда обращалась к ней по имени – отчеству, хотя, по какой-то странной необъяснимости, бабушку называла бабушкой. То ли это определялось первым днём знакомства и тем приёмом, что ей был оказан, то ли покровительственным отношением, старой княгини к молоденькой жене внука, она и сама не могла бы объяснить, во всяком случае, между ними установились весьма близкие отношения.

                Штрих 4
В сентябре Ефим вновь оказался в институте, но уже в другой группе – курс разделился по специальностям. Поменялся не только состав, но и номер группы, да и занятия приобрели более чётко выраженную, инженерную направленность. Но не изменение характера занятий увлекло Ефима, а новенькая девушка, появившаяся в группе. Он и раньше обращал на неё внимание, изредка встречаясь на курсовых лекциях и комсомольских собраниях. Он знал, что зовут её Аня, что она ленинградка и в общежитии почти не появляется.

Невысокая, под стать ему, черноволосая, с каким-то отрешённо-задумчивым взглядом и миловидным личиком, она привлекала внимание сразу, но и только. Этот мечтательный взгляд, смотрящий, как бы сквозь предмет, находящийся перед ней, отбивал охоту у любого, желающего привлечь к себе внимание мечтательницы. Посему, ходила она по институту, почти всегда, одна, или вместе с такой же странноватой девицей, тоже ленинградкой, но из другой группы.

Оказавшись за одним лабораторным столом, Ефим, естественно, заговорил с соседкой и получил вполне благожелательный ответ. У неё оказался мягкий, приятный голос и глаза смотрели на собеседника ободряюще и далеко не отрешённо, а наоборот, как бы вглядываясь в него и одновременно решая – а что там у него внутри? Видимо, Ефим испытание выдержал, и экзекутор остался доволен внутренним состоянием препарируемого. Через несколько минут они уже легко общались, и оказалось, что Аня прекрасно учиться, получает повышенную стипендию, окончила музыкальную школу и мечтала тоже поступить в ЛЭТИ, но не попала, с аналогичной формулировкой, что и Ефим. Эта общность судеб и сблизила их.

Фима не на шутку влюбился. Он вставал по утрам и тихо радовался, что через какой-нибудь час опять увидит её, и будет сидеть рядом, уже непроизвольно сближая свой локоть с её. Это была их точка соприкосновения, которая объединяла обоих в одно целое. В такие минуты они чувствовали одинаково, дышали, как бы общими лёгкими, и кровь и волнение одного, переливались в другого. Опять по ночам стали сниться сны. Он просыпался от ощущения близости тёплого, женского тела. Лицо женщины терялось в темноте, но чувство всепоглощающей нежности к этому существу охватывало его, хотя стоило проснуться, как видение исчезало, оставаясь в мозгу, каким-то грустным, и одновременно радостным, воспоминанием.

Он, почти ежедневно, провожал её до дома, но, когда однажды, у входа в подъезд, он попытался её обнять и поцеловать, она резко отстранилась и убежала, правда, обернувшись в дверях и помахав на прощание. Выяснилось, что она любит поэзию и симфоническую музыку и Ефим, пользуясь своими знакомствами, приобретал билеты на концерты в филармонию и, несмотря на неудовольствие Алика, приглашал её на вечера в кафе «Восток». Если от последнего он тоже получал удовольствие, то походы в филармонию он выносил с трудом, сплошь и рядом засыпая, чем приводил Аню в состояние близкое к обморочному. Через некоторое время, то ли стыдясь спящего соседа, то ли из сочувствия, к явно переживаемым мучениям Ефима, она попросила больше не приносить таких жертв, и билетов на концерты не приобретать.
Зато она приучила его к посещению музеев, и он с огромным удовольствием неоднократно  ходил в Эрмитаж, посещая всяческие выставки и часами простаивая в залах импрессионистов, которых полюбил особенно. Любовь к живописи, как бы,  уравновесила в Анином сознании, неприятие им классической музыки. Установив гармонию в их отношении к искусству.

Новый 1973 год они встречали вместе у неё на квартире, где и произошло знакомство с родителями. После этого он часто стал бывать у них дома. Родителям, судя по приёму, приглянулся молодой человек. Всегда хорошо одетый, скромный и обходительный, он вполне подходил их Анечке, в которой оба души не чаяли. У них была отдельная квартира, а у Ани даже своя комната, что в условиях Ленинграда было делом далеко не частым. Они уединялись в ней и вместе готовились к экзаменам, в очередной раз, сдав их успешно и ещё раз подтвердив положение лучших студентов курса.

Впервые он очень не хотел уезжать домой, но естественно, не мог не ехать и две недели, проведенные в родительском доме, показались ему длиной с год. Он ложился и вставал с мыслью о той, что осталась в Ленинграде. В первый же день написал письмо и потом 10 дней ежедневно опускал новое в почтовый ящик у главной почты города. И какой же радостью наполнялось сердце, когда через четыре дня он получил коротенькое письмецо от неё. Потом, все оставшиеся дни, утренние часы проходили в ожидании прихода почтальона. Он ждал его, как, наверное, не ждали библейские евреи манны небесной.

Морозным февральским днём, поезд Гомель – Ленинград, как всегда медленно, вкатился под навес Витебского вокзала. С лязгом откидывались железные пластины, раскрывая, спрятанные под ними ступени, проводники, протерев поручни, выстраивались у дверей вагонов, провожая приехавших. Как и два с половиной года назад, Ефим двигался в такой же толпе из двух, одновременно пришедших поездов, но это был уже совсем другой человек, и разница была не только в том, что сейчас он шёл в пальто и ондатровой шапке, а тогда в лёгкой бабочке. Это был уже не наивный парень из местечка, впервые попавший в огромный город, а вполне оформившийся, уверенный в себе молодой человек, которому уже не было нужды рассматривать, как диковинку, металлическую крышу над перроном. Хотя именно сегодня на неё стоило бы посмотреть.

Мороз и влага высеребрили вязь серо-стальных конструкций, превратив арочные дуги перекрытий, тысячи бугорков заклёпок и колонны дебаркадера в заснеженную парковую аллею деревьев с переплетёнными кронами, уходящую к замку Снежной королевы. Ажурные фермы, перекрестия оконных рам, даже стойки указателей маршрутов были покрыты мириадами тончайших белых кристаллов, придавая перрону сказочный вид снежного замка, в который вломилась толпа гномов с чемоданами, тюками и баулами.
Ефим шёл, торопясь выбраться на улицу, отвезти чемодан в общежитие и оказаться, наконец, в уютной комнатке Ани на третьем этаже дома на улице Некрасова, не замечая этой мимолётной красоты, которая вскоре исчезнет и вокзал опять вернётся к своему обычному виду. Он не увидел, а, каким-то непознанным чутьём угадал, что она где-то здесь, где-то рядом. Остановился и стал осматривать безликую толпу, хаотично двигающуюся, преимущественно в одном направлении и действительно выхватил её глаза, беспокойно осматривавшие десятки лиц, мелькающих перед ней. Это было более чем неожиданно. Предположить, что Аня придёт его встречать, он никак не мог.

Никто не знает и даже великий Фрейд, не определил, как происходит этот контакт, когда из сотен пар глаз в толпе, влюблённые выхватывают именно те, что ищут. Через мгновение взгляды скрестились, и тут произошло то, что окончательно соединило их. Аня, как маленький буксир в затоне покрытом шугой, расталкивая льдины, стремительно двинулась к нему, оторопело стоящему, среди обтекающих его людей, и достигнув, обняла за плечи и крепко поцеловала. Чемодан грохнулся на землю, больно ударив ногу, но он не ощутил боли. Он был весь в этом поцелуе, таком неожиданном и таком ожидаемом. Он притянул её к себе ещё крепче и стал целовать, неловко попадая в нос, щёки, губы. Люди шли потоком, огибая парочку, нежно прильнувшую друг к другу. Некоторые улыбались, кто-то отпускал какие-то колкости и шутки, большинство не обращало внимания, а они стояли и не могли оторваться друг от друга.

А дальше их роман развивался, как сотни тысяч таких же студенческих романов, возможно, с той лишь только разницей, что кроме поцелуев они не позволяли себе ничего. Рубикон был перейдён уже только на 4-ом курсе и завершился скорой свадьбой. На пятом курсе Ефим уже жил на улице Некрасова.

Несмотря на роман и учебный процесс, он продолжал заниматься своим бизнесом, который перестал быть тайной и для Ани, и для её родителей, не встретив с их стороны, каких-либо возражений. Наоборот, через родителей он приобрёл устойчивый рынок сбыта, перезнакомившись с некоторыми представителями научного и театрального мира, испытывавших тягу к печатному слову. К концу 5 курса он был уже обладателем кругленькой суммы, которую держал, нарушая закон, в твёрдой валюте, поскольку уже тогда не доверял Центральному Банку СССР, и тиражируемому им «деревянному рублю».

При распределении он получил направление на Ленхладокомбинат, Аня осталась в институте в аспирантуре, Алик возвращался в свой солнечный Баку, а Володя оказался в Охотске. После защиты диплома Ефим с Аней отправились к родителям в Речицу. Через месяц, вернувшись в Ленинград, Ефим приступил к работе в должности мастера в ремонтном цехе «Холодильника №4», размещавшемся на Выборгской стороне. Ездить на работу было удобно, так как туда ходил трамвай 32 маршрута, останавливающийся почти перед их домом. Он даже не успел войти в круг предстоящих обязанностей, как «протрубили трубы» и повестка из военкомата призвала его под знамёна Советской армии. «Откосить» не удалось, не помогла даже справка из женской консультации о том, что жена беременна и должна скоро родить.

                Диплом
     Жизнь текла в водовороте дней и событий, сменявших друг друга. Закончился 4-ый курс, Володя отслужил положенный месяц в военном лагере и в начале последнего учебного года получил воинское звание лейтенанта – инженера, не за горами было и получение настоящего диплома. Новый 1953 год, они встретили, как всегда,  дома. Собралась всё та же компания, что была у них на свадьбе, пили, ели, в 12 часов, с боем курантов, передаваемых по радио, подняли тост за Новый год, потом за Родину и товарища Сталина, потом за здоровье присутствующих мам настоящих и будущих, и ещё за то, чтобы не было войны! Танцевали и пели песни, пока часа в три ночи молодёжь не оделась и не пошла гулять по ещё не спящему городу.

     Через открытые форточки освещённых окон валил пар и доносилась разноголосая музыка, где-то пели и их компания, проходя мимо подхватывала слышимую песню. Они шли маленькой колонной по Загородному проспекту, заняв всю ширину тротуара и казалось, что так, все вместе и прошагают по жизни, бок о бок, смеясь и поддерживая друг друга, когда кто-то оступался. Впереди была целая жизнь, и каждый из них был твёрдо уверен, что не потеряется на её дорогах. Они молоды, живут в прекрасной стране, которая с каждым годом хорошеет, поднимаясь из руин и стряхивая пепел прошедшей войны. И каждому из них уже уготовано место среди тех, кто творит это чудо возрождения и будущего процветания, и ничего не страшно, и никаким мечтам нет преград.

     4 марта, перед выходом из дома, они были остановлены трагическим голосом Левитана, читавшим по радио обращение ЦК КПСС и Совета Министров к советскому народу о серьезной болезни Иосифа Виссарионовича Сталина - кровоизлиянии в мозг. Стало понятно, что из жизни уходит человек, вознесённый людским обожанием на вершину недосягаемой высоты, которому безгранично верили миллионы, с именем которого ложились и с именем которого вставали, как пелось в одной из песен.

     Страна затихла в мрачном ожидании. В транспорте, на улицах, в аудиториях и на заводах, люди жадно ловили каждое сообщение по радио, пока, 5 марта над миром не разнеслась весть о том, что «перестало биться сердце гениального соратника и продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа – Иосифа Виссарионовича Сталина». Как выяснилось потом, мир воспринял трагическую весть далеко не однозначно, но Володе, как и миллионам советских людей, тогда, казалось, что произошла страшная трагедия. Что будет со страной, не начнётся ли завтра новая война, кто встанет во главе страны?

     Он был убеждённым комсомольцем, верил в святость поставленных партией идей и, в меру сил и возможностей, старался честно исполнять свои обязанности, верил в прозорливость и ведущую роль вождя. Поэтому его смерть воспринял и как личную трагедию, сохранив убеждённость в невосполнимости утраты и на всю оставшуюся жизнь.

     Сегодня мы смотрим на наше прошлое уже с высоты прожитых лет. Достоянием гласности стала масса подлинных материалов, в том числе и замешанных на потоках вымысла и лжи, поэтому людям, родившимся через несколько поколений  и впитывавших эти новые знания с молодых лет, в школах, институтах и даже семьях, невозможно понять этот, якобы, массовый психоз. В силу этого, люди нашего поколения кажутся им недалёкими и ограниченными, способными верить в мифы, созданные пропагандой, строившими замки на песке и, в силу этой ограниченности, не способные даже понять, что они разрушатся при первом же соприкосновении с реальностью.

     Однако, по каким-то неведомым причинам, молодёжь не задумывается над тем, что эти же люди, в силу именно той убеждённости, на голом месте, в непередаваемо суровых условиях, с помощью только кирок, лопат и тачек: построили Магнитогорск и Комсомольск на Амуре, Уралвагонзавод и Сибтяжмаш, ГАЗ И Уралмаш и ещё сотни городов и тысячи заводов. Создали лучший в мире метрополитен, атомную бомбу и первые в мире атомные электростанции и ледоколы, отправили человека в космос и строили танкеры и тепловозы, снимали кинофильмы, получавшие самые высокие призы на международных фестивалях, добивались мировых достижений в спорте и делали многое другое, что воспринимается сегодня, как само собой разумеющееся. И даже не задумываются над тем, что многое из перечисленного делалось на голом энтузиазме, на вере и во славу  страны, в которой жили и считали лучшей в мире. Я глубоко убеждён, что окажись нынешние ревнители свобод и хулители всего прошлого, связанного с советской властью, в том времени, они вели бы себя точно так же, как большинство наших современников.

     Понятно, что сегодня тех ушедших, трудно, да, пожалуй, и невозможно понять. Надо поставить себя на их место, а это, увы, невозможно, ибо сознание уже отравлено безверьем и нигилизмом, и его уже не исправить. А тот, ушедший мир, был создан и поддерживался совсем иными людьми. Это был абсолютно иной пласт, выкованный за годы советской власти, и относиться к нему надо так же, как мы относимся к культуре более далёких предков.

     Мы ведь с умилением разглядываем берестяные грамотки, написанные нашими пращурами, и не воспринимаем их, как что-то странное. Не было бумаги, слова были другими, да и алфавит не такой, как сейчас и всем понятно, что такова была грамота 800 -700 лет тому назад. Почему же то, что отдалено от нас всего какими-то 50 годами, нынешнее поколение воспринимает иначе, даже не пытаясь проникнуть в суть происходившего, а если и делает это, то всё сводит к понятиям страха, якобы, довлевшего над всем и всеми. Им, воспитанным в вере во всесильность денег, трудно и даже невозможно поверить, что можно было жить и трудиться не во имя получения прибыли, а во славу Родины и на благо всего народа.   

     Мой друг был из той породы, поэтому с такой болью воспринял утрату вождя, в гениальность и прозорливость которого верил искренне. И он был не одинок, в этой вере. Когда 9 марта 1953 года устанавливался саркофаг в мавзолей, вся страна застыла в молчании, а на всём её протяжении три минуты стоял лишь стон заводских и фабричных труб, паровозов и тепловозов, пароходов и катеров. Огромная страна, объединившая на своих просторах сотни народов, провожала в последний путь того, кому, в массе своей, безгранично верила, отвергая все ужасы, сопровождавшие годы его правления.

    После траурного митинга все четверо, молча, шли по Лесному проспекту. Каждый думал о своём. Видимо, эти мысли не были предназначены для общего обсуждения, так как уже тогда прошедшее событие воспринималось разными людьми, совершенно по-разному. Галя, родители которой были раскулачены и высланы в Сибирь, где отец и умер, видела в уходе вождя возможность для новой власти, исправить явные ошибки прошлого. Аркадий, как самый старший и видевший уже десятки смертей на войне, при всём пиетете к Сталину, воспринял его смерть спокойно, понимая, что на смену ему придёт кто-то из его окружения и никаких, особых изменений не произойдёт. Да, он не будет столь же гениален, как предшественник, но путь вперёд будет продолжен, а горе, в буднях, быстро забудется.

     Каля, как человек, мало интересующийся общественной жизнью, и не придающий столь большого значения роли единоличного властителя страны, вообще не размышляла о будущем, удивляясь реакции, плакавших на митинге людей. Только Володя мрачно ожидал, каких-то неведомых перемен. Ему казалось, что со смертью единоличного вождя, знавшего, куда и как надо вести страну, понимавшего все сложности мировой политики и державшего в своих руках её нити, эти ориентиры будут утеряны, что приведёт к непредсказуемым последствиям и, в первую очередь, неустойчивости всего государства. Жизнь показала, что он был весьма недалёк от истины.

    Однако, не все, даже в самом близком окружении Володи, восприняли смерть Сталина столь однозначно. Вернувшись домой в весьма подавленном настроении и, поприветствовав бабушку, он неожиданно услышал:
     - Не стоит так расстраиваться. Кончилась одна, далеко не лучшая, эпоха в жизни России. Грядёт новая. Надо надеяться, что будет она благополучнее. Даст Бог, хоть от постоянного страха избавимся.
     - Бабуля, какое избавление от страха, какая новая эпоха? У меня не было страха даже в войну, он только сейчас появился. Те трое, что сегодня клялись в верности памяти вождя, при всём моём уважении к ним, никак не смогут его заменить. Вот от этого у меня страх появляется.
     - Мне кажется, что это в вашем Катехизисе говорится, что незаменимых нет. Не так ли?
 - Это верно, но, как и во всём, нет правил без исключений. Полагаю, что данный случай, как раз из таких. Слишком много нитей держал он в руках и голове. Даже трое его соратников – их не удержат.
 - Не волнуйся, скоро их станет меньше. На одном троне даже триумвиры Рима не усидели.
- Что же, они постреляют друг друга? - со смехом возразил Володя.
     - Вспомни историю. Помнишь: «И ты, Брут?».

      Увы, старшие, по большей части, бывают, правы, только молодые их редко слушают. Бабушка, и в этот раз оказалась права, хотя опасения Володи, к сожалению, тоже сбылись. Не прошло и пары месяцев, как портреты Сталина стали повсеместно снимать, имя его всё реже упоминалось в печати и по радио, а в июне арестовали Берию и вскоре расстреляли. Триумвират распался, а ровно через год, с политической арены ушёл и ещё один наследник «великого дела товарища Сталина».

     Обо всём этом можно было бы и не писать, если бы, движимый желанием не остаться в стороне от тех, кто должен был пройти через предстоящие испытания и честно преодолеть их, Володя, на следующий день после похорон не пришёл в партбюро факультета и не положил на стол секретаря заявление о приёме в партию. До этого дня он никогда не задумывался над проблемой членства в партии. Да, он был комсомольцем, был активным и работал до сих пор в факультетском Комитете, но вопрос о членстве в партии перед ним не стоял, и он об этом и не думал. Что-то, в этот день в сознании сдвинулось. Что – нам не дано узнать, но с тех пор он на всю жизнь связал себя с партией коммунистов, оставшись её членом, даже тогда, когда она рухнула.

     В конце 1953 года, все дипломники Политехнического института пребывали в возбуждённо-нервном состоянии. Близилось распределение! Не были исключением и металлурги. В дипломантских почти не работали, собирались в кружки, делились предположениями, посылали гонцов в деканат, чтобы узнать – не появился ли список предприятий, где ждут «молодую поросль». Наконец, был объявлен день, когда соберётся комиссия по распределению и будет решаться судьба каждого.

     Пасмурным, ноябрьским утром, Володя, надев с вечера наглаженные брюки и самую лучшую рубашку, из трёх имеющихся, с молодой женой, облачившейся в выходное, крепдешиновое платье, вышли из дому и отправились в институт. Лёгкий морозец щипал щёки, в осенних пальтишках и парадных одеждах было зябко и трамвайно – троллейбусная теснота, оказалась на сей раз, как нельзя кстати. Тесно прижавшись друг к другу, сдерживая, то ли нервную дрожь, то ли озноб, они через час привычного пути, дотряслись до института. Добежав лёгкой трусцой до Химкорпуса, разделись в дипломантской и отправились со всей группой, одетой также, со всей возможной роскошью, к аудитории, где должна была работать комиссия.

     Володя, как Сталинский стипендиат, был приглашён с супругой первым. В небольшой аудитории, за столом сидели: декан факультета, его заместитель по учебной работе, секретарь и какой-то чин из Министерства образования. Вдоль стен, разместился с десяток незнакомых мужчин, как выяснилось в дальнейшем, представителей заводов.

    Для придания себе большей солидности, Володя расправил плечи и широкими шагами, прямо с порога выпалил: «Здравствуйте!» - Видимо, он произнёс приветствие слишком громко, потому что декан улыбнулся и сказал: «Добрый день и не надо так громко, зал небольшой, да и мы не глухие. Вы же не на комсомольском собрании, Греков»
     - Простите.
     - Греков Владимир, наш Сталинский стипендиат, – вступил заместитель декана, - и его жена Грекова Галина, тоже отличница. Как лучшие студенты курса Вы имеете право выбора предприятия, на котором Вам предстоит трудиться. Вот, ознакомьтесь со всем списком.

     Список начинался с Ленинградских предприятий и на первом месте значился самый крупный завод города, на котором они, ещё после второго курса, проходили первую практику. Заводу требовалось 4 специалиста. Володя с Галей даже не стали читать список до конца. Переглянувшись, они хором сказали:
     - Кировский завод.
     - Ну, что ж, так тому и быть. Поздравляем! – произнёс декан и подвинул к ним список, в который секретарь, напротив их фамилий уже вписал название предприятия, - Распишитесь.

     На выходе из аудитории, к ним подошёл один из сидевших у стены мужчин и попросил подождать его на выходе. Когда он вскоре вышел, то представился начальником отдела кадров завода и вручил пару направлений, с которыми им надлежало явиться к нему же после защиты диплома. Как выяснилось к концу процедуры, на завод попали ещё двое ребят из других групп. Аркаша с Калей, так же, как отличники, имели право выбора в своих группах, и тоже выбрали Ленинградские предприятия. Аркадий - конструкторское бюро по судостроению, в котором требовались специалисты – сварщики, а Каля Проволочно - канатный завод им. Молотова. Компания сохранялась и, забегая вперёд, скажем, что сохранялась и поддерживалась всю долгую жизнь. Всё же, что ни говорите, нет более прочной дружбы, нежели та, что родилась в школе, или институте.

     Оба блестяще защитили свои дипломы, отгуляли положенный, месячный отпуск и в марте 1954 года появились у проходной завода, где в те годы располагался и отдел кадров. На фронтоне здания, знакомого по бесчисленным кадрам кинохроники, сияли позолотой и яркими красками 4 огромных ордена. Через внушительные металлические ворота, в центре створок которых были вмонтированы большие шестерёнки с буквой «К» посередине, просвечивала аллея, в конце которой виднелся памятник С. М. Кирову. 

    Небольшое помещение, на втором этаже здания было битком набито десятками молодых и пожилых людей обоего пола. Народ толпился и на лестнице. Выяснив, что большинство пытается подступиться к нескольким окошечкам в зале, а попасть к начальнику ни у кого желания нет, двое молодых специалистов, протолкались к двери, надпись на которой возвещала, что за нею находится начальник отдела кадров «Четырежды орденоносного металлургического и машиностроительного Кировского, бывшего Путиловского, завода».

     Начальник встретил ребят весьма дружелюбно и предложил главе семьи должность мастера на сталелитейном участке только что построенного цеха.  Супруге была предложено потрудиться в Центральной заводской лаборатории, где остро нуждались в инженере – термисте. После обоюдного согласия, начальник вызвал сотрудницу и препоручил обоих той, которая и завершила все формальности приёма на работу. К вечеру оба получили пропуска на завод . Начиналась трудовая жизнь.   

                ЗАВОД
                Литейка
     В трудовой книжке четы Грековых первым и единственным днём начала работы, значится понедельник 5 апреля 1954 года. В это день они впервые вошли в двери проходной, как полноправные члены огромного коллектива, и открывали их затем долгих полвека. Менялись проходные, способы прибытия к ним, менялись пропуска и они сами, старея и набираясь опыта, неизменным оставался лишь адрес. С годами менялось даже название и количество орденов на фасаде и знамени завода, а они оставались верны, однажды выбранному предприятию.

     Это был странный завод. Построенный на юго-западной окраине города и ставший самым крупным в Ленинграде, он вошёл в историю страны не только трудовыми свершениями, но и тем, что в его недрах начинались все произошедшие в России революции. Отсюда 9 января 1905 года направилась к Зимнему дворцу колонна рабочих во главе с отцом Гапоном, отсюда вышли жёны рабочих в феврале 1917-го, здесь создавались отряды красногвардейцев в октябре. Но странность его была не в этом, а в том, что это был совершенно архаичный, с точки зрения направленности завод. В его составе были: металлургия с цехом выплавки сталей, прокатное, кузнечное и гальваническое производства, литейные и термические цеха, огромный металлообрабатывающий комплекс и сборочные цеха. На заводе собирали: трелёвочные трактора, турбины для надводных и подводных крупнотоннажных судов, танки и готовился выпуск насосов, для атомных электростанций, каждый из которых был с небольшую виллу. Кроме того, на заводе трудились тысячи конструкторов, разрабатывавших весь комплекс изделий, изготавливавших названную выше продукцию.
 
     Каждое утро, трамваи и автобусы подвозили к четырём проходным завода и выбрасывали из своих распахнутых дверей тысячи рабочих и служащих, растекавшихся десятками потоков по улицам огромного города, расположившегося за высоким забором. Первое время, Володя, вливаясь в этот плотный поток, распадающийся на более мелкие ручейки, испытывал необъяснимую гордость и волнение от сопричастности к знаменитому коллективу.

     Он на всю жизнь запомнил тот первый день своей работы. В начале, он, не без труда, нашёл свой цех, который стоял почти у самой проходной, но не главной, куда вошёл, а расположенной значительно дальше, почти рядом с трамвайным и автобусным кольцом. Над тёмно-серым параллелепипедом, с пристроенной к нему высоченной башней в торце, растекались по небу клубы желтовато-чёрного дыма. Внутри грохотало так, что казалось, будто там, локально в этом месте, происходит землетрясение и всё рушится и ломается и становилось странно, почему это ещё стены стоят. Рядом с цехом на скрещении двух дорог, приютился крохотный домик, больше похожий на украинскую мазанку, нежели на административный «корпус», только что введённого в эксплуатацию цеха. На улице перед ним толпились молодые парни и женщины, слышался смех, и чувствовалось, что это уже успевшая сплотиться небольшая команда, в которой редко звучали обращения по имени – отчеству. Народ чего-то ждал и делился впечатлениями о прошедшем воскресении.

    На появившегося нового парня не обратили внимания, а тот подошёл к паре, стоявшей чуть в стороне, в которой пухленькая девушка, что-то с жаром доказывала невысокому, молодому человеку
     - Простите, пожалуйста, где я могу найти начальника цеха?
     - Там, внутри. Но у него сейчас начнётся оперативка, а что вы хотите? Я его заместитель.
     - Здравствуйте. Я направлен к вам в цех на работу.
     Толпа смолкла мгновенно, как будто все только того и ждали, что скажет этот длинный парень и на Володю направилось с полтора десятка пар глаз. Как они, увлечённые разговорами, в грохоте, доносившемся из цеха, услышали тихо сказанное, осталось для произнесшего, тайной.
     - Давайте ваше направление. Вы инженер? Что окончили?
     - Ленинградский Политех, инженер – литейщик.
     - Во, здорово! Рувим, к тебе помощник!
     Из толпы выделился высокий, под стать Володе, черноволосый парень. Подойдя, протянул руку. Пожатие было крепким, а ладонь жёсткой и сухой. На Володю внимательно смотрела пара, почти чёрных, глаз. Однако, несмотря на странный цвет, они смотрели исключительно дружелюбно, как бы говоря: «Давай знакомиться и обязательно дружить».
     - Привет. Гхувим.
     - Володя.  Греков, - добавил он вдогонку.
     - Пошли с нами, опегхативка начинается, там и пгхедставишься начальнику.
     - Неудобно как-то, на оперативке. У вас дела, я лучше подожду.
    - Да бхось ты. У нас так не пгхинято. Тут всё по пгхостому, и начальник номальный, без пгхедрассудков, так что пийвыкай.

     Новый знакомый, был явно не в ладах с буквой «Р», он её категорически не признавал. То есть он, естественно, знал, что она существует, но произнести её, не то было выше его сил, не то он не хотел из принципа, заменяя её, в каждом отдельном случае, одному ему известным буквенным сочетанием.

     Все стали втягиваться в дверь, как в воронку, исчезая в ней, и вскоре на улице никого не осталось. Пройдя через узенький коридорчик, вся масса начальников участков и служб сталелитейного цеха, прошла через крохотную комнатку, попутно здороваясь с пожилой, миниатюрной женщиной, стоявшей у стола, и проходила в чуть больший кабинет. Через минуту в комнате не осталось свободного места. Во главе обыкновенного канцелярского стола, сидел лысоватый мужчина, с круглой, лишённой каких либо видимых выступов головой. Нос был приплюснут, уши прижаты к черепу, отчего голова была похожа на потрёпанный футбольный мяч. Володино внимание привлекли глаза. Из-под почти бесцветных бровей смотрели два маленьких фонарика, светившихся добротой и явно видимым расположением к каждому входящему. Мужчина был значительно старше большинства входивших и многим годился в отцы.

     - Николай Васильевич, к нам пополнение. Пьинимайте и напьявляйте ко мне.
     - Во-первых, следовало бы поздороваться, а во-вторых, почему это ты распоряжаешься, куда его посылать?
     - Во-пейвых, действительно, здгавствуйте, а во-втоых, он литейщик, а Вы же знаете, что у меня одного сменного мастеа нет, - в тон начальнику ответил черноволосый Рувим, оказавшийся старшим мастером плавильного участка. Володя сразу обратил внимание на то, как просто разговаривает с начальником его новый знакомый. Видимо тут, действительно, так было принято.
     Разглядев Володю за спинами подчинённых, начальник протянул вперёд руку и произнёс: «Ну, давай твои верительные грамоты». В комнате стало тихо, все смотрели на нового члена коллектива и в каждом взгляде читался вопрос: «Каков ты? Подойдешь ли нам? У нас тут своя компания, а ты сумеешь в неё вписаться?»
     Володя протянул в сторону начальника направление из отдела кадров, которое по рукам дошло до него.
     - Греков Владимир Корнеевич, окончил Ленинградский Политехнический институт и получил квалификацию инженера по специальности «Литьё чёрных металлов», - прочёл вслух круглоголовый начальник. – Хорошо окончил?
     - Хорошо. Красный диплом получил.
     - А чего ж с таким дипломом, да в цех? Тебе б куда-нибудь в институт, или в ЦЗЛ. А?
     - Почему в институт? Надо сначала в цехе потрудиться, ну, а там, как сложиться.
     - Ладно. Поглядим, как сложиться. Ты иди к кадровичке и оформляйся, - и он, написав резолюцию на направлении, отправил его обратно Володе. Рувим, стоявший впереди, перехватил листок, пробежал глазами, отдал Володе и шепнул: «Никуда не уходи. Подожди меня, вместе пойдём».

     Ждать пришлось недолго, минут через 15 из дверей начали постепенно выходить собравшиеся. Видимо, начальник отпускал их по очереди. Вскоре появился и Рувим и провёл его в комнатку к кадровичке, записавшей его в большую амбарную книгу и присвоив табельный номер. Затем он познакомил его с цехом, определив шкафчик в раздевалке, попутно снабдив спецодеждой, в виде куртки и ватника.

     Цех оказался огромным. Он был построен по новому проекту, в котором основное производство располагалось на втором этаже. До сих пор проектировщики не рисковали размещать тяжеленные сталеплавильные печи и встряхивающие формовочные машины на вторых этажах и все литейные цехи располагались на уровне земли, зато под ними рылись сотни метров туннелей, в которых работали десятки конвейеров, собиравших просыпавшуюся землю с машин и выбивных решёток. Даже опускаться в такие траншеи было страшно, не говоря уже об обслуживании. Здесь всё было вынесено на уровень земли, что резко улучшило условия труда.

     На втором этаже, вдоль двух длинных конвейеров, стояло по 8 формовочных машин, на которых со страшным грохотом подпрыгивали массивные железные ящики, набитые землёй. Грохот стоял такой, что голоса человеческого слышно не было и приходилось кричать прямо в ухо. В конце конвейеров, за стенкой, в которой зиял широкий проём, на поворотном стенде стоял пятитонный ковш с расплавленным металлом. Четверо здоровенных парней, в больших рукавицах и войлочных шляпах, поворачивая ковш, заполняли, висящие на специальных подвесках ковшики поменьше и возили их по монорельсам к конвейерам, и ловко поворачивая их, разливали сверкающую, пышущую жаром, жижу в ящики, двигающиеся по ним. Здесь уже стояла жара, но было потише – стенка удерживала часть грохота.

     В широком пролёте, построенном поперёк формовочного, в ряд, стояли три одинаковых котла, как будто перенесенных сюда с картины средневекового художника, изобразившего преисподнюю. Отличие состояло лишь в том, что здесь они были закрыты, а в крышки вставлены, толстые стержни. В щели между ними и крышками вырывался чёрный дым, медленно поднимавшийся к отверстиям в крыше, раздавался оглушительный треск и вверх, вдогонку дыму, летели искры. Роль чертей исполняли крепкие мужики, одетые в одинаковые, войлочные робы, в круглых шляпах, снабжённых очками, неспешно ходившие у своих котлов, от которых несло нестерпимым жаром.

     Володе была знакома эта адская картина, он уже бывал в таких цехах, но впервые пришёл сюда не как ученик и практикант, а как человек, который будет тут трудиться. Это было совершенно особое состояние. Он, неожиданно, почувствовал страх. Это был страх маленького мальчика, не умеющего плавать, стоящего на краю широкой реки, которую ему надо переплыть. Он один и некому помочь, и нет папы, на плечи которого можно залезть и с ним переправиться на ту сторону. Ужас! Уже сегодня, сейчас, он должен будет распоряжаться этой адской кухней, отдавать команды серьёзным дядькам, сам заглядывать, в раскрывающиеся окна в котлах, за которыми бушует нестерпимое пламя и определять, готово ли варево. Он даже остановился и почему-то подумал, что имеет, наверное, довольно глупый вид.

     Рувим, ушедший несколько вперёд, тоже остановился и жестом позвал его. В конце пролёта, за большим, освещённым окном сидели две женщины и о чём-то разговаривали. Рядом с окном была ещё одна дверь, которую открыл Рувим. Они вошли в вытянутую в длину, небольшую комнату, в которой стояло два канцелярских письменных стола, несколько стульев и две длинные скамейки. Из мебели был ещё небольшой книжный шкаф. К огромному удивлению Володи, сразу обратившего внимание на этот предмет интерьера, шкаф был набит отнюдь не специальной литературой, а художественной. В комнате не было окна, и она освещалась лампочкой не более 40 ватт, посему в ней было полусумрачно.

     За одним из столов сидел грузный мужчина в очках, при свете настольной лампы, читавший журнал. Когда раскрылась дверь, он снял очки, отложил их и журнал в сторону и оглядел вошедшего начальника и его спутника.
     - Ну, как прошла оперативка?
     - Номально. У нас план есть, за выходные никаких ЧП, так что дед отпустил с миом. Вот, знакомься Дмитьич - Володя, новый мастег.
     - Николай Дмитриевич, - сказал мужчина, поднявшись и протянув руку с весьма массивной ладонью. Встал он с трудом и стала видна палка, стоящая за стулом. Мужчина явно был хром. Он оказался высоким, с крупной головой, широкими плечами и уже вполне наметившимся брюшком. На крупном, чисто выбритом лице плотно сидел крупный нос, а из под кустистых бровей, внимательно смотрели глаза, неопределяемого в цвета. В человеке чувствовалась какая-то основательность и явно выраженная сила.
     - Здравствуйте. Володя, - и он пожал протянутую руку.
     - Дмитьич, выучи. Я бы хотел пегвую неделю побыть с Володей на участке. Давай сдвинем смену, а за сегодня я тебе отгул дам.
     - Да нет вопросов. Всё нормально, да и мне эта неделя не помешает.
     - Точно. Лучше ко дню рождения подготовишься и Наташе поможешь.
     - Так, тогда не будем терять времени. Освобождаю Вам юноша стол, учтите он на троих, однако не в смысле выпивки, а в смысле использования. Кстати, учтите, на участке, действительно не пьют, так что не обольщайтесь. Хотя выпить любят! И мимо рта не проносят, так что в понедельник держите ухо востро, особливо после аванса и зарплаты!
     - Спасибо за первое поучение, а то я даже с собой принёс, да вот не знал когда предложить, тем более, что сегодня понедельник, с улыбкой произнёс Володя.
     - Молодец! Сработаемся! Рувим Григорьевич, я у Вас журнальчик «Знамя», 2-ой номер, позаимствовал. Можно?
     - Чего спгашиваете? Он же в шкафу стоял, значит бегёшь и всё. (Я надеюсь, читатель, что ты уже понял полное неприятие буквы «Р» старшим мастером участка, так что я, с твоего позволения, перейду на нормальное воспроизведение прямой речи, а ты, в уме держи, что в ней либо полностью отсутствует эта буква, либо заменяется, каким-то странным звуком из смеси «Г», «Х» или просто выдохом).
     - Доложить надо же. Будьте здоровы, - с этими словами сменный мастер Николай Дмитриевич Медянцев покинул конторку.
     - Ну, пошли, буду знакомить тебя с людьми и участком.

     Пока происходил разговор, Володя более внимательно всмотрелся в своего будущего начальника. Перед ним был высокий мужчина с тёмными глазами, в которых, казалось навеки, поселилась грусть, зацепившаяся за  горбинку на носу. Глаза оставались грустными даже тогда, когда он смеялся. Типичное лицо пожилого еврея, хотя гладкое и без видимых морщин, что несколько контрастировало с этим впечатлением. По фигуре ему было не более 30 лет. Крепкий, хорошо сложенный, со спортивной выправкой, он вполне подходил под образ волейболиста из хорошей команды. Удивляла довольно густая, тщательно уложенная на косой пробор, чёрная с проседью волнистая шевелюра, которую он, время от времени, машинально приглаживал, когда снимал кепку.

     На первой печи готовился выпуск металла. Вся бригада была на месте. Сквозь развёрзстую пасть печи было видно бушующее пламя и клокочущая  ярко-оранжевая масса. Здоровые парни, в сдвинутых на лоб шляпах, с опущенными на лицо тёмными полосками стекла, один за другим, большими лопатами забрасывали в эту пасть куски руды. После каждого броска из жерла печи вырывался нестерпимо горячий, оранжево-фиолетовый дым. В какой-то момент процесс, по команде бригадира, который после каждого броска заглядывал в печь, окончился. Окно закрылось. Один из рабочих, поставив лопату, взял длинный, железный стержень, с приваренной на конце солидной, металлической ложкой, поднял его, окно вновь открылось, а он всунул ложку в него, черпнул адского варева и вытащив, вылил содержимое в маленькую формочку, стоявшую на полу.

     Из двери, ведущей в комнату за стеклом, выскочила молоденькая девушка, подхватила формочку и убежала за дверь. Через пару минут, перекрывая грохот и треск из неведомого динамика, раздался женский голос, произнёсший, что-то невразумительное. Однако, кому надо, тот разобрал. Через мгновение мощное жужжание печи прекратилось, гигантские стержни поползли вверх, над головами, трезвоня в колокол, проехал мостовой кран, опустивший в углубление перед печью ковш. Крышка печи повернулась и вверх полыхнул столб света, от которого распространился нестерпимый жар.  Печь начала наклоняться в сторону ковша, и из неё полилась пылающая, огненная масса. Бригадир что-то командовал, парни, без суеты, как заведённые, подходили к ковшу и опять кидали в него, какие-то порошки, после чего на поверхности возникала быстро темнеющая пена. Наконец вся масса перекочевала в ковш, печь вернулась в нормальное состояние, ковш увезли на стенд, и начался новый процесс завалки печи.

     Володя стоял, как завороженный, глядя на это буйство огня, слаженную, выверенную до автоматизма, работу бригады, где каждый знал, что и как надо делать. Это был труд не для слабаков. Здесь, в непосредственной близости от укрощённой, огненной стихии, бушующей под электродами, работающими под напряжением в десятки тысяч вольт, малейшая ошибка могла окончиться непоправимыми последствиями. То, как работала бригада в самый ответственный момент процесса, ему, как уже посвящённому в это таинство, человеку, сразу стало ясно, что дело ребята знают досконально.

     Только после того, как печь вернулась в исходное положение, бригадир, снял шляпу, подошёл к старшему мастеру и поздоровался. То, как он это проделал, свидетельствовало, что отношения между ними, почти, равноправные, и всё же понимание того, кто из них начальник, чувствовалось. Это сквозило и в том, как бригадир обратился к нему по имени-отчеству, и в явно выражаемом уважении, сквозившем в разговоре. Рувим Григорьевич представил нового мастера, подошли остальные ребята из бригады, Со всеми начальник здоровался, называл по именам и всех знакомил с вновь прибывшим.

     Стали подходить рабочие из других бригад, вскоре в центре пролёта собралась небольшая толпа, раздался смех, привлекший внимание, всех незанятых непосредственной работой, появились даже шихтовальщики, место работы которых было вообще в другом пролёте. Так в течение 15 минут, Володя перезнакомился почти со всеми рабочими своей будущей смены. Потом Рувим Григорьевич провёл его по всем рабочим местам своего участка. Везде трудились, все знали, что и как делать и, возвратившись в конторку, после более, чем часового обхода, Володя пребывал в глубоком сомнении: «А что, собственно, мне тут делать?».

     Старший мастер, оказавшийся старшим не только по положению, но и по возрасту, везде представлял его, как нового члена коллектива, все встречали его дружелюбно, но он постоянно ловил на себе вопросительные взгляды, как бы говорившие: «Посмотрим, придёшься ли ты нам ко двору?». И в этом была какая-то неопределённость. С одной стороны, вроде и делать нечего и как руководить, если все знают, что им делать в каждую данную минуту? С другой стороны – эти вопросительные взгляды говорили, что от него чего-то ждут. Чего?

     Однако, вскоре всё встало на свои места. Не успели они с Рувимом Григорьевичем вернуться в конторку, как в дверь просунулась голова, оглядела помещение и спросила: «А где Николай Дмитрич?».
     - Я его отпустил. Вот, Владимир Корнеевич, он уже вступил в обязанности сменного мастера. Чего тебе?
     - Рувим Григорьич,уголки кончаются, до конца смены не доработать. Мужики в выходные чего-то переломали много.
     - Хорошо. Сейчас, - и начальник взялся за телефонную трубку, попутно объясняя Володе, что вопросами снабжения занимается человек по имени Сергей, а его номер телефона в справочнике, что лежит на столе.
     Не успел он положить трубку, как в дверь просунулась новая голова, с тем же вопросом относительно Николая Дмитриевича  и, получив тот же ответ, произнесла: «Григорьич, чего-то плавка не выходит, я хрома чуть-чуть насыпал, а анализ даёт сверх нормы».
     - Ну, так что, в первый раз что ли, шихта хромистая?
     - Да в том-то и дело, что уж слишком много, мы уж всё испробовали, а плавка не идёт.

     Всё это говорилось уже на ходу, так как Рувим поднялся и они с Володей вышли к печи, у которой стояла вся бригада. У одного из рабочих в руках была бумажка с результатами экспресс-анализа, которую он сразу протянул Рувиму, но тот её не взял, а показал на нового мастера, хотя мельком пробежал глазами. В руках у Володи оказалась маленькая табличка, на которой торопливым, женским почерком, было написано - 20ХН3А и два ряда цифр и химических символов. Его бросило в жар. Мысли лихорадочно стали искать выход из положения. Перед глазами возникали страницы учебников, справочники, руководства к лабораторным работам. Всё мелькало, не было видно, что написано и к собственному ужасу он понял, что плавку не спасти, и есть лишь один вариант, но произнести его вслух было выше сил. Время шло, все вопросительно смотрели на новенького, а он в страхе, что в первый же день попал в дурацкое положение, даже не замечал, что смотрят на него с хитрецой, а некоторые и вовсе улыбаются. Пауза затягивалась.

     - Так, чего делать то будем? - голос бригадира, вывел его из транса и тогда, дрожащим голосом, почти не владея собой, глядя в пол, он произнёс: «Надо плавку переводить в другую марку. Столько хрома уже не вывести».
     Бригада грохнула смехом. Подняв глаза и оглядев, непонятно от чего развеселившуюся бригаду, он увидел, хохочущих сталеваров и улыбающегося Рувима, которые с явным одобрением смотрели на новичка. 
     - Ну и правильно, - сказал Рувим и, развернувшись, спокойно пошёл обратно в конторку, а рабочие быстро разошлись по местам и работа продолжилась.
     - Вот черти. Это они тебе проверку устроили. Молодец, не каждый решится на такое. Многие начинают предлагать насыпать ферросилиция, или ферромарганца, или ещё какую-нибудь глупость от незнания, думая, что можно что-то сделать. Парни у нас грамотные и такими пустяками тебя больше проверять не будут. Однако, учти, подобных заковык будет множество, но они будут действительно сложные. Шихта не однородная, часто бывает, что варим чёрт знает из чего, иногда и снаряды попадаются, так что даже мои ребята, порой, не находят выхода и надо здорово голову поломать. Но на них можно положиться. Они, грамотные, много знают и могут посоветовать, однако, надо и самому знать.
     - А ты давно работаешь?
     - Ну, как тебе сказать? Восемь лет – это много, или мало?
     - Порядочно. А где?
     - После окончания Уральского Политеха, все эти годы проработал на Уралмаше. Начинал, как и ты – мастером, дослужился до заместителя начальника цеха, а потом перебрался в Ленинград и полгода тружусь тут.
     - А, чего уехал из Свердловска?
     - Так получилось, - неохотно ответил Рувим, и было видно, что ему неприятен вопрос. В это время опять просунулась в дверь очередная голова, возвестившая, что на участке появилось начальство. Пришлось прервать разговор и опять выйти в грохот цеха.

     Тот самый заместитель начальника цеха, с кем первым заговорил утром Володя, размахивая руками, распекал двух разливщиков за брошенный на дороге, прогоревший ковш. Разливщик, что-то с улыбкой говорил начальнику на ухо, от чего последний ярился ещё больше. Наконец и он не выдержал, расхохотался, махнул рукой на парня и выразительно показав на ковш, повернулся к подошедшим.

     Грозный заместитель, оказался невысоким, сутулым парнем, одних с Володей лет. В кепочке и ватнике, он ничем не отличался от простого рабочего с формовки, или с обрубки и вряд ли посторонний выделил бы его из общей массы работающих. Они зашли на пару минут в конторку, перебросились несколькими фразами и начальник ушёл дальше продолжать ежедневный обход цеха, разнося по дороге подчинённых за непорядок на участках. Как выяснилось позднее, был он в таких случаях суров и грозен, получив прозвище «Бирюк», которым его наградили шутники - сталевары.

     Володя даже не заметил, как прошло полдня. Неожиданно, всё стихло. Прекратился грохот, доносившийся с формовочного отделения и проникавший даже через двери конторки. Перестали громыхать краны на шихтарнике, тишину нарушал лишь треск электрических дуг печей, да скрип роликов на повороте конвейеров в охладительную галерею.

     - Пошли, пообедаем, - сказал Рувим и, взяв ключ, пошёл к выходу из конторки. В это мгновение дверь распахнулась сама собой и в проёме возникла запыхавшаяся молодая женщина, которую Володя заметил раньше, за окном в пультовой.
     - Рувим Григорьевич, можно поменять журналы, мы с Лидкой прочли эти, а там «продолжение следует»?
     - Нин, мы обедать идём, нас ждут, а ты тут копаться полчаса будешь, - недовольно пробурчал Рувим. - Ладно, держи ключи, закроешь конторку сама. Пошли Володя.
     На улице их ждала компания, в которой Володя заметил нескольких человек, присутствовавших на оперативке. Все были, примерно, одного возраста, и когда Рувим с Володей подошли, вся компания громко хохотала.
     - Ну, чего вы так долго? Женька там уже на слюну изошла, отбиваясь от желающих столики занять.
    - Да ничего с ней не сделается. У неё слюны и желчи на всю столовую хватит.
 
     И компания отправилась по дорожке, обсаженной высокими деревьями, и идущей вдоль широкой улицы. Пройдя метров 150, они оказались у небольшого одноэтажного домика, над дверями которого висела вывеска «Столовая №24». Внутри был небольшой гардероб, совсем как в любой городской столовой, или даже ресторане. В зале, между покрытыми белыми скатертями столиками, бойко носились официантки. Зал был набит битком и только два стола у одного из окон были пустыми. За одним из них сидела молодая, симпатичная девушка. Нетрудно было догадаться, что это и была, та самая «Женька».

     Наличие подобного заведения на заводе привело Володю в некоторое смущение. Столовая, в том литейном цехе, где он несколько лет тому назад проходил практику, резко отличалась от этой, да и трудно себе было представить белые скатерти на столах, за которыми обедали, измазанные копотью, одетые в грязные спецовки рабочие.

     - Это, что за заведение? - наклонившись к Рувиму, спросил Володя.
     - Заведение называется «Директорская столовая», однако, директор тут не обедает, а вот вся администрация питается. Ну и мы, грешные, примазываемся. Кормят вкусно, да и посидеть культурно можно. Через час тут будут у каждого столика стоять ещё по 4 человека и ждать, когда же ты доешь свой последний кусок. Сейчас, как видишь, тоже много народу, но это всё ИТРовцы из ближних цехов, а их не так много, как служащих, да и ходят далеко не все.

     Обед прошёл шумно, в постоянных подкалываниях, с шутками и смешными историями. Новые знакомые, по умолчанию, включившие Володю в свой круг, мало чем отличались от привычной студенческой компании и он, вскоре, легко вписался в неё.

     Вторая половина дня прошла в той же суете, с выходами на участок, телефонных переговорах, участии в разборе вчерашнего брака и прочих делах. Галя заканчивала на час позже, он зашёл в заводскую лабораторию, нашёл её там, обнаружив ещё одного сокурсника, тоже оказавшегося по распределению на одном с ними заводе. Ждать её он не стал и отправился домой один, с трудом затолкавшись в трамвай.

     А потом потянулись дни, полные хлопот. Рувим ввёл его в курс дел, перезнакомил со всеми людьми, обеспечивавшими процесс материалами, с цеховыми службами, порядком оформления множества документов и так далее. Цех сдали в эксплуатацию всего полгода тому назад и коллектив руководителей участков, служб и сменных мастеров в нём был, естественно, новый. Преимущественно это были молодые люди, исключение составляли несколько человек из службы механика, да начальник цеха. Молодёжь, в большинстве своём, имела высшее, или среднетехническое образование. Как выяснилось чуть позднее, читала всё, что подворачивалось под руку, обмениваясь между собой новинками, что ещё больше сблизило Володю с ними. Старший мастер вообще не расставался с книгой. Он читал всегда и везде, умудряясь брать книжку или журнал, даже на совещание к начальнику цеха. Через некоторое время,  на основе общности литературных интересов, между ним и Володей установились весьма тесные и добрые отношения, и этому не мешало даже частое несходство во мнениях на прочитанное.

                Мастер
     Через неделю, он появился в цехе уже в вечернюю смену и оказался предоставленным самому себе. Не было старшего товарища, не с кем было посоветоваться, не было человека, который мог бы принять правильное решение, если ты ошибся. Вчерашний студент, напичканный теоретическими знаниями, но понятия не имевший об их практическом применении, оказался один на один с десятками людей вверенных ему, в полном смысле этих слов, своими жизнями и заработками, с не меньшим количеством проблем, неизбежно возникающих в столь сложном технологическом процессе, как литьё стали. Это была колоссальная психологическая нагрузка и ответственность. Помогла многолетняя практика комсомольского руководителя и опыт бригадирства на стройках.

     Он, сам того не подозревая, был готов к такой работе. Естественно, здесь была своя специфика, но обострённое чувство ответственности за безопасность людей, умение общаться с ними и организовать на выполнение сиюминутной задачи, были необходимы и в новых условиях.

     Это было далеко не просто, оказавшись один на один с коллективом, убедить его в своей компетенции и праве руководить им. А коллектив был суровым и жёстким и не простил бы новичку ни малейшего промаха. Он абсолютно чётко понимал, что его будут проверять ещё не раз, пусть не на знание теории и решительность, эту проверку он прошёл, а на множество других тестов и оказался готов  к ним.

     Спас опыт общественной работы в институте. Всё таки, в той стране существовала выверенная система подготовки руководящих кадров. К сожалению, с годами она была утеряна и заменена протекционизмом, подбором угодливых, а не деловых. Но в те годы, когда он начинал, состав будущих руководителей министерств и крупнейших конструкторских бюро, институтов, сельскохозяйственных комплексов и строительных организаций, всех тех, кто добился самых высоких постов, в государственной иерархии, как правило, подбирался из бывших руководителей мелких комсомольских и партийных ячеек, прошедших через низовые должности на производстве. Одних знаний, полученных в ВУЗах, для высокого положения, было недостаточно. Требовалось ещё и умение руководить людьми, а это давалось только участием в общественной работе и непосредственным соприкосновением с рабочими коллективами. Такая система выдвигала людей инициативных, способных на принятие самостоятельных решений и готовых нести ответственность за них.

     Володя прошёл проверку. Через пару недель он уже знал каждого рабочего смены по имени, а нескольких пожилых и по отчеству. Хорошо подготовленные сталевары, прекрасно разбиравшиеся в тонкостях литья, признали авторитет своего мастера, а этого было достаточно, чтобы и все остальные стали уважать его, отдавая должное знаниям, восполняющим недостаток опыта. Смена, признав его своим, аккуратно помогала новичку этот опыт приобрести.

     Надо сказать, что, если рабочие плавильного участка считались элитой цеха, то сталевары были авангардом этой элиты. Работа с жидким металлом – дело хлопотное и опасное, требующее не только особых знаний, но и проворности, особой осторожности и физических усилий. Все эти качества, привлекали в специальность людей, выделявшихся из общей массы рабочих, своей грамотностью. Недолгое общение со старшим мастером, оказавшимся заядлым книгочеем, незаметно приучило и их к постоянному общению с книгой. У любителя чтения Володи, оказались ещё и достойные соратники, что ещё больше сблизило его с ребятами из смены.

     Работа у печи не похожа на остальные. Для её описания можно употребить термин «прерывистый» и тем она отличается от остальных видов работ на участке. Шихтовальщики, с начала и до конца смены готовят шихту, заполняя ею завалочные короба. Разливщики, постоянно заполняют жидкой сталью опоки. Печники, готовят своды печей, укладывая, особым способом кирпичи. Бригада же сталеваров должна, по возможности быстро, завалить шихту в печь и включить её, а потом час-полтора ждать, пока она не расплавится. Есть ещё множество мелких работ, но они не существенны и выполняются подручными. Настоящая работа начинается с момента, когда в печи масса становится жидкой. Тут только успевай поворачиваться.

     Так вот эти час-полтора бригады, по очереди, «развлекались» как могли. Многие забирались в конторку мастеров и штудировали учебники, читали книги или собирались в кружок и начинался «трёп». Большинство были заядлыми рыбаками, а какой рыбак не любит «потрепаться». И на участке постоянно стоял хохот, иногда перекрывавший даже треск печей

     Приближался день выплаты аванса, и Володя уже представлял себе, как зайдёт после работы в магазин и накупит всяких вкусностей, а вечером они устроят праздничный ужин в честь первой получки. Однако мечтам суждено было исполниться только на следующий день после торжественной даты. Так уж получилось, что в день «получки» он работал в дневную смену. Не успел он появиться на участке, как услышал:
     - Привет начальству! Поздравляем с «Днём сталевара»!
     - Ты что? День металлурга 18 июля! – с удивлением высказался, ничего не подозревающий мастер.
     -Ха! То всесоюзный, а у нас местный!  Вы, часом, не забыли, какое сегодня число?
     Наивный мастер, машинально ответил: «С утра, вроде бы, 24 было. А что?».
     - Да ничего. Просто напоминаю.
     - Спасибо.
     - Странно, чего это он? – думал Володя, входя в конторку.
     - Привет!
     - Здравствуй!
     - Рувим, что сегодня за день? Чего это Серёга Малышев меня поздравлял с «Днём сталевара»?
     Хитрый начальник, мгновенно сообразив, что вопрос вызван наивностью новичка, решил продолжить игру, - «Да, придумали такой праздник на участке, но его отмечают только сталевары. Не обращай внимания».
     - Ладно.

     Однако, как только он выходил из конторки, кто-то обязательно намекал ему, что сегодня праздник, что следует отметить эту радостную дату нового календаря, а когда он возвращался в конторку, то видел хитро улыбающуюся физиономию старшего и никак не мог взять в толк, это общее веселье. Самое смешное, что он прекрасно знал о невесть когда появившейся традиции «проставляться» с первой зарплаты, но почему-то не сводил её применительно к сегодняшнему дню, собственной персоне и «Дню сталевара». Наконец, когда до конца смены оставалось чуть больше часа, а рабочие так и не услышали приглашения, народ понял, что либо начальник тупой, либо хочет «замылить» полагающуюся выпивку. Ни то, ни другое, их не устраивало и когда все уже получили свои деньги и расписались в ведомости, тот же Серёга задал вопрос в лоб: « Начальник, Вы, что, проставляться не собираетесь?».

     Ошарашенный Володя покраснел до корней волос, даже глаза залило потом. Перед ними поплыли кадры всего дня, бесчисленное количество намёков, услышанных им сегодня и его полнейшее безразличие ко всему, что говорилось. Стало нестерпимо стыдно, от сознания, что же о нём подумали ребята из смены, с которыми он уже сошёлся и которые признали в нём пусть ещё и не зрелого, но всё же вожака.

     - Парни, простите, я и в толк никак не мог взять, о чём вы. Да, конечно! Только где?
     - За этим дело не станет. Магазин напротив, а фабрика-кухня открыта допоздна.
     - Договорились!

     Он ворвался в конторку и набросился на Рувима: «Ты, что, не мог подсказать, что я туплю, как молоток? Стыдобище! Целый день мне намекают, что надо пригласить на «первую получку», а мне и в голову не приходит. Пижон! Тоже мне товарищ. Трудно было сказать».

     - Ну, если пижон, то это ты. Я всё ждал, когда же до тебя дойдёт? Парни уж и так, и так, к тебе подкатывались. Сначала решил, что ты просто время тянешь, а потом стало интересно – насколько тебя хватит. Увы, сэр, я был о Вас лучшего мнения!
     - Милорд, имейте в виду, я Вам этого не прощу. К сожалению, королева запретила дуэли, но я вызываю Вас на сегодняшнюю встречу, и попробуйте отказаться!
     - Слушай, а я действительно хотел отказаться. Я ведь знаю своих парней, там 100 граммами не обойдётся, а мне животик не позволяет пить, он у меня болезный.
     - Нет, Рувим, проштрафился – отвечай! Ты виноват и я прощу, только если пойдёшь со мной. А, вообще, если серьёзно - не бросай меня! Я предполагаю, чем это грозит. Вдвоём всё же не так страшно!
     - Ладно. Чёрт с тобой. Пойдём вместе.

     После смены, на выходе собралась компания человек 30. Вряд ли, взглянув на неё, кто-нибудь узнал бы совсем недавно одетых в грубую спецодежду, потных и прокопчённых работяг, ворочающих тяжёлыми ковшами с расплавленным металлом, или шурующих длинными металлическими пиками в раскалённом жерле печи. Все были вполне прилично одеты, даже, казалось бы, навечно приставшего к ним запаха горелой земли - не чувствовалось, зато остро пахло одеколоном «Шипр».

     Напротив главной проходной, через которую они сегодня вышли, всю ширину тротуара заполняли женщины, пристально вглядывающиеся в непрерывный людской поток, выливающийся из неё. Время от времени, одна из них порывисто бросалась навстречу, кому-то из выходящих, и повисала на нём, несмотря на явно выражаемое неудовольствие пленённого. Отбор большей части денег, осуществлялся прямо здесь, после чего пары, нередко, расходились в разные стороны.

     А через проспект, на противоположной стороне, на обширном пустыре бушевала ярмарка. В двери полутора десятков ларьков, окрашенных в зеленовато-голубые цвета, втягивались косицы очередей. Вокруг них, как пчёлы вокруг сот, роились сотни людей. На опоясывающих ларьки, отполированных тысячами локтей, досках стояли десятки стаканов с водкой, кружки с пивом, лежали на бумажных тарелочках бутерброды и вяленая рыба. Здесь же, на входе на это ристалище, на табуретках сидели бабушки с ведёрками солёных огурцов и квашенной капусты, разложенными на газетах тушками вяленой и копчёной рыбы, домашними пирожками и прочим. Народ гулял!

     Весна была в разгаре. На песчаном пустыре, местами, уже проглядывали островки нежно-зелёной травы. Обрамлявшие его ряды лип покрылись лопающимися почками и из них вылезали желтовато-зелёненькие рыльца. Сотни воробьёв слетелись со всей округи на это пиршество и беззастенчиво прыгали  меж ног, заскакивали на узенькие столы, а особенно безрассудные залетали даже внутрь ларьков, устраивая там переполох. Важные голуби, неодобрительно поглядывая на суету мелких собратьев, медленно переваливаясь, перемещались по полю, но быстро теряли достоинство, бросаясь к очередному куску брошенной булки, с остервенением вырывая её друг у друга. Любители удобств, усаживались на зелёных островках, на предусмотрительно принесенные газеты, на такие же газеты выкладывалась снедь, ставились стаканы, и начиналось пиршество. Через пару часов площадь пустела и только кое-где, также как на только что покинутом поле боя,  оставались лишь одинокие, неподобранные тела, павших в неравном сражении с Бахусом.

     Компания на площадь не пошла, а перейдя улицу, пристроила пару своих в небольшую очередь в магазине, расположенном на первом этаже двухэтажного жилого дома. Предварительно, главный заводила и зубоскал, подручный сталевара, Петька Самойлов, собрал «по полтиннику с носа» и вручил некую сумму двум стоящим в очереди. Через 15-20 минут, они появились из дверей магазина с двумя увесистыми авоськами заполненными бутылками с зелёными этикетками, на которых значилась надпись «Московская». Навскидку, можно было предположить, что расчёт строился на том, что каждому «носу» полагалось по бутылке.

    Ещё через полчаса, расторопная девушка - официант, в зале на втором этаже фабрики – кухни у Нарвских ворот, уже ставила на несколько сдвинутых столов, тарелки со стаканами, хлеб и специи, а вскоре появились закуски и бифштексы. Три часа пролетели в шуме и хохоте. Водка разливалась по полному стакану и бедному Володе, не привыкшему к таким порциям, один раз, когда был произнесен тост за его посвящение в члены коллектива, тоже пришлось выпить целиком.

     Что происходит в таких компаниях, собравшихся за выпивкой, и связанных между собой, какими-то общими интересами? У людей развязываются языки и начинается обсуждение общих тем. Они могут быть разными – от производственных, до обмена мнениями по поводу только что прочитанной книги. Сплошь и рядом, такие сборища преследуют цель, отнюдь не напиться, а провести время с приятелями и поговорить. За эти несколько часов, к огромному удивлению Володи, парни из смены открылись ему с абсолютно неожиданной стороны.

     Он и раньше видел, что многие таскают с собой книжки, наблюдал, как собираясь в перерывах в конторке, большинство читало их, или кто-то вытаскивал последнюю «Ленинградскую правду» или «Вечёрку» и перекрывая шум и треск печей, читал вслух какую-то статью, а потом разгорались жаркие споры, при её обсуждении. Однако, сидя за столом, не потеряв от выпитого, трезвости восприятия, он не переставал удивляться. Язык большинства, серьёзность и глубина проникновения в суть обсуждавшихся вопросов, удивили его до глубины души. Стало понятно, что он имеет дело с действительно грамотными, хорошо развитыми людьми, получившими хорошее школьное образование, знающие и любящие театр и, конечно, кино. Кроме того, он был приятно удивлён и ещё одним обстоятельством. Уже мысленно распрощавшись с первой зарплатой и «оплакав» несостоявшийся домашний ужин, он уходил с встречи, потеряв лишь чуть больше, нежели остальные. Это было мероприятие по приёму нового члена в коллектив с чисто условными обязательствами последнего, по затратам. Все прекрасно понимали, сколь нужна зарплата молодому инженеру и даже мысли не допускали о том, что его можно лишить её, тем более, что и заработок большинства был значительно выше. Нужен был просто повод, чтобы собраться вместе.

     Возвращаясь домой вместе с Рувимом, он поделился с ним своими впечатлениями и услышал, что ему ещё многое предстоит узнать, и в частности то, что значительная часть его подопечных учатся заочно в техникумах и даже ВУЗах, и то, что весь участок помешан на страсти к рыбной ловле, и то, что остряки уже наградили его прозвищем, в котором есть три буквы «Е» подряд и звучит оно - «длинношеее». Последнее сообщение привело его в абсолютно неадекватное состояние. В таких случаях говорят, что «смешинка в нос попала». Даже выйдя из трамвая, он глупо улыбался.

     Путь от остановки до дома он проделал в состоянии, какого-то неоправданного веселья. Временами, переходя с обычного шага, на какой-то скользящий, с ритмичным подскоком на одной ноге, он двигался по направлению к дому, вовсе не думая, какое впечатление производит на окружающих. А выглядело это весьма комично, чем-то напоминая знаменитый танец Николая Черкасова, пародирующего Чарли Чаплина. Только напарника не хватало.

      Весенне-зелёный город готовился к Первомаю. На пустеющем проспекте рабочие на вышках разматывали длинные гирлянды со светлыми колбочками, которые через несколько дней превратятся в сотни светящихся в ночи светлячков, разместившихся на длинных насестах над дорогой. 

     Домашние встретили его с пониманием и даже некоторой жалостью. Он был уложен в постель со всей возможной, в таких случаях, нежностью, где мирно уснул под звук женских разговоров. Зато утренний подъём был тягостен, как никогда ранее. Если описать его в ощущениях, получилась бы сага о муках, испытываемых преступниками при средневековой пытке обручем, надеваемым на голову. Желудок настойчиво требовал опорожнения при одном взгляде на бутерброд, и смог принять в себя лишь бутылку кефира. Его появление на участке было встречено шутками и беззлобным подтруниванием, трезвых и готовых к трудовым подвигам ребят, в самом обычном состоянии. Володе показалось, что от них даже не пахло, в то время, как от него, буквально, разило перегаром. Во всяком случае, он так думал, хотя свидетельских показаний не сохранилось. 

      Тем не менее, пир дома был таки устроен вечером следующего дня, в котором приняли участие, кроме домашних, Аркадий с Калей, у которой уже явственно обрисовался кругленький животик. Ребята ждали пополнения семейства.

     В череде обычных буден, трудно было отличить одну неделю от другой. Разница была только в рабочих сменах. Цех работал по круглосуточному графику, без выходных и праздников. Когда он работал в дневные смены, они с Галей старались использовать время после работы на походы в кино и театры.

Ранее сдерживаемая, чисто меркантильными соображениями, тяга к театру, по получению вполне приличной зарплаты, вылилась в ещё одну осуществлённую мечту – почаще их посещать. В то время начинал свою работу в Ленинграде Георгий Александрович Товстоногов. На сценах шли: «Гибель эскадры» Корнейчука в театре Ленинского Комсомола; в театре «Ленсовета» - спектакль в стихах «Весна в Москве», в постановке Н. Акимова; в Пушкинском - «Годы странствий» Арбузова, с потрясающим Игорем Горбачёвым, недавно сверкнувшим в роли Хлестакова в экранизации Гоголевского «Ревизора». А ещё была опера и оперетта, и хотелось успеть всё посмотреть и послушать.

     Как театры, так и кинотеатры, забивались зрителями до отказа, и достать билеты было трудно. Выручали распространители билетов на заводе, которые были во всех цехах и отделах. Со временем, почувствовав в Володе ещё одного искреннего любителя театра, женщина, распространявшая билеты в цехе, в первую очередь приходила на плавилку. Таким образом, Володя с Галей и Рувим со своей женой, с которыми они очень сблизились, смогли пересмотреть весь основной репертуар большинства театров города.

     Рувим, в свою очередь, к тому времени близко сошёлся с заместителем начальника цеха, и сорганизовалась новая, тесная компания, которая собиралась по праздничным дням, отмечала дни рождения, а впоследствии ездила в выходные дни на Карельский перешеек в лес и на озёра. Отношения с Аркадием и Калей также поддерживались, однако молодые родители были уже лишены той подвижности, которой обладали раньше. Маленький сын требовал внимания и заботы и стало не до туристических вылазок на природу и походов в театр.

     Возможно, так уж получилось само собой, а возможно сыграл роль пример друзей, но вскоре на теле Гали также обрисовалась некая выпуклость, вылившаяся в появление, в положенный срок, на свет будущего наследника.

     Рождение сына было воспринято молодым отцом, с одной стороны, с огромной радостью, а с другой, с некоторой осторожностью и недоверием. Получив, закутанный в голубое одеяльце, свёрток из рук медсестры в родильном доме, он нёс его с такой осторожностью, как будто в его руках не маленькое тельце ребёнка, а тончайшая стеклянная ваза, готовая выскользнуть из рук, при малейшем порыве ветра. Потом, уже дома, он, в первое время, боялся брать его на руки, настолько тот казался хрупким и маленьким, по сравнению с ним самим.

     Постепенно, он привык и уже свободно управлялся с ним, помогая по вечерам купать малыша в маленькой ванне, извлечённой с антресолей, куда она была запрятана ещё папой, в надежде на пополнение семейства. Назвали мальчика Андреем. С рождением сына, естественно, изменился и ритм жизни семьи. Галя, легко справлялась с ролью молодой мамы, тем более, что парень особых хлопот не доставлял. Он неплохо кушал, нормально набирал вес, в меру болел, не чаще и не больше, чем среднестатистический ребёнок, так что помощь Володи требовалась в ограниченных пределах. Однако, про театры, кино и походы, на долгое время пришлось забыть.

     Увы, природа вынуждена сама поддерживать определённый баланс и строго следит, за тем, чтобы не пресытится перенаселением. Не будь так, земля уже давно не выдержала бы нагрузки. В мире каждую секунду рождаются тысячи людей, но сотни уходят в небытиё. Так случилось и у наших героев. Вскоре после рождения сына, ушла из жизни бабушка. Ушла тихо, уснув вечером и не проснувшись утром. Снилось ли ей что-либо? Может, видела она себя юной, в красивом платье на балу в дворянском собрании, или в голодном и промёрзшем Ленинграде в блокаду, или на свадьбе одной из дочерей? Кто знает? Да и надо ли нам знать?  А вот то, что ушла из жизни ещё одна из тех, кто помнил эту страну в разные её эпохи и унесла с собой частичку памяти о прошлом, не оставив никаких свидетельств о прожитой жизни - жаль. Если потерю человека ещё можно восполнить рождением нового, то ушедшую в небытиё память не восстановить. А как много теряет человечество, забывая прошлое! Какая путаница в мозгах возникает у тех, кто его забыл и к каким непоправимым последствиям это приводит.   

     Володя всё больше вникал в дела участка. Он давно уже стал авторитетом для рабочих, которые признали знания молодого мастера, его способность обучаться самому, не стесняясь спрашивать, когда не знал чего либо, и никогда не показывать своего превосходства, которым он явно обладал. Однажды, он обратил внимание, как печники набивали свод печи. Постоял, посмотрел, потом пошёл в конторку и набросал схемку укладки кирпичей в ином порядке. Судя по всему, должен был получиться меньший расход кирпича. Он показал схемку Рувиму и они вместе пошли к стенду, где стоял свод. Постояли, посмотрели, затем Рувим подозвал бригадира.

     - Паша, ты когда следующий свод набивать будешь?
     - Так, Рувим Григорьич, этот на третью печку поставят и стану для второй набивать. Он уж совсем прогорел.
     - Вот, посмотри Владимир Корнеевич другую кладку предлагает. Как думаешь, может получиться? - и передал рисунок бригадиру.
     Паша долго смотрел на него, перевернул, будто на обратной стороне тоже могло быть что-то нарисовано и, возвращая её, сказал: «Рискованно, может и обвалиться».
     - Слушай, на шихтарнике лежит новый, запасной свод, попробуй набить, мы его подвесим на кран и потрясём, обвалиться, так обвалиться. А если – нет? Тут процентов 15 кирпича сэкономить можно!
     - Ладно, я ребят подговорю, мы на вечер останемся и попробуем в сторонке. Только, если обвалиться, как кирпич списывать будем?
     - Давайте! А с кирпичом я решу.

     Со сводом всё получилось и Володя, под руководством Рувима, написал своё первое рационализаторское предложение, естественно, включив в него и старшего товарища и бригадира печников. Они получили солидную премию и с тех пор рацпредложения посыпались, как из рога изобилия. Бывали месяца, когда он, по приказам директора о выплате вознаграждений за предложения, получал больше, чем составляла зарплата мастера, хотя и она была достаточно высокой с учётом премиальных, которые получал цех за выполнение плана.

      Со смертью бабушки мама перебралась в её комнату и в распоряжении Володи с Галей и сыном оказалась большая комната целиком. Материально семья была вполне обеспечена и жизнь текла размеренно, если не считать неприятностей, связанных со сменной работой. Возвращаясь, то в первом часу ночи, то рано утром, Володе трудно было выработать какой-то нормальный режим и это нервировало. Бывали дни, когда хотелось бросить всё, уйти с работы и вернуться в институт, куда его звали, предлагая заняться научной работой в аспирантуре. Обещали даже оформить перевод через Министерство, так как он не отработал, положенных три года. Однако, проходил день – другой и ему становилось стыдно за своё малодушие. Галя давно привыкла к его метаниям и уже не обращала внимания на ворчание мужа, которое постепенно ушло само собой. Через некоторое время он так сросся с коллективом участка и приятелями в цеху, что уже не мог себя представить в иной обстановке и роли.

     Со старшим мастером у него сложились особо тёплые отношения. Он испытывал огромное удовольствие от недель, когда у них совпадали смены. В паузах между оперативными делами, отделённые тонкой перегородкой двери, от несмолкаемого шума на участке, они устраивали литературные диспуты, обсуждая последний роман, прочитанный в журнале «Новый мир», или «Знамя».

     У Рувима был более скептический взгляд на жизнь и происходящее, нежели у романтического и идейного Володи, посему споры с ним, сплошь и рядом, выливались в грозные баталии, с криками и размахиваниями руками. К счастью, эти споры не становились общим достоянием только благодаря шуму, заглушавшему их словесные бои. Особенно жаркими они становились, когда касались вопросов политических.

     Как выяснилось, скептицизм Рувима был отнюдь не беспочвенным и возник не на пустом месте. Он блестяще учился и должен был остаться в аспирантуре, но помешал 5 пункт в анкете и его отправили мастером на завод. Вскоре он возглавил участок, а через пару лет был назначен заместителем начальника цеха и его даже прочили в начальники. А потом начался процесс над «врачами – убийцами» и его чуть было не отдали под суд, прицепившись к какому-то несчастному случаю, произошедшему в цехе. Спас старый начальник, предложивший срочно покинуть завод, а остальное взявший на себя. Так он оказался в Ленинграде, где жила, до войны семья жены и остались родственники.

     Странное пророчество бабушки, в день похорон «вождя всех времён и народов» сбылось в полной мере. В феврале 1955 года с должности Председателя Совета Министров сняли Маленкова, и опять у огромной страны оказался один руководитель, славу которому стали повсеместно воспевать, и к ногам коего понесли все цветы. Но это было лишь начало. Всё возвращалось «на круги своя» и ничего не предвещало особых потрясений, однако, вскоре грянул гром. Произошло это  ровно через год.

     Под звук фанфар и пионерских приветствий в Большом Кремлёвском дворце в середине февраля 1956 года открылся ХХ съезд партии. Он прошёл, подтвердив ещё раз, «непреоборимое стремление партии и народа в ближайшем будущем вознести знамя коммунизма над всем миром», поскольку, к удивлению «всего прогрессивного человечества», социализм в отдельно взятой стране, оказывается, уже был построен. Правда, при этом, у остального мира, вовсе не стали спрашивать, а есть ли у него желание подхватывать это знамя. Видимо, считалось, что того, кто не захочет – заставят. Всё бы ничего и вроде бы прошло, как всегда, но не успел окончиться торжественный концерт, посвящённый завершению съезда, как по стране поползли слухи, что съезд, всё же, был необычным, и там говорилось, что-то такое ....

     Никто, ничего, толком не знал, но разговоры пошли весьма острые. На всяких политинформациях и собраниях, члены партии и беспартийные схлёстывались в спорах, хотя существа проблемы не знали. Наконец, сообразив, что вскоре люди начнут бить друг другу «морды», даже не разбираясь, кто прав, а кто нет, руководство партии, в конце июня, решилось таки ознакомить всех членов со своим секретом.

     Володя вернулся с закрытого партийного собрания значительно позже обычного и в полном смятении. Рушилось всё, чему он беззаветно верил, и отказаться от чего, у него не было ни желания, ни сил. За плечами была ещё совсем недолгая жизнь, но до сего вечера она была наполнена идеей, верой в правильность выбранного пути. Сегодня всё было перевёрнуто с ног на голову.

     Всё в этом мире случайно, но случайности, следующие друг за другом, сплетаются в единую цепь, где каждое звено, соединено с предыдущим. Так на характер каждого человека оказывают влияние: происхождение, среда, в которой он воспитывается, семья. В характере Володи Грекова смешались: впитанная от отца пролетарская вера в необходимость построения общества социальной справедливости под руководством партии, и безукоризненная порядочность и огромный пиетет к русскому офицерству с его гипертрофированными понятиями чести и достоинства. Посему, согласиться, с услышанным на собрании, было немыслимо. Это было, как удар в спину.

     Пересказывая шёпотом Гале кое-что из прочитанного доклада, он начинал горячиться, перебивал сам себя, переходя на его обсуждение. Они проговорили полночи. Более спокойная Галя пыталась его успокоить, убедить, что всё «утрясётся», пройдёт неделя, другая, и все позабудут об этом докладе и жизнь потечёт по обычному руслу. Володя видел впереди гораздо худшие последствия.

     Утром, в конторке он обнаружил большую часть своей смены, с жаром обсуждавшую со старшим мастером вчерашний доклад. Рувим молча наблюдал за беседой, не вмешиваясь и не принимая ничью сторону и только, когда все разошлись по местам, спросил у Володи, что он узнал на вчерашней читке, так как полного впечатления от услышанного от рабочих, не составил. Володя, вкратце рассказал, отвлекаясь на резкие комментарии. Рувим, молча, слушал, глядя куда-то в сторону и лишь изредка, когда рассказчик начинал кипятиться, вопросительно поглядывал на него. Наконец, Володя смолк окончательно, и воцарилась некоторая тишина. Было начало смены, всё шло по накатанному пути, и их никто не отвлекал, даже телефон молчал. Видимо и в других цехах и участках, в кабинетах и отделах люди размышляли вслух о прошедших собраниях. Первым заговорил Рувим:
     - Я понимаю так, что ты не одобряешь сказанного в письме?
     - А, как это можно одобрить? Даже во время читки в зале раздавались выкрики. Люди, и я в их числе, не верят большинству из сказанного! Во всё, что там написано невозможно поверить!
     - Во что невозможно поверить? В то, что в 37 посадили тысячи тысяч ни в чём неповинных людей и значительную часть расстреляли? Что в 1949 развязали травлю евреев, по совершенно надуманному поводу? Что уничтожили, ставшего ненужным Михоэлса? Что убрали всю партийную верхушку в Грузии, Украине, на Дальнем Востоке? А, что, это неправда, что расстреляли в канун войны Тухачевского, Якира, Уборевича и ещё с десяток других генералов и маршалов? Я говорю только о тех эпизодах, о которых ты рассказал, а могу привести ещё с десяток, о которых знаю сам! Или тебе не становилось противно, когда со всех стен, письменных столов, газетных полос и площадей, на тебя смотрело одно и то же лицо, которое только, что в постель  не заглядывало?

     - Во-первых, и это самое главное – нельзя всё сводить к одним репрессиям и восхвалениям. К великому сожалению, это было и против этого мне нечего сказать, кроме того, что хотелось бы разобраться в том, кто стоял за всеми доносами и кто отдавал команды. Но ведь, при этом, нельзя забывать, что этот же человек нацелил страну на её развитие и, если ему приписывают главенствующую роль в одном, то ведь надо отдавать ему должное и в другом. Мы построили передовую промышленность, на месте полностью разрушенной в гражданскую войну, создали великолепную военную технику, давшую возможность победить в войне, в конце концов, под его руководством, обучили всю страну грамоте и открыли тысячи театров и сотни цирков. Я могу ещё долго перечислять достижения, которых добились в стране, и которые завтра, люди из ближайшего окружения будут приписывать себе!

     - Володя, ты не кипятись. Этого ведь никто не отрицает. Да построили, да победили, но почему только за счёт того, что он всем руководил?
     - Ага! Как достижения, так это не он, а коллективное руководство и партия, а как негатив, так это один человек! А, где же в это время были те, кто примазывается сегодня только к победам? Спихнули на покойника все грехи и думают, что никто не понимает, на чём зиждется их принципиальность! Просто, хотят вызвать волну человеческого гнева, направив её на одного, но ведь это глупо и подло. Говорит, что надо вскрыть эти язвы и очиститься. Вскрыл! И что? Ещё Вольтер говорил: «Выдать чужой секрет - предательство, выдать свой – глупость». Можно подумать, что ОН был один. Нет, рядом были его соседи по Политбюро и сам докладчик. А они, что, просто молчали? Чёрта с два! Как миленькие подписывали и давали указания, а значит тоже должны нести равновеликую ответственность! А им не хочется! Глупо и недостойно!

     - Ну, ладно. Не будем спорить. Меня только удивляет твоя истая убеждённость в непогрешимости вождя. Ты же ведь трезвый и высокообразованный человек, неужели не видишь всех этих нелепостей? Надо же смотреть чуть пошире! Мы все жили в плену идеи, одной идеи и ничего не хотим знать о том, что существует и благоденствует иной мир, хотя мы усиленно твердим, что он загнивает. Должно быть множество мнений, и у людей должно быть право выбора, какой идее служить. Этот доклад, вскрыл оборотную сторону нашей идеи, и мне кажется, что это первый шаг к тому, чтобы общество начало прозревать, это первый шаг к свободе, которой мы были лишены, живя в постоянном страхе.

     - Не знаю. Какой страх? Я, лично, страха не испытывал! Страх! Разве в жизни не было радостей? Люди любили друг друга, рожали детей, смеялись и радовались жизни, а главное, верили в завтрашний день! Ещё Александр Сергеевич говорил: «Со смехом ужас несовместим». Да, сажали, расстреливали и это непростительно, но прошло уже почти 20 лет с 37 года. Была война, победа! Мы за 4 года достигли довоенного уровня в производстве, хотя пол страны лежало в руинах! Разве можно было совершить всё это только под влиянием страха? Пойми, я не за то, чтобы замалчивать ужасы 37 года и не разоблачать трагедии 49-го и, естественно, не собираюсь никоим образом оправдывать то ужасное, что было в прошлом. Я против того, как это делается!

Конечно, это счастье, что нас не коснулись эти ужасы. Я понимаю, что мои рассуждения, возможно, были бы иными в других обстоятельствах, но всё равно, я убеждён, что нельзя одномоментно разрушать в людях веру. Это ведёт к краху. Разрушение в сознании одного фетиша, должно сопровождаться замещением другого, а это процесс долгий, а не революционный, да и не предложено ничего другого, так что в результате – пожнём бурю. Я не знаю, когда она грянет, но зародился ветер, сегодня.

     А, с другой стороны, я не открою Америки, если скажу, что страх - это необходимый компонент психики присутствующий у любого человека. Страх – единственное средство, сдерживающее проявление всех дурных человеческих свойств и только он дисциплинирует.
     - Но жизнь-то в постоянном страхе – это же не жизнь, а кошмар!?
     - Естественно. Я и не говорю о такой жизни. Всякий страх должен опираться на неукоснительный принцип, если хочешь – на догмат справедливости! Человек должен быть уверен в том, что если он не нарушает установленных обществом, в котором он живёт, принятых норм, то ему ничего не грозит. Но боязнь наказания за их нарушение должна над ним довлеть постоянно.
     - Ты прав, но разве та власть, которую порицают в докладе, создала хотя бы подобие твоего догмата справедливости? Разве это справедливо сажать людей в тюрьмы без разбору, только за то, что они мыслят не по, кем-то навязанному, уставу? Или преследовать своих же граждан по национальному признаку? Мне представляется, что это, по меньшей мере, перебор и надо избавляться от этого наследия, как от последствий чумы.
     - Не спорю – надо, но не так. Работа с людскими умами, не санобработка. Она требует времени. Что, у нас завтра появятся, абсолютно, честные люди, которые будут всегда и везде судить строго и только по справедливости? Которые будут разбираться в причинах побудивших человека нарушить правила. Откуда? Этого нет, не было и так скоро не будет! Ещё долго будут подонки, и истребить их по мановению волшебной палочки, невозможно. Где гарантия, что ты завтра же не попадёшься в руки такого, который из своих, своекорыстных взглядов, осудит тебя, хотя ты и не совершал проступка? А мы, что, после того, как прослушали этот пасквиль, будем защищены перед законом, или перед теми, кто выше нас? Так во имя чего всё это?
     - Во имя того, чтобы это не повторилось. Чтобы раз и навсегда избавиться от пережитых ужасов. Во имя справедливости и памяти безвинно осуждённых и ушедших в иной мир. Во имя раскрепощения и возможности свободно излагать свои мысли, а не боятся собственной тени!
     - Может быть, но я в это не верю. Всё повториться и не раз. Могу сказать, что всё сказанное тобой – благородно, но нельзя было проявлять, выраженное благородство, столь непродуманно. Тем более, что  рецептов, как одномоментно, избавиться от наследия прошлого, увы, у докладчика нет. А посему, нам, здесь, в конторке, об этом говорить можно, а на всю страну – нет. Для того, чтобы избавиться от прошлого, надо пройти длинный путь, постепенно изгоняя дьявола из сознания, а не рубить с плеча, попутно разрушая всё то хорошее, что было построено. А, кроме того, я убеждён, что безудержная борьба за пресловутую свободу выражения всего и вся, ведёт к разнузданности, падению нравов, отрицанию всех устоев, на которых зиждется наша жизнь и правопорядок, и я не знаю, что страшнее – одно, или другое.
     Ну, подумай, ведь ты нормально воспринимаешь шильдик с черепом и надписью: «Не входи – убьёт» на твоём трансформаторном помещении? Ты испытываешь страх и не входишь. Значит, ты принимаешь эти правила игры, так почему ты не признаешь права государства карать за преступления против него?
     - Володя, но нельзя же сравнивать предупреждения об опасности для жизни, со страхом за проявление свободы мыслей. Да и были ли преступления? Кто доказал, кто разбирался?
     - Не знаю, кто доказывал и кто разбирался! Так же, как не знаю - во имя чего всё делалось. Не верю, что из чистой прихоти вождя! Не посылают под расстрел ни за что. Борьба за власть – да! Личная неприязнь – возможно! Но это против десятков, ну сотен, но не тысяч же? Значит, была какая-то причина. Какая? А что касается смешивания страхов, то это две стороны одной и той же медали. Если общество, в котором ты живёшь, может и против твоей воли, приняло некие правила поведения, то оно вправе карать за их нарушение. Согласен? Нельзя всё доводить до абсурда и вольно трактовать эти правила, но страх за их нарушение должен присутствовать, как бы нам не хотелось излишней свободы.
     - Прости, но я не понимаю, как это против моей воли, приняли правило? А, если я не хочу жить по таким правилам? И, вообще, как же быть с «безумством храбрых», с постоянным воспитанием необходимости преодоления страха в себе, подвигами героев? Ведь любой подвиг, на свершение которого всех нас постоянно призывают, есть нарушение установленных правил, потому как подвиг только тогда становится таковым, когда поступок преодолел некую грань в правилах.
     - На мой взгляд, никакого противоречия тут нет. Есть всеобъемлющий закон – меньшинство, подчиняется большинству. Если большинство согласилось жить по таким правилам, приходится соглашаться. Если ты не согласен по ним жить, либо борись, как это делали революционеры, либо покидай эту общность. А что касается подвигов, то их свершают единицы, двигающие общество вперёд. Хватит тебя, чтобы преодолеть эту грань дозволенного, можешь собрать достаточное количество последователей – меняй правила, пиши новые законы, свергай существующих идолов и создавай новые. Не сумел – не жалуйся, что тебя наказывают за нарушение старых правил. Только люди сумевшие заразить своей идеей массы, меняли старый строй на новый: Кромвель,  Дантон, Ленин, список можно продолжить.

     А, что касается моей убеждённости, так ты прав. Да, я человек убеждённый, и не считаю, что это плохо! Убеждённость – великий движитель! Только люди убеждённые двигали науку вперёд. Убеждёнными были Джордано Бруно, Галилей и Робеспьер. Христианство выросло на убеждённости одного человека, и твои иудеи ушли из Египта вслед за убеждённым Мойсеем! Увы, убеждённость не всегда совпадает с истиной, но из борьбы двух противоположных убеждённостей она и вырастает. На мой взгляд, хорошо, когда человек убеждён. Значит, у него есть цель, и он к ней стремится. Плох человек колеблющийся. Это вовсе не значит, что человека убеждённого не посещают сомнения и для него всё ясно. Отнюдь нет, но он ищет путь в одном направлении, а не бросается от одной тропинки к другой, он просто идёт своей дорогой.
     - Но, где гарантия, что это дорога к истине?
     - Такой гарантии нет. Только конечная точка покажет, пришёл ты к искомому, или ошибся, но идти надо одной дорогой. Грош был бы нам всем цена, если бы вся страна не шла к единой цели. Да, шли тяжело, возможно, это был не лучший путь и он был усеян огромными потерями, но он был и вёл нас один Бог. А теперь мы вдруг узнали, что ведут-то нас туда же, вот только ведущий сменился, сказав при этом, что раньше нас вёл не Бог, а Дьявол. Так что вы – стадо агнцев, как шли, так и идите, вот только поведу вас я, а Бог я, или Дьявол, вам скажет следующий, который придёт после меня. Скорее всего, что он и меня переведёт в ранг чертей. Разве ж так можно?

     Я бы понял, если бы кнут, заменили на пряник, а то ведь один кнут, поменяли на другой. Он значительно мягче, но это тот же кнут и стегает он так же. Одно доказательство уже продемонстрировано. Берию расстреляли ведь не за то, что он натворил, как палач, а как шпиона. Чем это отличается от шпиона Зиновьева, или Пятакова? Подожди, он скоро и остальных своих соседей начнёт сживать со света!
 
     Нас всех вела вера, а теперь её, в одночасье, разрушили, а без веры – нет страны! И мне страшно! Страшно от грядущих перемен, а то, что они будут, у меня сомнений нет.
     - А может они будут во благо?
     - Может быть, но это благо придёт через кровь и очередные разрушения и мне очень не хочется, чтобы это произошло. Мне думается, что такого же эффекта, если уж очень хочется отринуть старое и страшное, нужно было добиваться, постепенно вытравливая одно и замещая его другим, а то, что совершили сегодня – преступно!

     Зазвонил телефон, жизнь продолжалась, цех работал и надо было включаться в обычный, ежедневный ритм. Они не раз ещё возвращались к этой теме, стремясь убедить друг друга в том, с чем ни один так никогда и не согласился.

                Штрих 5
Он «оттрубил» положенных три года в ремонтном дивизионе зенитно-ракетного полка расквартированного в Семипалатинской области Казахстана, почти на границе с Китаем. Вокруг полынная степь, переходящая в гряду невысоких холмов. Три года он прожил при нестерпимом блеске, испепеляющего солнца, нагнетающего температуру в 50° и выжигающего всё, даже голубизну неба, навсегда обесцветившего его. Жара должна был бы выжимать из тела литры пота, но пыль, немыслимыми путями проникающая под одежду, закупоривала поры, не давая выхода влаге. Тело чесалось, а ощущение духоты усиливалось вдвойне. Свежее становилось только ночью, которая наступала мгновенно, стоило только опуститься солнцу за горизонт. На чёрном покрывале, укутывавшем пустыню, проявлялись, рассыпавшиеся по нему, миллионы ярких блёсток, окружавших светящийся блин луны. Ветер стихал и воздух становился прозрачней.

Добро бы, если надо было просто жить, скрываясь от солнца на берегу арыка в тени пирамидальных тополей, а ведь служба требовала труда. Надо было строить, подчинённый ему, взвод, проводить строевую подготовку, учить с ним Уставы гарнизонной и строевой служб, красить пушки, ремонтировать забившиеся песком затворы, и плохо работающие при такой жаре, противооткатные устройства. Таскать тяжеленные детали, помогая молодым ребятам из нового призыва.

Солнце выдубило лицо, оно приобрело некую жёсткость, которой никогда не было раньше. Проявились морщины на лбу и даже на выбритой коже, несмотря на загар, была видна чёрная борода. Изменилась и походка. Теперь он ступал уверенно, ставя ногу так, будто вдавливал её в землю. Однообразие окружающей природы, пыль, наметаемая постоянным суховеем на столы в домах и стволы установок, пыльные улицы военного городка и близлежащего аила с низенькими саманными домиками, пыль во рту, на теле и в воздухе, пыльные, раздутые от навьюченных на них тюков, упрямые ишаки и надменные верблюды, навсегда поселили в нём  ненависть к  пустыне и жаре.
Несмотря на это, он сохранил прекрасные воспоминания о службе и друзьях, с которыми делил общую комнату в офицерском общежитии и армейский паёк. Кроме того он получил неоценимую практику приёма самостоятельных решений и навыки, которых в мирной жизни, никогда бы не получил. Он вернулся из армии зрелым инженером, готовым к самостоятельной работе.

За три года отсутствия его сын, которого он ещё не видел, уже сам перемещался по комнате, болтал на непонятном диалекте и первое время никак не хотел идти к нему на руки, прячась за мамиными ногами. Зато, какое непередаваемое блаженство он испытал через пару дней, когда ребёнок привык, и он прижал его хрупкое тельце к себе. Аня встретила его восторженно и пылко, но длилось это не очень долго. То ли армейская жизнь, частично, выветрила из него запасы нежности, то ли она отвыкла от него за прошедшие три года, то ли наличие ребёнка, которому они отдавали большую часть своих душ, явились причиной, но что-то надорвалось в их отношениях. Внешне этого заметить было невозможно, но Ефим чувствовал и понимал, что то же самое испытывает и Аня. Он пытался анализировать произошедшее, искал причину и не находил.

Перед тем, как возвращаться на работу, он на неделю съездил  к родителям. За три года, что они не виделись, оба сильно изменились. Ефим с грустью смотрел на неожиданно состарившихся, ещё недавно таких молодых и радостных, двух самых родных и любимых людей. Папа, тем не менее, не утратил чувства самоиронии и юмора, а мама, кажется, стала испытывать к сыну ещё большую привязанность, чем раньше. Семья за это время сократилась, так как Софы с мужем и детьми уже год, как не было в городе, и она теперь писала письма родителям из Ашдода. Папа трудился в должности директора завода, сменив на этом посту, ушедшего на пенсию предшественника, а должность, видимо, тоже здоровья не добавляла.

Изменился и город, и жители в нём. Если раньше, выйдя на улицу, он встречал десятки людей, которых знал и которые знали его, то теперь перед ним мелькали сплошь незнакомые лица. Город показался обветшавшим и неприбранным, с низенькими домами и узкими улицами и даже деревья, казавшиеся раньше великанами, оказались совсем не таких уж гигантских размеров. Странно устроен человеческий мозг. Мы вырастаем, добавляя сантиметры в росте, в то время, как окружающие нас предметы, теряют при этом свои габариты гораздо резче и чем старше мы становимся, тем меньше в размерах то, что окружало нас в детстве.

Он вернулся в Ленинград с тяжёлым чувством потери, чего-то очень дорогого и невозвратного. Впрочем, это относится ко всему хорошему, что остаётся у нас лишь в воспоминаниях. Это факт, что беспорочное прошлое возвращается лишь в мыслях, явью возвращаются лишь неблаговидные поступки.

 На комбинате его приняли, как ни в чём ни бывало, и он оказался в той же должности и на том же участке. Жизнь покатилась по тому же руслу, по которому катились судьбы миллионов таких же начинающих инженеров и техников, рассыпавшихся по заводам, фабрикам, проектным бюро и институтам огромной страны, раскинувшейся от Клайпеды до Южно-Сахалинска. Он увлёкся работой, задерживался и после смены, вникал в дела, которым, увы, в институте не обучали.

Вскоре остановили на капитальный ремонт один из основных агрегатов предприятия. Сроки были весьма сжаты, так как без этого основного узла резко снижался выпуск продукции, а вместе с ним срывался план. Работавшие в те годы знают, какую огромную роль в заработках играла премия. В случае срыва плана,  ни о какой премии речи идти не могло и сотни рабочих должны были недосчитаться десятков рублей, при получении зарплаты. И директор, и Главный инженер рыбозавода, которым  по сути и был «Холодильник», десятки раз в день приходили на место ремонта, проводили совещания, распекали за нерадивость и требовали, требовали, требовали. Ефим, на короткий промежуток времени, оказался в центре внимания руководства, и это сыграло определяющую роль в его дальнейшей судьбе.

Работа велась непрерывно, в три смены и мастер несколько дней трудился по 16 часов, возвращаясь домой только для короткого сна. Старый начальник ремонтной службы, понаблюдав за работой мастера, полностью передоверил ему руководство ремонтом. Военная практика и выработанная ею привычка, чётко формулировать задачу и требовать её неукоснительного исполнения, привели к тому, что график работ не только соблюдался, но и шёл с некоторым опережением. Помогли и несколько предложений по упрощению конструкции, которые внёс молодой специалист. Голова у бывшего отличника, всё же продолжала работать, несмотря на трёхгодичную службу в армии.

Короче, ремонт он завершил на сутки раньше срока, чем заслужил благодарность от руководства завода и премию в размере оклада. Ремонт имел и ещё одно положительное последствие – Ефим оформил свои новшества в виде двух рацпредложений, по которым ему насчитали ещё приличную сумму денег, так что материально семья отнюдь не бедствовала, тем более, что Аня работала ассистентом на родной кафедре их института и готовилась к защите диссертации.
Они жили жизнью, которой жили миллионы молодых семей, не выделяясь ничем. Работали, в свободное время возились с сыном, который днём оставался на попечении бабушки, ходили в театры и кино, читали «толстые» журналы, стараясь быть в курсе всех литературных новинок. Всё было бы хорошо, если не одно «но». Дело в том, что после подписания «Заключительного Акта Хельсинского Совещания» тысячи евреев ринулись из страны на «Землю обетованную», решив, что там-то они уж заживут. Правда, по дороге, большинство передумывали и оказывались не на исторической родине, а в районе Брайтона, или Лос-Анжелесе, однако, дела это не меняло и начался очередной исход, но уже не из Египта, а из СССР.

Исход – дело заразное, как оспа. Он передаётся через рукопожатие и даже по телефонному кабелю. Стоит кому-то сказать, что он уходит из данного учреждения, или решил уехать из этой страны, как у собеседника начинается зуд и «тяга к перемене мест» вытесняет из головы здравый рассудок. Родители Ани были вполне благополучными людьми. Относясь к элите ленинградских интеллектуалов, они вполне прилично зарабатывали и не были стеснены в средствах. Их никто не притеснял на работе и не вменял в вину, что им поставили не ту метку в свидетельстве о рождении, так что внешних побудительных причин к отъезду у них не было. Не было ещё и потому, что пресловутый 5 пункт, довлел только над отцом семейства и мамы уж никак не касался, поскольку была она из чистокровных «рязанских». Тем не менее, и их охватил этот зуд.

Конечно, когда вокруг тебя только и разговоров о несоблюдении прав человека, душной атмосфере в стране и недоверии к интеллигенции, когда прочесть стихи Галича, или книжку Войновича можно только в самиздате, и всё это возводиться в степень всеобщего недовольства всем и всеми, что так присуще русской интеллигенции, поневоле захочешь покинуть это смрадное общество и прожить остаток жизни в нормальных условиях демократического государства. Правда, насколько равноценна замена устоявшегося и вполне благополучного и обеспеченного быта на неопределённость при общем соблюдении прав и свобод, никто заранее не определял. Это становилось ясным только, когда уже оставалось, упиваться этой свободой в обмен утраченного благополучия. Это совсем не означает, что так происходило со всеми. Тысячи тысяч находили там и свободу, и положение, так что истина - «кто не рискует, тот не пьёт шампанское» подтверждалась.

 Тем не менее, не только желание обрести свободу толкало людей на поиски счастья в другой стране. Есть ещё что-то, что заставляет китайцев, живущих в Филадельфии, или Нью-Йорке, в привычных условиях такого же квартала, как в Шанхае, мечтать о возвращении именно в него и старающихся, хоть Новый год встретить в родных местах. Что-то влечёт евреев всего мира, отделённых от праведников, изгнанных из пустынь Палестины сотни лет тому назад, в эти безводные пески из вполне благополучных мест. Что это, как не зов крови, пролитой когда-то на тех землях предками и зовущей к себе любого, в ком течёт такая же? А может это врождённое желание очиститься от всего наносного, что возможно только на родине праотцев, ведь не зря последняя молитва судного дня завершается словами: «В следующем году — в Иерусалиме»?

Не знаю, но сотни тысяч, рассеянных по всему миру, представителей разных наций, тянутся к родным местам. И возвращаются на Алтай старообрядцы из Бразилии; и едут из Канады в Литву потомки литовцев, и уезжают в Хайфу и Тель-Авив евреи. А ведь никто из переселяющихся, понятия не имеют, как сложится их жизнь на новом, но таком старом, месте.

Вот и родители Ани вдруг задумали уехать из страны, несмотря на то, что уже несколько поколений их предков жили в России. Пока Ефим служил в армии, Аня наотрез отказалась даже думать об этом, и родители, не мысля себе отъезда без дочери и внука, никаких практических шагов не предпринимали. С приездом зятя Аню стали подталкивать к разговору с мужем, а она всё не решалась, по-женски чувствуя, что столкнётся с сопротивлением. Именно эта недосказанность и создавала напряжённость в их отношениях.

Ефим весь отдавался новому делу. Он с удовольствием ходил на завод, ему нравилось там всё: от запаха копчёной рыбы, которым был пропитан воздух в цехах и даже на территории, до массивных коптилен и холодильников, которые постоянно выходили из строя и требовали внимания и заботы к их изношенным донельзя узлам и агрегатам. Начальник ремонтного цеха, проработавший на заводе с момента ввода его в строй, после снятия блокады, собирался уходить на пенсию и не переставал говорить, что заменит его на посту, именно Ефим. Это тоже грело душу, и он уже мысленно перестраивал всю систему ремонтов.

Разговор с Аней привёл его в полную растерянность. Он никогда не думал о выезде из страны, в которой родился, за которую воевали его родители. Да, ему многое тут не нравилось, он ещё ближе почувствовал всё несовершенство системы, когда столкнулся с ней не умозрительно, а в ежедневной сутолоке. Но это совсем не означало, что надо всё бросить и уехать. Он понял желание мужа сестры – Андрея, перебраться поближе к «Стене плача». Тот был религиозен и стремился, действительно, к святым местам, а не к свободе, во имя свободы. У него такой нужды не было и хотя он знал о тысячах, мечтающих уехать из страны, только бы не сталкиваться ежедневно с хамством вышестоящих, цензурой в печати и телевидении, запретам и ограничениям, постоянным и всё возрастающим дефицитом на всё и вся, сам об отъезде не помышлял.

Трудно сказать, чем это определялось. Через много лет, пытаясь мысленно разобраться в своём ослеплении, он с удивлением обнаружил, что несмотря на свой скептицизм, он верил, что всё можно изменить и сделать так, чтобы и в его стране было хорошо. Он не знал как, но верил, и видимо, поэтому хотелось принять участие в этом улучшении. Была, свойственная молодости, уверенность, что он сможет добиться успеха, тем более, что уже первые шаги подтверждали это.
- Зачем? Что тянет тебя туда? У тебя хорошая работа, готовая диссертация, которую осталось только защитить и хорошие перспективы на будущее. Чего тебе не хватает? Деньги у нас есть, мы можем позволить себе всё, что хотим. У родителей тоже всё благополучно. Ну, нет машины сегодня – будет завтра. Да и нужна ли она? Дача у папы с мамой есть и не где-нибудь, а в Александровке. Нам хорошо, так во имя чего?

- Фимочка, не спрашивай. Я и сама не знаю, но папа с мамой решили, что так будет лучше всем. Я совсем не уверена в этом, но у меня нет аргументов, чтобы им возражать. Папу уже готовы принять на профессорскую должность в университете в Беэр-Шеве и сейчас готовят и для мамы, так что они едут не на пустое место. Думаю, что и мы устроимся. Ты прав, у нас здесь тоже всё складывается благополучно, но что нас ждёт впереди? Жизнь ухудшается день ото дня. За всем надо стоять в очередях. Чтобы прилично одеться, надо искать спекулянтов, чтобы выехать в Болгарию надо проходить какую-то дурацкую комиссию. Зачем мне знать, сколько членов партии в Болгарии и как она называется, если я хочу просто полежать на пляже на «Золотых песках»? Кому нужны и эти, и десятки других  издевательств? Когда-то у всех, кто жил в этой стране было одно, неоспоримое преимущество – уверенность в завтрашнем дне. Увы, и мне, и родителям, да и не только им, кажется, что сейчас и это потеряно.
- А у тебя есть уверенность, что там мы опять сумеем её вернуть – эту уверенность? Прости за тафтологию. Тут, где сами, где за счёт родителей, мы удачно прошли период становления. Есть работа, есть материальный достаток. Да душно, да противно ощущать нехватку самого необходимого, но есть возможность, пусть не впрямую, пусть окольными путями, но обеспечить себе и ребёнку достойную жизнь. А что там? Ни друзей, ни знакомых, на которых можно опереться. Всё надо начинать с нуля. Во имя чего?
- Ну, во имя хотя бы того, чтобы не было так душно, как ты говоришь. Во имя того, чтобы иметь возможность посмотреть мир и убедиться воочию – так ли он уж загнивает, во имя спокойной жизни и для себя, и для детей, которые, даст Бог, у нас ещё будут.
- Нюш, ты, что смеёшься? Какая спокойная жизнь? Государство, которое находится под прицелом и в состоянии постоянной войны с первого дня своего создания! Ты, что, веришь в подписанный договор? Думаешь, теперь воцарится мир и порядок? Чёрта с два! Завтра начнётся ещё что-нибудь. Арабы не успокоятся, и мира там не будет никогда! Хоть сто договоров подпишут. Нам это надо? Женька подрастёт и будет ходить с автоматом и спать ложиться с автоматом, да и у меня ещё возраст вполне подходящий, чтобы пойти под ружьё. А я своё уже отслужил и ещё раз – как-то не тянет.  Кроме того, я сыт по горло пустыней. У меня на неё аллергия, а Беэр-Шева, это, насколько я знаю, пустыня.

Если честно, то, иногда, становится так тошно, что хочется послать всё к дьяволу и уехать, куда глаза глядят. А потом начинаешь думать и приходишь к выводу, что и там будут свои неприятности, и будет их не меньше. Они изменятся качественно, но количественно их будет ровно столько же. Так какая мне разница, где их избегать, или преодолевать. По крайней мере, здесь привычней, и есть, какое-никакое окружение. Короче, я не вижу смысла срываться с места и ехать искать счастья в той стороне, где его никто не оставлял, только потому, что туда ринулась толпа.
-  Ты понимаешь, какую ношу на меня взваливаешь? Твой отказ означает, что мне надо, либо разорваться, либо выбирать между тобой и родителями! Это нечестно! Им уже далеко за пятьдесят, и я не могу их оставить, - в голосе жены послышались слёзы, и это было настолько необычно, что Ефим испугался.
- Нюточка, успокойся, ну не надо так, Мы ещё не решили. Я поговорю с папой, может всё это не так уж серьёзно.

Он обнял её, прижал к себе, почувствовал лёгкие подрагивания плеч и испытал такой прилив нежности, к этому, ставшему бесконечно родным, существу, которое испытал в их первую ночь близости. Продолжать разговор было бессмысленно, и они отдались чувству, охватившему обоих.

То ли отец сам решил поговорить с зятем, то ли Аня сказала, что у них состоялся разговор, и она не сумела договориться, но через пару дней, после ужина, когда Аня ушла с сыном к себе, и Ефим уже тоже потянулся за ней, Семён Аркадьевич попросил его задержаться.

- Фима, я думаю, что ты уже знаешь о нашем решении. Мы не подаём документы только из-за тебя, так как до сих пор не поговорили. Дальше тянуть мы уже не можем - срок, полученного нами вызова, скоро истечёт. Надо решать и ехать в Москву.
- Да, мне Аня уже сказала о Вашем желании уехать. Мы говорили с ней, но, знаете, я не готов к этому. Мне даже трудно объяснить Вам почему, может потому, что и сам толком не знаю. Просто, чувствую, что не надо этого делать, а может потому, что не вижу смысла и в Вашем желании.
- Это, по меньшей мере, странно. Не видеть смысла в выезде из страны, в которой становится невозможно жить, и эта тенденция к ухудшению будет только усиливаться. Разве не ты говорил, что не понимаешь абсолютно глупых установок партии и правительства в хозяйственной жизни, даже на примере только твоего завода? Где это видано, чтобы инженер, которого учили 15 лет, получал зарплату ниже обычного работяги с образованием выпускника ПТУ? Разве не с тобой мы говорили о запрете на издание книг авторов, которые пишут не так, как того требует социалистический реализм. Почему судили Бродского, вменив ему в вину тунеядство и, в конце концов, выгнали из страны? Почему уехали талантливые и молодые: Вадимов, Аксёнов, Сигур, Войнович, Галич, даже фронтовик Некрасов? Я могу длить этот список долго. Почему?
Да потому, что жить нормальному человеку в таких условиях, становится невмоготу. Ты никогда не задумывался над обычной терминологией, которой мы пользуемся ежедневно, к сожалению, даже не вникая в смысл сказанного? Мы с детства ездим в пионерский лагерь. Наша страна  и все народы государств Восточной Европы представляют собой единый социалистический лагерь. Заключённых отправляют  тоже в лагерь. А может быть хорошей жизнь в лагере? Так почему я должен тебе объяснять причину нашего желания покинуть это место заключения, если ты и сам всё знаешь?
- Сказать по правде, я действительно, никогда не задумывался над терминологией, но могу сказать, что ею пользуются не только у нас в стране, но и там, куда уехали все упомянутые Вами. И там есть лагеря скаутов, и резервации индейцев и аборигенов Австралии, и летние лагеря резервистов, так что стремиться из одного лагеря в другой – не велик смысл, если говорить о терминах. Что касается всего остального, то Вы абсолютно правы, но Вам лично, что мешает? Вас печатают, уважают в университете, Вы получаете нормальную зарплату и живёте в хорошей квартире. Ну, не издают Войновича с его солдатом Чонкиным. Простите за хамство, но Вы всего Стейнбека прочитали? Я меньше всего хочу Вас обидеть, Вы знаете, как я отношусь к Вам и Елизавете Сергеевне, но коль зашёл такой разговор, то я позволю себе некоторое нахальство. Вы, безусловно, читали Куприна и Лескова, Толстого и Самойлова. А всё ли? Думаю, что нет, при всём моём уважении к Вам. Но разве Вы стали от этого хуже? Всего прочесть нельзя и все знают, что «нельзя объять необъятное», но почему-то наша интеллигенция упирается в то, что ей не позволяют читать стихи Галича и прозу Войновича и Аксёнова. А, якобы, какой-нибудь вшивый американец их читать может! Возможно и может, но думаю, что о Лермонтове, или о том же Лескове, не говоря уже о Тургеневе, или Блоке, он, этот американец, понятия не имеет. Впрочем, также как итальянец, англичанин, или грек. И что? Им это мешает жить? Обедняет духовно – да! Но это, в равной степени относится и к нам, не читавшим Руссо, или Поклена. Мы знаем о трудах Вольтера, но кто и сколько таких, кто читал его, или смотрел его пьесы?
Да мы не знаем большую часть писателей мира даже по фамилиям и ничего, не умираем. Кто сказал, что произведения этих авторов лучше, к примеру, Ромен Роллана? А ведь большинство наших ревнителей Войновича кроме, может быть, «Кола Брюньон», никогда, ничего из него не читали. Не издают Галича! Читайте Верлена, или Бёрнса, Светлова, или Симонова. Нет, подавай им того, кто вслух поносит эту власть.

Я тоже не люблю, эту безграмотную и маразматическую власть. Меня мутит от порядков на предприятии, хотя я не так уж долго работаю, но где гарантия, что на каком-то частном заводике в Тель-Авиве, или Хайфе, мне не попадётся придурок хозяин и будет ещё хуже, чем при придурке, сидящем в Горкоме партии? Этот хоть на другом конце города, а хозяин всегда рядом. Наверное, я там смогу прочесть Войновича и «Доктора Живаго», но вряд ли они издают Паустовского, и что я выиграю? Кто сказал, что ради этого стоит бросать всё, что с такими трудами создано? Поймите, я возражаю Вам не потому, что такой уж патриот. Совсем нет, и у меня нет такой уж глубокой душевной привязанности к родным пенатам. Просто я слышал эти разговоры, ещё учась в институте, и уже тогда понял, что в чужих краях всегда лучше, пока ты находишься в своём, а понюхаешь чужое дерьмо, и оказывается, что пахнет оно одинаково, как и своё.

- Ты прав. Говорят, что там лучше, но верить этому нельзя так же, как обещаниям партии и правительства. Нам с Лизой уже ничего не нужно, мы уже своё отжили, и сколько нам Бог отпустит, мы вполне нормально проживём и здесь. Нам жаль Вас. Если бы не Аня, ты и Женечка, мы бы и не задумывались над переездом. Если бы вы поехали сами, то оказались одни и без всякой поддержки, а это трудно вдвойне. Мы, Ваш тыл там, потому что едем на готовое место. Наше положение более устойчивое и, опершись на него, вы сумеете обжиться, а дальше всё пойдёт, как надо. А что касаемо дерьма, то всё зависит от его количества. Думаю, ты не станешь возражать, что тут его значительно больше, но это не тот аргумент, о котором стоило бы говорить.
- Но мы и не думали уезжать, по крайней мере, я. Я думал, что это Ваша инициатива?
- И это верно – это наша, вернее моя, инициатива, но мысль была только о Вас. Скажи, разве ты не видишь, что год от года становится только хуже. Мы не «шагаем вперёд семимильными шагами», а всё больше и больше сокращаем шаг, постепенно увязая в грязи. Разве может быть что-то прорывное в стране, во главе которой стоит старый маразматик, окружённый такими же стариками. Они же думают только о том, чтобы их оставили в покое и над этим трудится всё КГБ и 4-ое Главное Управление Минздрава.

Я понимаю, Вы молоды, живёте одним днём, Вам некогда задумываться над завтрашним, а если и задумываетесь, то это обычные, прекраснодушные мечты. Когда-то я тоже был таким, так что всё нормально. Сегодня, у меня есть преимущество прожитых лет, являющееся одновременно и недостатком. Я уже не мечтаю, а думаю о будущем и оно меня, увы, не радует.

Ты, конечно, не помнишь, но наш бывший вождь Хрущёв, говорил, что мы поднялись так высоко, что оттуда уже видны горизонты коммунизма. Представь, нами руководил грамотей, который не понимал таких простых истин, что чем выше поднимаешься, тем дальше отодвигается горизонт. Тем не менее, он обещал, что в 80 году наша страна вступит в эру коммунизма. Скоро наступит Новый год, и где этот коммунизм? Мы дальше от него, чем были тогда, когда он это вещал!
Когда у кого-либо случаются неприятности, а нас они ждут уже в обозримом будущем, и поверь, они уже на пороге, стоит только дверь открыть, ищут виноватого. Когда случаются катаклизмы на государственном уровне, происходит то же самое. И вот тут кроется самое страшное. Государству не нужно долго искать – во всех неприятностях, в первую очередь, виноваты евреи. Знаешь старый анекдот? Накануне революции умирает армянин, отец большого семейства. Вокруг собрались многочисленные родственники, хотят услышать его последнее напутствие, а он шепчет одну фразу: «Берегите евреев». Все удивляются и спрашивают, почему он так говорит. «В стране плохо, скоро начнут бить евреев, когда перебьют всех – примутся за нас».

Сегодня состояние такое, что недалёк день, когда начнутся погромы, а умного армянина рядом нет и что? Я буду махать перед теми, кто ворвётся сюда, десятком своих орденских книжек и доказывать, что пролил кровь на войне за них? Я не хочу дожить до этих дней в предчувствии беды, а жить ещё хочется, и хочется видеть внука взрослым и, даст Бог, поняньчить и других внуков. Я не хочу больше делить с этой страной все напасти, что нас ждут, и не потому, что не хочу сам, а потому, что хочу видеть своих детей и внуков не в условиях всеобщего бедствия, а, возможно, в гораздо более благоприятных. По крайней мере, там есть хоть надежда, здесь и её нет. И ещё - там, я уверен, погромов не будет и никто и никогда не упрекнёт меня в том, что я еврей.
- Наверное, Вы правы. Я столько раз за сегодня повторял эту истину, что она уже превратилась в банальность. Есть только одна разница – Вы убеждены, что лучше не будет, я ещё верю, что, что-то изменится в лучшую сторону. Может быть это издержки молодости, но наши старики, на то и старики, что не вечны. Придут другие, сломают устаревшее, начнут перестраивать, и получится. Не может не получится. А, что касается погромов, то при всём матёром антисемитизме, я не представляю себе погромов в Ленинграде. Это уж слишком.
Семён Аркадьевич, я понял, К сожалению, я не готов дать ответ сию минуту. Я должен ещё подумать. Обещаю, что приму решение не позднее пятницы, а она послезавтра.
- Хорошо. Думай, поговори ещё раз с Аней, она, кажется, решение уже приняла, а она умная девочка и опрометчиво, пока, никогда не поступала. Спокойной ночи.
- Спасибо. Хотя спокойной она вряд ли будет.
Он ушёл к себе в комнату. Аня укладывала Женьку спать, а он крутился в кроватке, закручиваясь в одеяло, старался закрыть голову, чтобы его не было видно, и заливисто смеялся.
- Вот, смотри, папа пришёл. Он сейчас рассердится и нашлёпает мальчика за то, что он спать не хочет.
- Не нашлёпает! Не нашлёпает! Папа никогда не нашлёпывает?
- Ефим, я не могу с ним справиться! Ему уже давно пора спать, а он тут бедлам в кровати устраивает. Иди, воспитывай своего сына сам!
- Ань, оставь его в покое, он уснёт через две минуты после того, как ты отойдёшь. Ты извини, я пойду пройдусь.
- Что случилось? Вы поссорились с папой?
- Ну, что ты говоришь? Как я могу поссориться с Семён Аркадьевичем? Конечно нет, но я должен переварить всё, что он сказал.
- Может переварим вместе?
- Прости, нет. Я должен сам.
- Возьми зонтик, на улице, кажется, дождь.
- Одену свою плащ-палатку, она с капюшоном.

Он вышел в промозглость октябрьской, ленинградской ночи, с её моросящим дождичком, непрерывно сыплющимся мокрой моросью. Редкие фонари, подвешенными на невидимых нитях, мутными светящимися шарами, обозначали направление безлюдной улицы. Вдалеке грохотал невидимый трамвай, лязг и визгливый скрежет приближался, пока не показался такой же замутнённый, как фонари, свет одинокой фары. На остановке нетерпеливо вышагивал какой-то человек, мгновенно вскочивший в вагон, через с лязгом раскрывшиеся двери. Через секунды, они с таким же лязгом закрылись, и трамвай тронулся, растворившись в темноте, но стук колёс ещё был долго слышен. Погода, как нельзя лучше, иллюстрировала состояние Ефима. На душе было так же муторно и противно. Он почему-то подумал: «И Кюхельбекерно, и тошно».
Течение жизни человека непредсказуемо. Бывают судьбы, когда жизненный поток, каким бы бурным он ни был, несёт твой плот, не встречая преград, так будто, кто-то ведущий направляет его по одному ему известному руслу. А бывает, что мерное течение, вдруг, наталкивается на преграду и поток раздваивается, тогда от человека требуется весь его накопленный опыт, чтобы в полном неведении выбрать тот, который приведёт плот к чистой воде и дальнейшему нанизыванию километров жизни, а не к крушению на перекатах, или закрытому затону.

А если жизненного опыта ещё мало, а преграда – вот, и принимать решение, от которого зависит твоя дальнейшая судьба, надо? Хорошо, если ты один, а если рядом спутники? И чем их больше, тем ответственнее выбор. Какое огромное количество не только семейных, но и глобальных, мировых трагедий, произошло в истории человечества, из-за того, что кормчий выбирал не то направление.

Ефиму было неполных 30 лет, жизненного опыта – мизер, и хотя рядом было не так уж много попутчиков, он считал, что взяв их с собой, отвечает за них. Его никто этому не учил, но даже того, небольшого,  опыта оказалось достаточно, чтобы фраза: «Мы в ответе за тех, кого приручили», стала одной из основополагающих. Он любил жену и ребёнка и совсем не хотел с ними расставаться.

Что делать? Кажется, уговорить Аню не уезжать – не удастся. Они уже давно всё решили и переубедить её, тогда, когда ему оппонируют, безгранично любимые и авторитетные родители, не представляется возможным. Но у него ведь тоже здесь родители. Пусть не в Ленинграде, но пару раз в году он всёже видится с ними. Отъезд означает расставание навечно. Они, оставаясь живыми, становятся для него потерянными навсегда. Его не пустят даже попрощаться с ними перед кончиной. Всё! Двери закрываются! Всё его существо восставало против этого. Как? Я не хочу! И почему - я её понимаю, а Аня не хочет меня понять? Но я ведь ей и не говорил об этом.

Чёрт, я столько раз думал о том, что хорошо было бы послать весь этот мир вокруг подальше, и уехать заграницу, посмотреть как там, а когда дошло до дела я ищу причины, которые удерживают меня здесь? А вообще, ну, почему я должен уезжать? Мне совсем неплохо, я не страдаю от того, что кому-то не хватает демократии. Что мне с ней делать? Я не рвусь к власти и не собираюсь руководить партией и народом. Какое мне дело, что на Верховном Совете все голосуют единогласно? Смешно? Да! Но и только. Меня больше беспокоит, что для, вышедшего из строя компрессора, нет необходимого подшипника,  а за ремонт отвечаю я. Маловато денег платят по тем затратам энергии, что я трачу? Верно. Но кто сказал, что я не в состоянии приработать? Надо опять восстановить старые связи и денежки потекут. Так что не в деньгах дело. А в чём?

Становится хуже? Это точно! Такой бардак вокруг, что, как говорят: «Не приведи Господь». Но не может же длиться это бесконечно? Люди поймут, что так дальше нельзя и повернут всё в нужном направлении, и ведь для этого не так уж много надо. Если, мне кажется, что я знаю как, то наверняка знают и более высоко сидящие. Но это всё высокие материи, а жить как? В какое положение я ставлю папу, своим отъездом? Ему ведь могут это не простить. И не помогут ни былые заслуги, ни, оставшаяся в воспоминаниях, война. Попрут с должности и из партии. И чего я добьюсь? Уеду, оставив после себя развалины?

А, с другой стороны, я не могу препятствовать решению Семёна Аркадьевича. Я не еду, начинаются дрязги с разводом, суды по судьбе ребёнка, время идёт, со всеми вытекающими последствиями, и я срываю им отъезд. Мама! Что же мне делать?
Так, стоп! Итак – начнём рассуждать, как учили в институте. Плюсы и минусы от принятия решения. Плюс - я не расстаюсь с женой и сыном. Что может быть важней? Минус – перспектива никогда не увидеть больше братьев, папу и маму. Что может быть страшней – лишиться тех кто всех тебе дороже? Кажется, я перехожу на стихи. Плюс – вырваться из ненавидимого бардака, получить возможность увидеть мир, а не только мечети Самарканда и соборы Золотого кольца. Минус – освоение нового и трудного языка, жизнь в такой же жаре, как под Семипалатинском, с тем же суховеем, только под другим названием и той же пылью на зубах и на столах.
Плюс – нормальная работа и положение на заводе, перспектива роста и возможная карьера. Минус – отсутствие какой-либо работы и необходимость всё начинать с нуля, в условиях, когда конкуренция превращается не в пустые слова. Так что же делать? Плюс – много сортов колбасы и овощи круглый год. Да, это, конечно довод, чтобы бросить всё! Неужели я так низко пал? Добро бы я страдал от голода, но, слава Богу, завод обеспечивает меня даже деликатесами, тогда как у большинства их нет и быть не может, так что жаловаться – грех.

Он вышел к Некрасовскому садику. Впереди смутно проглядывался силуэт фигуры поэта. За низенькой оградой, песчаные дорожки, усыпанные никем не убираемой листвой, вели к бронзовой скульптуре. Подумалось: «Кому на Руси жить хорошо»? Сто лет назад человек написал, а что изменилось? Рухнул старый мир, родился новый, а вопрос остался. А где хорошо? И вообще – что значит хорошо и так ли уж плохо, что стоит бежать? 

Он ходил, и ходил вокруг памятника, но ответа не было и решения не было, а мысль перескочила на иную тему, и он стал рассуждать о том – почему именно в России, какие-то нищие крестьяне могли рассуждать о высоких материях? Интересно, задумывались ли над такими проблемами, какие-нибудь негры (ой, простите, афро-американцы) из Оклахомы, или итальянские крестьяне? Возможно, думали, а вот писателя, тем более поэта, почему-то не нашлось. А наш, вон, стоит под дождём и мокнет.

 Дождик продолжал бесшумно моросить, осаждая на плащ-палатке слой влаги, увеличивая и без того солидный вес прорезиненной ткани. Нагнув голову, покрытую капюшоном, со стороны похожий на старого монаха францисканца, Ефим брёл домой, не зная, что скажет жене. Прогулка ничего не дала – ответа не было по-прежнему.
Аня не задавала никаких вопросов. Всё таки она чувствовала мужа, каким-то чутьём любящего человека, понимая его без слов. Что проку спрашивать, когда и так видно, что ответа не будет. Ночь прошла, практически, без сна. Не спали оба, хотя и не проронили ни слова.

Заводские заботы, на некоторое время, отрывали его от раздумий, но решив очередную задачу, он, против собственной воли, возвращался к исходному вопросу: «Что делать?». Наконец, к концу дня, он решил, что нашёл Соломоново решение.
Как часто, не имея сил разрубить Гордиев узел жизненных проблем, мы стыдливо откладываем их решение на более отдалённое время, наивно предполагая, что со временем проблемы, либо сами рассосутся, либо решение придёт по наитию. Увы, в 99 случаях из 100, ничего не рассасывается и решение не приходит свыше, а сам узел ещё больше запутывается. Ефим,  как сотни тысяч до него и миллионы после, решил, что самое лучшее – это отложить окончательное решение напоследок и вечером сказал, что согласен оформить анкету и отправить просьбу на получение визы.
Рассуждал он, примерно, так: «Пусть документы идут. Я всё же офицер и недавно из армии: во-первых, могут не разрешить выезд по соображениям секретности и тогда вопрос решиться сам собой; в таком случае решение за Аней и родителями. Во втором варианте – разрешение дают, не Бог весть, какой секретной информации, носителем я являюсь. Ну что ж, вот тогда и будем решать. Виза не помешает, посмотрим, какова обстановка, может и захочется покинуть родную страну, да и с папой постараюсь за это время посоветоваться».

Разрешение из Израиля пришло на удивление быстро. Видно там, действительно, были заинтересованы в переезде Семёна Аркадьевича. Оставалось только получить в ОВИРе визу на выезд. Однако, за тот месяц, что они ждали ответа, произошло несколько значимых событий.

Сначала Ефим, взял три дня отпуска за свой счёт и поехал в Речицу. Разговор с родителями был долгим и тяжёлым. Мама вообще слышать не хотела о переезде, папа рассуждал более трезво, но и он не хотел соглашаться на отъезд сына. С одной стороны, письма Софы особой радости не вселяли, с другой, ему, члену партии, воспитанному Советской властью, руководителю достаточно большого коллектива, несмотря на весьма скептическое отношение к происходящему в стране, было трудно согласиться с желанием её покинуть. Он верил, что всё ещё изменится к лучшему, и в этом Ефим был полностью солидарен с ним.

Вернувшись в Ленинград и появившись на заводе, он включился в подготовку к проводам на пенсию своего начальника, затем был вызван к Главному инженеру, который предложил ему возглавить ремонтную службу завода. А затем пришла срочная телеграмма от отца, где говорилось, что мама в больнице с обширным инфарктом.
Вопрос об отъезде отпал сам собой. Был тяжелейший разговор с Аней, потом со всеми вместе, и было решено, что семья обращается в ОВИР за визами, а Ефим временно остаётся, естественно, подписывая разрешение на выезд Жени с матерью. А потом было несколько недель сплошной нервотрёпки. Никаких особых накоплений не было, а деньги были нужны. С собой можно было взять весьма ограниченное количество вещей, так что предстояло на новом месте приобретать всё заново. А на что?

Воспользовавшись старыми знакомствами, Ефим выгодно продал огромную библиотеку, хрусталь и посуду, старинную мебель несколько ваз и дачу. Затем нашли посредника, который, взяв деньги в Ленинграде, за определённый процент, положил их на счёт в Израиле. Риск был огромным, но, к счастью, всё обошлось, хотя наверняка стоило нервов всем, кто доверился незнакомому человеку. Ефиму предстояло, уже перед его отъездом, продать квартиру и остатки имущества, на что были составлены соответствующие, нотариально заверенные документы.

Наконец, грустным мартовским утром семья в последний раз собралась в полупустой квартире за столом, в ожидании такси. Поникший, и как-то неожиданно постаревший Семён Аркадьевич, едва сдерживающая слёзы Елизавета Сергеевна, Аня с тёмными кругами под глазами, постоянно вытирающая слёзы и Ефим, держащий жену за левую руку с туго сжатыми до боли, скулами. Только ничего не понимающий Женька, метался по пустым комнатам, явно получая удовольствие от квартирного простора.
А затем тяжелейшее прощание в Пулково, унизительный обыск при таможенном досмотре, регистрация, последние взмахи руками перед паспортным контролем и врата закрылись. Всё!

После этого он пережил несколько тяжелейших в его жизни месяцев без жены, сына и всего к чему успел привыкнуть за эти несколько лет. Он, действительно, любил её, любил сына, привязался к родителям, и они все и во всём отвечали ему адекватно, неукоснительно поддерживая в доме доброжелательную обстановку. Он не помнил, какого-либо скандала, сказанного ему грубого слова. Он мог вернуться с работы в дурном настроении, злым и готовым в любую минуту сорваться, но никто, ни разу, не дал ему повода для проявления дурного настроения и через полчаса домашнего общения, он забывал про заводские дрязги и неприятности. Теперь он лишился, всего того, что было его жизнью и пришлось привыкать к новому укладу.

Он возвращался в пустую квартиру, в которой мебель осталась только в их комнате, да на кухне. Постепенно, на радость местным бомжам, он перетащил в мусорные баки старые и теперь никому не нужные платья и костюмы, оставленные уехавшими. Сдал на макулатуру кипы старых газет и журналов, отнёс букинистам остатки книг и стопки толстых журналов. Короче – расчистил завалы в комнатах и на антресолях. Потом, через много лет, он клял себя за выброшенные раритеты. Увы, не один он так бездумно распоряжался в молодости тем, что считал бесполезным хламом, не сознавая, что выбрасывает историю.

Изменение служебного положения потребовало от него больших затрат времени. В опустевшую квартиру возвращаться не тянуло, и он дневал и ночевал на работе. Ежедневный маршрут неделями не изменялся – квартира, трамвай, завод, трамвай, квартира, с редкими отклонениями в продуктовый магазин. Однако, долго так продолжаться не могло. К счастью, с помощью киевских кардиологов, куда маму отправили, как только появилась возможность транспортировки, её поставили на ноги, и через три месяца она вернулась домой. От Ани, в первое время, приходили обнадёживающие письма, полные призывов и надежд на скорое воссоединение семьи и, казалось, что пора бежать в ОВИР. Но Ефим, почему-то, не торопился. Если бы кто-то спросил, он не сумел бы объяснить, что его удерживало. И всё же, он не совершил того, что по всей логике, должен был бы сделать.

Невозможно сказать, как бы сложилась жизнь, обратись он в ОВИР и получи визу, и что проку гадать о том: «Что всё могло бы быть иначе». Произошло то, что произошло и, в какой-то степени, приложил к такому решению руку, Володя.
 В один из августовских дней в кабинетике Ефима раздался телефонный звонок.
- Фимка, привет!
- Вовка, ты?
- Я, кто же ещё? Что голос изменился?
- Нет, голос тот же, только слышно необычно хорошо.
- Ничего удивительного, я из Пулково!
- Да ты, что? Здорово! Давай ко мне!
- Ладно, только не сразу. Мне надо зарегистрироваться на выставке, узнать распорядок, а потом приеду.
- Ты, чего, на «Инрыбпром»?
- Ага. Зарядили ещё и сообщение делать на конференции, вот и надо всё разузнать.
- Так ты когда освободишься?
- Не знаю, надо ещё добраться до туда, а я, пока, даже не знаю где это «Ленэкспо».
- НУ, это дело нехитрое. Доедешь до Невского и садись на троллейбус, который идёт на Васильевский.
- Ай, бросьте. Счас возьму такси, и оно меня довезёт до места, что я буду прыгать с одного автобуса на другой.
- Как говорил один одесский еврей из анекдота: «Можно и так». Хорошо. Жду. Адрес помнишь?
- Адрес помню, когда освобожусь – позвоню, тогда и договоримся. Пока.
- Давай.

Ефима охватило, какое-то радостное возбуждение. Они не виделись с момента окончания института, но переписывались и даже перезванивались и вот теперь эта неожиданная встреча. Володя, к этому времени, трудился в должности заместителя Главного инженера рыбоперерабатывающего завода в Охотске. Он тоже женился, и у них уже было двое детей. Предстоящая встреча с институтским приятелем вытеснила из головы, постоянно гнетущий его вопрос отъезда и он лихорадочно стал соображать, как встречать его, куда потом укладывать спать, куда вести в остальные вечера. А к концу рабочего дня раздался и ещё один звонок. Звонил Алик и предупредил, что завтра утром он тоже прилетает в Ленинград, на ту же выставку и приедет к нему.

Вечером они сидели с Володей за кухонным столом, уставленным бутылками и рыбными деликатесами, которыми мог бы похвастаться не каждый ресторан высшего класса. Из духовки доносился аппетитный запах подгорающей кожицы уже почти готовой курицы, а на плите кипела картошка. Рты не закрывались не только поглощая пищу, но и из-за разговоров и воспоминаний. Впервые за последние полгода в квартире была слышна человеческая речь, и Ефим был счастлив вдвойне: и от встречи с товарищем, и от несмолкаемого диалога не с телевизором, а с живым человеком.
- Что пишет Аня? Как они там устроились?

- Да, вроде, всё в порядке. Она уже работает при университете. Долбит язык, хотя даётся он ей с трудом. Мать, вообще, еле языком ворочает, а Семён Аркадьевич – ничего. У него всегда была способность к языкам. Видно, если знаешь три – четыре, то дальше, проще, а он свободно владеет пятью.

- Ничего себе! Пятью? Тут один с трудом освоил и «читаю и пишу со словарём».
- Да, нам они и не особенно нужны. Припёрло бы – выучил на раз – два, а ему в науке надо.
- Живут они вместе?
- И да, и нет. В разных квартирах, но на одной лестничной площадке. Отцу квартиру предоставил университет, а на Анину взяли ссуду и купили. За первую квартиру, правда, тоже надо выплачивать, но там, какая-то хитрая система. Не вдавался в подробности.
- Здорово! Приехали люди, чёрт знает откуда, им сразу квартиры, ссуды, работа и весь западный сервис. Наконец-то, можно позавидовать евреям.
- Ага, позавидовать! Пока получишь эту, с позволения сказать, «благодать», ноги по задницу сносишь. А ты не забыл, что при получении той благодати, ты всю здешнюю должен оставить и выбросить, да ещё заплатить родному государству мзду, за то, что оно тебя учило и растило? Так что не завидуй евреям, им, увы, ничего даром не даётся.
- Да, ладно! Это я про зависть просто так. Чего уж завидовать, когда их и тут бьют, и там бьют. Говорят, там все ходят по улицам с УЗИ, или пистолетами?
- Ну, кажется не все, но мужчины большинство и даже женщины, обязательно, служат в армии и получают воинскую специальность.
- А ты-то как? Решился?
- Не знаю, Вовка, что делать. С одной стороны, мне осторчертело одиночество в этой квартире. Я хочу к жене и сыну, да и родители для меня совсем не чужые, а с другой стороны, когда я начинаю думать об отъезде, меня бросает в дрожь. Учить этот тяжелейший язык, искать работу, жить в этой страшной жаре, при воспоминании о которой, я уже покрываюсь противным потом. Представляешь – дрожащий и потный еврей, едва лепечущий на иврите? Бр-р-р-р. Самому противно.

А если серьёзно, то я, кажется, уже перегорел. Я и раньше сомневался. Мне страшно подумать, что уеду и уже никогда не вернусь, ни в этот город, ни к родителям. Как жить с такими мыслями? Пусть благополучно, хотя и это под вопросом, так как вероятность войны там во сто крат больше, чем здесь, а я человек призывного возраста и армия меня ждёт, со всеми вытекающими последствиями. В общем, я растерзался на противоречия и не могу прийти ни к какому выводу. Как говорится: «И хочется, и колется, и ушко болит, и мама не велит».
- Да брось терзаться! Я не так давно пришёл к выводу, что решать проблему надо сразу и решительно. Когда начинаешь взвешивать все «за» и «против», ничего путного не происходит. Первая мысль, как правило, бывает верной. Мозг не сразу реагирует, а интуиция срабатывает мгновенно. Засомневался – проиграл. Конечно, в науке всё не так. Там надо проблему крутить, рассматривать со всех сторон, искать наиболее правильный путь, ставить эксперименты и прочее. У нас, практиков, очень часто нет времени на раздумья. Решил и отрубил. Всё! Ошибся – твоя вина, решил правильно – твой же успех. Ошибки бывают гораздо реже, если решаешь быстро.
Вот я и думаю, что раз в тебе поселилось сомнение, и ты размышляешь об отъезде, значит ехать не надо! Раз не решился сразу, нечего метаться! Не ты первый, не ты последний, разводишься. Жаль, конечно, Аня была хорошая девушка и жена, но ведь ещё не вечер. Нам нет и 30, и женщин вокруг – немерено. И будет на нашей улице ещё одна свадьба, а значит, праздник. Помнишь, ты любил повторять цитату, не помню какого автора: «Советы даются, чтобы их не исполнять», но всё-таки прислушайся.
- Это написал Дюма. Я подумаю, хотя ты и говоришь, что надо решать не думая. Всё правильно и не зря Александр Македонский разрубил узел одним взмахом меча. Я, пока, этому не научился. Однако, как ты говоришь? «Какие наши годы»? Научусь.
Спали они на одном диване. Днём Ефим выпросил у заместителя директора завода по быту, раскладушку из общежития и завёз её домой, а вечером вся троица, собралась опять на кухне на «продолжение банкета». Это было потрясающе! Через открытую форточку переваливалась, сползая вниз по стеклу и растекаясь по кухне, вечерняя свежесть воздуха, настоянного на смеси запахов тополиной листвы и остывающего асфальта, доносился перестук трамвайных колёс и неумолчный шумовой фон, продолжающей трудиться улицы, а они не слышали и не чувствовали ничего. Им было не до восприятия внешних ощущений.

Они не виделись пять лет, и сидя за столом, говорили, говорили, говорили. Говорили обо всём, и ни о чём, перескакивая с воспоминаний об институте, на философские темы о настоящем и будущем, о семьях и случайных связях, о работе и положении в стране. Поднимались тосты, рассказывались анекдоты, в общем, всё было, как во всякой мужской компании, собравшейся после долгого перерыва. Темы отъезда Ефима коснулись лишь раз, когда Алик на мимолётно сказанную реплику Володи, высказался, примерно так, что с одной стороны, надо быть последним идиотом, чтобы имея возможность покинуть эту страну, не воспользоваться ею, а с другой стороны, не меньшим идиотом, чтобы уехать из неё накануне серьёзнейших изменений, которые грядут. Надежды были связаны со всё более усиливающимся и видимым всеми, маразмом Генсека и его неизбежной заменой.

Это были три переломных дня в жизни Ефима. Утром, все разбегались по делам, а вечером всё повторялось, только менялись темы и бутылки коньяка. Три дня пролетели стремительно, как сорванный порывом ветра осенний лист, и затерялись в общей массе таких же, выделяясь в общей куче, может быть, лишь более ярким цветом окраски. Он вернулся во вновь опустевшую квартиру. После трёх вечеров, ни на минуту не умолкавших разговоров, в ней было по-особому гулко, неуютно и одиноко. Вымыл, оставшуюся после последнего завтрака, посуду, послонялся по квартире, включил телевизор, но и его смотреть не хотелось. Наконец, не выдержав этой гулкой пустоты, вышел на улицу и отправился пешком на набережную Невы.
 
На фоне стареющей белой ночи, особенно ярко светились огни проплывающих пароходиков и выделялись силуэты одиноко стоящих ростральных колон, тонкой иглы Петропавловского собора и прогуливающихся парочек. Яркая точка Марса, лукаво перемигивалась с серпиком луны на серо-голубом небе. Небольшие волны с тихим шелестом прокатывались по плитам гранитных стен, сковавших свободу своевольной реки. Всё в рамках, всё чётко очерчено, вот только его жизнь никак не хочет встроиться в кем-то установленные рамки. Остался недописанным их роман, оборванный, как и тысячи подобных историй, что писались в те жестокие годы, когда судьбы целых народов решались теми, кто во имя великих идей, присвоил себе право распоряжаться жизнью миллионов, населявших огромные пространства Евразии от Сахалина до Любляны.

Он вернулся с прогулки очень поздно, но окончательно утвердившись в решении – страница перевёрнута. Осталась только боль от сознания, что своим решением причинил боль дорогому человеку, которому меньше всего хотел бы её причинить. С этого вечера он перестал быть затворником в пустой квартире. Жизнь начинала входить в нормальное русло. Появился опять интерес к театру, стихам и книгам, общению с людьми не только на работе, но и вне. Груз неопределённости спал, а вскоре пришло и успокоение - он получил письмо, которого совсем не ожидал.

       «Дорогой Ефим!
Не удивляйся, получив это письмо. Пишу его в своём кабинете в университете, так как не хочу, чтобы о нём знала Аня. От Лизочки у меня секретов нет, но и ей, по возможности, распространяться не буду. Во-первых, поздравляю тебя с наступающими ноябрьскими праздниками! Успехов тебе, счастья и здоровья! От того, что мы уехали, этот праздник для нас не стал чужим.
Не скрою, я привязался к тебе и относился, как к сыну и надеюсь, что и у тебя тоже не вызывал зубовного скрежета при общении. Во всяком случае, я помню наши откровенные разговоры и полагаю, что их не могло бы быть, при иных отношениях. Эта преамбула нужна была, чтобы ты правильно понял смысл письма и ответил на него откровенно. Сразу прошу писать мне только на адрес университета, который ты найдешь на конверте.

Итак, перейдём к сути. О нашей жизни здесь, ты знаешь от Ани, хотя, думаю, что некоторые уточнения тебе не помешают. Надеюсь, что ты помнишь наши разговоры накануне отъезда. Многое из того, о чём мы говорили, нашло своё подтверждение, многое оказалось не столь уж радостным, как ожидалось. Такова жизнь – она многогранна и если есть лицевая, то существует и оборотная сторона.
Что касается материальных благ, то с этим тут всё в порядке. Магазинные полки ломятся от продуктов, не говоря уже о морепродуктах, фруктах и овощах с рынка. Всё достаточно доступно. Мы читаем русские газеты и журналы, которые издаются здесь, нас даже называют русскими, поскольку мы говорим на родном языке. Но всё это внешние проявления жизни в Израиле и не это главное. Главное, что мы можем говорить всё и не оглядываться на то, что тебя услышит тот, кому это слышать не надо. Я, впервые в жизни, стал ощущать себя вне замкнутых рамок, хотя, по здравому размышлению, лично мне, это ничего не даёт, кроме осознания, что это доступно.

Можно выйти на улицу и обкричаться, что Бегин дурак. Ну, посмотрят на тебя, как на сумасшедшего и пройдут мимо. И что? Во-первых, я не пойду на улицу кричать, во-вторых, он не дурак, а в третьих – мне то, что до этого? Я не хочу садиться в его кресло, а от того, что в него может сесть другой, такой же политик, мне не холодно и не жарко. Кстати, что касается жары, так мне и без политических потрясений жарко. Жара такая, что становится понятно, как пекли мацу на песке. Дождей летом вообще не было, и говорят, так всегда. На улицу выходить страшней, чем у нас в мороз в 30°. Лиза с большим трудом переносит жару, и я боюсь за её сердце. Но главное – язык! Я, несмотря на то, что хорошо знаю идиш, до сих пор не освоил иврит и не то, что писать, говорить достаточно хорошо не могу, и читаю лекции на английском. Что уж говорить о Лизочке и Ане. Вот Женька ходит в детсад и уже лопочет во всю, а мы его не понимаем и просим говорить по-русски.

Здесь тоже есть лагеря, которые, в отличие от наших колхозов, называются «кибуцами». Из них тоже нельзя так просто уйти, но, всё же, это свободный лагерь, который, при желании, можно покинуть, ворота открываются, и насильно никто не удерживает. Есть та самая свобода, о которой мы мечтали, но даётся она не даром – её надо защищать, находясь постоянно при оружии, в полном смысле этого слова, а, как я уже написал, от осознания её существования приятно, но, как оказалось, и только.

Есть и ещё множество положительных и отрицательных сторон жизни здесь, но не в этом суть и не о том я пишу тебе из подтишка. Это крамольное письмо и я не хочу, чтобы оно стало достоянием близких мне и горячо любимых людей. Я долго не решался взяться за перо, ждал, что может всё решится, но время идёт и надежды исчезают. Прошло более полугода, после нашего отъезда, истёк срок твоего вызова и надо посылать новый, но мне кажется, что делать это незачем. Если ты не решился уезжать до сих пор, ты уже не решишься никогда.

Теперь я уже не знаю, правильно ли ты поступаешь, или нет, ибо, столкнувшись со здешней действительностью, растерял былую уверенность в необходимости предпринятых шагов. Тяжело об этом говорить, но, скорее всего, я разрушил Вашу семью и это не даёт мне покоя. Мне трудно оценить, что дороже – привязанность к родителям, или к вновь созданной семье, передо мной такая дилемма никогда не стояла, а в свои почти 60, я уже не берусь судить о таких тонких материях. Хотя, пожалуй, кривлю душой, ибо не зря поётся в одной из наших песен: «Счастлив и богат человек, у которого есть такой драгоценный подарок – старенькая, еврейская мама». У тебя она есть и этим всё сказано. Здоровья ей и долгих лет!
Так, что прошу тебя об одном – реши окончательно, что собираешься делать и напиши откровенно. Я приму любой ответ и пойму его, надеюсь, правильно, а ты можешь быть уверен, что моё отношение к тебе не изменится, вне зависимости от того, будет ли он положителен, или нет.

Если ты решишься выехать, я незамедлительно вышлю новый вызов, а все твои дальнейшие действия мы оговорили ещё давно. Если примешь окончательное решение остаться, я прошу распорядиться квартирой несколько иначе. Не продавай её, а разменяй на квартиру и комнату, или на трёхкомнатную и однокомнатную квартиры. В таком случае, вероятно, тебе придётся доплатить. Большую квартиру – продай, а вторая часть пусть останется тебе.

Об Ане не беспокойся. Думаю, что сумею её примирить с потерей мужа. Вы молоды, жизнь на этом не кончается и счастье ещё впереди.
Обнимаю и жду откровенного письма, твой С. А.».

Ефим долго сидел на кухне за столом, держа в руке прочитанные листки письма, написанного на фирменной бумаге с менорой вверху, окружённой вязью незнакомых букв. Сказать, что он был потрясён благородством и волей человека, написавшего такое письмо – это не сказать ничего. Он думал, что окажись в такой же ситуации, когда надо было бы выбирать между судьбой своего ребёнка и, в принципе, чужого человека, он вряд ли выбрал подобное решение. 

Вот и наступил час окончательного решения. Умница Семён Аркадьевич, одним махом разрубил узел проблем, снимая с него единоличную ответственность за разрыв с женой. Он уже принял решение, но мысль о предательстве довлела над ним по-прежнему. Разделённая ответственность, даже в измене, облегчает душу. Человеку кажется, что раз он не один, то это не так подло. Увы, плохой поступок не становится лучше, если совершается в компании, скорее наоборот. Не зря, коллективное преступление карается строже, нежели совершённое одним лицом. Но это взгляд извне, а тому, кто совершает, всёже легче. Парадокс, но факт. Только человек с сильным характером способен принять весь груз ответственности за совершённое, на одного себя, но бывает такое не очень часто. В нашем случае, это решение взял на себя мудрый профессор.

                Тайцы
     Осенью Галя вновь вышла на работу после декретного отпуска. Маленького Андрюшку устроили в заводские ясли, но он плохо переносил отсутствие мамы, к рукам которой привык. Надо было решаться и уходить с работы, однако, это было тяжело и морально и с точки зрения значительных материальных потерь.

     Однажды вечером, сидя за столом и наблюдая, как в своей кроватке, держась за её спинку, весело притоптывает сын, Володя произнёс: «Слушай, Галь, а что если перетащить твою маму сюда?».
     - Как это?
     - Ну, как это? Посадить на поезд и привезти.
     - На совсем?
     - А почему бы и нет?
     - Но ведь в Ленинграде их не пропишут, да и где жить? Она же не одна. Есть ещё и Николай Владимирович. Да и захотят ли они? Там всё же дом, участок, работа. А здесь что?
     - С пропиской вопрос решается. Надо переезжать не в город, а в пригород. Я уже подумал. Можно договориться с поселковым Советом, взять участок земли и построить дом. Меня Аркашка надоумил. Помнишь его фронтового приятеля Димку? Мы, как-то с ними знакомились. Так вот, он так сделал и теперь живёт в Дудергофе, в собственном доме и даже стал членом поселкового Совета. Он может помочь договориться с Председателем.
     - Вообще-то было бы здорово! Вот только согласиться ли мама? И потом, ты так легко говоришь – построим дом! Это же деньги, материалы! Откуда?
     - Во-первых, мы прилично зарабатываем. Ну, поприжмёмся чуть. Во-вторых, там тоже дом есть, как я понимаю. Продадут, вот и будет для начала.
     - Да, сколько дадут за тот дом? На одни билеты хватит.
     - На билеты, так на билеты. Думаю, что в данном случае, не деньги главное, а согласие мамы с Николаем Владимировичем.
     -  А, что? Было бы здорово! Мне нравится. Надо попробовать, - и Галя села писать письмо маме.

     Потом была серия телефонных переговоров, встречи с Димкой и Председателем Совета в посёлке Тайцы, завершившиеся выделением в аренду, участка в 6 соток на краю посёлка. «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Тем не менее, в середине следующего года, Галины мама с отчимом приехали в Ленинград и поселились в Тайцах в съёмной комнате. Николай Владимирович, отвоевавший всю войну от первого до последнего дня, прошедший огонь и воду в этом кровавом месиве, оставившем на его могучем теле с пяток глубоких вмятин, оказался мастером на все руки. Он одинаково хорошо держал в руках лопату и молоток, разбирался в сортах яблонь и картофеля, ориентировался в электросхемах и мог сварить две водопроводные трубы.

     Это были годы, когда война ещё не была забыта, когда бывшие фронтовики встречались на каждом шагу, и фронтовое братство ещё сохранялось не на словах, а на деле. Хозяин, у которого Николай Владимирович с Антониной Дмитриевной снимали комнату, тоже воевал, а посему, как мог, помогал на стройке. Председатель Совета, майор в отставке, помог добыть цемент и договорился на ближайшей пилораме об отпуске досок. Не прошло и года, а они уже перебрались в свой дом, в котором приспособленной под жильё была только кухня, но в ней было уже тепло и хватало места для стола и кровати.

     Володя с Аркадием, каждое воскресение, ездили в Тайцы, заколачивать сотни гвоздей, пилить и строгать доски, укладывать шифер и делать всё, чтобы дом быстрей обрёл законченный вид. Расчёт оказался верен. Галя получила возможность быть рядом с матерью, Андрюшка в детский сад не ходил, проводя целые недели у бабушки и встречаясь с родителями по воскресениям, когда те приезжали в Тайцы. Семья приобрела дачу, на которой любили собираться друзья, и с удовольствием бывала Володина мама. Особенно радовался даче Володя.

     После недели, проведенной в пыли и грохоте цеха, тишина и чистейший воздух деревни, приводили его в состояние полнейшей неги. Он млел перед белым зимним покрывалом, устилавшим землю и сохранявшим белизну неделями. Мог бесконечно долго смотреть на, искрящийся на солнце, снег. С огромным наслаждением воспринимал тёплый, моросящий весенний дождик, собирающий капли на крыше в веселый, журчащий по водосточной трубе поток, сливающийся в подставленную под неё бочку.
 
     А какое блаженство было проснуться ранним летним утром, тихо выйти на улицу, зайти в парник и «схрумкать» холодный от утренней росы, зелёный, покрытый маленькими шипами, огурчик, надёргать пучок краснобокой редиски и нарвать бледно-зелёного салата, а потом съесть на завтрак на веранде, приготовленное Антониной Дмитриевной великолепное месиво, обильно политое подсолнечным маслом. Галины родители оказались хлебосольными людьми и с удовольствием кормили дарами своего сада и огорода, не только собирающуюся по выходным семью, но и полюбившие приезжать сюда по праздникам и дням рождения, многочисленные компании.

     На Новый год, в саду ставили ёлку, украшали её самодельными гирляндами, которые изготовил Николай Владимирович.  После обильного застолья, одевшись потеплей, молодёжь с шумом и криками вываливалась из тепло нагретой комнаты, на улицу и начиналась потеха. Бездонное, необыкновенно чистое и безоблачное небо, усеянное мириадами звёзд, подсвеченное удивительно спокойным, серебристо серым цветом абсолютно круглого, плоского светильника, неведомо кем подвешенного на невидимых нитях над головами, создавали непередаваемо прекрасный антураж для, буквально языческих, плясок с кружением вокруг ёлки и барахтаньем в снегу. Вывалявшись в снегу, вдоволь наоравшись, полностью отрезвев на свежайшем воздухе, все возвращались к столу, на котором усилиями двух мам, уже громоздились новые блюда с «горячим» и запотевшими бутылками с «Московской».

     На день рождения Володи в середине июля, все съезжались «на первую клубнику», которая ежегодно собиралась килограммами. Антонина Дмитриевна разводила её в огромном количестве, покупая в питомнике лучшие сорта. Какой непередаваемый вкус имеет только что сорванная с грядки, большая, ярко красная, покрытая мелкими белыми пупырышками, с зелёным венчиком и торчащим из него волоском, ягода! Городскому жителю, вынужденному довольствоваться покупной клубникой с рынка, никогда не понять её настоящего вкуса. Перед молодой, изголодавшейся, привыкшей к столовским обедам на производстве, компанией, после традиционных закусок и прочих изысков, на стол ставился тазик с ягодами и бутылки с домашним вином, после чего даже петь никому не хотелось. Как правило, все оставались ночевать, так как сил идти на электричку ни у кого уже тоже не оставалось.


                Прелюдия
     Неожиданно, в цех зачастил директор завода. Он и до этого ходил по цехам, в том числе заходя и к ним, однако и вполне естественно, его внимание привлекали отстающие коллективы, в которых надо было разбираться в причинах отставания, что-то подправить, подсказать. Их цех постоянно выполнял план, был на хорошем счету и по всем остальным показателям. Новое оборудование работало исправно, а службы следили, за его состоянием, начальник был строг, но добр и коллектив его уважал. В общем, причин для пристального внимания директора к цеху – не было и, тем не менее, он приходил. Никогда не предупреждал, заходил на формовочное отделение, смотрел, проходил и на плавилку. Мог прийти и в вечернюю смену, когда в цеху хозяйничали лишь сменные мастера. Он знал многих из них и часто останавливался переговорить. Попал в число лиц, общавшихся с директором и Володя, которого тот несколько раз заставал с книжкой в руках и каждый раз интересовался тем, что он читает.

     Вскоре наступила разгадка цели частых посещений цеха директором завода. Оказалось, что по его инициативе на заводе, в цехе Крупного Чугунного литья, в течение нескольких, последних лет отрабатывалась новая технология формовки, показавшая хорошие результаты. Получив обнадёживающие результаты, директор задумал теперь создать автоматическую линию изготовления форм новым методом. Их цех, изготавливая массовые детали, подходил для этой цели, как нельзя лучше. Директор пригласил начальника цеха к себе и изложил ему свои соображения. Николай Васильевич с жаром откликнулся на них. Был согласован порядок установки линии, так, чтобы не мешать основному процессу, и началось её проектирование. Абсолютно новое дело было поручено одному из многочисленных конструкторских бюро завода, до той поры понятия не имевшего, о подобной работе. Ответственным руководителем и консультантом от цеха был назначен заместитель начальника.

     Алексей Александрович с головой погрузился в новую работу. Он просиживал часами с конструкторами, а потом, когда появилась документация, носился по цехам, размещая заказы, следил за изготовлением и сборкой узлов. Наконец, все агрегаты были готовы, и начался монтаж линии.    

     Прошло меньше года, с момента начала работ, а в цехе, на месте пары формовочных машин, взгромоздилась новая гора из металлоконструкций, десятков пневматических цилиндров и электромоторов, рольгангов и кантователей. Целыми днями странное сооружение было облеплено слесарями, конструкторами и такелажниками, которые пытались вдохнуть жизнь в эту неподвижную груду металла и механизмов. Каждое утро у линии появлялся директор и главный инженер завода, и Алексей докладывал об успехах и неудачах. 

     Плавильных мастеров это постоянное копошение и пристальное внимание руководства завода к цеху, никак не касалось, однако, любопытство и некую досаду  вызывало. Дело в том, что, монтаж линии потребовал от них высшей степени изворотливости. Снятие одной пары машин сократило выпуск форм, а следовательно, уменьшило количество потребного металла. А печка выпускает плавку вне зависимости от наличия форм, и куда сливать излишек металла, который стынет на стенде – одному Богу известно. Дело в том, что сократить план по количеству изделий, было в возможностях и правах директора завода, а вот плавить стали меньше они не могли. План по «жидкой стали», входил в общий баланс выплавляемого металла в стране и устанавливался Госпланом. Ещё одна глупость, придуманная им, для создания видимости огромных объёмов, якобы, выплавляемой стали в стране. Володя предложил организовать небольшой участочек и освоить литьё излишков в изложницы, чем заслужил внимание и похвалу со стороны директора.

     Цеховая жизнь, у всякого работающего, занимает большую часть времени. Володя, в этом смысле не был исключением из правил, тем более, что работа в три смены, ещё более усугубляла ощущение постоянной занятости. Он не любил эти вечерние и ночные смены, хотя они и давали определённую свободу действий. Начальства в цехе не было, рабочие своё дело знали, материалы завозились, как правило, в дневную смену, так что можно было и почитать, сидя в конторке, и даже вздремнуть за столом, положив голову на скрещённые руки. Зато он испытывал удовольствие от дневных смен, когда можно было пообщаться с другими инженерами, обменяться мнениями о новом кинофильме, или книжке, поспорить с Рувимом о происходящем в стране.

     А в стране происходили события, не вызывавшие особого оптимизма, хотя официальная пропаганда прямо захлёбывалась от восторга, повествуя о грандиозных успехах на пути построения социализма. Идея освоения целинных и залежных земель вызвала огромный взрыв энтузиазма среди молодёжи. Сотни тысяч комсомольцев, добровольно, отправились в Казахстан и Южный Урал. В первый же год был выращен хороший урожай, который в значительной мере был погублен. Не оказалось ни достаточного количества зернохранилищ, ни техники для его сбора и транспортировки, себестоимость оказалась тоже высокой. Наконец, великий реформатор решил сменить всю сложившуюся систему управления народным хозяйством, перейдя с отраслевого, на территориальное управление.

     В 1959 году товарищ Хрущёв триумфально проехался по Америке. Из этой поездки он привёз восторженные впечатления о бесконечно урожайной культуре, которую у нас незаслуженно забыли. Вся страна, от южных рубежей, до Архангельской области, принялась выращивать кукурузу! Поля, испокон века, дававшие рожь и лён, пересевали под кукурузу, которая в этих условиях вырастала не более, чем на пол метра и кроме, как на силос не годилась ни на что.

     В этом же году жителям рабочих поселков и городов было строго запрещено содержать скот, личный скот колхозников выкупался за бесценок государством. Крестьяне начали массово его забивать. В результате резко сократилось его количество, что ухудшило, и без того плохое, снабжение городов продовольствием.

     Считая себя крупным специалистом в сельском хозяйстве, Первый секретарь начал проводить курс на укрупнение колхозов. Под эту сурдинку были ликвидированы МТС, а техника продана колхозам. Создававшаяся годами система была разрушена, а колхозы организовать у себя ремонт и обслуживание техники не смогли. В результате, через пару лет оказалось, что пахать и убирать скудные урожаи тоже нечем. В стране назревал голод и великая зерновая держава, ещё до революции кормившая пол Европы, была вынуждена закупать зерно в Канаде и США.

     Встречаясь во время дневных смен с Рувимом, Володя каждый раз возвращался к обсуждению, происходящего в стране и вспоминал свою реакцию на речь Хрущёва на ХХ съезде. Рувим слабо отбивался, апеллируя к тому, что успехи налицо: теперь никого не расстреливают и даже Молотова с Маленковым и «примкнувшего к ним Шепилова» не расстреляли, возвращаются люди из лагерей и ссылок, в литературе наметился перелом и стали печатать то, о чём раньше и помыслить нельзя было.

     - Да, конечно, ты прав, - кипятился Володя, - однако, возьмём литературу - нужно ли это многообразие мнений? Кому верить тогда? Я, например, теперь даже не могу понять, когда человек писал правду: когда писал «День второй» и публицистику времён войны, или в «Оттепели»? Хотя и в ней ничего особенного нет, но по духу не совпадает с прошлыми. Одно из двух – или ты пишешь, как Паустовский, и не вмешиваешься в идеологию, или, как Бубеннов и тогда с тебя другой спрос. Я не сравниваю их литературных способностей, а лишь говорю о направлении. Каждый должен выбрать позицию и следовать ей, а иначе это превращается в двурушничество! Литература – это тоже идеологическое оружие. «Я хочу, чтоб перо приравняли к штыку!». Кстати, безидейность – тоже идеология, ибо кем-то проповедуется и насаждается.
     - Ну, зачем ты так? В жизни не бывает только чёрного и белого. Есть и полутона.
     - Когда мы говорим о политике и идеологии, полутонов быть не может! Это не полотно художника. Маркс и Ницше, не Рембрандт и Пикассо, хотя и те, и другие, использовали бумагу и краски, только у одних они были всего двух цветов, а другие отличались многоцветьем. Кстати, если Рембрандт использовал их для создания шедевров, то второй на последнем этапе отличается бессмысленной мазнёй. Честно говоря, я тоже не пойму, зачем его вытащили из запасников и теперь превозносят, как классика мировой художественной школы современности.
     - Я тебя тоже не понимаю, Жизнь многообразна и многогранна, есть миллионы людей и у каждого свои мысли, свои предпочтения, свои вкусы. Разве можно всё это многообразие втиснуть в прокрустово ложе одной идеологии? Да, и кто сказал, что это идеологическое направление – есть истина в последней инстанции? А может оно ошибочно? Ну, не зря же говорят, что только в споре рождается истина. А если только одна точка зрения, то получается, что она бесспорна? Ты же сам говоришь, что творения Пикассо – бессмысленная мазня, а это противоречит общепринятой точке зрения. Так что, тебя надо сажать? Его творения не вписываются в систему социалистического реализма. Ну и что? А мне, и тысячам других, он нравится. Что-то есть в этих угловатых фигурах и замысловатых, геометрических лицах. Это другое направление и другая идеология, и она имеет право на существование.
     - Я не говорю, что она одна, но их и не должно быть сотни. При таком раскладе никто не поймёт куда идти и чем руководствоваться, а людям нужно иметь хоть какие-то ориентиры. Далеко не каждый может выбрать правильный путь, и кроме того, и вкусы, и идеи – есть субстанции воспитуемые. А какой вкус развивается у человека, смотрящего на картину Пикассо, где странный глаз выглядывает из места, на котором нормальные люди сидят, а не подглядывают.
 К власти приходят, руководствуясь определённой идеологией, и поддерживается она тоже ею. Любая власть идеологична, и как тут ни крути, а с помощью своего пропагандистского аппарата, она эту идеологию, распространяет. Как только власть теряет идеологические ориентиры, она рушится. Мне кажется, и я тебе это говорил ещё пару лет назад, что первый шаг к разрушению был сделан на ХХ съезде и, к сожалению, за эти годы мы идём к этому неутешительному итогу, всё убыстряющимися шагами.  Послушай, что вещает наш Первый секретарь на весь мир. «Мы Вам покажем Кузькину мать!». «Уже наше поколение будет жить при коммунизме!». В стране жрать нечего, а он нам рассказывает про коммунизм с его всеобщим благоденствием! А мы верим и радуемся!
     - Тебе не кажется, что ты противоречишь сам себе? Ведь это вытекает из единственной, имеющейся у нас позиции, а, если верить тебе, так их должно быть хотя бы две, а у нас-то всего одна. Как ты это объяснишь?
     - Отнюдь. Никакого противоречия. Просто он лишний раз доказывает, что, прости меня, но нас никто не слышит, он, как политик глуп. И то, что я говорил пару лет назад про его речь на съезде, сегодня и выливается в эти шараханья, а идеологию, как видишь, он несёт и в наступление коммунизма – верит и нас заставляет. Плохо, но заставляет и это важно. Что касается того, что она единственная, то, вот этого я объяснить не могу. Просто, я думаю, что, с одной стороны, мы не созрели для иного, так как «идея не охватила всю массу», а с другой стороны,  Россия 300 лет жила при монархии. Мы привыкли к примату веры в Царя и Отечество и для того, чтобы отвыкнуть от этого догмата, должно пройти время.
     - Но ведь партия продолжает поддерживать этот, как ты выразился, догмат, только Царя заменила сначала на вождя, а теперь собой. Где же курс лечения?
     - Не знаю.
     -  Вот интересно, ты на партсобрании тоже так рассуждаешь?
     - Перестань дурака валять! Я говорю о серьёзных вещах, а ты хочешь превратить всё в фарс. Ты ж прекрасно понимаешь, что говорить об этом вслух можно только под грохот печек.
     - Значит опять страх? И всё же получается, что есть и другая точка зрения, и ты её сам высказал. Чего же ты споришь?
     - Опять за рыбу деньги. Конечно, есть одна точка зрения, и есть вторая – противоположная, Но не должно быть десятков разных точек зрения. Это вредно!
     - Вредно? Кому?
     - Государству!
     - Но ведь государство состоит из миллионов людей и не все должны мыслить, как ты.
     - Ты так считаешь? Чтобы сохраниться - должно быть государство единым?
     - Ну, предположим, да.
     - Не предположим, а да! Потому как оно может сохраниться только, когда едино. А, следовательно, только спаянное одной идеей оно живёт. Стоит появиться другим идеям, как начинается разброд и государство рушиться. Так было всегда и так будет и впредь. Вот посмотри – США, наш главный идеологический противник. Две противоборствующие партии – республиканцы и демократы. Коммунисты и прочая мелочь – не в счёт. Так? Так! Англия – тори и виги. Так? Так! Другое дело, что я не знаю, чем одни отличаются от других, но это уже другой вопрос. Важно, что государство поддерживает этот баланс и не растекается мыслями по древу. Так что, если мы хотим сохраниться, как государство, то - «Тот, кто сегодня идёт не с нами, тот против нас!».
     - Ты не прав! Так нельзя! Вы ведь сами говорите, что «Из «Искры» Герцена, разгорелось пламя», а это была совершенно другая точка зрения, по сравнению с торжествующей тогда.
     - Вот именно, Это, в конце концов, и привело к разрушению монархии. Это далось с огромной кровью, и государство оказалось на грани полного разрушения. Потребовалась колоссальная воля и концентрация всех усилий, чтобы на основе выдвинутой идеи о построении социализма, сплотить народ, заставить большинство поверить в неё, а в результате построить мощнейшее государство.  Да, с помощью запретов, отказа людям в том, о чём ты говоришь, но только так можно сохранить единство. Вообще множество мнений приводит к отвержению, принятых правил игры, обесценению общечеловеческих ценностей, хаосу в мозгах. Так что должно быть «Про» и «Контра», а не 100 разных направлений.
     - Я не согласен. Никогда ещё множество мнений не мешало, а только продвигало прогресс.
     - В науке – да, в технике – да! Но не в идеологии.
     - Я не знаю, никогда не был заграницей и, видимо, не буду, но говорят, что у них существуют десятки газет и журналов всевозможных направлений и каждый волен выбирать - какую читать. Тем не менее, государства существуют и благоденствуют, хотя и «загнивают».
     - Не верю! С позиций идеологических – есть два основных направления, остальное – бульварное чтиво и всякая развлекуха.  И те два основных, тоже мало чем отличаются друг от друга. Вот скажи – почему не смогла удержать власть, победившая Французская Революция? Короля свергли и даже казнили, создали Правительство и Великую Армию, написали кучу законов и Конституцию. Всё! Живи и радуйся! Рухнуло всё! Почему? Не смогли всех собрать под одним знаменем. Якобинцы, жирондисты, дантонисты, монархисты. Появилась мощная личность – Наполеон, задавил всех и собрал, но уже под другим знаменем.
     - Вот и получается, что надо давить и не «пущать». Так, что ли? Ну, давили 40 лет, что, так и дальше будем?
     - Увы. Как это не прискорбно, но до тех пор, пока идея не станет основополагающей и в неё не поверят все, будет так. Прошло слишком мало времени, чтобы это произошло, да и не дают нам этого времени. Там, «за бугром», прекрасно понимают, что если нам дадут это время, то наша идея победит здесь и выплеснется туда, а они этого очень не хотят. Они и так вынуждены были изменить свою суть после победы Октябрьской революции и меняться дальше им уже резону нет. Отсюда и весь пропагандистский аппарат с той стороны, направлен на разрушение основ идеи и внедрение в умы, главенства  многообразия идей, ибо это один из путей их разрушения. Мы медленно, но верно, начали движение к саморазрушению.
     - Система сильна. Она окрепла и так просто её разрушить нельзя! А, если можно, то я ошибаюсь, и на самом деле, она слаба, а идея, на которой она выросла, ошибочна.
     - Даже мощнейшее сооружение можно разрушить, если размыть фундамент. Оно рухнет под собственной массой. Так что нельзя разрешать размывать фундамент. А идея правильная. Во всяком случае, лучше пока нет.
     - Время покажет, кто прав!
     - Не дай нам Бог дожить до этого.
     - Вот, даже Бога вспомнил.
     - Да это я так, к слову. Просто, очень не хочется, чтобы произошло разрушение того, на что мы тратим жизнь. Я, по крайней мере, не хочу.

     Такие споры вспыхивали между ними постоянно, однако не в одних спорах проходила жизнь. Каждое утро тысячи людей выплёскивались из дверей, введённой, к тому времени, станции метро, с подножек трамваев и троллейбусов, чтобы растечься мощными потоками по разным проходным завода. В результате их труда, из других ворот ежесуточно выезжали десятки вагонов с турбинами и танками, насосами и трелёвочными тракторами, прокатом и поковками. А, чтобы этот поток рос и расширялся, на территории завода строились новые цехи, менялось оборудование.
Со строительством новых цехов, организовывался выпуск, ранее не изготавливавшейся продукции, часть традиционных изделий, ликвидировалась, или передавалась на другие предприятия. Всё это происходило на фоне процессов, происходивших и в высшей государственной сфере. А там, неожиданная оттепель, опять сменилась морозами. Правда, они были не столь трескучими, как в прошлом, но от былого и кратковременного тепла, осталось лишь лёгкое воспоминание. Дела же в стране в целом шли из рук вон плохо, хотя, казалось, что все работают с полным напряжением сил. Выплавлялись миллионы тонн стали и чугуна, по стране колесили тысячи вагонов добытого угля, собирались хлопок и зерно, с конвейеров сходили автомашины и комбайны, вот только жить становилось всё трудней. Правда, всё искупали  наши победы в космосе.

В среду 12 апреля 1961 года Володю, после ночной смены, разбудила мама. С трудом открыв глаза, не выспавшийся, однако, сообразив, что случилось нечто необычное, иначе его бы не разбудили, он порывисто вскочил и услышал новость, от которой сон, как рукой, сняло. Человек в космосе! С экрана телевизора на него смотрел улыбчивый парень в круглом скафандре, а Левитан торжественно читал, что: «12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту». На всю оставшуюся жизнь он запомнил этот солнечный день, тысячи тысяч радостных, объединённых единым порывом, людей, заполнивших улицы и проспекты города. Все кричали, обнимались, кто-то запевал и тысячная колонна подхватывала. Это было буйство эмоций сродни тем, что охватили народ в ночь с 8 на 9 мая 1945 года. Он выскочил из дома и влился в общую толпу, которая вынесла его на Дворцовую площадь. Митинг, какие-то непроникающие в уши слова, лозунги и дикое, ни с чем непередаваемое счастье, смешанное с криками УРА!!!

Это был, возможно, один из немногих случаев, когда здесь и сейчас выяснилось, что мы один народ. И нет инженеров и рабочих, учителей и врачей, солдат и моряков, колхозников и профессоров, а есть общность, гордящаяся своей страной, несмотря на все её провалы и неприятности. Их сегодня не было! Была всёпоглощающая радость, и хотелось орать, обниматься с незнакомыми людьми и даже прыгать и плясать. Оказывается, как мало надо, чтобы разрозненные люди озлобленные и оптимисты объединились в единую семью, забыли о своих неприятностях и всех сложностях существования и только радовались и этому солнцу, и соседу, стоящему рядом, которого никогда не видел, до сей минуты, и весне. Нужна только объединяющая идея, или поступок, вырывающий всех из ежедневной и постоянной рутины. 
 
Увы, этот порыв был недолог и вскоре остался лишь в памяти его переживших. Всё бы ничего, и со всем можно было бы смириться, если, и без того тяжкую жизнь, не усугубляли постоянные метания верховной власти из одной крайности в другую: замена министерств Совнархозами, укрупнение колхозов, повышение закупочных цен на сельхозпродукты и, как следствие, повышение розничных цен, отмена выплат по Госзаймам, сокращение армии и флота – всё это отнюдь не создавало благостного настроения у людей. Скорее, наоборот, в массе зрело недовольство, готовое вылиться в открытый бунт, который, как оказалось, возможен не только в Венгрии и ГДР, но и в Новочеркасске. 

Всё это обсуждалось на кухнях, вызывая споры, в которых резкому осуждению происходящего со стороны одних, противопоставлялись попытки оправдать его ссылками на временные трудности переходного периода, другими. Сдерживаемое ранее верой в вождя и страхом, любимое занятие русской интеллигенции – болтовня и порицание власти, изливалось вновь потоками слов. Сколько словесной, бесполезной шелухи было рассыпано на частных и коммунальных квартирах, на пикниках и дачах, в те и будущие годы в родной стране! Если бы эту энергию споров превратить в электрическую, её хватило бы для обеспечения током всего Ленинграда. Не прекращал спорить и Володя. Стоило появиться у них Аркадию, или Рувиму, или они с Галей оказывались у них, как мужчины принимались обсуждать положение в стране и роль Первого секретаря ЦК со всеми его прегрешениями и заслугами.

Ни Володя, ни Аркадий не отрицали строя, как такового, наоборот, с жаром отстаивали правильность избранного пути, и винили во всех неудачах самого главного, не сходясь между собой лишь в деталях. Так уж повелось на Руси испокон веку: «Царь-батюшка всё видит, всех слышит», «Вот приедет барин, барин нас рассудит», «Под знаменем Ленина, под водительством Сталина» и так далее. Поэтому, когда на месте первого человека в стране, оказывалась бездарность, это заканчивалось трагедиями, и оба опасались их. Рувим был более радикален, хотя и он не отрицал самой идеи созидания социалистического государства, всё же, отдавал должное Первому секретарю за проведенную реабилитацию и осуждение культа Сталина и его последствий.

- Как ты не можешь понять? – кипятился Володя, сидя во дворе дачи с Рувимом. - Я бы понял его желание охаять прошлое, если бы он предложил, что-то новое! Ты посмотри, он сегодня повторяет всё, что порицал тогда! Стоило венграм сказать, что они хотят строить другой социализм, как их стали давить теми же методами, что и Тито! Даже сильнее. На Югославию хоть только газеты натравили, да контакты прервали, а туда и армию послали. Возможно, так и нужно было, но чем это отличается от наших репрессий, которые он с таким жаром порицал.

Вот скажи, чем отличается процесс над Берией, от процесса над Бухариным и Тухачевским? И тот, и другие были обвинены в шпионаже и расстреляны. Хотя каждому идиоту, не говоря уже о мыслящих людях, ясно, как Божий день, что это бред!
- А ты, что хочешь сказать, что Берию не надо было расстреливать? Что он весь благостный и добренький?
- Не передёргивай. Я этого не говорил и, отнюдь, не осуждаю самого осуждения, извини за тафтологию. Я просто, хочу сказать, что осуждая прошлое, нельзя повторять того же в настоящем. Что, сегодня не сажают, не борются с инакомыслием, печатают всё? Ну, напечатали «Один день Ивана Денисовича», да «Не хлебом единым». И что? Легче стало? Мне – нет! Я и раньше всё это знал, по крайней мере, догадывался, уж точно! Да, печатают, что раньше запрещали, но запрещают новое, что противоречит сегодняшнему посылу. И то, что напечатали тоже лишь потому, что это льёт воду на мельницу разрушения и осуждения прошлого. Так что изменилось? Только хуже стало! Веру, о которой я не перестаю говорить, разрушили, а замещают подобием. Прав был, кажется, Черчилль, сказавший, что нельзя перепрыгнуть пропасть в два шага. Или прыгай и не оглядывайся, или сиди ровно и не руби сук, на котором сидишь.

Они могли так говорить часами, но каждый оставался при своём мнении.

                Начальник
     Сведения о пуске необычной линии, заменившей целый конвейер формовочных машин, распространились по городу и даже стране. В цех зачастили экскурсии и командировочные с других заводов и институтов. Водил их по цеху, главным образом Алексей Александрович, очень скоро превратившийся из рядового заместителя начальника цеха, в заметного специалиста. Таким образом, когда в конце 1961 года начальника цеха торжественно проводили на пенсию, вопрос о его преемнике в руководстве  завода был уже давно решён.

     В то же время, никто из цеховых не сомневался, что его бывшее место займёт Рувим Григорьевич, как самый грамотный специалист и наиболее уважаемый человек, пользовавшийся большим авторитетом у всех руководителей служб и участков. Однако, когда дошло до разговора нового начальника с предполагавшимся замом, тот наотрез отказался. Это было настолько неожиданно, что первый, попросту, растерялся.

     - Рувим, ты что? Почему? Какая муха тебя укусила?
     - Да, никакая муха меня не кусала! Просто, не хочу. Я уже был один раз в этой шкуре и знаю, чем кончается такое переоблачение. Лёша, мы одни и говорим откровенно. Ты же знаешь мою историю. Где уверенность, что завтра не придумают новый процесс и не начнут опять шерстить всегда виноватых евреев? Я не сомневаюсь в твоей порядочности, но где гарантия, что тебе удастся меня прикрыть. Ехать мне больше некуда, да и не хочу я. А, кроме всего прочего, ты думаешь, что партком меня пропустит? Я не член партии, и, как понимаешь, 5-ый пункт никто не отменял даже сейчас.
     - Ну, это ты уж совсем зря! Сколько у нас начальников цехов и отделов из вашего племени. Иван Андреевич абсолютно спокойно воспринимает любого, лишь бы честно вкалывал.
     - Да, это верно, но пойми, не хочу я, да и незачем. Меня вполне устраивает должность и мера ответственности старшего мастера. Я это дело знаю, с ребятами контакт есть, зарплата устраивает, а больше ничего и не надо. Детей у нас с Верой нет, а зарабатываем мы достаточно, чтобы безбедно существовать. Вот, выработаю горячий стаж и в 50 уйду на пенсию. Буду книжки читать и по утрам гимнастикой заниматься.
     - Чёрт! Что ж мне-то делать? Я же был уверен, что мы с тобой будем работать! И где мне теперь зама искать?
     - А чего его искать? Он есть готовенький.
     - ?
     - Володька. Чем не заместитель? Молодой, грамотный, цех знает, с ребятами в хороших отношениях, член партии Ему расти надо, а на участке перспективы никакой - мне до пенсии ещё порядочно. Он достоин большего и созрел уже, чтобы справиться с цехом. Сколько раз он меня замещал и ни разу не сорвал ничего. Бери парня – не пожалеешь.
     - А что? Это идея. Я настолько был уверен в тебе, что никаких иных вариантов и не продумывал. Пожалуй, Володька, действительно подойдёт! Ха!
      Длинная пауза и - Нет, всё равно это не то. Мне надо осваивать новое место, входить во взаимоотношения с заводскими службами, цехом я заниматься не смогу – это всё ляжет на Володю. Справится ли?
     - А ты вспомни, кем ты был, когда тебя назначили заместителем? Три месяца проработал начальником технологического бюро. И что? Справился? Почему ж ты думаешь, что он не справится?
     - Ладно. Дуй на участок, предатель. Володька в дневную?
     - Да, тебе повезло. Сейчас пришлю.

     Вернувшись на участок, Рувим нашёл Володю и отправил его к начальнику. За прошедшие годы, цех расширился, приобретя ещё один небольшой корпус, а с ним и конторские помещения. Маленький домик, где раньше ютилась администрация цеха, снесли, а у начальника цеха появился обширный кабинет с небольшой приёмной, в которой воцарилась неизменная секретарша, Софья Мойсеевна.

     Софья Мойсеевна работала секретарём с незапамятных времён. Бывший начальник цеха, будучи назначен на эту должность, ещё перед войной, получил её в наследство от предыдущего и с тех пор, возглавляя множество цехов, переходя с одного места на другое, он переводил её каждый раз на новое место. Из молодой женщины, за прошедшие годы, она превратилась в пожилую, солидную даму, знавшую всех и всё и относившуюся к сотрудникам, как добрая мамаша к своему многочисленному семейству. Эффект усиливался ещё и тем, что именно она выдавала зарплату всем ИТРовцам.
     Первое, что услышал Володя, поздоровавшись, были слова:
     - Ну, как твой Андрюшка?
     - Спасибо - здоров.
     - Он у бабушки?
     - Да, конечно. Чего это меня начальник зовёт?
     - Заходи. Там узнаешь.
     - А, Вы, что подсказать не можете? Чтобы хоть сориентироваться.
     - Заходи, заходи, там сориентируешься, - и она открыла перед ним дверь в кабинет.
     - Вызывали, Алексей Александрович? – они давно уже были на «Ты» и обращались друг к другу по имени, однако присутствие третьего человека и официальность обстановки, требовали соблюдения определённых правил.
     - Проходи, садись, - дверь за ним закрылась, и они остались одни.
     - Привет.
     - Здравствуй.
     - Как дома?
     - Да всё в порядке. Ты чего вызвал?
     - Вот так сразу и скажи! Торопишься?
     - В общем-то, нет, но интересно, с чего это новый начальник простого мастера с участка выдернул?
     - Есть мнение, - он засмеялся, и, подражая большому партийному начальнику, произнёс, - назначить товарища Грекова заместителем начальника сталелитейного цеха. Какие будут соображения?
     - Ты, что, с дуба рухнул? Какой заместитель? Уже ведь решено, что замом к тебе идёт Рувим!?
     - В том-то и дело, что это решили все, кроме него самого. А он взял и наотрез отказался.
     - Так его надо уговорить.
     - Никого, кроме тебя не надо уговаривать. Ты, что не знаешь, что Рувима уговорить невозможно. Да и, честно говоря, не нужно. Скорей всего, он, как всегда, прав. Чёрт его знает, как на это посмотрит партком? Беспартийный, еврей. Прошло время, когда на эти вещи смотрели сквозь пальцы. Так что не заморачивайся, а решай.
     - Знаешь, очень неожиданно. Надо как-то собраться с мыслями. Конечно, спасибо, это очень лестно, но дай подумать.
     - Володь, думай скорей, Я сижу в этом кресле два дня и уже пускаю пузыри. То на совещание, то Главный энергетик звонит, то трубу на участке прорвало, то брак на формовке пошёл. Ношусь, как угорелый, мне помощник нужен и срочно. Я тоже на Рувима рассчитывал, и даже тени сомнения не было, и вот ...
     - Ладно. Понял. Пойду. Утром скажу.

     Предложение оказалось столь неожиданным, что повергло Володю в некоторый ступор. Он, выйдя из кабинета, даже не смог сосредоточиться на одной мысли. В голове крутился какой-то вихрь. Первым, осознанным движением было желание поделиться с кем-нибудь новостью. Он направился в ЦЗЛ к Гале, но её на месте не оказалось. К этому времени он уже успокоился, мысль сконцентрировалась на одном, и он шёл, наклонив голову, как бы разглядывая собственные башмаки, мелькавшие где-то внизу, и размышлял.

     Ум оказался в плену двух чувств. С одной стороны он сросся со своим участком и ребятами из смены, с которой работал. Он знал о них всё, они знали его и это был вполне оформившийся союз единомышленников. Расставаться с ними и осваивать новое место, не было никакого желания. С другой стороны, хотя он никогда и не думал о карьере, но и не считал, что должность плавильного мастера – это предел его мечтаний. Опять же – он ведь никуда не уходит, просто поднимается на пару ступенек по карьерной лестнице и грех упускать такую возможность.
 
     Дело решил Рувим. Поинтересовавшись итогом разговора с Алексеем, и услышав, что Володя взял тайм-аут, он безапелляционно заявил, что надо быть последним идиотом, чтобы не согласиться.
     - У тебя есть всё! Знания, опыт, ум, ты член партии и даже член партбюро цеха. У тебя нормальная анкета и никаких провинностей. Пару выговоров за несчастные случаи, не в счёт. Зачем тебе эти три смены, эта нервотрёпка у печи и боязнь – не прогорит ли ковш и не прольётся ли металл? Ты, что, всю жизнь собираешься проработать мастером? Нет!? Так какого чёрта ты сомневаешься!?
     - Боязно, как-то. Справлюсь ли? Одно дело 20 человек, другое 500.
     - Не валяй дурака! Когда пришёл на участок – не было боязно? Было. Но ведь справился, И там справишься! Пришёл, никого не зная, а теперь за тобой и ребята с участка, и все наши, так что - вперёд и вверх. Как ты говоришь: «Покой нам только сниться!».
    - Это не я, это Блок.
     - Спасибо за подсказ. А то я, бедный, не знал. Пижон! Иди к Лёшке и говори, что согласен!
     - Пусть ждёт до завтра.

     Именно в эту минуту в дверь постучали, в неё просунулась голова и произнесла: «Корнеич, шихты осталось на одну завалку!». Начался обычный водоворот дел и стало не до сомнений и размышлений.

     Вечером предложение было всесторонне обсуждено и одобрено на семейном совете и на следующее утро, после оперативки, Володя зашёл к начальнику цеха и дал согласие стать его заместителем. Прошло 6 лет с того дня, когда он вошёл в кабинет начальника цеха с направлением из отдела кадров и вышел мастером, а сейчас выходил уже одним из руководителей большого коллектива. Он устроил грандиозную «отвальную» для ребят своей смены, пригласив и женщин: лаборантов, пультовых и крановщиц, чем сыскал ещё большее уважение, в том числе и со стороны немногочисленной женской части коллектива.

     Сплошь и рядом, при подобных назначениях, как бы, не вытекающих из логики событий, начинаются брожения в коллективах. Все обсуждают вопрос типа: «Чего это его назначили, когда Вася, Петя, Илья, более достоен и больше знает?». Володю это не коснулось, поскольку он уже давно был признан авторитетом и в делах литья, и в делах общественных, не говоря уже о знании литературы и общей эрудиции. Утверждение в должности прошло без осложнений, и он целиком погрузился в ежедневные заботы, которых стало на порядок больше.
     Алексей оставил за собой внешние дела цеха и производство, зато на Володю легла вся работа по службе механика и энергетика, внедрение новой техники, вопросы снабжения и экономики, работа рационализаторов и культура производства. Дел и тем, с которыми ему ещё никогда не приходилось сталкиваться, и о существовании которых он знал весьма опосредовано, было столько, что первое время он попросту терялся. Выручило знание цеха и добрые отношения с руководителями служб и участков. Коллектив воспринял его назначение как вполне логичное, так что никому доказывать своё право на занятие новой должности, не потребовалось, а это очень важное обстоятельство в работе.

                Катер
     Не успел он освоиться в своём новом кабинете, как к нему пожаловал механик цеха. Это был человек, как принято говорить о подобных людях – «косая сажень в плечах». Кряжистый, как дуб, выросший в гордом одиночестве на открытой поляне. Из широченной груди, на короткой, борцовской шее, сидела крупная голова с давно поседевшей, но ещё густой шевелюрой. Володю всегда интересовал вопрос - где он покупал рубашки и пиджаки, обтягивавшие мускулы, наращенные не на тренажёрах и с помощью гантелей, а на бесконечных дорогах двух войн. Механик цеха, до появления в нём, 15 лет прослужил в доблестной Советской армии. Окончив в 1939 году Ленинградское артиллерийское училище, он 6 лет таскал, по грязи и болотам, пыли и брусчатке России и Европы, ставшие почти родными, вверенные ему 57-милиметровые противотанковые пушки, а потом 10 лет обучал этому нелёгкому делу солдат в воинских частях.

     Дисциплину в службе своей установил армейскую, а принимая участие ещё в монтаже оборудования цеха, знал его досконально, посему авторитетом у слесарей пользовался безграничным. Была у механика лишь одна слабость – он был рыбак! Люди посвящённые, знают, что это за всепоглощающая страсть. Он любил процесс самозабвенно, мог в любую погоду, зимой и летом, часами сидеть с «донкой», или стоять со спиннингом. Ему было всё равно, ловить ли с берега, или с лодки, он не признавал лишь сеть. Ему важно было не количество пойманной рыбы, а участие в процессе, хотя лишней, пойманная, даже маленькая рыбка, никогда не была и доставляла огромное удовольствие.

     И вот, эта глыба, ещё не ставших дряблыми, мышц и человеческой плоти, взгромоздившись на стул у письменного стола нового заместителя начальника цеха, заскрипевшем под ним от натуги, стала излагать причину своего появления здесь, повергнув последнего в полное состояние транса. Теперь уже никто не скажет, было ли это простым совпадением, или хитрый механик специально выжидал появления нового лица в кабинете, ибо твёрдо знал, что к предшественникам идти с такой просьбой – бесполезно, но факт таков, что одно из первых дел, с которым пришлось столкнуться Володе, было дело весьма далёкое от производственного процесса.

      - Владимир Корнеевич, Вы, говорят, флот любите?
      - ? ... Ну, что значит люблю? Интересуюсь, любил модели мастерить, читал много про флот и морские путешествия. А почему такой странный вопрос?
     - Да вот, хочу заинтересовать Вас одной идеей. Давайте купим для цеха небольшой катер, - и, как бы опасаясь, что его сейчас перебьют, не дав закончить мысль, заторопился в скороговорке. - Рыбсовхоз под Ораниенбаумом распродаёт за бесценок свои старые сейнера. Давайте один купим, мы, с моими ребятами его переоборудуем, отремонтируем и будем ходить в залив, катать рабочих с семьями по выходным, можно и за рыбкой сходить. Рыбаков в цехе полно. Чего мы каждый раз за автобус автотранспортному платим, а тут свой транспорт. Такого ни у кого на заводе нет, а у нас будет. Представляете, как ребята Вам благодарны будут?

     Володя смотрел на своего механика и не мог произнести ни слова. Садясь в это кресло, он был готов разбираться в проблемах устранения аварий, в повышенном браке и даже зарплате рабочих и служащих, но как приобрести старый рыболовный сейнер и объяснить, зачем сталелитейному цеху такая единица оборудования, было выше его понимания. Он сидел и совершенно тупо смотрел на человека, сидевшего напротив и нёсшего, какую-то чушь? Пауза затягивалась. Наконец, он вышел из состояния ступора и выдавил:
     - Николай Андреевич, я конечно, был готов ко всякому, но решать Ваш вопрос, как первую задачу на новом месте – это, по крайней мере, несколько странно. Я бы понял, и меня бы поняли, если бы я, например, пришёл и сказал, что цех на грани остановки, так как полетело полигональное сито и нужна помощь. Трагедия и все бросаются на прорыв, но катер? Я даже не знаю, с какого края к проблеме подойти. Вы идите. Я должен хоть с мыслями собраться и поговорить со знающими людьми.
     - Владимир Корнеевич, Вы только начальнику не говорите об этом, тот меня пошлёт сразу, а когда будете готовы, позовите. Только не тяните – сейнера могут уйти. Я договорился, нас маленько подождут, но не долго. Ладно, я пошёл.
     И он удалился, оставив Володю в полном неведении, что же ему делать дальше. А дальше пошёл нормальный процесс, когда стало не до размышлений о каком-то мифическом катере, а потребовалось вмешательство в десятки новых проблем.

     За высеребренными изморозью и снежными узорами, окнами кабинета, буйствовала зима – далеко не лучшее время года для литейщиков. Смёрзшийся песок на складе не поддавался грейферу, в неотапливаемом цехе, продуваемом всеми ветрами, было холодно так, что застывало масло в машинах, а у формовщиков стыли руки, и трудно было держать инструмент и стержни, в трубах замерзала вода, подающаяся на охлаждение печей, что грозило непоправимыми авариями. Надо было вмешиваться в дела, искать выход из десятков положений, звонить и требовать, срываться с места и бежать, то на один участок, то на другой. Никто не размышлял над тем, что он ещё ничего не знает, что он только что стал начальником. Взялся – делай и не проси снисхождения. Его не будет!

     Первые пару дней прошли, как в тумане. Ему казалось, что он ничего не успевает, хотя весь день носился по участкам цеха, как кот, которому проказники мальчишки, смазали скипидаром одно, вполне конкретное, место. Потом он понял, что пользы от его метаний не так уж много, что он на то и посажен заместителем начальника, чтобы руководить подчинёнными, а не затыкать собой каждый прорыв. Он чаще стал пользоваться телефоном, и оказалось, что такая форма использования достижений научно-технического прогресса, гораздо эффективнее, нежели собственное участие в процессе. Тогда он вспомнил о просьбе механика.

     В кабинете, по звонку, появилась пухленькая, миловидная, молодая женщина – начальник планово-экономического бюро, с которой у него, с первых дней пребывания в цехе, сложились приятельские отношения. Собственно, такие отношения были у него, практически со всеми руководителями служб, которые, как уже было сказано, почти все оказались примерно одного возраста. 

     - Валя, присядь. Понимаешь, пришёл ко мне Николай Андреевич и просит купить для цеха катер. Ты представляешь себе, как это можно сделать? У кого надо просить деньги? Как вообще это можно оформить?
       - А на черта нам катер?
- Он говорит, что его можно оборудовать под прогулочный и выходить в Неву, залив. Можно с семьями отдыхать, на рыбалку ездить. Ну, я не знаю, для чего ещё. – уже с раздражением произнёс молодой начальник. – Да и не в этом дело. Ты, просто, подумай и скажи – можно это сделать, и если да, то как?
- Ясно, что купить можно только за счёт цеховых расходов, но нам его тогда, не узаконить, а покупать под видом, какой-нибудь формовочной машины, потом не отмоешься. Надо подумать.

Пауза затягивалась. За окном серая пелена медленно превращалась в вибрирующий поток, расползающихся ещё в полёте снежинок. С утра, неожиданно потеплело, и по окну струились ручейки от налипающей на него серой массы. Володя смотрел на струйки и грустно думал о том, что, кажется, взялся не за то дело, какое может потянуть, что этот дурацкий катер лишний раз подчёркивает его несостоятельность и неспособность решать простые вопросы. До какого вывода он дошёл бы дальше, в своих размышлениях, неизвестно, но его отвлёк от них бодрый голос Валентины.
- Я, вот что думаю. У меня хорошие отношения с замом директора по экономике. Он ко мне очень по-доброму относиться и всегда помогает. Пойду ка я к нему, авось, что и подскажет, - и она быстро поднялась, и даже не спрашивая разрешения, убежала.

Раздался телефонный звонок, звонили с формовки, что-то случилось и пришлось срочно одеваться и идти разбираться с инспектором по технике безопасности, который заявился в цех и обнаружил очередные нарушения. Грустные мысли улетучились ещё быстрее, нежели появились, он включился в нормальный процесс, который продлился два года с короткими перерывами на время летних отпусков. А катер они купили. Заместитель директора, взял грех на душу и выделил деньги, проведя его по всем статьям заводского имущества. В лице механика цеха и десятков любителей морских прогулок, Володя приобрёл преданнейших почитателей, и заместитель начальника цеха оказался на вершине популярности.

Казалось бы – мелочь, но, как сказал поэт: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся». Он же сделал для себя ещё один, весьма важный вывод – надо, по возможности всегда, стараться помогать и откликаться на любую просьбу. Даже если тебе и не удастся её исполнить, твоё желание помочь, обязательно, будет замечено. Так и создаётся авторитет. За годы работы Володи в цехе, была сделана масса полезных дел. Введены в эксплуатацию новые агрегаты, освоены дополнительные площади, цех занимал первые места в соревновании металлургических цехов не только завода, но и Министерства. Всё забылось и прошло, как должное, а его вклад в приобретение катера, остался в памяти у всех. Вот и пойми – что главное в работе руководителя?

История с катером имела довольно смешное продолжение. Его привезли на завод и выгрузили на берегу речки, что омывала завод. Три месяца, по окончании дневной смены, слесаря службы механика и энтузиасты с других участков: перебирали двигатель и всю систему управления, меняли электропроводку, перестраивали кубрик, шпаклевали и красили борта, старенького сейнера. К первому мая он сиял, как пасхальное яичко, смазанное подсолнечным маслом. Под крики «Ура», измазанных краской и тавотом членов реставрационной бригады, в канун праздника, он закачался на волнах Екатерингофки, переправленный туда с помощью автокрана и был пришвартован к небольшому кнехту на берегу.  Ребята соорудили небольшие сходни, и тожественный подъём флага был назначен на  день Победы.

     8 Мая, к Володе подошёл Николай Андреевич и пригласил на торжество. Поинтересовавшись, кто приглашён ещё, он получил бодрый ответ, что этой чести удостоено всё руководство цеха и несколько человек из ремонтников, внёсших наибольший вклад в дело восстановления флагмана заводского флота.
День Победы был тогда обычным рабочим днём, однако, традиция соблюдалась, и отмечать его начинали ещё с обеда. К счастью, литейный цех не даёт возможности прервать процесс и включиться в веселье, тем не менее, в обеденный перерыв значительная часть трудящихся, несмотря на категорические запреты и строжайшие кары, как-то умудрялась «принять на грудь» некую толику бодрящего напитка. Немногочисленная команда собралась на катере заранее. Приглашённые на торжество, покинули свои посты тоже несколько ранее обычного. Все, кучно, прибыли на берег ещё до заводского гудка, возвещавшего об окончании смены.

У трапа всех встречал бригадир слесарей Петька Белоногов. Молодой, улыбчивый парень, в невесть откуда взятой, капитанской фуражке с «крабом» и взимал с каждого по 10 рублей за вход. С начальства деньги брать постеснялся, но те не поддались на подхалимство и всучили ему по десятке наравне с остальными. Через несколько минут на катере собралось 15 человек, Петя сбросил канат с кнехта, перебрался на борт и втянул туда сходни. Заурчал мотор и катер медленно отвалил от берега.

По всем законам он должен был направиться в сторону залива, но капитан, стоящий у штурвала, почему-то развернул катер и направился вверх по речке. На палубе все собрались в два тесных строя, расположившись вдоль обоих бортов, и с интересом разглядывали суету на берегах. Мимо проплывали цеха заводов, сменяющих один другого, склады пиломатериалов Лесного порта, наконец, пошли эллинги и краны Адмиралтейского завода и катер вошёл в Фонтанку, остановившись у Калинкина моста. Двое парней спрыгнули на берег и вскоре вернулись с полными авоськами бутылок и несколькими пакетами. Катер опять развернулся и пошёл в обратном направлении.
Мимо промелькнули цеха родного предприятия, река сделала поворот направо, позади осталась Кривая дамба, а впереди раскрывался простор Финского залива. Высоко стоящее солнце слепило глаза, отражаясь от огромного зеркала водной глади, обрамленного зелёной рамой, теряющейся вдали. Лёгкий ветерок чуть рябил воду, тихо тарахтел движок и шелестела вдоль бортов вода. Крикливые чайки звали за собой, проносясь над катером, и восторг охватывал от этой непосредственной близости к воде, солнцу, небу! Видимо, не один Володя испытал это, с детства забытое, чувство радости от первого соприкосновения с доселе ещё не изведанной красотой окружающего мира, потому что разговоры на борту стихли. Все стояли, как завороженные.

Вы никогда не задумывались – почему большинство людей испытывают тягу к морю? Может потому, что человечество эволюционировало оттуда и нас зовёт родная среда? Или всех влекут тайны, закрытые толщей воды? А может из желания пережить восторг от соприкосновения с безбрежностью и неизведанностью?

Но ведь что-то заставляет миллионы людей отправляться в морские круизы на океанских лайнерах или становится на утлые досочки, чтобы считанные секунды скользить по гребню волны. Спускаться на глубину, чтобы посмотреть, как ненасытные кораллы поглощают своими щупальцами всю мелочь, что имеет неосторожность приблизиться к ним и часами простаивать на набережных с удочками в руках, бездумно разглядывая неподвижный поплавок. Видно, есть, что-то завораживающее в рёве бури и гигантских волнах, и в полном штиле, когда на многие километры, перед восхищёнными взорами, простирается огромное, неподвижное зеркало водной глади.

Володю всегда влекло море и, если бы не война, он поступил бы учиться в какой-либо морской ВУЗ, посвятив себя служению флоту. Он стоял на носу, испытывая огромный прилив, какого-то щенячьего счастья от близости к воде, хотя и понимал, что от мелкой «Маркизовой лужи», до морских просторов, столь же далеко, как от катера до океанского лайнера. А катерок, раздвигая податливую воду, медленно продвигался вперёд, хотя и казалось, что он стоит на месте.
Неожиданно тишину разорвал голос Пети.

-  Господа! Прошу к столу! Просьба не толпиться. Начальство проходит первым. Все берут положенное и выходят.

Народ потянулся в крохотную каютку, где на небольшом столе стояли наполненные до краёв стаканы и лежали: толсто нарезанные ломти круглого хлеба, докторской колбасы, домашнего сала и сыра. Положив на хлеб  кусок колбасы и сала, Володя взял стакан и вышел, вслед за Алексеем, на палубу. Аналогичную операцию проделали и остальные. Петька, к этому времени, сменил за штурвалом Николая Андреевича и, когда все собрались, тот произнёс кратенькую речь, поблагодарив начальство за помощь и снисхождение к тому, что они использовали рабочее время и материалы на создание этого шедевра, а в конце торжественно произнёс:
- Смирно! Флаг поднять! – и, когда на маленьком флагштоке на корме, заполоскался сине-белый флажок, рявкнул, - Ура! Ура! Ура! Все подхватили, после чего - выпили.
Культура питья - дело хитрое и требующее умения и индивидуального подхода к разным напиткам. Водку, например, желательно пить холодной и из небольших стопок, предпочтительно залпом и, обязательно, под хорошую закуску. Коньяк пьют из широких бокалов, мелкими глотками, и он проявляет свой характер, когда слегка согрет, а закусывать после него, чем либо, кроме сыра - моветон. Ликёр потребляют в конце торжества из высоких, узких рюмок и непременно под десерт, или с кофе. Есть ещё множество иных правил для: джинов и виски, кальвадоса и саке, текилы и ещё десятков экзотических напитков, придуманных человечеством, расселившимся по континентам и странам матушки Земли.

То, что пришлось проделать Володе и остальным, находящимся на борту, ни под одно из правил потребления спиртосодержащих напитков, не подходило. Высосать, не отрываясь, полный, 250-граммовый стакан тёплой водки и закусить куском хлеба с колбасой, не имеющей даже вкуса, для потомка интеллигентных и, не лишённых благородных кровей, родителей, было делом почти героическим. Превозмогая себя, он с трудом проглотил содержимое стакана и усиленно принялся жевать сало, пытаясь заглушить жжение в пищеводе и рту. Выпучив глаза и давясь, то же самое пытался сотворить и Рувим, но ему это не удалось. Бессильно опустив стакан, он чуть было не пролил оставшуюся половину, чем вызвал нешуточный переполох, среди стоявших напротив. Под возбуждённые крики, сдобренные угрозами, что судно явно утонет, если не будет освящено сполна, ему всё же, пришлось допить стакан, после чего угрозы сменились всеобщим одобрением.

От выпитого стакана слегка кружилась голова. Компания рассыпалась по интересам, завязывались разговоры, катер продолжал подминать под себя воду, образуя две небольших волны, расходящихся равнобедренным треугольником. Вдали появился купол Кронштадтского собора. Слева тоненькой чертой берега ограничивалась штилевая гладь воды, а впереди сияло солнце и море терялось за горизонтом.

 Он с детства бредил морем, в мечтах путешествовал по дальним странам, но вышел в море впервые в жизни. Даже не выпей он преподнесенный стакан, ощущение от движения катера по воде было бы не менее возвышенным. Сейчас он парил, испытывая непередаваемое восхищение безбрежностью водного пространства. Казалось, что там, за островом, его ждёт не штиль, а шторм, и придётся, забираясь на реи, убирать паруса, а ветер будет срывать пену с волн и швырять её в лицо.  По каким-то неизведанным причинам, а скорее всего потому, что человека никогда не устраивает настоящее, он представлял себя не здесь, а где-то у берегов Северной Америки и вышли они не из устья Невы, а как герои так любимого им Джека Лондона, оставили позади какую-нибудь Аламеда Крик, впадающую в бухту Сан-Леандро. Он вспомнил фразу написанную Паустовским в книге «Чёрное море» - «Кто не видел моря, тот живёт половиной души». Он увидел его ещё перед войной и до сих пор не мог забыть непередаваемую красоту его изменчивых красок, неистовую силу шторма и тихую умиротворённость в ясную солнечную погоду.

Из этого состояния детского восторга его вывел призыв всё того же Петьки, возвещавшего, что дорогих гостей приглашают к повторению. На столе, как и в первый раз, стояли полные стаканы, которые, с видимым удовольствием, бойко разбирались. Выпить второй стакан было уже выше его возможностей. Володю бросило в дрожь, как только он представил себе то, что его ждало в ближайшие минуты. Он уже хотел оставить стакан, понимая, что хоть этим поступком и потеряет весь свой авторитет в глазах присутствующих, навеки запятнав гордое звание сталевара, но выпить ещё раз было выше его сил. Однако, не выпить за Победу даже в этих условиях, он не мог. Превозмогая себя, он сделал пару глотков и больше не смог. Бдительные сотрапезники подняли, обычный в таких случаях крик, но были остановлены капитаном, который понял мучения молодого начальника и прекратил принуждение. Рувим тоже воспользовался амнистией, а Алексей, ничтоже сумняшеся, «махнул» второй стакан, как не бывало.

Он опять пошёл на нос и даже получил возможность некоторое время поуправлять катером. А народ веселился, кто-то сидел в кубрике и допивал остатки водки, небольшая группа мастеров, устроившись на корме, хохотала над очередным анекдотом, было весело и абсолютно беззаботно. Они возвратились на завод, уже когда солнце село, и весёлой толпой прошли по территории, мимо работающего цеха, посочувствовав тем, кто трудился у печей и на формовке.

 Добирались домой в сумерках. Белые ночи ещё не наступили, но ещё не было темно, в метро было людно и слегка пьяно так, что они с Рувимом ничем не выделялись из общей массы, разве что обветрившимися, красными лицами. Так закончилась для Володи эпопея с катером, навек запечатлевшись в памяти, минутами бесконечного восторга и жуткого ощущения от  выпитой водки. Так и всё в нашей жизни, в ней всегда соседствуют восторги и разочарования. Больше он на подъём флага никогда не ходил, хотя ритуал проходил ежегодно в день спуска судна на воду, после зимней стоянки. Катер ещё много лет верой и правдой служил любителям морских прогулок и рыбакам цеха.

Положение заместителя начальника цеха изменило, в некотором смысле, режим его работы. Хоть был он, как тогда говорили – с ненормированным рабочим днём, но всё же, это была только дневная смена. Это совсем не означало, что его не могли, по телефонному звонку дежурного, вызвать на аварию, или очередной несчастный случай ночью, однако, это были лишь редкие эпизоды. Он ежедневно возвращался по вечерам домой, что позволяло поговорить с подрастающим сыном, сходить лишний раз в театр и почитать книжку, повстречаться с Аркадием и Калей и вместе провести вечер. Особенно это преимущество сказывалось летом, когда вся семья перебиралась в Тайцы.

Антонина Дмитриевна и Иван Владимирович, за несколько лет полностью обустроили дом, посадили десяток яблонь, вишен и слив. Мама вышла на пенсию и, практически, жила всё лето на даче. Они с Галей, несмотря на то, что приходилось по полтора часа тащиться на метро и электричке в одну сторону, с величайшим удовольствием ежедневно проделывали эту неприятную процедуру. Зато, какое огромное удовольствие доставляли вечера. Ах, эти дачные вечера в России! Сколько прекрасных слов сказано о них у Чехова и Леонида Андреева, Паустовского и Бунина, Гончарова и Аверченко.

Остап Бендер говорил, что «на каждого человека, даже партийного, давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать кило». Чистота, свежесть и прозрачность воздуха в Тайцах создавала иллюзию, отсутствия любого давления. Хотелось  глотать эту чистоту наполненную смесью ароматов из остро пахнущих флоксов, душистого горошка, и свежескошенной травы галлонами, и быть твёрдо уверенному, что напиться этой божественной амброзией - невозможно.

Летом, на вкопанный на улице стол, выносился самовар. Иван Владимирович набивал его утробу сухими веточками, щепками и специально собранными в лесу сосновыми шишками, поджигал и ставил трубу. Тёплый воздух струился, растворяясь в синеве неба, верхушка высокого тополя во дворе соседей, глядя сквозь него, ломалась и меняла свои очертания. Низко сидящее солнце освещало оранжевым цветом верхушки яблонь, потом оно скрывалось за горизонтом и казалось, что там, где-то за краем земли, поставили огромный, подсвеченный этим неземным светом, веер.

Над миром царила тишина, и только треск кузнечиков, треньканье соловья с ветвей соседского тополя, да редкий, визгливый писк далёкой электрички, нарушал её. Приходил Тишка, тёрся о ногу, требуя очередной порции ласки, затем укладывал мохнатую морду на вытянутые лапки и засыпал. Он, однажды, забрёл в случайно оставленную открытой калитку, да так и остался, прикормленный заботливой Антониной Дмитриевной. С тех пор двор не покидал, легко отличал своих от чужих и отчаянно лаял на всех, приближающихся к забору, как бы оправдывая тем самым своё право на безбедное и вольготное житьё.

Уютность дачного быта была настолько притягательной, что они и отпуска проводили на ней. Володя приобрёл мотоцикл «ИЖ», на котором они с Галей, или Иваном Владимировичем, ездили в лес за грибами, или ягодами. Объездили все окрестности от Красного села до Гатчины, с горечью фотографируя разрушающиеся дворцы бывшей царской знати, а затем рылись в справочниках, разыскивая истории их создания и принадлежность. Таких усадеб было в те годы ещё несчётное количество. Увы, время неумолимо, и сейчас уже мало что сохранилось. А жаль!

Два года он трудился, с полной отдачей сил. Первая автоматическая линия формовки была, в виде макета, представлена на ВДНХ и заслужила даже золотую медаль, что вдохновило директора завода на расширение удачного опыта с превращением цеха в полностью механизированный. Проектом и организацией изготовления второй линии, вплотную, пришлось заниматься Володе.

Он приступал к работе с некоторой робостью – ведь до этого ему редко приходилось общаться с руководством других цехов и, тем более, отделов. А тут – совещания у директора, уделявшего много сил и внимания своему детищу, совещания у главного инженера, на которых за столом сидели маститые конструктора, руководители отделов и производств, занятых в проектировании и изготовлении агрегатов. Постепенно он входил в круг общения с теми, о ком ранее только слышал. А он в те годы, в основном, состоял ещё из людей, вытянувших на своих плечах все тяготы войны.
Это была плеяда специалистов, пришедшая к руководству совсем молодыми людьми, когда неумолимый каток репрессий конца 30-х годов, бессмысленно давил старых спецов, оставляя за собой, несмываемый кровавый след, по которому и пришлось им делать свои первые шаги. Не их вина была в том, что они встали на тропу своих бывших учителей, но тяготы, выпавшие на плечи в годы войны, искупали всё за их невольное прегрешение. Часть из них была эвакуирована и на голом месте, под дождём и в зимнюю стужу, организовывала на далёком Урале новое производство. Часть осталась в окружённом городе, и шатаясь от голода, под артиллерийским обстрелом, в 4-х километрах от линии фронта, теряя друзей и близких, стиснув зубы, обеспечивала выпуск из ворот своих цехов отремонтированных танков. Об этих делах написаны сотни страниц более красочно и талантливо, так что не мне живописать о них, но от этого подвиг людей, рядом с которыми теперь пришлось сидеть Володе, не становится менее значимым.

У меня, вдруг, возникла крамольная мысль – а смогли ли бы справиться с подобными задачами люди достаточно солидного возраста? В состоянии ли были 50-60-летние специалисты работать по 48-50 часов без сна и отдыха, не валясь с ног, во имя чуждой им идеи? Ужасно сознавать, что готовясь к неизбежной войне, Сталин и иже с ним, пустили под топор тысячи людей, вытряхнув их, как ненужный мусор, только потому, что им было бы не под силу то, что смогли молодые. А может, всё же, причина не в этом?

Володя знакомился с ними, ходил по их цехам, видел, как они общаются со своими подчинёнными, наблюдал за, как правило, уважительнейшим отношением к рабочим и набирался опыта, так пригодившегося в дальнейшем. За год работы над проектированием и изготовлением линии, Володя узнал практически весь завод, а это было гигантское предприятие, с десятками цехов и отделов, огромной энергетической и ремонтными службами, со своим железнодорожным узлом и подвижным составом, автотранспортным цехом и причальными стенками, мазутохранилищем и даже автономной котельной и пожарной охраной.

И директор завода, и его правая рука – главный инженер, были людьми из того же поколения, что и большинство начальников цехов. Они прошли тот же путь, что и их непосредственные подчинённые и прекрасно понимали, что не вечны и нужна новая поросль, которая призвана сменить, вырубаемые безжалостным временем, старые деревья. Директор стал кропотливо подбирать молодые саженцы, подсаживая на места заместителей начальников цехов и отделов, совсем молодых людей, но уже прошедших пару ступенек по служебной лестнице. В тот же период, когда Володя стал появляться на декадных совещаниях у директора, замещая Алексея Александровича, в зале заседаний стали появляться его сверстники и даже более молодые ребята, попавшие сюда по той же причине.

                Новое назначение
В первых числах июня 1963 года в кабинете Алексея раздался телефонный звонок.
- Слушаю.
- Алексей Александрович, здравствуйте.
- Здравствуйте Елена Ивановна.
- Иван Степанович просит Вас зайти к нему сейчас, - звонким и кокетливым голоском сообщила секретарь директора.

Вызов к директору завода, да ещё не от главного диспетчера, а от секретаря, был случаем весьма неординарным и ничего хорошего не сулил. Алексей лихорадочно стал перебирать в уме все вопросы, по которым его могли позвать в самый высокий кабинет руководства, но ничего преступного в своих деяниях не нашёл и с тяжестью в груди отправился на, казавшуюся неизбежной, экзекуцию.

За большим письменным столом, под портретом Первого секретаря ЦК КПСС сидел хорошо знакомый по многочисленным встречам в цеху и на всевозможных совещаниях, пожилой мужчина. Алексей был в этом кабинете всего один раз, когда его назначали начальником цеха, но тогда он так волновался, что не рассмотрел не только кабинет, но и самого хозяина. Сегодня сюда пришёл уже не молодой птенец, а вполне оперившийся и почувствовавший высоту молодой орёл, правда, всё ещё волнующийся, но уже способный адекватно мыслить. Первое, на что он обратил внимание, было то, что за столом директор выглядел совсем иначе, нежели в цехе, или на многолюдных совещаниях. Здесь перед ним сидел кряжистый, широкоплечий мужчина, с суровым выражением лица. Крупный нос, массивный подбородок, седые и густые брови, лоб строго очерчен такими же седыми и аккуратно уложенными волосами, и глаза, в которых ощущалась непререкаемая властность. Весь облик директора говорил, что в кабинете сидит начальник и серьёзный хозяин, и что прозвище, закрепившееся за ним – «Иван Грозный», точно соответствует сущности этого человека.

Директор, ответил на приветствие и предложил сесть на один из двух стульев, стоящих у маленького столика плотно прижатого к письменному столу. Всё в кабинете было массивно и полностью соответствовало стилю поведения и характеру самого хозяина. Ничего лишнего на столе и стенах, лишь небольшой, квадратный ковёр на полу в центре квадратной комнаты. Об этом ковре знал весь завод, и попасть на него приравнивалось публичной казни. Как бы продолжая, давно начатую беседу, директор сказал, что объёмы производства растут, увеличивается роль и ответственность заготовительных цехов, а на заводе до сих пор нет единого органа, который бы объединил эту группу в один организм и координировал их действия. Посему, возникла, давно напрашивающаяся идея создания, под руководством заместителя директора по производству, металлургического отдела, а возглавить его он, директор, предлагает Алексею Александровичу.

У, и без того волновавшегося Алексея, готовившегося к неприятностям, ритм сердечных сокращений, превысил тот, с которым он входил в кабинет, ровно в два раза. Обычно, сдержанный, привыкший владеть собой, он побелел, потом покраснел и стал мычать, что-то невразумительное, из чего строгий директор, с трудом смог догадаться, что его, кажется, благодарят за доверие, но предложение столь неожиданное, что, мычащий, согласен, но не знает - справится ли и что надо подумать. Хотя ему страсть как хочется взяться за эту работу, но он абсолютно не ведает, что надо делать, и чем заниматься, и так далее, и в том же духе, взаимоисключающих друг друга, соображений.

- Так. Остановись, - строго произнёс Иван Степанович. – Итак. Я понял, что ты согласен? Так? Так. Что не знаешь с чего начать и сомневаешься - сможешь ли справиться? Так? Так. Поскольку согласен, я приказ подписываю. Раз! Сдавай дела в цехе своему заму, он парень толковый – справится, и иди к своему будущему начальнику, вопрос с ним о тебе – согласован. Вот, все твои сомнения с ним и разберёшь, он тебя уму-разуму и научит. Это два! Поздравляю! Иди, работай – это три, - и он, протянув руку Алексею, попрощался. 

Выйдя из кабинета в приёмную и осторожно прикрыв за собой дверь, Алексей остановился и ничего невидящими глазами уставился на молоденькую секретаршу. Леночка, как звали её большинство начальников, испуганно смотрела на него и спросила: «Вам нехорошо? Может дать воды? Я вызову врача».
- Нет, нет, что Вы? Зачем врач? – вышел из ступора Алексей. - Всё нормально, просто всё так неожиданно. Спасибо, Елена Ивановна!
 
Вернувшись в цех, Алексей заперся у себя в кабинете. Он сидел, тупо уставившись в справку, подготовленную плановиками к сегодняшнему ежедекадному совещанию у директора, и не видел цифр. Прошло менее 10 лет, как он, выпускник техникума, пришёл в литейный цех простым технологом. Потом, после ввода нового цеха, которым он теперь руководит, его назначили начальником технологического бюро, он заочно окончил институт и вот теперь новое назначение, о котором раньше он и не мыслил.
Каждый новый шаг по служебной лестнице был логичным и завершал один из этапов его работы. Он знал, куда приведёт этот шаг, ибо он совершался в знакомой среде. Сегодняшнее назначение было шагом в неизвестность, и он испытывал страх перед ней. Наверное, такое же чувство испытывает парашютист перед первым прыжком. Он знает все манипуляции, которые предстоит выполнить, изучил парашют и сам его уложил в ранец, но вот перед ним бездна и надо в неё шагнуть, но страх вяжет ноги и сводит пальцы рук, намертво схватившихся за стойки дверей, и не даёт шагнуть в эту пустоту. И, в то же время, как тот же парашютист, он уже жаждал этого дела, ему хотелось испытать себя, понять, что ждёт его там и способен ли он вовремя дёрнуть за кольцо и благополучно приземлиться.

Сколько он просидел в таком положении он не знал – может час, может 10 минут, но показался ему этот промежуток времени – вечностью. Наконец, он попросил разыскать и пригласить к нему Владимира Корнеевича и поведал о своём новом назначении. Теперь сердцебиение резко участилось у того. И было от чего. Проработав лишь чуть более полутора лет в должности заместителя, он оказывался в кресле начальника огромного цеха, коллектив работающих в котором превышал 500 человек.

Роль начальника в таком цехе, да и в любом другом, резко отличается от роли заместителя. Заместитель, всегда вторичен, не только по названию, но и по сути. Вся мера ответственности за огромный коллектив лежит только на одном. Только один отвечает за выполнение плана цехом, только на нём ответственность за то, чтобы никто не пострадал на производстве. С него спросят, если случится пожар, или произойдёт авария и никакой зам, даже самый лучший, не разделит с ним этот огромный и тяжёлый груз ответственности за людей, вверивших ему свои судьбы. Решиться на предложение означало взвалить на себя эту ношу, а он не чувствовал себя ещё готовым к ней.

Алексей же говорил так, будто вопрос о назначении Володи согласован с ним уже давно и речь идёт лишь о деталях. А он ещё ничего не решил для себя. Тем не менее, они проговорили вплоть до момента, когда Алексею надо было идти на «декаду» к директору. Основным вопросом был – кого назначать заместителем. Они перебирали поимённо всех начальников участков и не находили подходящей кандидатуры, а Алексей понимал, что не сможет покинуть приятеля, не решив эту задачу. Значит, переход возможен только после нового назначения. Надо искать!
Дома, Галя и мама восприняли его новый пост, как само собой разумеющееся и вопрос даже не обсуждался, а ему было неспокойно. Он проснулся с ощущением хорошо выспавшегося человека. Сквозь незанавешенное окно светила белая ночь. Он улыбнулся мысли «светила ночь». Парадокс – ночь не может светить. На часах была половина второго, значит, он спал всего полтора часа, а чувствовал, будто утро и пора вставать. Осторожно, чтобы не разбудить жену, поднялся.

В кровати тихо посапывал сын. Он и не заметил, как Андрюшка вырос. Кажется, ещё вчера он привёз Галю с продолговатым свёртком на руках, из которого выглядывало что-то маленькое, не похожее ни на одного из них. Потом оно, иногда, надрывно кричало, не давая спать по ночам, потом затопало по комнате, смешно цепляясь за ножки стульев. Теперь, это длинноногий, загорелый мальчишка, с крепкими икрами и измазанным зелёнкой коленом, торчащим из под сбившейся в комок простыни. Поправил простыню, с трудом вытащив её, из под спящего сына, и накрыв его ею, подошёл к окну.

Спит парень. Пройдут годы, он вырастет, станет мужчиной, у него будут свои дети. Что останется у него в памяти об отце, которого он не так уж часто видит? Он пытается уделять ему больше внимания сейчас. Они ходят по выходным в музеи, ему интересно наблюдать, как Андрюшка реагирует на ту, или иную картину, но ведь этого недостаточно. Он приучил его к чтению. Как-то удалось увлечь и это лишь то немногое, что он может записать себе в актив. А, что дальше? Времени будет ещё меньше и не останется в памяти сына чувства теплоты отцовских рук, как не помнит его он сам. Плохо! А где выход?

 Над обширной поляной, превращённой поселковыми мальчишками в футбольное поле, невесомыми клочками собирался туман. Где-то далеко, скрытое от глаз, уже вновь вставало, не успевшее отдохнуть от вчерашней работы солнце и в его лучах странными и совсем неуместными были мелкие пятнышки звёзд, скорее угадывавшиеся, нежели видимые в этой серо-голубой бескрайности. И уж совсем нелепой казалась улыбка лунного серпика, зацепившегося за узкую полоску проплывавшего мимо облачка, залитого тёплым светом, скрытого за горизонтом, солнца. В каком-то дворе пару раз тявкнула собака, ей откликнулась другая, короткая перекличка быстро закончилась, и посёлок опять погрузился в сонную тишину. В открытую форточку вливался настоянный на травах, густой, как ликёр, воздух с привкусом созревшей клубники. Ночь, хотя она и белая, всё же время для сна, а Володе не спалось. Мысль вернулась к произошедшему  утром.

 Через неделю ему исполниться 36 лет. Кем стал он, кем станет? Чего достиг, добился и чего надо добиваться? Да и добился ли? Ну да, добился диплома инженера, а дальше-то всё шло, как шло, будто вёл его кто-то, по давно намеченной тропке жизни. Даже любимой женщины он не добивался. Он не вырывал её из рук другого, не дрался на дуэли за неё. Всё происходило совершенно естественно и следовало одно за другим без его видимых усилий. Что же определяет его собственную активность, в чём он силён, а в чём слаб?

Наверное, в нём что-то есть, раз ему доверяли ребята в институте, парни с участка, руководство завода. Вот что? Что определяет его характер и стиль поведения? Что допустимо, а чего он никогда не совершит? Пожалуй, он неплохо подготовлен, как инженер, вполне прилично начитан и, как следствие, хорошо излагает мысли, в меру предан идее, которой служит с тех пор, как получил комсомольский, а потом и партийный билет. Но таких тысячи! Значит, люди замечают, что-то, чем он выделяется из общей массы? Неожиданно он подумал, что за все свои 36 лет не совершил ни одного серьёзного поступка, за который ему было бы стыдно. Так неужели окружающим столь заметно, что он просто порядочный человек? Но ведь это так естественно быть порядочным человеком?

Для него понятие, что порядочно, а что нет, имело всегда первостепенное значение.  Этим он обязан был, в первую очередь бабушке. Она с детства сумела внушить ему, что честь и достоинство – главное в человеке! Он точно знал, и это уже бывало не раз, когда понимая, что надо чуть словчить, на секундочку забыть о бабушкиных заветах и всё будет значительно лучше, и не мог. Как будто какая-то мощная рука шляхетских или княжеских предков выстраивала преграду, через которую у него не было сил перешагнуть и совершить недозволенное. 

Получая диплом инженера он, как и сотни других, таких же вчерашних студентов, пришёл на завод, не ставя перед собой никаких карьерных задач. Все приходили работать и считали, что надо ответственно относиться к делу и только тогда, возможно, их отметят, и они смогут рассчитывать на более высокое положение. Конечно, никто из них не был обделён честолюбием, но не оно было основным движителем их жизненного кредо. Естественно, среди них были и карьеристы, и бездельники, и дети высокопоставленных руководителей, ожидавшие и получавшие от них поддержку, но всё же, основную массу составляли первые. Володя относился к большинству. Он никогда не думал о карьере, не выставлял себя напоказ, был со всеми искренним и честным, почитая последнее, непреложным качеством любого человека. Все назначения, как первое, так и последнее, принял как следствие счастливого стечения обстоятельств, ибо произошли они без его участия, и он мог прямо смотреть в глаза любому, кто бы усомнился в правомерности принятых, кем-то свыше, решений.

Он даже не предполагал, куда заведёт его винтовая лестница карьеры и не она была предметом сегодняшней бессонницы. Он, с одной стороны, опасался, что не справится с новыми вызовами, а с другой не сомневался в своих знаниях и организаторских способностях, уже приобретенных за годы учёбы и работы и был готов к новым баталиям. И всё же, что-то беспокоило его.

Скорее всего, новизна предстоящего и явные проблемы, которые возникнуть в несочетаемости нового положения и его понятий о порядочности. Ведь всякое руководство накладывает на человека неизмеримо большую долю ответственности, нежели в положении заместителя. Значит, придётся ловчить, возможно, обманывать, идти против истины, ради блага других. Какое огромное количество дилемм, подлежащих решению, возникнет на месте руководителя, и как найти тот, единственно правильный, выход.

Он опять вернулся к мыслям, возникшим днём в кабинете. До сего дня у него  всегда была возможность оказаться в тени, теперь искать эту тень бессмысленно. Он будет обдуваем всеми ветрами, и солнце будет палить его со всех сторон. Он один на один с вверенным ему коллективом, с одной стороны, и один ответит перед руководством за всё, что в этом коллективе будет происходить с другой. С него спросит руководство за план, следственные органы, если произойдёт несчастный случай; пожарная охрана, за вспыхнувший пожар, или просроченные огнетушители, а главный энергетик за не сэкономленные киловатты.

Всё это потребует изворотливости, компромиссов с вышестоящими, а главное с самим собой. Готов ли он к этому? Готов ли к тому, что вчерашние друзья и приятели станут совсем иначе смотреть на него сегодняшнего, да и он вынужден будет менять свои отношения с ними. Одно дело, когда вы на равных, и совсем другое, когда вчерашний приятель оказывается в твоём подчинении. Как не нарушить ту тоненькую нить, что связывала вас вчера, и обеспечить дистанцию, которая неизбежно должна возникнуть уже сегодня? Как остаться человеком, которым тебя все считали, одновременно став начальником? Как вести себя в коллективе, который знал тебя совсем недавно молодым и неопытным юнцом?

Так зачем брать эту власть, если она потребует стольких жертв? Зачем её сохранять, если придётся расплачиваться собственной порядочностью, за которую его и наделили этой властью? Как уберечься от соблазнов, не уронить своего достоинства и сохранить честь, когда вокруг с этими понятиями мало кто считается? Всегда ли будет защищать его память предков и насколько хватит у них сил и терпения?

Память, вера, честь. Почему эти столь очевидные, нравственные категории всё меньше оказываются востребованными? Не потому ли общество и деградирует морально, что в людях поколеблены эти основные постулаты? Когда это началось? Скорее всего, как это ни прискорбно, после Великой революции. Но тогда над всем и всеми сияла всепоглощающая идея «отряхнуть его прах с наших ног». А может ошиблись теоретики ленинизма? Нельзя безнаказанно отказываться от прошлого, каким бы противоречащим новым веяниям, оно не было. Может в этом и есть ключ к сегодняшнему безверию и безнравственности? Всё перемешано в этом мире и невозможно вырвать себя из среды, в которой ты вырос и живёшь. Всё связано: прошлое и настоящее, настоящее и будущее, рождение и смерть, серьёзное и смешное, добро и зло, безграмотность и утончённость, и это давно определено как «единство противоположностей».
 Так как остаться верным слову и делу, которому он без всякого пафоса, отдавал себя до сих пор? А может можно властвовать и сохранять то главное, что в нём есть? Не попробуешь – не узнаешь. Так, что – вперёд и вверх, как говорит Аркашка? Сотни вопросов возникали и не находили ответов.

Пришёл Барсик, удивлённо замурлыкал, подошёл и потёрся боком о голую ногу, выгибая спину и подняв хвост. От прикосновения  тёплого,  Володя вздрогнул, почувствовав, как продрог. Осторожно залез обратно под одеяло, прижался к тёплой, крепко спящей жене и уснул, решив положиться на свой характер и позволить событиям идти, как им и положено.

Потом была неделя лихорадочных поисков заместителя. Не сумев в очередной раз, уговорить Рувима, кипевший нетерпением Алексей уже подумывал об обращении в отдел кадров, но обоих удерживала мысль, что могут прислать человека совсем чуждого духу, к тому времени укрепившемуся в цехе. А это было особое единение, создавшееся за прошедшие 10 лет. В коллективе, почти, отсутствовала текучка кадров, что для цеха с весьма тяжёлыми условиями труда, было делом неординарным и уже одно это требовало весьма осторожного отношения к подбору нового человека в руководство цеха. После очередного мозгового штурма, участие в котором принимал и Рувим, у последнего возникла мысль предложить должность молодому парню, возглавлявшему группу по проектированию и наладке первой автоматической линии. Парень цех знал, знал и оборудование, его знали многие, подходил он и по возрасту и по отношению к работе, что не ускользнуло от внимания цеховиков.
Парня позвали в цех и огорошили прямым предложением бросить конструкторскую стезю и «переквалифицироваться в управдомы». Парень, чуть не рухнул со стула, столь неожиданным оказалось предложение, взял тайм-аут для размышлений и через день согласился. Директор завода, скрепя сердце, согласился и подписал приказ о новых назначениях. Через неделю, после вызова Алексея к директору, он освободил кабинет и перебрался в заводоуправление, Володя пересел в новый кабинет с приёмной, в которой правила вечный цеховой секретарь – Софья Мойсеевна, а его кабинет занял новоиспечённый заместитель начальника цеха.

Всё бы ничего, если бы не то, что заместитель опытом руководства коллективом обладал в весьма ограниченных пределах. Ранее в его подчинении было около 20 человек, а в цехе, к тому времени, как уже сказано, трудилось около  500, а это, как говорят в Одессе – две большие разницы. Пришлось Володе, который и сам вынужден был вникать в новые обязанности, взять на себя, на первых порах, и часть обязанностей зама.

Тем не менее, дела в цехе шли достаточно успешно. План выполнялся, цех был на хорошем счету и по всем остальным показателям, однако, поддерживать его постоянно в таком положении, да ещё проводить непрерывную модернизацию с заменой целых групп оборудования, было весьма сложно. Не будь особых отношений в коллективе, задача оказалась бы неподъёмной  и он бы с ней не справился.

Казалось, он стал ещё более худым, стала больше видна проседь в волосах, лицо зачерствело, он превратился в серьёзного мужчину со строгим взглядом. Но это были чисто внешние изменения, во всём остальном он оставался прежним Володькой - весёлым и улыбчивым парнем, постоянно готовым откликнуться каким-нибудь анекдотом, или стихотворением на обычную реплику. Он вместе со всей, старой компанией ходил обедать в столовую, выпивал перед праздниками, закрывшись в одном из бюро, и участвовал во всех мероприятиях, что, иногда, устраивали сослуживцы.
В те годы было модным устраивать, так называемые, «Дни здоровья». Все желающие, в субботу, которая была рабочей, но с укороченной на час сменой, отправлялись, соответственно экипированными, на зимнюю базу завода, или летом на побережье и там предавались спортивным развлечениям. Естественно, что после лыжной прогулки, или игры в волейбол и купания, компании собирались за общим «табльдотом», выпивая значительное количество горячительного, что отнюдь не способствовало спортивной закалке, но отлично сплачивало коллективы.

При непрерывном режиме работы цеха, устроить рабочим в субботу «день здоровья», не представляется возможным, а вот высвободить часть инженерно-технического персонала, допустимо. Володю никогда не надо было уговаривать на проведение таких вылазок. Он просматривал список, иногда вычёркивал из него кого-то, считая, что присутствие, вычеркнутого, в цехе необходимо и, как правило, выезжал вместе со всеми, принимая участие во всех безумствах устраиваемых на отдыхе.
К цеху, несмотря на круглосуточный режим работы, как и к остальным цехам, прикрепили, для шефской помощи, колхоз. Он, матерясь про себя, вынужден был срывать с производства и посылать туда людей на прополку, окучивание, уборку урожая и прочие работы. Глубокой осенью, когда на полях оставалась неубранной капуста, или турнепс, он сам, во главе бригады служащих и слесарей отправлялся на выходные, на очередной прорыв.

Вязкая грязь распаханной земли, комьями налипала на резиновые сапоги, делая каждый шаг преодолением. Брезентовые рукавицы намокали через пять минут, мокрые ватники, тяжёлым панцирем, сдавливали и без того натруженные плечи. Но надо было не просто ходить, а с силой тянуть из этой грязи, тяжёлые, длинные корни турнепса и швырять их в кучи, где женщины – бухгалтера и табельщицы, длинными ножами обрезали ботву и складывали корни в бурты. Большинство колхозников, в такие дни, возили в город на рынки, на продажу, снятый со своих приусадебных участков, урожай.

Скрепя зубы, он, молча, таскал из грязи турнепс, или срубал огромным ножом кочаны капусты, и злился на бессмысленность такого подхода к решению государственной задачи. Всё вызывало глухую злобу и протест. В стране плановое хозяйство. Спрашивается, зачем платить зарплату рабочим, давая им потом отгулы за работу в выходные дни, тратить деньги на доставку людей из города за сто вёрст? Не проще ли отдать, хотя бы половину средств, тратящихся на подобные работы по всей стране, колхозам и вопрос был бы решён раз и навсегда! Нет! Не делают! Почему?
Невозможно поверить, что об этом думают только такие как он? Ведь там, наверху служебной лестницы, стоят и сидят умные люди, что же они, не понимают простых вещей? Подобных вопросов возникали тучи. Они касались отнюдь не только взаимоотношений заводов и колхозов, но и других сторон жизни, ранее скрытых от него, в силу более низкого служебного положения. Став руководителем он поднялся на чуть более высокую ступеньку лестницы, и оттуда стало видеться больше. Горизонт расширился, однако изменить, что-либо в пределах видимости, он мог только у себя в цехе, что и старался делать.

Видимо, эксперименты не прошли мимо внимания руководства завода и, на очередной заводской партийной конференции, его избрали в бюро Парткома завода, поручив курировать производство, и подчинив второму секретарю. Они знали друг друга ещё с институтских времён. Оба окончили в одном и том же году Политех, только разные факультеты, оба были секретарями факультетских бюро комсомола и часто встречались в институтском комитете, на конференциях и даже работали на одних и тех же стройках ГЭС. Сергей работал на этом посту уже второй год, так что быстро ввёл своего помощника в курс дела, разделив обязанности. Однако, если он сам трудился в должности второго Секретаря, будучи штатным работником Райкома партии, то Володе пришлось совмещать свою работу с руководством цеха, а тот требовал к себе постоянного внимания.

Он часто повторял слова их первого начальника цеха: «Отлаженный цех может нормально работать без начальника – неделю, на вторую он перестанет быть нормальным, а через три – развалится». И в этом была великая мудрость. Начальник, коллективу цеха ли, тем более завода, не говоря уже о более высоких государственных структурах, редко нужен каждый день. Он представляет своё учреждение в иных сферах, отчитываясь за прошедшее, но его мысли должны быть заняты днём завтрашним и он обязан продумывать, ставить задачи на перспективу и искать средства и пути к их разрешению. День сегодняшний решают его заместители и аппарат.

А задач перед цехом стояла уйма, так что занят начальник был по горло, не только в своём кабинете, но и бывая в других цехах и отделах, решая задачи парткома. День превращался в какой-то непрерывный, изматывающий процесс с десятками совещаний, бесед, «разносов» и согласований. Изменилось и его положение на заводе. Руководители цехов и служб, ещё казалось вчера, смотревшие на него, как на новичка, сегодня вынуждены были внимать ему, ибо перед ними был уже не их партнёр, такой же как они, начальник одного из цехов, а партийный руководитель. В таких случаях многим, понимание собственной значимости, начинало кружить голову. Володе же, воспитанное с детства понятие порядочности, не позволяло проявиться дурному инстинкту. Он оставался таким же ровным в отношениях, как и тогда, когда с робостью взирал на старших, в первые дни знакомства. Помогло ещё и то, что одновременно с ним, на роль таких же руководителей цехов, приходили сверстники, оканчивавшие ВУЗы одновременно с ним, а это резко упрощало общение, да и задирать нос было не перед кем.

 В цехе же - с формовочного отделения убрали все встряхивающие машины, заменив их второй автоматической линией. Проектировалась новая автоматическая выбивная решётка, а в планах была и вторая. Организовался новый участок доработки литья, на котором была установлена большая термическая печь, они задумали организацию собственного участка отгрузки готовой продукции и т. д. Все работы осуществлялись без остановки производства и требовали постоянного контроля, при этом, никто основных обязанностей по обеспечению нормальной работы всех цеховых служб, с него не снимал. Он приходил домой выжатый, отнюдь не как благородный лимон, а как изношенная половая тряпка. Галя полностью взяла на себя обязанности по дому, так как помочь ей он бывал уже не в состоянии.

Каждый новый день таил в себе что-то новое. Вопросы выскакивали, как патроны  из магазина автомата, досланные в ствол ежедневности то, как при стрельбе одиночными выстрелами, то короткими очередями. Дни скатывались в огромные, снежные комы, где под следующим слоем пропадали стреляные гильзы и во все стороны торчали патроны неисполненных дел и несостоявшихся встреч. Комья громоздились друг на друга, как стопки писем, требующих решения и ответа и раздавленные весом новых, растекались мутными ручейками, уносящимися в небытиё.

Старая истина, что у палки всегда два конца, в полной мере отразилась и на судьбе Володи. При всём негативе, принесенном в народное хозяйство, с организацией Совнархозов, случилось и одно положительное явление, сыгравшее значительную роль в его жизни. Звонок из отдела подготовки кадров с приглашением зайти к его начальнику, оказался, как и многое другое за последние месяцы, тоже неожиданным. Как правило, сотрудники отдела приходили сами в цех и просили «аудиенции» у заместителя начальника, весьма редко обращаясь к главному. За годы работы в должности заместителя начальника, он неоднократно встречался с ними, так как на заводе постоянно велась переподготовка, как среднего звена руководства, так и верхнего его слоя. Он сам за эти годы, поскольку в цехе были установлены различные агрегаты, вынужден был неоднократно обучаться, и приобрёл специальности крановщика и лифтёра, окончил курсы по правилам эксплуатации газовых приборов и сосудов, работающих под давлением, и так далее. На этот раз, видно, был неординарный случай.

Так и оказалось. Начальник отдела, поднявшись из-за стола и чуть ли не расшаркавшись, торжественно сообщил, что руководство завода и Партком, отмечая особые заслуги, приглашённого, в деле руководства столь непростым цехом и из большого пиетета к нему, направляют товарища Грекова В. К. на курсы повышения квалификации руководящих работников Совнархоза. О столь высокой чести свидетельствует путёвка, которую он, с надлежащим почтением и от имени и по поручению, вышеназванных и высоко стоящих органов, вручает единственно удостоенному её. Курсы годовые, с отрывом от производства и организованы при Финансово-экономическом институте. Именно там его должны обучить всем премудростям социалистической экономики. Ну, а уж после курсов перед ним выстелят красную дорожку на карьерной лестнице, по которой он будет шагать, естественно, не забывая о тех, кто поспособствовал ему в этом.

Отказываться от столь удивительного предложения было бы глупо и Володя, с некоторой опаской, приняв путёвку, отправился сдавать дела своему молодому заму, повергнув последнего во временную прострацию. Курсы начинались с 1-го сентября, так что и ему, и Андрюшке предстояло в этот день отправляться на учёбу. Семья вновь вернулась в городскую квартиру. Стало проще и быстрее добираться до места новой работы, а это, таки была работа! Курсы оказались весьма серьёзными и требовали достаточно хороших знаний, в областях которых Володя был не очень силён. Пришлось набирать учебников и плотно заниматься, входящей в моду комбинаторикой, экономикой и бухгалтерией, вероятностными расчётами, и знакомиться с понятиями рисков и сроков окупаемости, при внедрении новой техники. Всё это было далеко не просто, для человека уже отвыкшего долго и планомерно учиться. Тем не менее, он быстро втянулся в процесс, который даже начинал нравиться.

Целых 9 месяцев, каждое утро, он, как старательный школьник, отправлялся на занятия и часами просиживал в аудиториях института, вместе с такими же великовозрастными студентами, знакомясь с новыми веяниями в мировой экономике, вычислительной технике и, всё более входящей в обиход, кибернетике. Приходилось заниматься и дома, так как давалась масса заданий на написание рефератов, разработку всевозможных, управленческих схем и пр. В конце обучения всем было предложено представить небольшие теоретические работы на выбранные, учащимися темы, и защитить их перед комиссией. Володя блестяще справился со всеми задачами и, нагруженный новыми знаниями, вернулся к исполнению своих, непосредственных, обязанностей. 

В это же время произошло одно из мировых событий, что поворачивают ход истории. 14 октября 1964 года Пленум ЦК КПСС освободил Н. С. Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС и избрал на эту, главную должность в государстве, Л. И.  Брежнева. Председателем Совета Министров стал  А. Н. Косыгин.
Новая власть начала потихоньку выводить страну в нормальное русло. Начались изменения в промышленности. На смену, так любимому прежним вождём, им введённому термину «волюнтаризм», пришёл чуть более научный подход к вопросам, экономического развития. Не сразу, но всё же, были опять ликвидированы Совнархозы, расширялась хозяйственная самостоятельность предприятий, создавались объединения.

Володя воспринял смену власти, вполне подходящую по категорию «дворцового переворота», как вполне логичное завершение неумной политики предыдущего главы государства, которого он невзлюбил с момента знакомства с его докладом на ХХ съезде. Новая власть понравилась ему, хотя бы тем, что была восстановлена справедливость, и день 9 мая стал вновь праздничным, отмечаясь даже военным парадом.

Для него, как и для миллионов других, переживших войну, это был особенный день, навсегда вошедший в плоть и кровь, как день высочайшего духовного подъёма! День великой гордости за свою истерзанную, но несмотря на это – победившую страну! Это был день отнюдь не казённого отбывания долга перед памятью ушедших. Он пропускал эти чувства через себя. Будучи одним из непосредственных участников событий, не только потому, что рыл окопы под Ленинградом и голодал в блокаду, а и потому, что посещение Пискарёвки, или парка Победы, были ещё одной встречей с одноклассниками, ребятами с улицы Дзержинского и соседями, не дожившими до этого дня. Возлагая венки на могилах на Невском пятачке, или братском кладбище в Дачном, он склонял голову перед теми, кто позволил ему сегодня жить и это были не пустые слова, а действительно выстраданные чувства! Не зря, через много лет, будучи уже на пенсии, он возглавил районную организацию ветеранов войны и блокадников Ленинграда, пытаясь помочь им в нелёгкой жизни и так и не смог простить власть предержащим, что они предали немощных стариков, погрузив их на склоне лет в ещё одну пучину испытаний.

Естественно, что изменения коснулись и завода и испытали их здесь, как ни странно, двояко. Дело в том, что в начале следующего года заболел директор. Заболел серьёзно и надолго. Он боролся с настигшим недугом с упорством и мужеством настоящего мужчины, каковым и был на самом деле. Не сдавался, рвался на работу, но врачи не пускали, с трудом удерживая его дома. Много месяцев успешно исполнял его обязанности Главный инженер, и вновь воссозданное Министерство, в знак особых заслуг директора, не назначало нового. Ликвидация Совнархозов, высвободила уйму высокопоставленных начальников местного разлива, которых надо было трудоустраивать.

Всё это было неким фоном, на котором жил и работал огромный завод. В один из весенних дней 1965 года в кабинете временно исполняющего Володины обязанности,  раздался звонок прямого телефона с пульта главного диспетчера, и ему было предложено прибыть в зал заседания директора к 12 часам. На заводе, в последние дни, усиленно муссировались слухи, что скоро появится новый директор, хотя большинство и сходилось во мнении, что старый всё же выйдет на работу и так просто не сдастся. Тем не менее, вызов во внеурочное время в зал заседаний мог означать, что дело всё-таки свершилось.

В коридоре перед залом и в самом зале сотня начальников, приглушёнными голосами, обменивалась мнениями и искала ответ на вопрос: «Зачем нас собрали?». Некие всезнающие, которые всегда есть в любом сообществе, шёпотом утверждали, что будут представлять нового директора и, будто, приехал даже сам Министр.
К 12 часам все расселись по своим местам, открылась дверь из кабинета директора, и оттуда вышел небольшого роста, крепко скроенный человек  в очках на крупной голове, увенчанной жёсткой, седой шевелюрой. На круглом и симпатичном лице, в первую очередь, бросалась в глаза странная особенность – очень узкий и чётко очерченный лоб, явно диссонирующий с массивной черепной коробкой. Мужчина занял центральное место за столом, за которым всегда сидел директор. За ним из дверей вышел секретарь Обкома партии и занял место по правую руку от первого. Потом появился незнакомый, высокий, красивый мужчина с открытым, улыбчивым лицом и сел слева. Последним вышел Главный инженер и примостился сбоку.

Когда все расселись, мужчина в центре поднялся, снял очки и произнёс:
      - Здравствуйте. Надеюсь мне представляться не надо, - сосед, наклонившись прошептал в ухо – Министр. Зверев. Умниц-а-а-а..., - а оратор продолжил, - а вот следующего товарища я Вам представлю. Иван Степанович, как вы знаете, тяжко болен. Для нас его уход с поста, большая потеря. Мы долго ждали его выздоровления, но врачи не дают нам никаких гарантий и вряд ли его скоро выпустят. Жизнь идёт вперёд, завод стоит на пороге огромных изменений и хоть Главный инженер и хорошо справляется с обязанностями, но заводу нужен директор. Прошу любить и жаловать – моим приказом и по согласованию с Обкомом партии директором Кировского завода, назначен Левченко Александр Александрович. Он в промышленности не новичок: много лет проработал Главным инженером Ижорского завода, а последние годы трудился в должности первого заместителя Председателя вашего Совнархоза.

После чего сел, всем своим видом давая понять, что он не столь уж бурно одобряет им же принятое решение, но .... После чего встал новый директор и, окидывая притихший зал внимательным взглядом, произнёс десятиминутный спич, заверив всех присутствующих, что он будет, не посрамит и добьётся.
Народ расходился, с совещания как с митинга, на котором звучали не тронувшие сердце слова обо всём и ни о чём. На душе у большинства остался тяжёлый осадок. Бывшего директора жалели. Он был строг и безжалостен; в то же время, дело знал досконально. Звучит банально, но он был справедлив и прежде, чем наказать, разбирался во всех нюансах; выдвинул на первый рубеж руководства массу молодых и пестовал их, как собственных детей. Да и не любили на заводе «варягов», поскольку большинство руководителей вырастали здесь.

Однако, новый директор оказался действительно деловым. Первое время ходил по цехам и знакомился и с производством, и с начальниками. В Володином цехе пришёл в восторг от автоматических линий и всей механизации, а когда узнал, что значительная её часть была выполнена силами цеховых служб, и по собственным идеям стал выделять, отсутствующего и временного начальников, из общей массы. Директор был металлургом и хорошо разбирался в процессах. Кроме того он имел богатый опыт работы на посту главного инженера огромного завода, на котором металлургия занимала немалое место, и прекрасно понимал, каких усилий потребовала выполненная работа от цеха в целом и его руководства в частности.

Познакомившись с заводом, новый директор взялся за его полное переоборудование. Он дневал и ночевал в Москве и Обкоме партии и добился возвращения на завод танкового производства. В КБ завода был, к тому времени разработан проект нового трактора, какого в стране ещё не производили. Это была колёсная машина с мощностью двигателя в 220 лошадиных сил. Монстр, предназначенный для работы на огромных пахотных массивах целины. Он, уже несколько лет, проходил испытания и был принят к производству. Заручившись поддержкой Обкома партии, директор добился выпуска постановления ЦК КПСС и СовМина СССР о коренной реконструкции Кировского завода и организации выпуска на нём 15000 тракторов «К700». С этого дня и долгих 20 лет завод находился в стадии непрекращающейся реконструкции, превратившись в гигантскую строительную площадку.

Кто не видел, как застраиваются огромные жилые кварталы? Десятки башенных кранов, величаво поворачивают свои длинные хоботы, медленно перенося ёмкости с бетоном, плиты перекрытий и пакеты кирпича. Внизу, под ними, копошатся десятки и сотни рабочих, по временным дорогам снуют автомашины, доставляющие то, что вскоре краны поднимут наверх, и на бывших пустырях вырастают новые дома.

Ничего подобного на работающем заводе осуществить невозможно. Цеха работают, сотни людей также копошатся, но не на строительных лесах, а у станков, по дорогам двигаются сотни электро- и автокар, автомашин и железнодорожных составов, перевозящих сырьё и готовую продукцию, и кажется, что вклиниться в этот налаженный ритм, не представляется никакой возможности, но строить-то надо. Для нового производства нужны новые станки, поточные и автоматические линии, новые цеха и складские площади, а значит нужно уплотнить существующие участки, высвободить места и на них, не мешая выпуску продукции, создавать новые мощности, постепенно вводя их в эксплуатацию. Задача, на первый взгляд, непосильная. Но её надо было выполнить, и её осуществили. Надо сказать, что в таком ритме и таких же условиях работали сотни предприятий, на ходу переходя на изготовление новых изделий.

На Кировском заводе, дело усложнялось ещё и тем, что границы завода расширить было невозможно, а по проекту предполагалось выпускать 15000 штук тракторов в год. Организовать такое производство, естественно, можно, построив на новом месте, новый завод. А как это сделать в условиях, когда нет ни одного свободного клочка земли? Только постепенно наращивая выпуск. Вот и начинали с первых 5 штук в год. На следующий год их надо было уже изготовить 100 штук, затем – 500, 2000 и так далее. 5 штук выпустили на старом оборудовании, для 100 понадобились уже новые участки, а для 2000 – тем более. Это был перманентный процесс, растянувшийся на два десятилетия, усугублённый ещё и тем, что программа выпуска тракторов, на ходу, была увеличена до 25000, и уже не К-700, с которых начинали, а новых К-701. А если к этому прибавить постоянное совершенствование главных турбозубчатых агрегатов, которые завод выпустил в эти годы для таких гигантов, как: атомные ледоколы «Ленин», «Арктика», а затем и «Сибирь», «Россия», «Таймыр», организацию выпуска новых танков Т-80 и самоходных орудий «Пион», строительство всевозможных очистных сооружений и пр., с трудом, но можно себе представить, каково было организовать такую работу.

     Обо всём этом можно было и не писать, если бы не то, что Владимир Корнеевич Греков был втянут в орбиту этой огромной работы, принимая в ней самое непосредственное участие. Поначалу, вернувшись с курсов с новым дипломом, он в поте лица трудился на своём рабочем месте, совмещая руководство цехом с работой в парткоме.

С приходом нового директора, это окончательно превратилось в работу на износ. Всё ускоряющийся ритм, количество новых задач, которые надо было решать, здесь и сейчас, изматывали до отупления. Ушли в прошлое споры с Рувимом, совместные обеды и встречи – ни на что не хватало времени. Книги вызывали полное неприятие и тошноту. Он читал газеты по необходимости, но и читкой данный процесс назвать было нельзя – он их просматривал, останавливаясь на заголовках и вырывая какие-то строки из текста. Возвращаясь с работы в свою комнату на улице Дзержинского, садился в бабушкино кресло и тихо дремал, под монотонную болтовню сына, устраивающего бои солдатиков, которых сам же десятками и лепил из пластилина. Солдатики были чисто условными и мало походили на человеческие фигуры, но противоборствующие стороны чётко различались цветом.

Галя, к тому времени уже возглавляла лабораторию термообработки и слыла крупным специалистом в этой области. Дома же на неё легли все заботы, поскольку Володя не в состоянии был ей помочь, не говоря уже о стареющей маме. Хозяйничать в коммунальной кухне, даже несмотря на то, что соседей было не много, не очень приятное занятие. Хотя скромная и непритязательная Галя, никогда не говорила о явно испытываемых ею неудобствах, Володя видел, что ей неприятно делить ванну со стариками – соседями, что она не чувствует себя хозяйкой в доме. Кроме того подрос Андрюшка и пожалуй надо поменяться с мамой комнатами и сделать себе маленькую спальню. Проблемы, постоянно возникающие на работе, усугублялись и неустроенностью быта, хотя лично он особых неудобств не испытывал, поскольку их просто не замечал.

Он любил свою квартиру, в которой прожил практически всю жизнь, исключая годы войны. Ему нравилась парадная лестница, хотя она и потеряла свой дореволюционный лоск. Здесь он лазил по крыше и знал на чердаке все укромные места. С крыши был виден купол Исаакия, шпили Адмиралтейства и Петропавловки, колокольня Владимирской церкви. Город казался гигантским лабиринтом, из которого нет выхода, а если он и есть, то теряется где-то далеко за Невой, или Средней рогаткой. Здесь всё напоминало детство, с которым совсем не хотелось расставаться.

 Грековы были внесены в директорский список на улучшение жилищных условий, но количество квартир, выделяемых на этот список, было столь мизерным, что очередь до них могла дойти к тому времени, когда Андрюшке уже надо будет жениться. Конечно, если бы пойти к директору, заручившись поддержкой секретаря Парткома, ему могли бы и выделить квартиру вне очереди, но позволить себе такую просьбу, он не мог.

 Сколько бы продолжалась такая жизнь, представить себе невозможно, но однажды позвонил Аркадий. В самом звонке не было ничего необычного, они перезванивались и даже встречались. Аркадий, к тому времени был уже начальником отдела сварки большого проектного института.
- Володька, есть предложение! – выпалил он сразу, после обычного приветствия.
- Какое? Торпедировать Белый дом?
- Лопух! Всё шутишь, а я серьёзно. Нам выделили дом под кооперативную застройку. Дом почти готов, кооператив сформировался, и осталось несколько невостребованных квартир. Есть трёхкомнатная квартира над нами. Надо срочно написать заявление и через пару месяцев можно въезжать!
- Хорошенькое дело! И сколько стоит это кооперативное счастье?
- Недорого. 3200 рублей
- Ого! У нас столько нет!
- Слушай, не валяй дурака! Что, у нас они были? Пошёл с шапкой по институту и набрал недостающие, Ты давай заявление, а деньги нам надо вносить после того, как кооператив зарегистрируют, так что время есть.
- Как-то неожиданно, надо с Галей поговорить, что ещё мама скажет?
- Нет, ты совсем ненормальный? У тебя, что, есть надежда получить в ближайшие сто лет квартиру от завода? Такой шанс выпадает раз в жизни! Хочешь звонить Галке – звони, но заявление неси до конца рабочего дня, а то поздно будет.
- Ладно! Привезу.

Деньги он собрал быстро, хотя список людей, у которых он их одалживал, был довольно обширен. В ближайшее воскресение, сговорившись с Аркадием, они, вчетвером, отправились к месту будущего проживания. Знакомство с местом энтузиазма не вызвало. Проехав пару остановок на автобусе, от станции метро «Парк Победы», они вышли на углу улицы Бассейной, и уже наметившегося проспекта Космонавтов, и оказались на огромном пустыре между проспектом и Витебской железной дорогой, на котором стояло несколько, почти готовых, пятиэтажных домов, сложенных, из крупных бетонных блоков. Вдалеке, на сколько хватало глаз, из земли, огромными глаголами, торчали десятки башенных кранов, по случаю воскресения, неподвижно застывших в одном положении.

Весь пустырь был покрыт толстым слоем раскисшей от осеннего дождя, перемолотой сотнями колёс и гусениц, грязью. Передвигаться по пустырю можно было только по узким, деревянным мосткам, возвышающимся над поверхностью этой бескрайней лужи, более чем на полметра. Мостки доходили, почти, до подъездов и заканчивались у едва наметившихся кусочков будущего тротуара. Зато, в непосредственной близости от домов, уже были построены - школа и детский садик. Невдалеке строился небольшой торговый центр. Что ещё нужно счастливому новосёлу, для того чтобы освоиться на новом месте?

Тем не менее, вид этого, затопленного грязью, колоссального массива, со строящимися, однообразно убогими и серыми, однотипными коробками, на жителей центрального района, красавца – города, произвёл, более, чем удручающее впечатление.

С трудом добравшись до своего подъезда, они проникли внутрь и оказались в своей будущей квартире. Аркадий, по долгу своего положения, уже бывал здесь ранее, а остальные, с интересом знакомились с местом, где им предстояло прожить всю оставшуюся жизнь. Человек, попавший в такую квартиру, независимо от чина и положения в обществе, реагирует на пустоту комнат одинаково. Он сразу, мысленно, начинает примерять, будущую расстановку мебели, определяя предназначение комнат, и придирчиво рассматривает качество отделки. Осмотр квартир, несколько, примирил их с действительностью, царившей за стенами дома, а всепоглощающий оптимизм советского человека, привыкшего к постоянному преодолению трудностей и святая вера в то, что дальше будет лучше, окончательно уверил их в правильности сделанного выбора.

Это сейчас деньги на купленную квартиру вносят тогда, когда только выделена площадка под строительство, и известно - сколько квартир должно быть в доме. В те годы, создания первых кооперативов в Ленинграде, к моменту первого взноса, в домах велись последние отделочные работы. Так что от дня, когда они познакомились со своими квартирами, до момента вселения, прошло всего пара месяцев.
Весной Грековы стали обладателями своей, собственной трёхкомнатной квартиры в пятиэтажном доме, на начинающем формироваться Витебском проспекте. Переезд  сопровождался, одновременно, грустью расставания с привычным укладом и радостным ощущением новизны. Старинная мебель перекочевала в антикварный магазин, так как габариты новой квартиры не были приспособлены к подобным роскошествам, а её сменила современная, гедеэровская стенка и румынская спальня, приобретенные Галей. Покупка была осуществлена, естественно, с переплатой, а посему  втайне от мужа, весьма негативно относящегося  к подобным мероприятиям.
 
Остались в прошлом близость театров и кино, Адмиралтейства и Эрмитажа и даже уютный огромный абажур над обеденным столом. Зато появилась возможность ежедневно общаться с Аркадием и Калей, а у Андрюшки через дорогу школа. Ушла в прошлое суета транспорта на проспекте, плотно прижатые друг к другу дома с венецианскими окнами и массивными, но навсегда закрытыми парадными дверями и ампирными лестницами.

Новый, только что начинающий застраиваться проспект,  был тих и просторен. Дома строились в затылок друг к другу и в шеренги с расстояниями между ними такими, что здесь можно было гонять в футбол, что и делала ребятня, которая в избытке поселилась в десятке первых домов. Постепенно исчезли мостки, а грязь сменили асфальтированные проезды к домам. Жильцы, сотнями, выходили на воскресники и сажали у домов тысячи деревьев и кустарников, и теперь там тенистые аллеи и милые цветники под окнами квартир первых этажей.

По случаю переезда было устроено грандиозное новоселье, с приглашением всех друзей и заимодавцев, обеспечивших причину торжества. После множества тостов и напутственных речей, разгулявшаяся компания вознамерилась оставить память о своём пребывании в новом доме и, выбрав наиболее видимое место  на стене спальни супругов, расписалась на простеньких обоях разноцветными карандашами. Цветной рисунок сохранялся на стене много лет, пока не был заклеен новым слоем обоев.
К зиме были приобретены лыжи и, иногда, по воскресениям, Аркадий с сыном и Володя с Андреем, прямо у дома, становились на лыжи и отправлялись на часовую прогулку по лыжне, проложенной вдоль железнодорожной насыпи. Ему нравились эти редкие вылазки, зависящие не только от свободного времени, но и от наличия снега, в не очень снежные, ленинградские зимы. Было приятно  бежать, вдыхая полной грудью, живительный, свежий воздух, не отравленный ещё выхлопными газами тысяч автомашин, проносящихся теперь по широкому Витебскому проспекту.

Наверное, каждого взрослого, особенно, городского человека, оказывающегося наедине с природой, неожиданно посещает это ощущение возврата в молодость. Володя не был исключением из этого правила. Как только он становился на лыжи, тело, как бы теряло вес, каждая мышца напрягалась. Морозный воздух пощипывал лицо, он ходко скользил на лыжах, и ему казалось, что он вновь 19 летний и сдаёт норму ГТО, чтобы получить зачёт по физкультуре. В такие минуты исчезали мысли о плане, реконструкции цехов, выговорах и заседаниях. Он сосредотачивался только на том, чтобы делать шаг более длинным, а дыхание ровным, становился вновь беззаботным и сильным. И неважно, что впереди бежали не приятели из студенческой группы, а собственный, уже восьмилетний сын и солидный начальник секретной лаборатории с таким же отпрыском, и ему давно не 19. Всё равно – ты молод, а значит - жизнь прекрасна, и будет ещё лучше!

Андрюшка пошёл в новую школу, которую и окончил через 10 лет. Отсюда он ездил в Политехнический институт и сюда же привёл свою первую, ставшую и последней,  девушку.  В эту же квартиру молодые привезли и свою дочь, родившуюся через пару лет после бракосочетания.

Прошли годы, умерла мама, вырос и уехал в собственную квартиру Андрей со своей семьёй, Володя, после этого занимал достаточно высокие посты, позволявшие получить более достойное жильё, но звонил ему я сегодня, в туже квартиру, в которую они въехали в 1965 году. Он не воспользовался своим положением и не поступился честью. Мне могут сказать – белая ворона. Возможно! Ещё раз отмечу – всё зависит от человека, а не от общества, в котором он живёт. Хотя отрицать его влияние на человека – глупо. Володя, и тысячи таких же, родившихся при Советской власти, были воспитаны ею. Это та школа, тот комсомол, та партия вкладывала в них идеологию, опирающуюся на патриотизм, стремление к честности и совершенству, служению главному слову – «Надо». Увы, с годами, эти принципы всё больше разрушала та же партия и тот же комсомол, и в результате мы имеем то, что имеем. Но я глубоко убеждён, что таких как он, в те годы, когда не всё ещё было порушено, было много, тем более, что идея, которой они служили, была великолепной! 

                Партком
 В один из дней осени следующего года Володю пригласил Первый секретарь парткома. Само по себе, такое приглашение ничего не означало, их и до этого дня было предостаточно и по разным вопросам, но сегодня у него было предчувствие чего-то нехорошего. Он мысленно стал проверять - не произошло ли в цехе какое-то событие, или он не выполнил очередного поручения парткома?

Стоя у окна он мысленно просматривал длинный список работ и поручений и не находил ничего, чтобы давало повод к приглашению. Ветер с залива с неистовством гнал воду в устье Невы, он свирепел ежеминутно, свистел и хохотал, находя сладострастное наслаждение от увеличивающегося количества сломанных зонтов, вырванных из рук  пакетов и сумок, катящихся под колёса автомобилей шляп редких прохожих. Он сдувал и, хохоча, швырял в лица остатки жёстких, побуревших листьев с тополей. Дождь исхлёстывал окна кабинета и его струи стекали вниз, проникали в щели старых рам, растекались по подоконнику и, сползая, оставляли пятна на свежеокрашенной стене. По проезжей части улицы, порывом ветра подхватило маленького котёнка и понесло, а он пытался собраться в комочек, никак не мог, и его швыряло и катило по дороге, как лоскут серой материи. Котёнка было жаль и ещё больше усилилось желание не   выходить из теплоты комнаты на улицу. Но не скажешь же секретарю парткома, что ему неуютно выходить под этот дождь с ветром, тем более, что не ждёт он ничего хорошего от его приглашения.

Зазвонил телефон, он взял трубку, ответил на пару вопросов и, тяжело вздохнув, натянул на себя ватник, на него просторный, тёмно-серый, полиэтиленовый плащ с капюшоном и под недоумённым взглядом Софьи Мойсеевны, отправился в партком.
Секретарь, как обычно, встал, пожав руку, предложил присесть и по пульту пригласил Сергея. Тот появился через мгновение, благо кабинеты были рядом. Между всеми тремя давно уже установились приятельские отношения, так что время на произнесение имени и отчества не тратили и обращались друг к другу по именам. Вообще, на заводе была принята такая форма обращения и определялось это, в значительной степени тем, что большинство руководящего состава того времени,  относилось к одной возрастной категории.

- Володь, как ты смотришь на то, чтобы оставить любимый цех и полностью переключиться на работу в парткоме? – произнёс первый секретарь.
- Не понял. Что, появилась новая освобождённая должность?
- Да, нет. Никакой новой, всё старое. Просто, Сергей от нас уходит и возвращается в своё СКБ на должность Главного инженера.
- Поздравляю Серёжа! Здорово! Успехов на новом месте.
- Спасибо.
- Ну, так вот, есть мнение, что ты вполне созрел для нового назначения. Опыта у тебя уже достаточно, завод и людей ты знаешь даже лучше бывшего шефа, так что тебе и карты в руки. Ну, как?
- Да чёрт его знает? - после некоторой паузы, произнёс Володя. - Неожиданно как-то. Не готовил я себя к партийной работе.
- Интересно, а к хозяйственной ты себя готовил? Никто из нас партийных школ не кончал. Мы все окончили технические ВУЗы и готовили себя к инженерной деятельности и все начинали рядовыми инженерами. Мы с тобой мастерами в цехах, Серёжа конструктором в СКБ, но так сложилось и мы стали партийными работниками, но ведь при этом остались инженерами и дипломов нас никто не лишал, а у тебя даже новый появился. Партийная работа – штука временная, но это опыт, который даётся далеко не каждому. Поработаешь здесь, а дальше видно будет. Серёжа, видишь, возвращается, но уже в другом качестве, я тоже не собираюсь здесь сидеть до пенсии, да и не дадут. Так что прочь сомнения, перебирайся в кабинет напротив. С директором вопрос согласован и даже по твоему заму тоже.
- Резко.
- А, как ты думал? Только так, и никак иначе. Некогда рассусоливать – работать надо. А работу я тебе обещаю. У директора планов громадьё и, кажется, он нам не даст почивать на лаврах. Иван Степаныч был могуч, но у этого такое количество идей, что при всём моём уважении к предшественнику, у того их и в помине не было. Хотя, не знаю, может и были, но он о них не говорил, а этот витийствует, как Цицерон. Заслушаешься!
- А ты, что веришь во всё это?
- Знаешь, мне кажется, что он не пустозвон. У него огромные связи, он безусловно умён и знает как надо решать ту, или иную проблему, умеет увлечь других своей идеей и обладает огромной пробивной силой. И ещё – он умеет слушать, а это, на мой взгляд, очень важно. Тебе придётся иметь с ним дело непосредственно, сам увидишь. Как, Серёжа, я прав?
- Несомненно.
- Ну, так я звоню директору, что он может подписывать приказ о твоём переводе на другую работу и назначении нового начальника цеха? Давай, давай, решайся, партия требует, - со смехом произнёс секретарь последние слова.
- Ну, раз партия требует, мне уже и не возразить, - в тон ему ответил Володя.

А ветер продолжал выть и злобствовать и громкоговоритель с пульта пожарной охраны каждые 10 минут сообщал о поднятии воды в реках и каналах на очередные сантиметры. На город надвигалось очередное наводнение, грозившее заводу, стоящему в устье двух рек, серьёзными неприятностями. К счастью, к вечеру ветер стих, вода пошла на убыль и катаклизм не случился, а вот в жизни Владимира Корнеевича, он произошёл. Секретарь парткома снял трубку прямого телефона с директором и сказал, что с Грековым вопрос решён, и приказ можно подписать.

- Всё! Дуй в цех, сдавай дела и через пару дней мы тебя ждём. Серёга тоже торопится, его там ждут новые свершения, так что не тяни.
Ветер по-прежнему напрягал свои силы и неистово дул, сгибая мощные стволы деревьев. Небо, сменило сито на дуршлаг и бросало в лицо пригоршнями, извергавшуюся с низко осевших от количества влаги туч, воду. Ветер толкал его в спину, заставляя чуть ли не ложась, отклоняться назад. Казалось, он хотел побыстрее затолкать его в кабинет и ускорить события, свалившиеся на него в это ненастье, а ему, наоборот, хотелось побыть одному, поразмыслить, оценить происшедшее. Ведь совсем недавно он мучительно переживал назначение на должность руководителя цеха. Он вписался в эту должность, понял суть работы, нашёл так необходимый баланс в отношениях с подчинёнными, часть из которых была с ним, до его назначения, его приятелями. Работай и совершенствуйся сам, совершенствуя цех! Так нет – опять новое назначение и куда? В Партком!

Больше всего ему хотелось понять, за что его выделяют. Что он делает такое? Как случается что он, неожиданно, оказывается в роли человека, получившего приз, не стремясь к нему? Какая сила выталкивает его наверх, направляя в новый поток? Ему казалось, что если он поймёт причину, то станет уверенней, отпадут сомнения, появится опора и силы, которые помогут справиться с новыми задачами.
Он прошёл мимо тёмной стены с размытыми пятнами  бледно светящихся окон здания, где был его кабинет и направился в цех. Он знал его досконально. Знал каждую единицу оборудования, нет не устройство, а то где она установлена, какую роль выполняет в процессе, знал каждого рабочего, если не по имени, то пофамильно – точно. Он исходил его вдоль и поперёк несчётное количество раз и пропитался запахом горелой земли и крепителей. 12 лет он приходил сюда ежедневно и прирос к этим печам и автоматам, конвейерам и людям, которые поверили в него, и с которыми он вывел цех в один из лучших на заводе. Какие ребята: слесари, сталевары, стерженщицы, электрики, водопроводчики! Это были мастера высшего уровня, с которыми можно было решить любую проблему. А что там? Там их не будет. Там не на кого будет опереться, а ответственность возрастёт несоразмерно. Там ты будешь один на вершине, а перед тобой весь огромный завод с его 30000-м коллективом. Ужас!

Цех работал в обычном режиме. Грохотали выбивные решётки, обнажая куски раскалённого металла, методично шипел, выбрасываемый из десятков цилиндров, отработанный воздух, выталкивались на рольганги половинки форм, собирались вместе и плыли под ковши с раскалённым, жидким варевом, чтобы завершить свой короткий жизненный круг на выбивке. Цех  ещё даже не подозревал, что начальник, практически, прощается с ним.

Поднялся на второй этаж и пошёл по основному проходу. С ним приветливо здоровались, кивая, или махая руками в рукавицах. Весть о том, что начальник в цехе разносилась быстро и, по установившейся традиции, появлялись старшие мастера, сопровождая начальника по участку. Они о чём-то говорили, он ещё что-то обещал, но уже делал это, как-то отрешённо. На плавилке его тоже ждал удивлённый Рувим. Поздоровались и ему, вдруг захотелось поделиться с ним новой вестью. Они зашли в конторку. Здесь всё было по старому и до боли знакомо. Снял плащ и сел на место мастера. Как в старое время они были одни, никто не заглядывал в конторку, поскольку сменный мастер был на участке, и была возможность поговорить. Они давно уже не беседовали в такой обстановке.

- Что с тобой? Ты чего в такую погоду вылез на улицу? Как говорили старики: «В такую погоду, хороший хозяин собаку на улицу не выпустит».
- Случилось. Меня в Партком вызывали.
- В Партком? За что? Какие грехи на безгрешное тело хотят повесить?
- Ну почему сразу грехи и повесить? Ты совсем не веришь в благие порывы партии?
- Мне кажется, что туда для благих вестей в рабочее время не вызывают.
- Ты не забыл, что я член бюро парткома?
- Да, нет, не забыл, но, если бы это был обычный случай, ты бы так не говорил. Так чего они тебя?
- Меня забирают из цеха.
- Забирают? Как это забирают? Разве можно забрать кого-то, или что-то не спросив согласия хозяина?
- Допустим, что можно, но это не тот случай. Меня спросили, но так, что я не мог отказаться. Меня назначают на должность второго секретаря.
- Ничего себе! Так, в общем-то, хорошо! Ну, не сидеть же тебе вечно в цехе. Это серьёзная подвижка в карьере, оттуда путь только выше.
- А ты считаешь, что я очень стремлюсь к высоте?
- Володь, ну не надо так уж показывать свой альтруизм и бескорыстие. Никто тебя не обвиняет в карьеризме, но, зная тебя, твои знания и кругозор, я никогда не поверю, что пределом твоих мечтаний была должность начальника цеха.
- Знаешь, я как-то, никогда об этом не думал. Ты лучше остальных знаешь, что я не рвался к должности зама, меня вынес случай и этот случай называется твоим именем. Тогда я не задумывался над тем, что же дальше. Вот ты ограничил свой рост начальником участка и твёрдо держишь эту линию. Я себя никакими рамками не ограничивал, не ссужал их, но и не расширял, во всём положившись на волю случая. Я, как ты знаешь, фаталист.
- Так чего переживать? Выпал случай – пользуйся и двигай вперёд.
- Это верно. Логика предыдущей жизни диктует именно такую форму поведения, но меня, как всегда, гложут сомнения. Справлюсь ли, и не попрут ли меня, через пару месяцев  оттуда?
- А каковы основания? Ты, что – глупей предшественника? Или меньше знаешь людей на заводе? Ты проработал в парткоме год, ты знаком со всем руководством завода, всеми секретарями партбюро и членами Завкома. Чего бояться? Тем более, что прецедент уже не столь давно был. Надеюсь, ты помнишь сомнения при назначении на цех? И что? Справился? Думаю, что там будет даже проще. Власти больше. Так что нечего бояться! Глупо и не аргументировано.
- Думаешь, глупо?
- Не думаю, знаю!
- Трудно. Привык я к цеху, к людям, запаху, к земле. Вроде, как врос корнями в неё, а теперь меня пересаживают в другую землю и даже без обычного кома наросшей старой, даже корни стряхиваются. Там совсем другие отношения, другая жизнь. Сумею ли приспособиться?
- Это не страшно. Главное, что корни не повреждены, а при грамотном поливе и своевременной подкормке, саженец приживётся и, со временем, начнёт плодоносить. Всё будет нормально! А приспосабливаться не надо. Надо продолжать свой путь и полагаться на собственную интуицию и воспитанную порядочность. Поверь, там, не так много таких и надо пользоваться моментом, чтобы увеличить их количество.
- Думаешь?
- Знаю! Уверен!

Они проговорили довольно долго и Володя, внутренне успокоился. Осталось только сожаление о том, что подобных бесед уже больше не будет. Новое назначение, практически исключало совместное общение в конторке мастера. Они сохранили и в дальнейшем добрые отношения и изредка встречались на очередных юбилеях, но близость, с годами, пропала и это была своеобразная плата за более высокое положение. Сколько таких, невосполнимых, потерь переживает человек на жизненном пути. Уходят в воспоминания школьные друзья, затем институтские. Мы знакомимся и сходимся с новыми людьми, поступив на работу, но стоит её сменить, или подняться по служебной лестнице на несколько ступенек и они тоже, как правило, исчезают из нашей жизни. Жаль! Вместе с ними уходит и частичка собственной данности. Расставаясь со старыми привязанностями, мы меняемся, и весьма часто, не в лучшую сторону. Нельзя расставаться со старыми друзьями! Они позволяют сохранить лучшее, что в нас было.

 Сдавать дела не пришлось. Заместитель был полностью в курсе всех дел, так что они, чисто формально, подписали акт передачи цеха, точно повторив предыдущий процесс приёма цеха от Алексея. Потом была традиционная отвальная. Никто не знает, кем и когда была заложена традиция отмечать подобные события всем миром, но приходит человек на работу – проставься, уходит – устрой отвальную, родился ребёнок – надо обмыть пальчики, наградили – обмой награду, опять же, в стакане; умер – надо помянуть. Так всю жизнь и сопровождает русского человека бесконечное обмывание. И льётся, и пьётся и белая горькая, и самогон, и коньяк, и дешёвый портвейн, вот только чище люди не становятся.

Володя договорился с заведующей столовой в Доме Культуры, что они накроют столы и приготовят закуску. Накупил водки и пригласил почти весь состав руководителей служб и участков. После работы все собрались за длинным столом, уставленным блюдами с бутербродами, салатами и значительным количеством бутылок со «Столичной». Традиционный вечер с тостами и панегириками в честь уходящего, с пожеланиями успехов на новом поприще и пр. начался с пространной речи Рувима, как самого близкого к виновнику торжества. Он, естественно, под хохот сидящих, прошёлся по всей истории пребывания Володи в цехе и отдал дань его «неоценимым заслугам» в деле модернизации и совершенствовании форм управления. Высказал напутствие держать «макгу» в дальнейшем, а главное – не терять чувства юмора и связи со старыми друзьями, которые всегда придут на помощь, если она потребуется. Ну, а  дальше всё понеслось. В общем, всё, как у людей. Было приятно и грустно.
На склоне лет, рассуждая, ещё до нашего отъезда, о прожитой жизни, он говорил, что если её сравнить с дорогой, то до дня его переселения в кабинет второго секретаря Парткома, он двигался сначала по лесной тропинке, окружённой прелестным лесом с экзотическими деревьями, остро пахнущими травами и полянами, покрытыми яркими цветами. Тропинка перешла в просёлок, появились небольшие домики, окружённые палисадниками. Кончилась деревня, начался тракт, приведший его в город. Он долго шёл по улице. Она была вполне обустроена, но узкая, ограничивающая обзор прекрасного города, по которому он продолжал движение, и, вдруг, он вышел на широкий бульвар, и появились красивые дворцы, тенистые аллеи, призрачные замки и простор, с видящейся вдалеке площадью. Самое удивительное в этом движении, которое повторяет любой человек в своей жизни, было то, что он всё время шёл по прямой. Его никто не вёл, ему не надо было искать обходных путей и петлять по переулкам. Он двигался вперёд, не сворачивая и не меняя ориентиров.
Однако, до момента анализа прожитого было ещё далеко, а ежеминутная действительность была весьма далека от философских рассуждений и требовала постоянной реакции, на изменяющуюся реальность. О роли партийной организации в текущей жизни любого предприятия, после крушения советской власти, не писал только ленивый. На разные лады перепеваются рулады на тему о тлетворном влиянии партии, на её разрушительную силу, приведшую, в конечном счёте, страну к гибели. Многое из этих сентенций – верно, но многое, просто противоречит здравому смыслу.
Всё и всегда зависит только от людей. Даже в самых демократических государствах, смена президента, или канцлера, ведёт к пересмотру политики, и только очень умные люди стараются сохранить преемственность, хотя и принадлежат к иной партии, нежели предшественник. И сколько раз приход нового человека на вершину власти, ставил государство в весьма неприглядный вид. Даже хорошие менеджеры, сплошь и рядом приводят свои предприятия к банкротству, и это совершенно не зависит ни от государственной формации, ни от партии, в которой они состоят. Всё просто – есть плохие и хорошие организаторы, есть честные и продажные, есть альтруисты и эгоисты. Есть они в любом обществе, и никто не посчитал в каком их больше.
Говорят, что человек, на месте руководителя, должен быть специалистом в той области, которой руководит. Верно! Однако, на мой взгляд, главное не это, а его ум, достаточный кругозор, чтобы охватывать весь круг вопросов, связанных с его должностью и способность подобрать команду. Одна специальность ничего не даёт. Можно быть великолепным спецом, иметь десяток авторских свидетельств и патентов, но быть полным профаном в деле руководства людьми и, как следствие, не справиться с новой задачей. А можно не иметь такого багажа, но обладать умением собрать команду, убедить её работать, и направить знания и опыт других в требуемое русло, тем самым став признанным авторитетом. Так было и так есть всегда, иначе, как объяснить, например, феномен, Рейгана, признанного лучшим президентом США, хотя до этого он был не очень сильным киноартистом. Как мог простой ефрейтор Шикльгрубер стать всесильным фюрером Германии? Или простой артиллерийский лейтенант Бонапарт, превратиться в бессмертного императора Наполеона, творца французской конституции и великого полководца? И таких примеров – не счесть.
И в Советском Союзе были великолепные директора заводов и председатели колхозов, и никакая партия не могла, да и необходимости не было, вмешиваться в их дела хозяйственного руководства, а вот помочь, в необходимых случаях, могла, ибо в её руках была действительно огромная власть. Однако, как и везде, на директорских должностях и в рядах партийных бонз, оказывались проходимцы и карьеристы, и тогда предприятие не спасало ничего.

Разоряются и многолетние хозяева предприятий на Западе, хотя при прародителях их фирмы процветали. И в капиталистическом обществе, сплошь и рядом, огромными концернами управляют не их хозяева, а приглашённые директора, получающие установленную зарплату, точно также как и при советской власти. Правда, зарплата не сообразная, но это уже другое дело. Однако, и их освобождают от занимаемых должностей, если они не обеспечивают надлежащего руководства и процветания компаний. Разница лишь в том, что данную операцию осуществляют акционеры, а не бюро парткомов и обкомов. Так что разница не велика, и не партия и строй, и не частная собственность ведёт к прогрессу и процветанию, а пресловутый, человеческий фактор.

Принципиально работа второго секретаря Парткома была схожа с работой начальника цеха, только менее конкретна, зато охватывала более широкий диапазон. Те же графики выполнения плана, те же разбирательства происшедших несчастных случаев, те же просьбы на выделение квартир и жалобы на несправедливость мастеров.
Однако появилось и много нового. В первый же день его работы на новом месте в кабинете раздался телефонный звонок, что не было чем-то необычным, поскольку аппарат трезвонил уже с утра.

- Привет.
- Привет, Женя, - звонил начальник 1-го отдела Женя Ахтырцев, которого Володя хорошо знал, ибо до своего назначения на эту должность, он много лет проработал инструктором Парткома.
- Поздравляю с новым назначением!
- Спасибо! Вот только не пойму, стоит ли с этим поздравлять?
- Почему не стоит? Стоит. Работа, как работа, только уровень повыше, нежели начальник цеха. Да, вот ещё и кругозор расширяет. Ты зайди ко мне, надо тебе удостоверение оформить. Ты теперь большой начальник, так что вместо пропуска получишь удостоверение и будешь ходить по родному заводу, куда захочешь и когда захочешь. Видишь – вот и выгода, пусть небольшая, но всё же! Так что, не тяни.
- Ладно, сегодня и зайду.

Через пару дней он сдал девочкам в 1-ом отделе свой пропуск и получил  взамен удостоверение, в котором, рядом с фотографией, было написано, что изображённый на ней, Греков Владимир Корнеевич, является вторым секретарём Парткома Кировского завода. Два небольших, фиолетовых штампика, проставленные в нём, свидетельствовали, что означенный секретарь имеет право посещать завод и любое его подразделение в течение 24 часов в сутки и проносить на завод портфель без досмотра.

Володя, проработав на заводе более 10 лет, естественно, был в курсе того, какая продукция на нём изготавливается, однако, даже работая в Парткоме, он ещё не был в целом ряде цехов. Теперь вход туда был для него открыт, и надо было познакомиться с ними. Первые дни он взял за правило, ежедневно посещать один из закрытых цехов. 

Увиденное, поражало воображение. После пропитанного дымом и гарью, вечно грохочущего, литейного цеха, механосборочные цеха казались чистыми лабораториями, в которых трудятся сотни универсалов, способных сделать всё – и подковать блоху, и построить сложнейший агрегат, наполненный ультра-современным оборудованием.
Пройдя через пост охраны, на котором стоял солдат с карабином, он попал в гигантский цех, построенный ещё при Н. И. Путилове, служивший тогда для сборки орудийных башен главного калибра военных крейсеров. Где-то наверху, на недосягаемой высоте, позванивая, перемещались, один над другим, два мостовых крана, а внизу стояли десятки огромных станков, на которых вращались блестящие валы, заготовки под будущие шестерни диаметром под 3 метра. На сборочных стендах, сверкая тысячами блестящих лопаток, стояли роторы будущих турбин, а рядом, на другом стенде стояла уже почти собранная турбина, обвешанная десятками труб, патрубков и фланцев.

В другом цехе, где охрана была ещё более придирчива, он увидел гигантский насос, высотой с двухэтажный дом, предназначенный для очередного блока новой атомной электростанции. Вызывала неподдельный трепет мощь многотонных танков и самоходных орудий, собиравшихся в сборочном цехе танкового производства. Знакомство с цехами дало ему пищу для размышлений. С одной стороны, он был горд за завод, производящий столь сложную и нужную продукцию, с другой, понимая, что в определённой степени, теперь нормальный ход процесса, будет зависеть и от него, испытывал от этого робость, ибо мало знал о самих изделиях. Следующим шагом было знакомство с работой конструкторских бюро, где они создавались.
С присущей ему въедливостью, он вникал в конструкцию новых изделий, знакомился с испытательной базой КБ и принимал участие в обкатке изделий. Однажды упросил начальника сдаточного цеха разрешить ему съездить на огневые испытания танка на полигон, который располагался на Ржевке. Это был незабываемый эпизод. Мало того, что он принял участие в стрельбах, и наблюдал слаженную работу расчёта, так ему ещё продемонстрировали «работу» установки «Град». Это было потрясающее ощущение, ибо зрелищем его назвать было нельзя. Он только слышал из укрытия, как с ужасным грохотом, с интервалом в 10 секунд, с установки стартуют огромные сигары ракет, унося в себе металлические болванки, вместо снарядов, и оставляя после себя облако дыма, пахнущего смертью. Он живо себе представил, что осталось бы в подлеске полигона, если бы ракеты несли в себе смертоносные заряды, а не болванки.

К знакомству с разнообразной продукцией завода и его подразделениями, проектировавшими, испытывавшими и изготавливавши-ми её, добавились и обязанности связанные с выходом во внешние организации и в первую очередь Райком и Обком партии. На всю оставшуюся жизнь он запомнил своё первое посещение Смольного, где размещался Обком партии.

Открыв огромную дверь, он вошёл в вестибюль здания, знакомого по десяткам кинокадров из фильмов о революции, он предъявил часовому на входе партбилет и прошёл в коридор первого этажа. Влево и вправо разбегались длинные ковровые дорожки, по которым перемещались десятки людей. Поднявшись по красивой, парадной лестнице на второй этаж, он оказался в более широком, нежели на первом этаже, коридоре. Сердце бешено колотилось. Он был уже совсем не молод и достаточно опытен, чтобы избавиться от романтических чувств. Тем не менее, от сознания, что по этому коридору ходили вожди революции, здесь вершились судьбы миллионов людей, тут работал и погиб С. М. Киров, был штаб, руководивший обороной Ленинграда в недавней войне, он испытал неподдельное волнение.

Прежде чем пройти в кабинет секретаря Обкома, курировавшего их завод, он прошёлся по коридору второго этажа. Заглянул в боковой коридорчик в конце которого был кабинет Первого секретаря Обкома. На стене коридорчика была табличка, извещавшая, что за данной дверью находилась комната, которую занимал В. И. Ленин. В ходе обследования, он обнаружил книжный магазин, на полках которого стояли дефицитнейшие издания и с тех пор, каждое посещение Смольного, он завершал здесь, унося с собой увесистую пачку литературы.

Однако, не возможность приобрести ранее недоступные книги, произвело на него то, неизгладимое, впечатление посещение Смольного, а странное ощущение сопричастности к событиям, изменившим мироустройство. Он, вдруг, ощутил, что, попав сюда, сам становится одним из тех, от кого зависят судьбы многих. Именно тогда он понял, насколько увеличилась мера его ответственности перед другими. Пусть это не вся страна и даже не город, а лишь коллектив одного завода, но это уже не цех, а нечто значительно большее, и он не имеет права оступиться, предать людей и дело, которое ему поручили. Он пронёс это чувство ответственности и преданности идее через всю жизнь, оставшись верен принципам, которые считал основополагающими, несмотря на все катаклизмы, произошедшие в будущем.

Вскоре его стали вполне адекватно принимать и в Райкоме, и в Обкоме, тем более, что и там, и там оказалось достаточно много выходцев с завода и Политехнического института. Не было случая, чтобы значок выпускника общего ВУЗа, вне зависимости от их предыдущего знакомства, не вызывал ответной и благоприятной реакции, точно так же, как не могло быть и речи, чтобы не помочь бывшему коллеге по заводу. Однако, это совсем не означало снисходительного отношения к провалам сроков освоения новой продукции, или государственного плана. Наказание, в таких случаях, следовало неукоснительно, и отвечать за это ему приходилось  наравне с директором завода. И тут уж никакие знакомства не помогали. Увы, причин для очередной выволочки на бюро Обкома было предостаточно. Ведь в круг ответственности секретаря парткома входили, наравне с указанными вопросами, и обеспечение: сроков ввода новых мощностей, и техники безопасности и сокращение количества несчастных случаев, строительство детских учреждений и больницы, организация отдыха детей во время летних каникул и количество собранного металлолома на субботниках и воскресниках.

Он, со свойственным ему желанием сделать работу наиболее качественно, вгрызался в проблемы, вникая в мельчайшие нюансы, тем самым знакомясь с десятками новых людей, руководителями служб, рабочими и мастерами. Это была великолепная школа, учившая работе с людьми, поиску разных подходов, новым знаниям не только в технических дисциплинах, но и в психологии, логике убеждения, экономике и пр. Ведь бессмысленно требовать от Главного энергетика, повышения производительности кислородной станции и не знать хотя бы принципа её работы. Смешно говорить с начальником цеха о браке при обработке шестерён, и не знать на каких станках их делают. У него хватало ума и способностей, учиться и не делать скоропалительных выводов, не разобравшись и не посоветовавшись со специалистами.

 Однако, главная работа была не во взаимоотношениях с заводчанами, а решение заводских проблем в иных инстанциях, ибо был ещё Главный санитарный врач города, с которым надо было улаживать вопрос с закрытием мартеновского цеха, так как не закончено строительство газоочистки, а срок, данный Санэпидемстанцией - истёк. Или, Главный Государственный инспектор Балтийской региональной комиссии по охране водных ресурсов, пригрозивший закрыть гальванический цех по аналогичным причинами надо ехать с заместителем директора завода, и кланяться в ножки, умоляя не делать этого. И т. д. и т. п. Точно такие же вопросы ему приходилось решать и в должности начальника цеха, только масштаб задач был меньше и решался на более низком уровне. 

А директор с каждым днём подбрасывал всё новые идеи и с огромным энтузиазмом принимался их решать. Это был человек неуёмной энергии и пробивной силы, ораторского таланта, и что совсем уж странно – глубоких профессиональных знаний. Несмотря на колоссальную загруженность на работе, он умудрялся готовить докторскую диссертацию, которую, в конце концов, защитил.

Ему, в дальнейшем, завод был обязан тем, что вместо заявленной потребности в 15 тысяч тракторов, их выпуск был поднят до 25 тысяч. Пришлось, по ходу дела, менять проектную документацию и объёмы строительства. Надо было строить цеха для расширяющегося выпуска танков, возвращённых по его инициативе на завод. Росла потребность в турбинах для военно-морского и гражданского флотов, снесли старую прокатку и на её месте смонтировали новый, современный прокатный стан, какого не было во всей стране. В довершение всего, директор задумал осуществить огромную программу по строительству социальных объектов, а это был и грандиозный пионерлагерь на побережье Чёрного моря, и пансионаты под Сочи и в Стрельне, и заводской профилакторий, и ещё масса всевозможных строек. Всё это растянулось на несколько пятилеток, и добиваться реализации пришлось уже не только ему, но и тем, кто пришёл на смену.

Несмотря на постоянные перемещения участков в цехах, установку новых, более производительных станков, площадей катастрофически не хватало. Тогда был организован целый ряд цехов за пределами города и даже области. А их надо было сначала найти, договориться с местными властями, насытить квалифицированными кадрами и наладить доставку продукции на основную площадку. Апофеозом этой титанической работы, было присоединение к заводу Тихвинского Центролита и, как следствие, создание объединения, в составе которого трудилось уже более 60 тысяч человек.

Ну, а что же наш герой? Должность второго секретаря Парткома он занимал всего лишь год. Партком завода был, в некотором роде, институтом по подготовке руководящих работников следующего звена в цепочке государственных деятелей. В частности, отсюда вышла значительная часть Председателей Кировского райсовета, первых и вторых секретарей районной парторганизации и т. д. Не миновала чаша сия и Володиного начальника, которого назначили Председателем Райисполкома. Видимо, вопрос о преемнике у руководства районной организации, так же как  и директора завода, не стоял,  тем не менее, формальности были соблюдены. Володю вызвали на бюро Райкома и без лишних проволочек, утвердили в должности. Однако, это было ещё не всё. Полная передача власти, могла быть осуществлена только после утверждения кандидатуры на бюро Обкома партии, а там процесс уже прошёл не столь благостно.
Явившись, вместе с предшественником и директором завода на бюро Обкома в Смольный, Володя испытывал сильное волнение. Он не рвался к этой должности, наверное, достаточно легко перенёс бы и отказ, но сам факт разбирательства нервировал, и в глубине души, всё же, копошилась вредная мыслишка: «А, что, если не утвердят? Значит слаб!  Стыдно!».

Войдя в зал, где проходили заседания бюро, они были усажены в сторонке от стола, за которым восседали члены бюро, во главе с Первым секретарём Василием Сергеевичем Толстиковым. Некоторых, из сидящих за столом, Володя уже знал, но с  большинством знаком не был. Утверждение т. Грекова на пост первого секретаря Парткома Кировского завода, стояло в повестке дня, первым вопросом. После его объявления, участники заседания, сидевшие за столом, устроили ему перекрёстный допрос с пристрастием, заставив рассказать весь свой производственный и ученический путь, вспомнить родителей и учителей, количество поощрений и выговоров и проверив, чисто производственные знания. Вердикт был вынесен – положительный.

На этот раз передача дел не была уже чистой формальностью. Его ознакомили с секцией учёта парторганизации, доступ в которую был возможен считанным людям, ибо здесь, в массивных сейфах, хранились учётные карточки членов партии и что в них было записано, не должно было быть ведомо никому, кроме лиц особо допущенным. Он расписался в акте о получении круглой печати Парткома и долго отрабатывал подпись, которую вынужден был несколько изменить так, чтобы читалось именно Греков, а не как-нибудь иначе. Получил ключи от дверей Парткома и был представлен в охране, как один из тех, кому доверена их сдача и получение. Была ещё множество нюансов, в которые его посвятил, покидавший своё кресло, предшественник. Вечером этого же дня, к нему зашёл Андрей – шофер  с парткомовской «Волги» и спросил, ко скольки подавать машину завтрашним утром. Ответ обескуражил: «Приходи на завод в нормальное время. Я доеду сам».

Теперь у него был большой кабинет с громоздким коммутатором, на который были выведены все телефоны руководителей завода и секретарей цеховых парторганизаций, длинным столом для заседаний и двумя шеренгами кресел вдоль него, выстроившихся, как солдаты почётного караула у ковровой дорожки. Вместе с этими внешними атрибутами, в его руках оказалась, действительно, огромная власть, но и на плечи легла не меньшая ответственность.

10 лет, как папа Карло, он наравне с руководством завода, организовывал стройку и расширение огромного предприятия, отвечал за план и срывы графиков, получал выговора и выслушивал нагоняи. Ездил в столицу и участвовал в совещаниях у Министра и в ЦК партии, принимал высокопоставленных гостей на заводе, организовывал и открывал торжественные митинги по случаю таких посещений.
На один из юбилеев ему преподнесли альбом фотографий, где он был запечатлён для потомков с товарищами: Косыгиным и Брежневым, Вальтером  Ульбрихтом и Тодором Живковым, Эдвардом Гереком и Яношом Кадаром и т. д. Передовой завод, «колыбель трёх революций», считали своим долгом посетить все высокопоставленные заграничные гости Ленинграда, не говоря уже о собственных руководителях страны, и ему приходилось их принимать, сопровождать и произносить в их честь приветственные речи.

При всём том, он, как и в студенческие годы в комсомоле, оказался странным партийным секретарём. Брался за решение задач, которые абсолютно не входили в круг обязанностей, принимал участие в мероприятиях, просто потому, что считал, будто его место, в данный момент, именно там, а не в кресле секретаря Парткома. Он делал своё дело, будучи уверенным, что всё, что он делает, идёт на пользу заводу, а значит так надо.

Это странное и такое коротенькое слово – «Надо». Чем объяснить то, как много оно значило в жизни тысяч людей, воспитанных в первые десятилетия советской власти? Руководствуясь им, люди шли строить и учиться, в кружки Осовиахима и в окопы к испанским коммунистам, добровольцами в туннели Метростроя и на фронт. Сотни, тысячи, если не миллионы, только в святой убеждённости, что так НАДО, отдавали свои жизни на войне и отстояли Ленинград, боролись в тылу у немцев и возводили новые заводы в Сибири, высаживались на льдины на Северном полюсе и создавали фронтовые бригады из Народных артистов. Сегодня, когда общим мерилом любого дела, являются деньги, молодым людям невозможно даже представить себе, а тем, кто в состоянии, это кажется бессмысленным, что можно было, руководствуясь только этим словом, простаивать по две смены на работе, сутками не уходить из лабораторий и месяцами бродить по горам, в поисках новых месторождений урана. НАДО – перестало быть просто словом, оно превратилось в понятие.

Для Грекова это слово означало всё. НАДО и он шёл, ехал, организовывал, убеждал, хвалил и наказывал.  Только директору и ему обязан завод тем, что на его базе было  создано объединение, а директор стал называться Генеральным, со всеми вытекающими последствиями. Он летал в Казахстан и в пустыне участвовал в испытаниях новейшего газотурбинного танка, созданного на заводе, делая в жару и в пыли сотни километров в грохочущей и раскалённой машине, считая, что тем самым сможет ускорить принятие танка на вооружение. Ездил в Геленджик и уговорил партийное и хозяйственное руководство области разрешить начало эксплуатации нового пионерлагеря на временных очистных сооружениях, тем самым ускорив его освоение на три года.

Никто и никогда не слышал от него призывов, вроде – «Вперёд к победе коммунизма», зато  он, единственный в городе, разрешил провести в заводском Дворце культуры, первую в городе выставку ленинградских художников – авангардистов. Как он убеждал Обком партии – неизвестно, но то, что она прошла при огромном стечении людей – это точно.

В один из вечеров декабря 1974 года, к нему в кабинет зашёл директор ДК им. Газа и, после небольшого вступления о необходимости активизировать работу Дворца Культуры и привлечения большего количества посетителей, предложил устроить в вестибюле Дворца выставку работ ленинградских художников – авангардистов. Володя был неплохо знаком с живописью классиков. Он легко ориентировался в залах Эрмитажа и Русского музея, неоднократно посещал и московский музей им. Пушкина, и Третьяковскую галерею,  однако, понятие абстракционизма для него было связано лишь с грубой критикой работ этих авторов Хрущёвым в Манеже, и отголосками, пришедшими из столицы по случаю разгона неофициальной выставки в Измайловском парке.

Он любил живопись, но никогда не причислял себя к её ценителям и, тем более, к специалистам. Он воспринимал картину на уровне ощущений – нравится – не нравится. Его никогда не привлекали лики святых, глядящие со старинных икон в залах Русского музея, зато он мог подолгу простаивать перед картинами Верещагина и Сурикова, рассматривая тончайшие нюансы мимики на лицах солдат, катящихся с горы, или русских воинов и татарских лучников на картине «Покорение Сибири Ермаком». Ему очень нравился Врубель с его сине-лиловыми тонами и, как бы, размытыми лицами и фигурами. Он обожал французских импрессионистов, но не принимал творчества Пикассо и новомодных течений всевозможных кубистов и модернистов иже с ним.
Предложение директора поставило секретаря Парткома в тупик. По существу, это было прерогативой самого директора – разрешать, или не разрешать проведение одного из множества мероприятий в стенах Дворца. Приход же его за разрешением в Партком, означал лишь то, что директор боится рисковать, и ему нужна поддержка на случай очередного разгрома со стороны высших партийных органов. Примеры уже были.
Володя развернулся на кресле и нажал кнопку прямой связи с заместителем по идеологии:
- Гена, ты не очень занят, зайди ко мне, посоветоваться надо.
- Иду.
Через минуту в кабинет вошёл средних лет, сухощавый мужчина, с тонкими чертами лица, большими залысинами и редкими волосами. Внимательно посмотрел на директора Дворца Культуры и, подавая ему руку, небрежно, сказал: «Привет. Теперь пришёл к Владимиру Корнеевичу?».
- Он, что, уже был у тебя?
- Нет. Но звонил. Я ему сказал, что вопрос надо обговорить в Обкоме, а ему, видно, не терпится.
- Ну, Обком – это само собой, а ты сам к такой идее, как относишься?
- Да, если честно, то мне наплевать, кто там, что малюет. Ну, хотят показать своё, нетленное и не совпадающее с общепринятыми понятиями о живописи - пусть показывают! В конце концов, наших Передвижников тоже не признавали. Французы своих импрессионистов кляли всякими непотребными словами, я уж не говорю о бедном Ван Гоге и десятках ему подобных. А, кто их сегодня не знает? Так что – чем чёрт не шутит?
- Ты знаешь, я не большой поклонник Никиты Сергеевича, но ведь за что-то он набросился на предшественников нынешних ходатаев? Не может быть, что только по причине личной неграмотности.
- Володя, какая разница - за что он на них набросился? Любой протест вызывает недовольство традиционалистов и властей, и тотчас привлекает к себе внимание масс. Кто знал об этих «нонконформистах»? «Узкая прослойка интеллигенции». А сегодня они у всех на устах. Он им такую рекламу сделал, что они на ней до конца жизни проживут, а картины у них будут скупать иностранцы и платить бешеные деньги. Ну, как же - Генсек раскритиковал! Значит, тут что-то есть!
- Какой вред от них? Да, никакого! Вред будет, если не разрешим. Вот, тогда все заорут, а ребята устроят выставку на какой-нибудь квартире, или мансарде, одного из членов Союза Художников, симпатизирующего своему ученику. Правда, увидят её меньшее количество людей, зато слухов будет сверх меры. Нам это нужно?
- Ладно. Давай, так и порешим. Ты обговори вопрос со своими в Обкоме, я тоже поговорю. Женьку Ахтырцева я тоже возьму на себя. Ему ведь нужно будет обсудить предложение со своими. Те, ведь тоже такими делами занимаются. Встречаемся послезавтра, в это же время. Идёт? Успеешь?
- Успею.
- Вперёд!

Как было принято решение о проведении выставки, нам не ведомо, но о впечатлении Володи от неё, я знаю. Накануне вернисажа, вечером, они с Геннадием пошли посмотреть на новых гениев современного андеграунда. В вестибюле Дворца копошилось несколько десятков разновозрастных мужчин и женщин. Они развешивали картины, ставили свет у своих произведений и совершенно не обращали внимания на двух посетителей, обходящих, в сопровождение директора Дворца, разнокалиберные полотна, выполненные на холстах и бумаге, акварелью и маслом, гуашью и тушью.
Выставка произвела на Володю странное впечатление. Он, даже не понял, как к этому относиться. То, что увиденное, никак не ассоциировалось с его  представлением об искусстве и живописи – это точно. Временами, ему казалось, что он рассматривает рисунки детей, или не вполне нормальных. Удивляла не только живопись, если это можно было, вообще, так назвать, но и названия картин.

Как можно было понять, что ряд бело-жёлто-синих, волнистых полос, пересечённых узким треугольником, за которым начиналось другое поле чёрно-красных волн, идущих уже под углом к первым, назвать не то «Утро», не то беспокойство. Догадаться, что чёрное пятнышко, в центре белого полотна – это гвоздь, вбитый в стену, было выше его возможностей. Десятки цветных пятен, случайно нанесенных кистью на холст, какие-то размытые фигуры, силуэт обнажённой женщины с неестественно повёрнутым телом, которое и на тело то не было похоже. Всё поражало своей бессмысленностью. Это действительно был протест против общепринятых тенденций в живописи, но протест, осуществляемый пациентами дома умалишённых. Стало ясно, почему десять лет тому назад, раскричался Генсек в московском Манеже.

Конечно, можно упрекать представителей соцреализма в излишней идеологизации искусства. Хотя где она в картине Решетникова «Опять двойка», или Лактионова - «Письмо с фронта»? Кто нашёл социалистическую идеологию в полотне Дейнеки «Оборона Севастополя», или «Кормлении голубей на Красной площади» Юона? Где она в картинах Нисского? Так против чего восстают эти новые носители художественной истины, и кому они мешают своей мазнёй? Против здравого смысла? Но тогда место этих полотен на стенах отнюдь не художественных галерей. Так в чём дело?
 Он ушёл из Дворца в полном недоумении и только через много лет сделал для себя вывод, что не так уж безобидны были те - «новые веяния». Это была новая форма изобразительного искусства, нёсшая людям не прекрасное и действительно, нетленное, а ощущение бессмысленности и недолговечности бытия. Мир бессмыслен и жизнь лишь короткий миг, как эта инсталляция, которую разберут после окончания выставки! Есть только ты, как индивидуум, вкладывающий в изображённое свой личный смысл, а следовательно только ты сам, и никто другой, выбираешь свой путь. Прочь интересы коллектива, свобода личности – прежде всего! Что хочу – то и ворочу, а хочу я побольше, а отдавать буду - поменьше, ибо я волен жить так, как  душе угодно, а не так, как предписывают правила.

Сегодня, многие рассматривают появление пластинок «Битлз» с первыми шагами к ниспровержению социалистического строя. Вряд ли они, так  уж впрямую связаны, но то, что это был отход от рутины, глоток чего-то нового, не вписывающегося в устоявшиеся схемы и правила – точно. Увы, из подобных капель, в том числе и представленной живописи, и создался поток, приведший к необходимости перестроить общество, приведя его к полному отрицанию коллективизма и замене приматом индивидуализма.

Тем не менее, интерес ленинградцев был настолько велик, что все четыре дня после этого, с утра и до позднего вечера, у Дворца Культуры вилась длиннющая змея очереди, желающих попасть на эту выставку нелепостей. Все ли были в восторге от представленных новшеств, или часть оказалась в ряду Володиных единомышленников,  нам не ведомо, но это и не для нашего повествования.

Так что, как видно из описанного, далеко не одними производственными делами был заполнен день секретаря парткома организации, насчитывающей, почти пять тысяч членов. Это ещё и распределение жилья, и состояние десятка общежитий, организация спорта и ремонт стадиона, обеспечение летнего отдыха детей в детских садах и пионерлагерях, которых на балансе завода было несколько десятков. Конечно, всеми этими вопросами, в большей степени, занималась профсоюзная организация, но жаловаться-то приходили в партком и отвечать перед Обкомом, за упущения приходилось именно ему. Сюда шли жёны с жалобами на неверных мужей, соискатели разных премий за подписью, садоводы с требованиями подвести водопровод на участки, яхтсмены за средствами на расширение яхт-клуба и ещё с сотнями вопросов и каждого надо было выслушать и вмешаться в судьбу.

Бывали дни, когда засидевшись допоздна на очередном заседании парткома, ему становилось до того муторно и тошно, что уже не хотелось ничего видеть и никого слушать и тогда, откуда-то изнутри, закипала дикая, с трудом сдерживаемая злость. Глаза застилала серая пелена, из которой возникало размытое лицо очередного спившегося мастера и вместо разбора персонального дела и вынесения выговора, хотелось вскочить и дать ему просто в морду,  вложив в этот удар всю накопившуюся, бесконечную усталость. Злость возникала от бессилия, что-либо изменить в том, неизвестно кем установленном, порядке, при котором так много сил, нервов, времени занимала лишняя, ничем не мотивированная и никому не нужная работа. Вместо того, чтобы решать неотложные дела, связанные с выполнением новых задач, которые сыпались на завод, как из рога изобилия, он вынужден был тратить время, засиживаясь, каждый день на работе до 9-10 часов вечера, и работать по субботам, разбирая жалобы на неверных мужей, драки в подворотне и выносить выговоры за прогулы очередного неудачного коммуниста. Зачем? Кому нужно держать очередного пьяницу на работе, вынося ему ещё один выговор, вместо того, чтобы выгнать с завода, или отправить на принудительное лечение? Кто сказал, что это нанесёт вред партии, если люди узнают, что он пьёт. Как будто окружающие не знают, что он прогуливает, когда попадает в запой? Знают, жалеют семью и им безразлично – он партийный, или нет.

И всё же, воспитанное годами чувство долга и ответственности брало верх, он собирался, и рутинная работа продолжалась, оставался лишь ещё один рубец, на мозге, психике, сердце – кто его знает ещё на чём, но то, что такие вспышки оставляли где-то свой след – это точно. Видимо, он был неплохим партийным руководителем, если на протяжении 10 лет, организация, в составе которой были десятки докторов и кандидатов наук, лауреаты Ленинских и Государственных премий, Герои Социалистического труда и Советского Союза, сотни орденоносцев и депутатов разного уровня Советов, вплоть до Верховного, избирала его на этот пост. Мне могут возразить, что в большей степени это зависело не от рядовых членов, а от высших органов. Возможно, но не в течение 10 лет. Два, от силы три раза – не более, можно продиктовать, партийному коллективу такого завода, волю сверху и всё. Он, в истории завода, был единственным, занимавшим этот сложнейший пост столько лет подряд.

Ещё во время его работы в цехе завод начал выпуск 200-сильных сельскохозяйственных тракторов К700. Это была огромная машина, колесо которой было с рост человека. Первые 5 машин ушли с завода на испытания в 1962 г, а уже в 1975 в тракторосборочном цехе состоялся митинг по случаю выпуска 100000 –го трактора. В этом же году начался выпуск модифицированного трактора с ещё более мощным двигателем в 240 сил. Потом новый трактор в 300 л. с. А выпуск ежегодно рос и в 1982 году был выпущен уже 250 тысячный трактор. Забегая вперёд, отмечу, что 300000-ный был выпущен уже 1985 году.

Только человек хорошо знающий производство, может представить себе, каких сил, моральных, материальных затрат и организационного таланта руководства предприятия требует такая работа, связанная с ежегодным наращиванием выпуска при постоянной модернизации изделия. Но конструкторское бюро, завода, создавшее трактор и не думало оставаться на достигнутом. Хотя и так, ни в одной стране мира не производилось в таком количестве столь мощных колёсных тракторов, был создан новый трактор с двигателем в 500 л. с. Задача состояла в организации производства их выпуска, да ещё и в тех же объёмах.

Кроме того, примерно в это же время Правительством была поставлена новая задача по созданию мощностей по выпуску двигательных блоков для подводных атомных крейсеров последнего поколения. Эти и ряд других задач в танковом производстве требовало коренной реконструкции всего производства, со строительством новых цехов, коренным переоснащением существующих и всё в исключительно сжатые сроки.
Парторг крупнейшей в области организации, по традиции входил в состав бюро Горкома партии, тем самым обладал целым рядом привилегий, полагающихся ему по положению, однако, Володя никогда не пользовался ими. Даже имея возможность проводить отпуска в санаториях ЦК партии и IV Главного управления, он ездил с приятелями на Алтай, в Хибины или на озёра Валдайской возвышенности. Нет, он не был альпинистом и не поднимался в связке на непокорённые вершины. Ему, просто, нравилось бродить по горам, соприкасаться с этим нагромождением скал, в каменном хаосе, где царит такая первозданная тишина, что слышен шелест крыльев, взлетевшего со скалы беркута.

Он получал истинное удовольствие от возвращения в молодость, ощущая тяжесть в натруженных ногах после дневного перехода; от сидения у костра, когда язычки огня освещают лишь небольшой круг, а дальше непроглядная тьма от накрывшего землю чёрного полога, затканного мириадами беленьких точек, причудливо разбросанных по нему, неведомой мастерицей. По утрам, просыпаясь в спальном мешке, положенном прямо на твёрдую землю, он испытывал потрясающий восторг от непередаваемо прекрасных и удивительных рассветов, когда начинает светлеть близкое небо, а в щели между горными вершинами пробиваются первые, острые и яркие лучи света и становятся различимы очертания гор, ещё недавно укутанные темнотой. Ещё через мгновение, какой-то могучий, восточный великан, за нескончаемой грядой, появляющихся из темноты гор, разводил огромный костёр, разгорающийся, оранжевым пламенеми тяжёлая темень, нехотя отступала в низины. Затем, медленно появлялся огненный блин, освещающий всё вокруг, и он явственно чувствовал, как остывший, в непроглядной темени ночи воздух начинает теплеть.

Каждое утро он ощущал огромный прилив сил и опять был готов совершить многокилометровый переход по горным тропам, как будто эта каменистая земля, и чистейший воздух, за ночь, напитывали его своими жизненными соками. Уходили из памяти заводские неурядицы и мысли о плане, обязательствах и соцсоревновании. Возникало чувство общности с природой и преклонения перед её величием. Здесь он был наедине с ней, и мозг очищался от скверны, пропитывавшей его на протяжении 11 месяцев и никакие санаторские процедуры, не могли напитать его большей силой.
Они ездили двумя семьями с Аркадием и Калей на Валдай. Ставили на берегу озера три палатки и три недели вели жизнь аборигенов: без электричества; без связи, со становившимся на эти дни, далёким цивилизованным миром. Заплатив несколько рублей, брали в ближайшей деревне лодку и ловили окуней и ёршиков, а иногда и судаков. Варили на костре настоящую уху, впитавшую в себя, не только бесподобный вкус свежей рыбы, но и потрясающую смесь запахов лаврового листа и дыма от сгоревшей сосновой хвои. Бродили по лесу и собирали ягоды и грибы, которых было так много, что даже пропадал интерес к их сбору, а ведь именно он толкает любителей тысячами в ближайшие к городу  леса.

Когда выдавались ненастные дни, Володя мог часами сидеть под пологом палатки и бездумно смотреть на мириады капель вселенского душа медленно сыпавшихся сверху. В такие часы всё живое старалось укрыться от щедро свергающейся с небес влаги. Смолкали птицы, и даже неугомонные сороки застывали на ветках, лишь время от времени, встряхиваясь, чтобы сбросить с себя излишки воды. Было интересно наблюдать, как менялось всё вокруг. Вот, маленькая букашка, залезла под травинку, как под зонтик у которого сломалась одна спица и, по образовавшемуся желобку, скатываются друг за дружкой капельки, утопая в и без того пропитанной водой земле. В дупле на дереве показалась маленькая беличья головка. Белка тоже не желала мокнуть и скрылась на время ненастья, прекратив свои постоянные поиски запасов на зиму. Но вот дождь прекращался, и с первыми лучами солнца, лес опять наполнялся разноголосьем – жизнь продолжалась.

Он физически ощущал, как истерзанный мозг возвращает себе способность мыслить и воспринимать окружающий мир, оценивая события не только с партийной точки зрения. Это было лучше всякого санатория с его зарегламентированным режимом и процедурами. Здесь они были предоставлены сами себе, и не надо было никому и ничему подчиняться, и никакое чувство постоянного долга не довлело над ними. 
До ближайшего магазина было не менее 10 километров, и раз в неделю, по очереди надо было ездить туда на мотоциклах за хлебом и только там случалось соприкасаться с другими людьми. Они возвращались из этих поездок, обросшие бородами, пропахшие дымом костра и сосновой смолы и привозили по мешку вяленой рыбы и целые корзины ягод, из которых варилось повидло и варенье.

Это совсем не означает, что ему был чужд комфорт. Просто, он считал непорядочным пользоваться тем, чем не могут пользоваться остальные члены, вверенного ему коллектива, такие же члены той же партии. Зато в дальнейшем, с возрастом и после сдачи в эксплуатацию пансионата завода в Дагомысе, он с не меньшим удовольствием ездил отдыхать и туда, хотя нет, нет, да и грустил по утерянному уединению.
Несмотря на закреплённую за ним машину, они с Галей, по утрам, по-прежнему ходили через парк Победы пешком на метро и вместе с остальными вливались в общий поток, ежедневно заполняющий заводские улицы. Машина использовалась в течение дня и поздно вечером, когда он закрывал, наконец, на ключ свой кабинет и уезжал домой.
Как уже неоднократно отмечалось, всякая палка имеет два конца. Чем больше он вникал в производственную жизнь завода, выходил на уровень высшего руководства, знакомился с системой функционирования народного хозяйства, в самом широком смысле, тем чаще ему приходилось сталкиваться с нелепостями, неувязками и беспорядком, царившим в тех высоких сферах.

Госплан – этот определяющий орган всего народного хозяйства, превратился в монополиста, определяющего всё и вся, а это, в условиях постоянно расширяющейся номенклатуры изделий, стало уже невозможным. Меняя какой-то подшипник в агрегате, надо было обращаться в высший плановый орган страны, чтобы получить разрешение на его поставку, причём не напрямую, а только через Министерство, в то время, когда можно было бы решить проблему прямо с заводом - изготовителем. Получая средства на реконструкцию и строительство, невозможно было перераспределить их, перебросив часть с промышленного строительства, на жилищное. Низкая, ничем не мотивированная производительность труда в массе и тут же передовики производства, выполняющие план на 200%, выпускающие детали на склад, потому как они, в таком количестве, никому были не нужны. Этот скорбный список несообразностей можно продолжать до бесконечности и не только в системе планирования. Вся государственная система закоснела и требовала корректировки, но ею никто не занимался.

Об этом написаны сотни солидных трудов и защищены десятки научных диссертаций, посему нет нужды писать об этом ещё раз. Я коснулся проблемы с единственной целью – показать, что Володя, находясь у власти, видел значительно больше, нежели иные представители советской интеллигенции, и так же, как остальные «кухонные деятели» возмущался существующими порядкам. Однако, в отличие от многих, ни разу не усомнился в правильности самой социальной системы, в которой трудился с полной отдачей сил. Он считал, что перемены необходимы и даже представлял себе, в чём и как их нужно осуществлять, но мысль об изменении самого строя никогда у него не возникала.

С чьей-то лёгкой и безответственной фразы, одного из «славных» представителей интеллигенции, то время принято называть «Застоем». Это так же несправедливо, как и многое другое, что сегодня охаивается в нашей прошлой истории. Во всяком случае, к первому десятилетию, когда во главе правящей партии стоял Л. И. Брежнев, этот термин никак не относиться. Это было время, не менее удивительное, чем годы индустриализации. Во всяком случае, это точно касалось Кировского завода.

Входя в состав Министерства оборонной промышленности, находящегося на привилегированном положении в части финансирования, выделяемого на строительство и реконструкцию, завод ежегодно получал и осваивал десятки миллионов рублей. За счёт этих средств, вводились тысячи квадратных метров новых производственных площадей, монтировались сотни станков и автоматических линий, средств механизации. Строились очистные сооружения, жилые дома и детские сады.
Только человек непосредственно связанный с процессом реконструкции и строительства, знает какого напряжения сил, затрат времени, жизненной энергии и нервов, требует такая работа. При этом надо учитывать, что наряду со строительством и наращиванием мощностей, план основного производства ежегодно тоже рос. Кроме того, осваивались ещё и новые виды изделий, и всё  это проходило под жесточайшим контролем и Министерства, и Обкома партии, и Военно-Промышленной комиссии, а спрашивать там умели.

С годами, когда Генеральный секретарь, постепенно, начал впадать в маразм, а старики вокруг него не хотели расставаться с властью, стало действительно душно и затхло, но и тогда, в наших разговорах, Володя говорил: «Не торопитесь, придёт время, и все будут говорить – как хорошо было при Брежневе». Увы, он оказался прав, но это понимание пришло значительно позже.

Нельзя сказать, что его труды в течение этих 10 лет остались незамеченными. Его наградили несколькими орденами и медалями, а в 1971 году избрали от Ленинградской партийной организации делегатом ХХIV партийного съезда. По такому случаю, дабы не стыдно было появиться на главном форуме страны во Дворце съездов, по особому распоряжению Обкома партии, в спецателье, спрятавшемся внутри Гостиного двора, ему сшили костюм и пальто.

Делегация Ленинграда отправилась в столицу в одном из вагонов СВ «Красной стрелы» и, по прибытии, расположилась в гостинице «Россия», по два человека в номере. Каждое утро вся гостиница, «в едином порыве» отправлялась через Красную площадь во дворец и проводила там целый день, внимая торжественным речам, свидетельствующим «об огромных достижениях Народного хозяйства» и построении в СССР социалистического общества. Его даже удостоили чести выступить на съезде. Он неделю писал свою речь, а потом её несколько раз проверяли и правили во всех отделах Обкома. Это было противно и унизительно, как будто ему, секретарю огромной партийной организации, ничем не запятнавшему себя, не доверяли в самом простом - отчитаться в работе его коллектива перед всей партией.

Сегодня это уже всё в прошлом и ничего, кроме саркастических улыбок не вызывает, при упоминании о съездах, а их стенограммы уже не представляют интереса даже для историков. Тем не менее, весной 1971 года это было большим событием и осталось в памяти Володи на всю оставшуюся жизнь, несмотря на ещё одну, нанесённую душевную травму.

Надо было быть Грековым, чтобы на деньги, полученные на съезде на проживание, покупать в перерывах между заседаниями, не ондатровые шапки и нейлоновые рубашки, а дефицитные книги. Он привёз из Москвы целый чемодан книг. Сегодняшней молодёжи невозможно себе представить, что в те годы дефицитом были не только импортные сапоги и колготки, но и книги, хотя они издавались миллионными тиражами. Тираж в 300-500 тысяч экземпляров, считался обычным, а книг не хватало, и расхожее утверждение, что СССР самая читающая страна в мире – не пустые слова.
Недели складывались в месяцы, месяцы в годы. Работа на износ в дополнение с домашними неурядицами привели к тому, что директор завода стал потихоньку спиваться. Становилось больно до жути, глядя как этого, безусловно, талантливого и сильного человека, поздним вечером под руки выводят из кабинета и укладывают в машину. Вечерами, просматривая и расписывая почту, он пил в одиночку и с любым, кто приходил к нему в этот поздний час. Естественно, об этом знали и в министерстве, и в Обкоме партии. Володя приходил к нему, разговаривал, убеждал, тот, как все и всегда, соглашался, обещал, держался неделю – другую, а потом всё начиналось сначала. Чашу терпения Министра переполнил случай, когда директор явился на коллегию министерства в непотребном виде и вместо отчёта о работе завода, нёс какую-то околесицу. Директора сняли и на его место назначили нового.
Это был абсолютно другой человек. Жёсткий, требовательный, целеустремлённый. Предыдущий был из породы романтиков. Он мог, неожиданно, загореться какой-то идеей и всю свою энергию направить на её воплощение, хотя в данный, конкретный момент, важнее было бы заняться совсем иной задачей. Как всякий разносторонний человек, он был подвержен настроению, разбрасывался и, возможно, поэтому завод обязан ему многими достижениями в совершенно разных областях. От многих его начинаний «попахивало» авантюрой. Однако, благодаря своим способностям и, всецело полагаясь на интуицию, которая, как правило, его не подводила, он, почти никогда, не проигрывал,

Новый был прагматиком, нацеленным на выполнение конкретной задачи, на другие не разбрасывался, советовался с подчинёнными, но последнее слово оставлял за собой, а потом требовал неукоснительного исполнения.
Володя быстро нашёл с ним общий язык и несколько лет проработал  в Парткоме и при нём. После 10 лет служения партии ему было предложено перейти опять на хозяйственную работу, но уже на должность заместителя Генерального директора по производству и заменить на этом посту того же Алексея, заработавшего второй тяжелейший инфаркт. Начался третий этап производственной деятельности уже на более высоком уровне. Он избавился от неизбежных, на прежнем месте, уймы бытовых вопросов, зато приобрёл массу конкретных производственных.

                Штрих 6
Ефим полностью вошёл в ритм нормальной жизни. Появилась задача по реализации квартиры и поиску новой, свалился дополнительный груз проблем на заводе. Ещё в 1976 году ЦК КПСС издал постановление о введении «рыбного дня». В стране катастрофически не хватало мяса, а кушать трудовому народу что-то надо было, и тогда началась пропаганда рыбной продукции. Встряхнули рыбодобытчиков, вывели в море огромные рыболовецкие базы, и просторы мирового океана запестрели красными и бело-синими флагами советских китобойных, тунцеловных и сельдяных флотилий и реки селёдки, минтая, краба и нататении потекли в порты СССР.
 Однако, как всегда в последние годы, взявшись за одно, забыли про другое. Увеличив вылов рыбы, не учли, что мощности по переработке и её хранению мизерны, а многие настолько устарели, что им уже пора на свалку. И пришлось выделять средства и торопливо строить новые и реконструировать старые рыбозаводы. В 1982 году дошла очередь и до завода, где работал Ефим, и ему были выделены средства на реконструкцию.

До этого, ни о какой реконструкции речи не велось, посему вся возможная модернизация осуществлялась силами ремонтной службы, которая «во главе с товарищем Каганом» преуспела в этом нелёгком деле, чем заслуживала неоднократно похвалы со стороны руководства. Однако, это были лишь умело поставленные заплаты, на теле разрушающегося от времени и беспощадной эксплуатации, оборудования. Выделение средств на реконструкцию потребовало, со стороны того же руководства, организационной перестройки. На заводе появился заместитель Главного инженера по реконструкции и назначен был на эту должность «Товарищ Каган Е. Б.».
Фима получил новый кабинет в здании заводоуправления, секретаршу в приёмной, право пользоваться машиной из заводского гаража и массу задач, которые надо было решать ежеминутно.

Любое новое строительство, или реконструкция начинаются с разработки технической документации. Руководство завода обращалось в министерство все последние годы с просьбами о выделении средств на замену устаревшего оборудования, естественно, даже не помышляло о строительстве чего-то нового. Получив же деньги, поняло, что в сегодняшних условиях, при уровне техники, имеющейся заграницей,  менять старое убожество на такое же, но обновлённое, нет никакого смысла. Должность Ефима была создана для того, чтобы новый человек мог сосредоточиться на комплексном развитии завода, с учётом перспективы, не отвлекаясь на ежедневные, текущие проблемы.
Задача была интереснейшая и требующая знаний, которых у него, на тот момент, не было. Новый начальник отправился в специализированный проектный институт «ПРОЕКТРЫБХОЗ», который занимался проектированием объектов рыбной промышленности, где честно признался в своей профессиональной безграмотности, чем снискал симпатии Главного инженера института. В кабинет был приглашён один из ГИПов, который и ввёл Ефима в курс проектных таинств и стадий прохождения технической документации. Зёрна знаний попали на плодородную почву. Был подписан договор с институтом, и вскоре на стене кабинета директора завода появилась схема комплексной реконструкции предприятия и технико-экономическое обоснование проекта.

 «Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается». Проектные предложения понравились и были одобрены, а далее Ефим зачастил в Москву, оббивая пороги Главковских кабинетов, защищая проект своего детища, уговаривая начальство на выделение дополнительных средств и пр. Как ему удалось уговорить заместителя Министра подписать проектные предложения и, тем самым, взять на себя обязательства обеспечить финансирование дальнейших работ, осталось тайной, но факт имел место.

Говорят: «Аппетит приходит во время еды». Когда Ефим увидел первые чертежи нового цеха, выполненные в типовых железобетонных конструкциях, его охватил ужас и негодование. Впервые, за полтора года совместной работы, он набросился с криком на бедного ГИПа. Он кричал, что как можно в 80 годы ХХ-го века, когда весь мир уже проектирует такие сооружения в лёгких металлических конструкциях, строить в Ленинграде ещё одного железобетонного монстра! Робкие возражения, что у нас такие конструкции ещё не производятся, молодой, но уже вполне оперившийся начальник, заявил, что значит надо купить такие конструкции заграницей. Однако, одно дело рубли, выделенные заводу на реконструкцию, другое – звонкая валюта в долларах США, выделяемая из совершенно иных источников и весьма редко. Проект грозил забуксовать.

Короткий день конца ноября 1984 г. катился к завершению. В кабинете давно уже горел мертвенно бледный свет от ламп дневного света. В духоту комнаты, через раскрытую форточку, зримо вливалась струя морозного воздуха, мгновенно растворяясь в нём. Ефим сидел в одной рубашке, потел и злился, потому как за целое лето ремонтники так и не удосужились поставить на батареи вентили, несмотря на то, что он говорил об этом раза три. Звонок секретаря совпал с желанием позвонить начальнику службы водопроводчиков и выдать ему всё, что он о нём думает.

- Ефим Борисович, звонят с проходной. К Вам какой-то иностранец. Он хочет Вам что-то предложить.
- Иностранец? Он, что, галстуки продаёт? Что предложить?
- Сейчас. (пауза), он говорит, что производит металлоконструкции и его прислал «господин Терентьев».
- О! Пусть пропустят!

Через несколько минут, за которые Ефим, всё-таки успел позвонить «Демидычу» и излить ему всю накопившуюся злость, наконец, услышав в ответ, что в выходные тот обязательно и непременно, поставит вентили на батареи, чтобы можно было их выключать, в кабинет вошло нечто могучее. Вошедший был под метр девяносто ростом, весом, не менее, 110 кг. На мощном постаменте крепко сидела большая голова с седыми волосами бобриком. В нём всё было крупно и даже пальто и красный шарф были длинными. Пальто, из дорогой и тонкой чёрной шерсти, доходило почти до щиколоток, а шарф, одним концом был небрежно заброшен за спину, а второй спускался ниже пояса. Ефим обратил внимание, что, несмотря на крепкий морозец, в руках у вошедшего, шапки не было.

- Здравствуйте, произнёс на хорошем русском, с лёгким славянским акцентом, гость, - моя фамилия Миткович, можно просто Драго.
- Здравствуйте, Каган, раз Драго, то можно просто Ефим. Раздевайтесь, садитесь. У меня жарко, так что не стесняйтесь – снимите пиджак тоже.
- Спасибо, воспользуюсь разрешением, люблю работать без пиджака.

Он снял пальто и пиджак и оказался в белой рубашке с расстёгнутым воротом и полураспущенным галстуком. Дальше беседа потекла в профессиональном ключе. В те годы ещё не принято было угощать пришедших кофе и чаем, да и ранг у заместителя Главного инженера был не столь высок, чтобы иметь комнату отдыха и набор посуды. Видимо, гость был готов к такому приёму, поэтому без паузы, извлёк из объёмистого, внутреннего кармана пальто пачку проспектов и продемонстрировал их Ефиму.

Выяснилось, что его конструкции приглянулись своей дешевизной итальянцам, участвовавшим в строительстве завода ВАЗ и он поставил туда достаточно большой объём стеновых ограждений, ферм и балок. Работать в СССР ему понравилось, и он ищет применение своим силам, но уже не на периферии, а в частности, в Ленинграде. Поскольку он специализируется ещё и на поставке всевозможного оборудования для пищевой промышленности, в том числе и холодильного, он решил, что может быть полезен для расширяющейся рыбной отрасли и обратился в институт «ПРОЕКТРЫБХОЗ», откуда и перекочевал в кабинет к Ефиму Борисовичу.

Беседа длилась почти час. Ефим ознакомился с предложением, и со своей стороны, показал чертежи нового цеха, получив заверение, что гость готов поставить не только конструкции самого цеха, но и всё что требуется для его начинки, начиная с разделочных конвейеров, кончая мощными холодильниками. После «предварительного обмена мнениями, высокие договаривающиеся стороны», вместе отправились в ресторан гостиницы «Астория», где жил Драго, и где во время ужина, после очередной рюмки коньяка, последний, без всяких обиняков, сказал, что готов уплатить Ефиму процент от суммы контракта, если он будет заключён с ним.

Фиму кинуло в жар, и он чуть не захлебнулся только что выпитым коньяком  при мысли о сумме, которая у него может оказаться в руках. Для человека, получающего далеко не маленькую зарплату в 280 рублей, даже с прибавками в виде премиальных и прочих выплат, она казалась безумной. И всё это, практически, ни за что, а только, как теперь говорят: «за лоббирование» проекта, который так и так надо претворять в жизнь. С этого вечера и началось многолетнее сотрудничество, и даже дружба Ефима и Драго Митковича.

После смерти Тито и кратковременного подъёма, в Югославии начался стремительный развал экономики и инфляция, а вслед за ними и обострение межнациональных отношений, грозивших перейти в гражданскую войну, которая вскоре и случилась. Не ожидая ничего хорошего от надвигающихся событий, многие югославы покинули страну, перебравшись в соседнюю Австрию, и Драго оказался в их числе. Здесь он и создал свою небольшую фирму, в которой работали только его соотечественники. Будучи неплохим архитектором, он, вначале, брал заказы на проектирование и строительство небольших коттеджей, потом купил заводик по производству метало-конструкций и занялся их продажей и, попутно, посреднической деятельностью, насыщая будущие производства, строящиеся из его конструкций, всевозможным оборудованием оснасткой и даже мебелью. Дело оказалось прибыльным и постоянно расширялось.

Миткович взялся сам адаптировать его конструкции и предлагаемое им оборудование к проекту института, но каково же было удивление Ефима, когда вместо сотен рабочих чертежей, которые он получил из института, Драго привёз ему с десяток листов, выполненных в объёме проектных предложений. Начались длительные переговоры по поводу невозможности согласований такой документации в наших инстанциях, начиная от Санэпидстанции, кончая службой пожарной охраны, не говоря уже о ЛенЭнерго и Водоканале. Нет смысла останавливаться на всех перипетиях реализации проекта нового цеха. Достаточно сказать, что его, доработали, согласовали, построили и он стал гордостью завода. Скольких банок икры и килограммов копчёного лосося это стоило Ефиму, мы тоже умолчим.

Сразу же после подписания директором завода и Митковичем «Протокола о намерениях», директор завода и Ефим были приглашены посетить фирму с товарищеским визитом. Как оказалось в дальнейшем, это была сформированная практика хозяина фирмы. Побывав пару раз в СССР, и познакомившись с образом жизни советской инженерии, он быстро сообразил, что значит для любого из них – от рядового инженера до директора завода, или института, хотя бы кратковременный визит за пределы родины, вне зависимости от степени привязанности к ней. Расходы по приёму группы в 2-3 человека с лихвой окупались суммой многотысячного контракта, подписываемого в звонкой валюте, а не в «деревянных» рублях.

Это была завуалированная взятка, рассматриваемая одинаково обеими сторонами, но действовавшая безотказно. Отказаться от возможности, хоть чуть-чуть приоткрыть пресловутый занавес, заглянуть за него и бесплатно провести неделю отдыха и развлечений, в доселе незнакомой, капиталистической стране, было свыше сил даже самого морально устойчивого руководителя. После этого, редко какой директор, или Главный инженер, решался отказать гостеприимному хозяину и подписывал всё, что ему подадут, ибо, вдохнув «зловонного воздуха загнивающего капитализма», каждый из них в душе лелеял надежду, ещё хотя бы раз воспользоваться такой же оказией. Правда, хозяин весьма редко предоставлял такую халяву, но ведь об этом знал только он сам.Дело было беспроигрышным.

В начале марта 1985 года, Ефим с директором завода, почти одновременно прибыли к зданию аэровокзала Пулково-2. Старое здание, постройки 30-х годов, с колоннами на входе и небольшим залом, перед проходом на регистрацию, было заполнено людьми, что называется – «под завязку». С трудом протиснувшись к квадратным колоннам, с прикрепленными к ним со всех четырёх сторон, узкими досками, они, в первый раз в жизни заполнили таможенные декларации, внеся туда сведения, что везут с собой огромные суммы - по 300$ каждый.
 
Отстояв длинную очередь, они предъявили свои синие служебные паспорта, билеты и таможенные декларации строгим таможенникам, продемонстрировали суммы в долларах и несколько рублей, что аккуратно лежали в бумажниках и, наконец, попали в чуть более короткую очередь  к стойке регистрации на Вену. Сдав нехитрый багаж, они оказались в третьей очереди. Пройдя через горнило проверки паспортов, просидели ещё минут сорок в духоте тесного залика отлёта, простояли ещё в одной очереди и после предъявления посадочных талонов прошли в автобус. Автобус, сделав петлю по лётному полю, через 2 минуты, оказался у трапа самолёта в окружении десятка пограничников с автоматами, бдительно следивших, чтобы в их нестройную очередь не затесался, невесть откуда свалившийся, потенциальный перебежчик.
 
Через два часа спокойного перелёта, самолёт «Аэрофлота» сделал круг над огромным городом и медленно перешёл в глиссаду для посадки в аэропорту   «Швехат». Ефим прилип к иллюминатору. В прозрачной голубизне, длинная, извивающаяся змея ползла среди маленьких, похожих на игрушечные, домиков с красными черепичными крышами, чётко прочерчивающими строчки изломанных линий улиц и зелёных массивов. Над домиками, то тут, то там возвышались высокие, спицеобразные шпили кирх, на зеленеющих плоскостях раскидывали свои крылья огромные дворцы.

Внизу была Вена – один из самых очаровательных городов мира, город мечты, нескончаемого вальса и гениальной музыки, пропитавшей не только залы его театров, но и стены. Ефим задыхался от восторга, от сознания, что через каких-нибудь полчаса он воочию увидит город, о посещении которого, несколько месяцев назад и мечтать не мог.

Самолёт плавно опустил свои тонкие, коротенькие ножки, под массивным брюхом, на посадочную полосу и долго катился к зданию аэровокзала. Выдвинулся большой, квадратный шланг и прилип к самолёту, открылись двери, и десятки прилетевших потянулись на выход. Приготовившись и здесь столкнуться  с теми сложностями, что и два часа назад, гости были приятно удивлены и даже озадачены. Паспортный контроль оказался пустой формальностью. Улыбающийся мужчина в форме, взглянув на визу и фотографию в паспорте, мельком оглядывал стоящего перед ним и ставил штамп. Прилетевшие с австрийскими паспортами, просто показывали их и проходили. Через пять минут ожидания в просторном зале, на одном из десятка ленточных транспортёров, появились чемоданы, а ещё через минуту они были уже у выхода из зала, где их встретил Драго.

А дальше чудеса из сказки продолжились. Нельзя сказать, что Ефим не был посвящён в таинства ресторанных изысков, не жил в гостиницах и испытывал дефицит в модной одежде. Близость к рыбным деликатесам, приличная зарплата и старые долларовые накопления обеспечивали ему доступ к, практически всем, небольшим радостям жизни, предоставляемым социалистическим строем своим согражданам. Он был вхож в закрытые двери «Берёзки», мог позволить себе, и позволял, посетить с дамой ресторан «Садко» и даже «Европу», и к этому времени обладал уже машиной «Жигули».
Тем не менее, то что им продемонстрировал за неделю Драго, не шло ни в какое сравнение со всеми прелестями, что он испытал до сих пор. Для начала их с директором усадили в шикарный «FordSkorpio» и повезли к городу. По широкому автобану неслись в несколько рядов машины всех мыслимых марок и моделей. Только «Жигулей» и «Москвичей» не было. Скорость такая, что дух захватывает, и деревья вдоль дороги мелькают, как штакетник забора, при езде на велосипеде в деревне. Вдоль дороги до Вены, а после неё и до города, тянулись зеленеющие лужайки с рассыпанными по ним разноцветными пятнышками, цветущих крокусов. Участки леса и маленькие городки, отделённые от шоссе, шумооотбойными стенками.

Вначале их провезли по Вене и показали основные достопримечательности, потом привезли в город в 30 километрах от неё, где находился офис Митковича. Маленький, уютный городок, каких тысячи разбросаны по всей Европе. Чистенькие, заасфальтированные улицы, ровненькие тротуары из бетонных плиток, или брусчатки, аккуратненькие палисадники вдоль рядов разновеликих коттеджей. Непременная центральная площадь с кирхой, мэрией и несколькими многоэтажными домами по её периметру. В центре площади либо фонтан, либо чумная колонна, либо памятник в честь коронованной особы,  случайно переночевавшей здесь лет 300 тому назад. Когда на площади собираются все три компонента, городок попадает во все путеводители по стране, как местная достопримечательность.

Их разместили в небольшой гостиничке, в отдельных номерах. Современным молодым людям, избалованным неоднократными поездками во Францию, Турцию, или Италию, не понять ощущения человека, впервые выехавшего из Советского Союза и оказавшегося заграницей в одной из капиталистических стран. Люди испытывали психологический шок от столкновения с незнакомой доселе действительностью.

Ефим ощутил удар по психике сразу, как только вошёл в свой номер. Дорога от аэропорта с проездом по городу, заняла более двух часов. Она тоже произвела впечатление, и количеством машин, и видами из окна автомобиля. Однако, это всё было, так сказать, неосязаемо, а тут, в номере, он увидел и мог пощупать руками целый ряд предметов, с которыми ранее вообще не сталкивался. Он, с удивлением, обнаружил небольшой холодильничек набитый бутылочками пива, кока-колы, и даже горячительными напитками, правда, в маленькой расфасовке. В туалете был полный набор принадлежностей, вплоть до зубной щётки и расчёски. Гора полотенец, возвышалась над столиком у умывальника, как белоснежный айсберг, отколовшийся от ледника, на стене был закреплён электрический фен, а необычная сантехника была начищена до такого блеска, что слепила глаза.

Офис Митковича, куда он привёз гостей, тоже производил впечатление необычностью обстановки и современной мебелью. В большом холле, где находилась секретарша, одновременно размещался бар, оснащённый кофейным автоматом. На стойке бара были закреплены два крана, из которых можно было налить два разных сорта пива. Мягкие диван и пара кресел, низкий столик между ними, также подходили к строгости кабинетов советских начальников, как к корове седло.

Выпив по чашке крепчайшего кофе и осмотрев интерьер офиса, где трудилось ещё человек пять архитекторов и инженеров, они, во главе с хозяином, направились в ресторан на обед. Там к ним присоединился ещё один симпатичный серб, который на неделю был прикреплён к ним и сопровождал их повсюду. Они посетили бессчётное количество ресторанов, попробовали массу кулинарных изысков и сортов пива и вина. Как правило, с ними обедал и ужинал Драго, который расплачивался, не забывая, при этом, аккуратно складывать счета в бумажник.

В один из первых дней их пребывания в Австрии, умело организовав отделение директора от его клеврета, Драго отвёл Ефима в банк и открыл на его имя счёт, положив на него 8000$, и ещё дал 1000 шиллингов на карманные расходы и покупку сувениров.

Делам, за неделю, они посвятили, в лучшем случае, часа полтора, а остальное время посещали супермаркеты, торговые галереи и строительные магазины, набитые под крыши всеми мыслимыми и немыслимыми продуктами и изделиями. Ездили в Вену и восторгались её дворцами и парками, удивлялись разнообразию аттракционов в «Пратере» и красочности цветной, черепичной крыши собора Святого Стефана.
Неделя пролетела, как во сне, поселив в душе Ефима эгоистическое и почти утопическое, желание добиться того же, чего смог достичь безвестный серб из такой же социалистической страны, как и он сам. Вечером, накануне отъезда, когда Ефим уже собирался укладываться спать, в номере раздался стук в дверь.

- Не спишь?
- Нет, только собирался.
- Давай выпьем. Один не могу, да и выговориться надо.
Директор держал в руке пузатую и на четверть уже опустошённую бутылку «Камю». Одного взгляда на вошедшего было вполне достаточно, чтобы исключить всякое сомнение, кто её опорожнил. Ефим извлёк из мини-бара пакетики с орешками и конфетки, поставил пару стаканов и предложил Леониду Сергеевичу присесть в одно из кресел у журнального столика.
- Знаешь Фима, я, кажется, зря поехал с тобой.
- ?
- Зря я поехал. Одно дело умом понимать, в каком дерьме мы живём, и совсем другое, увидеть и пощупать. Мы ведь, русские, ни глазам, ни рассказам, не верим – нам дай пощупать. Вот – пощупал. Теперь не отмыться. Понимаешь, я ведь прекрасно вижу большинство изъянов нашей экономики и не строю никаких иллюзий по поводу того, куда придёт страна, если эти ребята наверху не проснуться от старческого сна и не придумают что-то. Я ощущал эти изъяны на собственной шкуре ежедневно, и ежечасно, но всёже продолжал верить в идею и в то, что ещё можно спасти страну от окончательной разрухи. Я вступал в партию не потому, что хотел сделать карьеру, а потому, что искренне верил в победу на войне и в идею, и всю жизнь трудился во имя её воплощения. Эта поездка выбила почву у меня из под ног. Ладно. Давай выпьем, - они чокнулись и выпили, как бы ни за что.

Я не настолько глуп, - продолжил директор, - чтобы не понимать того, что здесь люди живут лучше, чем у нас, даже не выезжая из страны, но та разница, которую я увидел, настолько велика, что я начинаю сомневаться в том, что нашу систему хозяйствования можно вылечить. Но ведь я не имею права так думать! Как работать с такими мыслями? Страшно подумать, но получается так, что нас не выпускают за границу, именно потому, что увидев здешнюю реальность, мы лишимся последнего – остатков веры в идею. А ведь мы сумели подняться после такой кровавой войны и выйти на передовые позиции в мире, а сегодня, от всего этого остались одни ошмётки.

Ты думаешь это началось недавно? Ни черта подобного. Всё началось давным-давно. Сначала из нас стали вытравлять веру. Вот я, недавно, взял 1 том собрания сочинений Паустовского. Когда-то прочёл его воспоминания, много рассказов, а оказалось, что первых вещей - не читал. Читаю, и сегодня не могу понять, откуда у тех, о ком он писал в 30-е годы, бралось то неистовство и убеждённость в то, что они совершают величайшие дела, осушая болота Колхиды, или осваивая пустыню у Кара-Бугаза. В жутчайших условиях, в жару, под нескончаемыми дождями, валясь с ног от малярийных приступов, делали своё дело. Откуда они брали силы? Откуда мы брали силы на фронте? Неужели только в святой вере, что так надо для нового государства рабочих и крестьян?

 Паустовский не тот писатель, который писал во имя коньюнктуры, ему можно верить, а значит это было! Куда делось? Куда исчезли энтузиасты, творившие эти чудеса? Когда началось это падение? Я думаю, тогда, когда наши вожди растоптали веру! Тогда, когда перестали доверять своему народу, посеяли в нём страх, поселив бациллу недоверия и предательства?

Вот, я смотрю на нашего Митковича. Ну, что, он семи пядей во лбу? Да ничего подобного! Просто ему развязали руки. У него трудится человек 10, мне доверили почти в 100 раз больше. И что? Всё начинается с мелочей. Смотри – он ведёт нас в ресторан, платит сотни шиллингов, берёт счёт у официанта и всё. Он оправдался перед налоговой инспекцией за то, что потратил деньги фирмы на угощение гостей. Я спрашивал – это деньги фирмы, а не его и он имеет право со своей прибыли тратить их в определённом объёме на такие вещи. А я, если хочу напоить кофе, какого-нибудь гостя в своём кабинете, не говоря уже о ресторане, то должен дать из своей зарплаты пятёрку, чтобы мне, с переплатой, или по знакомству, из под полы, через заднее крыльцо, принесли банку растворимого кофе.

Руководство 1000 человеками доверили, а пятёрку не доверяют! Боятся, что я сам выпью это кофе и даже секретаршу не угощу! Или, не дай Бог, на водку потрачу. Я понимаю, действительно, многие бы потратили, но ведь это таже самая медаль, только с другой стороны. Ведь те, из 20-30-40-х, даже мысли не допускали, что можно эту 5-ку потратить на себя!

Мне летом, кровь из носа, надо отремонтировать крышу над цехом, так если снабженцы не заключат договор с заводом на поставку ЯЩИКА гвоздей и не получат их – ремонта не будет, хотя в магазине их можно купить просто так. Не моги – только по безналичному расчёту и ещё надо, чтобы этот ящик гвоздей заводу-изготовителю ГОСПЛАН запланировал! А тут, мы с тобой зашли в строительный магазин. Мама моя! Я, в свои 55 и половины выставленного, в жизни не видел. Почему? Они могут это сделать, а мы нет?

Фима, куда ж мы катимся? Там, чуть отъехав из Москвы, или Ленинграда, жрать в городах и посёлках нечего, а здесь прилавки ломятся от продуктов. И это в маленьком городке, маленькой Австрии. Как это? Почему и мы, и они смогли подняться после разрухи, но они продолжают подниматься, а мы всё падаем и падаем? Клянусь, мы не глупее их и уж точно, более непритязательны, и даже при этих условиях, не можем удовлетворить свои потребности. И разве только в продуктах дело? Посмотри на здешнюю мебель, кухонные принадлежности, обувь, одежду, да на всё, из чего  состоит быт. Мы, что, не в состоянии сделать то же самое? Да мы можем и не такое, что неоднократно доказывали, высаживаясь на Северном Полюсе, перелетев в Америку, создав прекрасные самолёты и лучший в мире танк. Смогли отправить человека в космос и построить гигантские плотины, оснастив их собственными турбинами. Значит, не в людях дело, а в руководстве ими?
- Вы знаете, Леонид Сергеевич, как ни странно, но нечто подобное говорил мне отец ещё лет 10 тому назад. Уже тогда он, тоже директор примерно такого же завода по числу работающих, задавал тот же вопрос. Если вы оба не знаете ответа, то откуда он может взяться у меня?
- А он, что, тоже побывал заграницей?
- Да нигде он не был, просто болевые точки, о которых Вы говорите, были известны уже тогда. Просто, Вы не говорили о них, а папа сказал, отвечая мне на подобный Вашему, вопрос. А с другой стороны – сколько можно выезжать на голом энтузиазме? У нас, куда ни повернись «Слава труду!», «Слава рабочему классу, строителю коммунизма!», а производительность труда – ниже некуда. Я здесь, что-то ни одного лозунга не видел, кроме плакатов, каких-то кандидатов, а люди вкалывают так, что залюбуешься.

Люди жить хотят, работать, а не бороться, работать, и получать соответственно тому, что наработали. Да, чего я Вам рассказываю? Можно подумать, что Вы не знаете? Я и остальные мастера по всей стране, в конце месяца сидим и закрываем наряды своим ремонтникам, слесарям, да токарям, чтобы вывести им зарплату по среднему. Пьяница он и прогульщик, головастый ли и рукастый – всё равно, не моги обидеть и выведи им обоим под 200 рублей. Ну, выкрою я второму на десятку больше, и всё! И не выгонишь пьяницу, потому как профком не позволит. Я его, оказывается, плохо воспитываю.

А здесь? Всё в руках у хозяина. Пришёл на работу пьяный – пошёл вон! Хорошо работаешь – получи на сотню шиллингов больше, плохо работал, отлынивал – то же самое, только с обратным отсчётом. И все стараются, и если борются, то только за больший заработок. А, мы скоро будем отмечать 70 лет Советской власти, а всё ещё рассчитываем на энтузиазм масс. Вы, наверное, правы, что из людей вытравили веру, но вера-то во что была? В светлое будущее! А где оно? Чем дальше, тем страшней! Так откуда взяться энтузиазму?
- Так ты что, хочешь сказать, что надо возвращаться к хозяевам? Кто ж на это согласиться? Народ в стране уже не тот. Конечно, энтузиастов нет, но и хозяев над собой люди не потерпят – отвыкли!
- Ну почему сразу возврат к хозяевам? Разве нельзя усовершенствовать систему. Я не большой специалист и мало знаю, но есть тысячи таких руководителей, как Вы, мой папа, разве трудно их собрать, посоветоваться. Вы сами сказали – 1000 людей доверяют, а 5-ку нет. Разве нужно возвращаться к хозяевам, чтобы доверить директору право купить ящик гвоздей, по госцене, у другого советского директора, не обращаясь, за год до потребности в них, за разрешением в ГОСПЛАН?
Вы зарабатываете десятки тысяч долларов на экспортных поставках. Разве нужно менять экономический строй, чтобы разрешить Вам использовать 5% этих средств (я назвал случайную цифру), чтобы приобрести новый компрессор у немцев, а не ждать пять лет, пока тот же ГОСПЛАН выделит фонды на его приобретение? Да я наговорю Вам сейчас десяток, а Вы знаете сотни глупейших установок, которые надо либо отменить, либо изменить, и всё пойдёт, и не надо сдавать в утиль социалистический строй.

Они проговорили до глубокой ночи. Это был странный разговор двух представителей разных поколений, но воспитанных в одной идеологии, возможно поэтому, они понимали друг друга и точки зрения их были весьма схожи, однако, расходились в одном. Младший отстаивал меркантильный стимул, как основной движитель экономики, а старший утверждал, что нельзя всё измерять в деньгах – это приведёт к моральному растлению людей, ибо тяга к «золотому тельцу», даже библейских евреев привела к вселенскому греху. К концу, бутылка оказалась пустой, также как и все шкалики из обоих мини-баров. По странному стечению обстоятельств, этот разговор произошёл в ночь с 9 на 10 марта, а 11 марта 1985 года в стране произошло событие, перевернувшее весь мир.

С этого дня начался обратный отсчёт 70-тилетней истории великой державы. До её краха оставалось менее шести лет. Но никто тогда, даже не догадывался, что вскоре страна будет низвергнута в такую пропасть, что о потере существующего положения можно будет вспоминать только с болью в сердце, а потом, десятилетие будет мучительно выбираться из этой ямы. Никому, и в дурном сне, не могло привидеться, что западное изобилие, придёт и на прилавки сотен наших универсамов и всё можно будет купить. Зато всё и вся, даже великое чувство долга и обязанности, к воспитавшей тебя стране, заменит тяга к материальному благополучию, и мерилом человеческого достоинства станет не честь и совесть, а толщина бумажника и количество кредитных карточек и евро в нём.

Они вернулись в другую страну. Ещё ничего не изменилось по существу, да и не могло измениться, но во главе государства встал, по меркам того времени, молодой человек и уже одно это вселяло некую надежду в умы думающих людей. Во всём остальном дни продолжали утекать в вечность, не принося видимых изменений. Подписанный контракт начал воплощаться в жизнь, цех строился, Ефим пропадал на стройке, проводил оперативки, лазил по лесам и удивлялся мастерству рабочих шеф-монтажников из Австрии. Все они были югославами, также как и Драго, оказавшимися в Австрии. Это были, преимущественно, молодые ребята, но руководил ими пожилой серб, который был уже знаком Ефиму, так как именно он сопровождал их в поездках по Австрии.

                Заместитель Генерального директора.
Нет нужды описывать «трудовые будни» одного из руководителей предприятия, производящего десятки разнообразных изделий: от уникальных и единичных насосов для атомных электростанций, или турбин для подводных крейсеров, до 24 тысяч  тракторов в год и сотен детских качелей и сидений для ванн. Рабочий день  такого руководителя – это десятки совещаний, телефонных переговоров, выездов в цеха и пр. И это не просто участие в процессе, а обязательное принятие решения, по каждому из обсуждавшихся вопросов. День превращается в сплошную круговерть. Наверно, так чувствует себя человек, попавший в случайно налетевший смерч. Его кружит и мотает, вокруг мелькают тысячи пылинок, обрывков бумаги и материи, отломанные ветки, сорванные с земли травинки и отходы человеческой деятельности, а он должен сохранить хладнокровие и способность принять решение, ибо, в противном случае он погибнет. Разница лишь в том, что смерч налетел и унёсся, оставив за собой разрушения и замусоренную землю, а у того самого начальника этот смерч не прекращается неделями, месяцами, годами, и его задача суметь вписаться в этот вихрь, обеспечить нормальное функционирование предприятия и не допустить разрухи. Только человек хорошо знающий производство, может представить себе, каких сил, моральных, материальных затрат и организационного таланта руководства предприятия требует такая работа, связанная с ежегодным наращиванием выпуска при постоянной модернизации изделия.

Так что не удивительно, когда многие из подобных руководителей, кончали свою трудовую деятельность на больничной койке, не доживая на своих постах до пенсионного возраста. Так случилось с Алексеем и ещё с сотнями других, таких же. Умер в своём кабинете один из его предшественников, ушёл из жизни, после трёх инфарктов, не дожив до 50 лет, Главный инженер завода, заработал тяжелейший инсульт и вынужден был уйти на пенсию по инвалидности, Генеральный директор. К счастью, Володю чаша сия, благополучно, миновала.

Возглавляя, на протяжении многих лет, партийную организацию завода, Володя, естественно, был в курсе дел и планов всех подразделений, в том числе и многочисленных конструкторских бюро, входивших в его состав. Знал он и том, что в конструкторском бюро, завода, создавшем трактор К701, ведётся работа над новым, более мощным трактором с двигателем в 500 л. с., хотя и так, ни в одной стране мира не производилось в таком количестве столь мощных колёсных тракторов. Пока трактор проектировался, никто в работу КБ не вмешивался. Наконец, на площадке у опытного цеха появился готовый новичок и руководство завода, приглашённое на торжество, впало в ступор.

Перед ними стоял гигант, только габаритами напоминавший, выпускавшийся уже в количестве 24000 штук в год. В остальном – это была совершенно новая машина. Монстр, с огромной кабиной, новой коробкой перемены передач, рамой, двигателем и всей остальной «начинкой». Гигантская машина была в полтора раза тяжёлее предшественницы. Перед заводом встала задача организации производства их выпуска, да ещё и в тех же объёмах, в условиях, когда, практически, ни один агрегат нельзя было изготовить на существующем оборудовании. Это был кошмар! 20 лет, напряжения всех сил, миллионные затраты в создание хорошо отлаженного производства, на котором было занято более 30000 человек, сотни станков и десятки автоматических линий – всё шло насмарку!

Директор проводил десятки совещаний, требуя от конструкторов радикальных изменений конструкции, но всё было тщетно. КБ возглавлял Генеральный конструктор, лауреат Ленинской премии и член ЦК КПСС, Николай Сергеевич Попов, и справиться с ним было не под силу даже всесильному директору завода.

Кроме того, примерно в это же время Правительством, перед руководством завода была поставлена ещё одна задача по созданию мощностей по выпуску турбинных блоков для подводных атомных крейсеров последнего поколения, спроектированных в другом КБ. Таким образом, эти и ряд других задач в танковом производстве, требовали коренной реконструкции всего производства, со строительством новых цехов, полным переоснащением существующих и всё в исключительно сжатые сроки.
 
Володя, в новой должности, был втянут в орбиту этой работы с первого же дня. Хотя перспектива развития и не входила в сферу его деятельности, но, обеспечивая ежедневный, плановый выпуск изделий, он постоянно должен был думать, где и как надо будет организовывать новое производство, да ещё и параллельно выпуску старых машин. Предстоящие планы оптимизма не вызывали и всем, в том числе и ему, становилось ясно, что сам завод с поставленными задачами не справится. Новый секретарь Парткома отправился в Смольный и доложил обстановку Секретарю Обкома, курировавшему оборонную отрасль. Через несколько дней на завод прибыл Первый Секретарь Обкома, Григорий Васильевич Романов и на большом совещании, заслушал доклады Главных конструкторов, руководителей завода и проектировщиков. Романов внимательно слушал, по ходу докладов, задавал конкретные вопросы, требуя не менее конкретных ответов. Чувствовалось, что он понимает суть стоящих задач и представляет объёмы и изменений, и затрат. Он же и подвёл итог совещанию.

- Вы взвалили на себя огромный груз, но вам не привыкать, а Обком поможет его тащить, ибо понимает и сложность и важность намеченного, поэтому, готовьте докладную записку в ЦК и СовМин, я подпишу и доложу на Политбюро. Думаю, нас поддержат и разрешат подготовить Постановление по реконструкции завода, так что параллельно готовьте его проект.

И работа завертелась. Так получилось, что в город на Неве прибыл Генсек. Это был последний приезд старого, уже почти недееспособного, Леонида Ильича. Зачем он приезжал, что привело его в Ленинград, нам не ведано, но прибыл он и на завод, и было решено доложить ему проблему. К этому времени у руля завода стоял уже третий директор, после задумавшего делать на нём трактора. Как это не покажется странным, но Брежнев внимательно выслушал короткий доклад и распорядился передать ему докладную записку, что тутже и было проделано. Самое удивительное, что он лично, что бывало крайне редко, подписал на ней распоряжение о подготовке Постановления ЦК КПСС и СовМина СССР о комплексной реконструкции Кировского завода.

Постановление вышло, по нему заводу были выделены огромные ресурсы, как финансовые, так и выраженные в сотнях станков, автоматических линий, специальной техники и материалов. На всех территориях завода развернулось колоссальное строительство. Создавались новые цеха, туда перебазировались существующие, и всё это надо было делать, не нарушая налаженного ритма производства, а это, всецело, зависело от грамотной работы организаторов производства, во главе которых стоял  Володя.


                Штрих 7
За всеми перипетиями производственной жизни Ефима, его личная жизнь как-то отошла на второй план, хотя анахоретом он вовсе не был и «ничто человеческое» ему чуждо не было. К этому времени он уже разменял квартиру, продал ту, что полагалось и переселился в однокомнатную квартиру на Тихорецком проспекте. Через некоторое время в письмах Ани появился новый оттенок, и стало мелькать некое мужское имя, из чего Ефим, не без оснований, заключил, что её жизнь устраивается. Да и он сам уже не был одинок, деля постель и жизненные радости и невзгоды, с милой женщиной, с которой познакомился в одной компании.

Галя, как звали его новую избранницу, была уже в разводе и воспитывала сына, который вполне нормально воспринял появление нового мужчины в их доме. Вскоре они обменяли две их квартиры на одну трёхкомнатную, в старом доме на набережной реки Карповки.

Положение главного строителя, пусть и не на большом предприятии, обязывало Ефима вступать во взаимоотношения с руководством всевозможных, разрешающих и контролирующих организаций, строительных трестов и управлений, осуществлявших прокладку сетей, подключение их к городским коммуникациям, не говоря уже о проектных организациях и прочих структурах. Пригодился опыт общения, который он приобрёл ещё приторговывая книгами. Он легко знакомился, и не прилагая никаких специальных методов и усилий входил в доверие, старался быть предельно честным в своих обязательствах, однако умел настоять и на таком же отношении к обязательствам других.

Время, от времени, звонили Володя и Алик, да и он сам старался не прерывать контактов с ними. А страна менялась на глазах. Молодящийся Генсек, в короткое время,  на две трети обновил состав Политбюро. Те стали разбираться с экономикой и политикой и рьяно, и круто её менять. Сначала стали бороться с извечной русской бедой – пьянством, а затем «с нетрудовыми доходами». В результате, пить не стали меньше, зато травиться больше, а с увеличением доли общественного труда, взамен мелкого предпринимательства, предполагаемое  изобилие, сменилось окончательно опустевшими прилавками.

Тем не менее, цех достроили и в 1987 году сдали в эксплуатацию. На территории завода появилась бледно–голубая коробка из рифлёного металла, выглядевшая на фоне старых кирпичных зданий, как белый лебедь среди стаи серых уток. Точно такими же коробками уставлены промзоны городов на просторах Европы и Америки и уже ни у кого не вызывают там удивления. Построенный цех, вызывал гордость у хозяев и зависть у всех, приехавших на его пуск.

По устоявшейся традиции, в честь сдачи цеха, был устроен банкет, на котором, естественно, присутствовал и Миткович, и его помощник, ведавший стройкой и шефмонтажом. В процессе обильных возлияний, несмотря на антиалкогольную кампанию, Леонид Сергеевич отвёл Ефима и Драго в сторонку и предложил последнему выполнить ещё один заказ. Дело в том, что  летом был принят закон о государственном предприятии, который предоставлял заводам и фабрикам широкую хозяйственную самостоятельность и директор решил рискнуть и реконструировать ещё один цех.
Ефиму повезло, ибо, не случись этого да не позвони Володя из Охотска, перед ноябрьскими праздниками, неизвестно, как бы сложилась его дальнейшая жизнь. Но жизнь каждого человека тем и удивительна, что предсказать её течение, не может никто, как бы не утверждали это астрологи и хироманты. Сие дано лишь избранным, с тех пор, как существует письменность.

Звонок был обычным, с поздравлениями и добрыми пожеланиями, но в процессе разговора была произнесена ключевая фраза: «А мне тоже дали денег на строительство большого холодильника».
- А ты уже купил оборудование?
- Да ты что? Откуда? Только в феврале проект начали делать.
- Володька, а  у вас валюта есть?
- Ну, есть, а в чём дело? Тебе-то что?
- Понимаешь, нам оборудование поставляет один мужик из Австрии, так я видел у него проспекты на такие холодильники! Да он их уже кучу поставил в ваши края. Кстати, недорого берёт.
- А как с ним связаться?
- Да я вас свяжу!
- Ладно, жду.

Сколько получил, да и получил ли директор от Драго, некую сумму, Ефим не знал и не старался узнавать, но свой процент от сделки он получил и второй раз. Ещё после первого, заманчивого предложения Драго он, естественно, поделился новостью о возможности заработать пару тысяч долларов, с Галей. Однако, вместо ободряющих слов по поводу неожиданной удачи, получил некое разъяснение грамотного юриста, из которого следовало, что дорогой муж проявил себя далеко не лучшим образом. Оказывается, что уже ни для кого не тайна, что в том мире, «за бугром», с давних пор существует целая сеть посреднических организаций, берущих на себя всевозможные функции, по образу и подобию наших квартирных маклеров, и получающих с этих сделок, достаточно высокий процент от суммы. Так что, вместо того, чтобы получить хоть 5 процентов, он удовольствовался одним.

Поскольку второе предложение исходило не от него, то он вполне удовольствовался, выделенной суммой, а вот звонок в Австрию, по случаю Володиного заказа, вёлся уже в несколько ином тоне. Фима предложил Митковичу ещё один заказ, но поставил условие, что вестись переговоры будут через него, и не встретил никаких возражений. Драго незамедлительно прилетел в Ленинград, где Ефим представил ему проектные предложения на строительство холодильника в Охотске, которые прислал ему с оказией Володя. К проектным предложениям, как и полагалось, была приложена смета. Изучив документы, Драго согласился поставить оборудование и обеспечить его шефмонтаж и тогда Ефим потребовал за свою работу уже не 1, а 3%.
Более искушённый в делах подобного рода, могучий серб, не моргнув глазом, выразил согласие и сказал, что готов заключить с Ефимом негласный договор: первое – он согласен ему заплатить эти 3%, второе – он готов даже платить 5%, если Ефим возьмётся искать ему заказы и обеспечивать всю подготовительную работу. Правда, по мере удаления объектов от Ленинграда и Москвы, процент будет понижаться, но не опускаться ниже 3. От такого предложения, наверное, не отказался бы никто. Высокие договаривающиеся стороны ударили по рукам и у Ефима начался период «первичного накопления капитала».

Чего нельзя сказать о государстве в целом. Объявленная «Перестройка», увы, нанизывала, как шерсть на спицы в неумелых руках, не просчитанные петли, отчего вязка приобретала всё более уродливый вид. Заводы бились в предсмертных конвульсиях, стройки сворачивались, в магазинах выстраивались длиннющие очереди за самым необходимым. Деньги из казны утекали в неведомое, страна стояла на грани разорения, и тогда новые властители дум и страны разрешили создание частных предприятий, получивших название кооперативов, по образу и подобию, существовавших до момента их ликвидации Хрущёвым.

                Перестройка
Менялись Генеральные директора завода, менялись и Генеральные секретари партии. Наконец наступил 1985 год и к власти в стране пришёл Горбачёв. С первых же выступлений он произвёл на всех, и в том числе на Володю, великолепное впечатление. После набивших оскомину шамкающих стариков, поражённых склерозом и не способных без листочков с крупно напечатанным текстом, произнести даже слов приветствия, на государственную трибуну взобрался человек, свободно витийствующий без подстрочника. Уже одно это привлекало внимание и вызывало одобрение. Ну, а то, что он говорил, вообще лило бальзам на души, истосковавшиеся по давно назревшим переменам.

Первый свой выезд из Москвы новый Генсек совершил в Ленинград, а первое и единственное предприятие, которое он посетил в городе, был, конечно, Кировский завод. Как его встречали на заводе! Он прибыл на бронированном ЗИЛе, в сопровождении охраны и другого, такого же ЗИЛа, в недрах которого скрывался первый секретарь Обкома Зайков. У заводоуправления, где его ждало руководство завода и района, он вышел из машины, в лёгком пальто и неизменной серой шляпе и сияя улыбкой, радостно поприветствовал небольшую толпу рабочих, собравшихся поглазеть на нового мессию вживую.

По случаю прибытия высокого гостя, на площади, у памятника В. И, Ленину, были выставлены образцы выпускавшихся тракторов и даже новый, исполин К710. Поздоровавшись с руководством завода, в сопровождении всей толпы, обошёл ряд машин, выслушал пояснения Генерального конструктора и захотел осмотреть весь завод. Он упивался всеобщим вниманием и обожанием, во всём проявляя верх демократичности. Даже в том, как он объехал территорию завода и посещал цеха, была необычность. Он не вернулся в свой бронированный ЗИЛ, а, попросил подать микроавтобус, который, по странному стечению обстоятельств, накануне, незаметно привезли на завод.  Сзади двигалась только машина охраны, и не было обычной, растягивающейся на сотню метров, кавалькады ЗИЛов и «Волг». Всё скромно и по-деловому.

 Ах, как бывают обманчивы первые шаги! Вот прелестное дитя, нетвёрдо топает по полу, под умилёнными взглядами молодых родителей. Им кажется, что их ребёнок лучший, что будет он жить счастливо и честно, добьётся всего, чего не смогли добиться его родители, но никто не знает, куда он придёт в конце своего пути и сколь часто этот путь бывает совсем не благостным. Может всё сбудется, а может и наоборот? Так и мы, грешные, приникая к экранам телевизора и устраивая овации новому вождю на улицах Ленинграда, понятия не имели, куда он приведёт всех нас. А, если бы и знали, то что? Мы не влияли на ход государственных событий, не влияем и сейчас. Да и смешно было бы, если бы влияли.

Хороша была бы любая власть, если бы попробовала руководить народом под его влиянием. Сколько мнений, идей, желаний. Кого слушать, кто прав, почему принять мнение одного, когда оно противоречит мнению соседа? Мудрая власть становится таковой, когда умеет уловить мнение большинства, оценить его, препарировать, извлечь рациональное, и принять, на базе этого анализа и той информации, которой она, и только она, обладает. Мнение толпы всегда своекорыстно и основано на сиюминутных желаниях. Толпа никогда не обладает всем объёмом информации, который есть у власти, а посему, она не может  всесторонне оценить последствия принятого решения. Власть обязана прислушиваться и реагировать на мнение толпы, но принимать решение должна, исходя из государственных интересов, а не поддаваясь ему. На то она и власть!

К сожалению, Генсек, с обновлённой командой, этой мудростью не обладал. Взобравшись на вершину власти, собрав пенки восторгов с, казалось, душой и телом преданного партии и лично Генеральному секретарю, народа, под всеобщее одобрение, он пылко и рьяно взялся перестраивать огромное здание, вместо того, чтобы аккуратно и бережно его реконструировать. Добро бы и строительство велось согласно разработанной документации. Так нет! Без единого чертежа, не имея понятия – капитальная ли это стена, или временная перегородка, он начал  ломать и сносить всё! В результате - гигантское сооружение, складывавшееся Романовыми по кирпичику на протяжении 300 лет, на выдержанном веками фундаменте, заложенном Рюриковичами и скреплённом тоннами пролитой большевиками крови, рухнуло. Рухнуло на глазах у изумлённого и рукоплещущего мира, подточенное изнутри нелепыми действиями неграмотного прораба. Процесс, начатый одним полуграмотным прорабом в 1956 году, завершился в 1991. Страны не стало!

Сначала партия стала бороться с нетрудовыми доходами, разрушив и без того сокращённый донельзя, частный сектор. Потом, на пороге голода, сменила гнев на милость и разрешила кооперативы, начавшие расти, как грибы - паразиты, поедающие государственную собственность. Следующее решение о борьбе с алкоголизмом, пробило ещё одну, огромную дыру в бюджете, который понёс уже ничем невосполнимые потери. Вскоре, идя навстречу заокеанским «друзьям», в одночасье, была объявлена конверсия, лишившая тысячи предприятий, выпускавшейся на них продукции, не запланировав взамен ничего. В условиях строгого планового хозяйства, это решение было равносильно их остановке. Довершил разгром, акт о всеобщем и единовременном переходе на «Знак качества продукции». Заводы перестали работать окончательно!
Люди, стоявшие у рулей управления промышленными и сельско-хозяйственными предприятиями, почувствовали содрогание здания  первыми, и некоторые из них даже кончали свои счёты с жизнью, не имея сил остановить разрушение того, чему отдали свои жизни. Это были первые жертвы Перестройки. А потом были Тбилиси и Сумгаит, Вильнюс и Рига, Карабах и Чечня, и несть числа погребённым под обломками рухнувшего здания!

Володя все эти удары, в полной мере, испытал на себе. Мощные, уникальные конструкторские бюро завода, создававшие лучшие образцы турбин для подводного флота страны, мощнейшие трактора, танки, подвижные ракетные комплексы и самоходные орудия, каких не делали нигде в мире, лишились заказов и работы. Потребность в годами выпускавшейся и постоянно совершенствующейся продукции упала до минимума. Один за другим закрывались цеха с уникальными станками и испытательными стендами, а оборудование списывалось в металлолом и за бесценок продавалось в те же страны, откуда недавно было привезено. Остановились строительство и реконструкция. Миллионы рублей, затраченных на сооружение новейших цехов, приобретение уникального, в том числе импортного, оборудования, строительство конвейерных линий и прочего, оказались выброшенными на ветер и никому не нужными. Тысячи людей остались без зарплаты, в цехах гремели митинги, которых страна не знала со времён революции.

Невыносимо было смотреть, как взрослое и мощное детище, которое он, вместе с десятками и сотнями ему подобных, растил и лелеял, корчится в конвульсиях, погибая на глазах. Он метался в поисках загрузки для производств, но наталкивался на полнейшее неприятие подобного подхода со стороны нового, молодого директора. Почувствовав запах возможной наживы, после объявления курса на акционирование, честолюбивый и жадный директор, стал дробить завод на мелкие предприятия, предоставив каждому право выживать поодиночке. Наиболее оборотистые руководители среднего звена, стали превращать свои цеха и отделы во всякие ОАО и ЗАО и, в меру своих сил и возможностей, превратившись из наёмных руководителей в хозяев, стали бороться за их процветанье. Некоторым удавалось его добиться, некоторым нет, и они тихо погибали, теряя сотрудников и материальную базу.

От когда-то огромного производственного объединения, осталась только вывеска и название. Даже старый товарный знак в виде шестерни с буквой «К», известный всей стране, был заменён на новый. Завод с почти 300-летней историей, переживший десятки мировых катаклизмов и выстоявший даже в годы блокады, когда фронт был в 4 километрах от его границ, перестал существовать к середине 90-х годов, прошлого века. Дело, которому Володя посвятил всю трудовую жизнь, оказалось бессмысленным и никому не нужным, кроме небольшой кучки предприимчивых коллег, прибравших к рукам, выброшенное на ветер.

Генеральный директор, обманом скупал за бесценок ваучеры и акции своего же завода у своих же рабочих, вскоре превратившись в богатейшего человека в городе, совершенно не обращая внимания на то, что завод разваливается на глазах. Не стало филиалов, производство сократилось до смешных объёмов. На предприятии из 66000 человек, осталось около 10000. Среди них нашего героя уже не было – его торжественно и с почестями вытолкали на пенсию, чтобы не мешал приватизировать оставшееся.

Галя уже несколько лет тому назад вышла на пенсию, а теперь и он пополнил, таким образом, ряды сотен тысяч пенсионеров, вынужденных доживать свой век на нищенское, нерегулярно выплачиваемое, пособие, не имея абсолютно никаких накоплений «в твёрдой валюте». Небольшая сумма, лежавшая на сберегательной книжке, превратилась в труху, оставившую в душе лишь  ещё одну рану, нанесенную «Перестройкой».
Вдруг оказалось, что все усилия, которые предпринимали миллионы простых тружеников страны, во имя достижения светлого будущего, напрасны, а идеи, во имя которых были принесены, в том числе, и миллионы человеческих жертв – ошибочны. Понять, и тем более согласиться, с тем, что всем процессом разрушения руководит человек, являющийся Генеральным секретарём именно той, руководящей партии, которая совсем недавно призывала всех идти вперёд по намеченному товарищем Лениным пути, было сверх его сил.

Он не понимал, во имя чего, этому запятнанному выскочке, нужно было свести на нет все усилия предшественников, позволившие в кратчайшие сроки вытащить  страну из вековой отсталости и отстроить её заново после, разрушений, нанесенных войной, выведя в число одних из самых мощных и развитых государств мира. В глубине души у него было понимание несправедливости и недопустимости ассоциировать всю вакханалию, разразившуюся на территории 1/6 части мира, с волей одного человека. Он понимал, что однажды уже так сделали и это тоже одна из причин происходящего сегодня. Понимал, что причин множество и людей причастных к ним – тьма. Но глухая злоба за весь развал в стране вообще, и на заводе в частности, сконцентрировалась на том, кого ещё пару лет назад, чуть ли не на руках носили толпы людей и которого он сам ставил в пример, как руководителя новой волны.

Ну, а вслед за разрушением промышленности наступил черёд и ниспровержения идеологических основ. Объявленная «гласность» привела к тому, что, «либеральная интеллигенция», постоянно находившаяся на коротком поводке у старой власти, и покорно вилявшая хвостом за подачки, раздаваемые в виде госдач и авансов на безбедное житьё, и во имя сохранения своего статус-кво, боявшаяся даже собственного шёпота, сорвалась с него. Со страниц газет и журналов, на бывших хозяев полились потоки лжи и измышлений, крепко приправленных ядом, копившейся ненависти к ним. Было противно смотреть, как вчерашние пропагандисты коммунистических идей и «инженеры человеческих душ» прилюдно жгут и рвут свои партбилеты, отрекаясь от всего того, чему верой и правдой служили всю прошлую жизнь.

На поверхность выплеснулась критика всего и вся происходившего в стране с первых дней революции. Выяснилось, что он и миллионы иже с ним, потратили свою жизнь напрасно! Идея, во имя которой высаживались на льдину папанинцы, гибли на стройках Магнитки и Комсомольска на Амуре молодые парни и девушки, совершали беспримерные перелёты через Северный полюс Чкалов со товарищи, умирали краснодонцы и погибли миллионы защитников страны в годы Великой Отечественной войны – ошибочна и ведёт не к «светлому будущему», а в никуда и надо возвращаться назад.

И все, вразброд, каждый своей тропой, не объединённые в одну колонну, шатаясь и падая, теряя по дороге тысячи товарищей, побрели в обратном направлении. Он не захотел идти со всеми, и возможно впервые в жизни, вышел из строя, до глубины души возненавидев самого творца и, рождённых его «Перестройкой», самодовольных «либеральных демократов», возведших «права человека» в догму и фетиш, и поставив их выше здравого смысла и обычной целесообразности. Его буквально перекашивало при упоминании фамилий Яковлева и Собчака, Попова и Ельцина, Чубайса и Гайдара, отнявших у него прошлое и даже имя его любимого города. Он возненавидел толпу, под свист и улюлюканье свергавшую с пьедесталов памятники ушедшей эпохи. Возможно, получи он взамен, нормальную жизнь, которую всем обещали сразу, как только раздадут государственную собственность и каждый станет кусать свой кусок, доставшегося ему общественного пирога, это, хотя бы частично, примирило его с действительностью. Увы, но и она с каждым днём становилась всё мрачней и тревожней.

Город был на грани голода и практически перешёл на карточную систему. Деньги обесценивались с каждым днём и те, даже весьма скромные сбережения, что были у людей – исчезли. Бандитизм достиг пределов НЭПовских времён. Убивали прямо на улицах и в квартирах, среди бела дня и тёмной ночью, ещё больше удлиняя и без того длинный список жертв «Перестройки».

Было грустно и одиноко сознавать, что после стольких лет непрерывного, изматывающего труда, он оказался никому не нужен, Завода нет, партии нет, да и страны в которой жил, и которой, не без оснований, гордился, тоже нет. Он не рвал своего партбилета, не выходил из «рядов», но и примыкать, к какой-либо из вновь созданных партий, не захотел. Ему претили все эти Шенины, Тюлькины, Зюгановы, Андреевы и Анпиловы своим кликушеством и приспособленчеством к изменившейся обстановке.

Конечно, Володя, в своём неприятии всего «перестроечного» был не одинок. Таких было гораздо больше, и ничего необычного в этой истории нет. В те годы, когда определяющим был ум и способности, а не тугой кошелёк родителей, позволяющий купить диплом и хорошо устроиться, подобную жизнь, с постепенным подъёмом по служебной лестнице, проживали сотни и тысячи инженеров и врачей, горных мастеров и военных специалистов. Посему, на этом можно было бы и поставить точку, но ….
Ему, всё же, повезло и ему не дали умирать с голоду, продавая последнее. Среди молодых предпринимателей завода, оказался один из бывших специалистов – металлургов, создавших акционерное общество и работавших с хорошей прибылью. Имея такую возможность, он стал принимать на работу стариков из бывших руководителей завода, давая им возможность безбедного существования. Володя попал в их число и продолжал каждое утро, по заведенному порядку, отправляться на работу. Мне трудно определить степень полезности его «трудовых усилий», но, видимо, она была какой-то, ибо то время не очень располагало к безудержному альтруизму и в противном случае его бы, просто,  уволили, даже, несмотря на добрые отношения.

Оставаясь, по-прежнему, общественно активным, на одном из собраний заводских блокадников, его избрали председателем их общества, а через некоторое время и председателем Кировской районной организации ветеранов – блокадников Ленинграда. Сталкиваясь с несчастными стариками, в мирное время, после 50 лет со дня окончания войны, влачащими жалкую жизнь, больше похожую на прозябание, он восставал в душе и на словах против новой власти, ввергнувшей страну в эту пучину. Его неприятие всего нового превратилось в некую фобию и она не исчезла, даже тогда, когда жизнь начала налаживаться.

Россия, всё же, удивительная страна! Казалось, развалили её до основания. Ещё чуть-чуть и вместо гигантского государства, торчавшего, как кость в горле у всего капиталистического мира, на радость ему, останется лоскутное одеяло из мелких суверенитетов. Но …  Не случилось!

На удивление всем, как Феникс из пепла, находящаяся уже одной ногой в могиле, истерзанная и нищая страна, стала возрождаться. На смену тысячам «челноков», откуда-то появились сотни универсамов и торговых центров, полки в которых стали ломиться от продуктов и товаров; задышали заводы и фабрики, возродилась армия и флот. Русские спортсмены  опять стали занимать высшие ступени на пьедесталах почёта мировых и европейских первенств. Русская речь стала слышна на любом континенте, в городах и на пляжах от Брисбена до Этрета и от Майами до Бангкока и это была речь не только миллионов эмигрантов, покинувших страну в 90-е годы, а по большей части, туристов. Россия вновь возвысила свой голос в мире и пусть это пока только альт, но его уже слышат, и звучит он вполне зрело.

Можно было бы только радоваться и удивляться тому, что всё это стало возможным, но примириться с этим он уже не мог, с упорством доказывая, что жизнь, всё равно хуже, чем была в советское время. Признать, что он, Владимир Корнеевич Греков и иже с ним, являясь отнюдь не рядовыми членами общества, отдавая все свои силы на строительство социализма в отдельно взятой стране, не смогли добиться таких же зримых результатов и обеспечить такой же уровень жизни, ему было не под силу. Не обращая внимания, на явно видимые, положительные примеры, новой жизни, он продолжал считать, что всё сделанное с момента начала Перестройки – это движение не вперёд, а вспять. За возросшим уровнем жизни и приобретенных свободах, он продолжал видеть разрушенную промышленность, ослабление социальных гарантий, предоставляемых государством, падение морального уровня, и главное - гибель Великого государства. Никакие доводы, на него не действовали. Он остался верен одной идее, которой служил; одной стране, которой присягнул; точно так же, как одной жене, с которой прожил всю свою жизнь. Это можно толковать по-разному. Для одних – это ограниченность и отсутствие гибкости мышления, для других верность и, опять-таки, та самая порядочность, которая, на мой взгляд, к сожалению, всё более и более редко встречается в современной жизни, как нравственная категория. И что из этих двух сторон лучше

 Люди смотрят из окон своих дорогостоящих квартир, на стариков, несущих на демонстрациях портреты Ленина и Сталина и думают: «Вот идиоты упёртые!», и не задумываются над тем, что ведь шагнул на костёр «упёртый» Джордано Бруно, кончили жизнь на гильотине «упёртые» Дантон и Робеспьер, боролся с ветряными мельницами чудак Дон Кихот и им не приходит в голову потешаться над их «упёртостью». Наоборот, они видят в них первопроходцев и преклоняются перед их твёрдостью и верностью идеалам. Так почему мы смотрим на этих стариков, как на отщепенцев и маразматиков? Почему никто не хочет оценить всё, то полезное, что несла в себе советская власть, и о потере которой они сожалеют? Почему сегодняшнее общество цепляется лишь к бесчисленным жертвам, принесенным той властью, во имя своего усиления и не видит за этим ничего положительного?

В 2001 году, небольшой коллектив фирмы, торжественно отметил 75-летие одного из его членов, по такому случаю был устроен торжественный ужин в ресторане, Володю благодарили за «неоценимый вклад» в развитие фирмы, подарили телевизор с большим экраном и, вручив трёхмесячный оклад, в виде премии, окончательно отправили на покой. Впервые, за всю долгую жизнь, исключая детские годы, он оказался ничем не занят. По укоренившейся привычке, он каждое утро вставал в половину седьмого, совершал нехитрый утренний моцион, включая небольшую разминку, и задавался одним вопросом - чем занять время, с ужасом понимая, что не знает на него ответа.
Читать книги новых авторов, не хотелось, перечитывать старое тоже не тянуло. Даже так любимых поэтов и то не хотелось вспоминать. Он усаживался в старое кресло, включал на малую громкость телевизор, внимательно смотрел первые две-три минуты и уходил в себя. Он продолжал смотреть на экран и не видел его, до него не доходил смысл происходившего там. День ото дня, его преследовала одна и та же мысль, вернее вопрос – зачем. Зачем он жил, учился, трудился, что останется, хотя бы в памяти у других? Чем заполнит реестрик о делах своих перед входом ТУДА, Владимир Корнеевич Греков? И не находил ответа.

                Штрих 8
Всё-таки не зря говорят об особом пути русского народа. Мы не похожи ни на один другой народ. Скорее всего, природа этого феномена кроется в том, что на протяжении столетий, государство российское вобрало в себя сотню разных народов. Со своими укладами, характерами, поведенческой культурой и пр. Этот конгломерат, поневоле, смешивался, выработав, в конце концов, единый сплав, вобравший в себя миролюбие россов, воинственность монголов и варягов, трудолюбие китайцев и лень западных славян, любовь к показной роскоши восточных народов и непритязательность северных, бесшабашную удаль малороссов и отвагу кавказцев. То же самое происходило в пресловутом «плавильном тигеле» США, поэтому, говорят, мы так похожи, хотя есть и огромная разница. Она определяется тем, что «тигель» смешивал народы на более позднем этапе человеческого развития, а посему сплав получился по качеству, более соответствующий новому времени. Наш сплав старше и архаичнее. 
Это я к тому, что расслоение, существующее в любом обществе, даже в самом, казалось бы, однородном, проявляется везде, но по разному. Американцы, превознося свою страну и её богатство, лично своим, не кичатся, хотя человека оценивают по тому, «сколько он стоит». У нас – достаток выставляется напоказ, даже тогда, когда по определению, этого делать нельзя. Украл человек энную сумму – скройся, затаись, сбереги украденное, и живи потихоньку. Ан, нет! Гулять, так гулять, «однова живём»! В результате тюрьма, срок, а по выходе, опять те же грабли, только бьющие больней.

 Создание кооперативов, незамедлительно привело к тому, что новоявленные нувориши, заработав копейку, в первую очередь, бросились организовывать свои «гнёздышки». Как же. Надо ведь всем показать, что он уже выбился в люди, а все остальные прозябают, или ещё мотаются в Эмираты за видиками и цветными телевизорами. А он уже сидит в собственном кабинете и у него есть даже автомат для варки кофе. Тотчас возникла потребность в новых строительных материалах, необычной офисной мебели, повышении качества отделки и работ. Ничего этого на прилавках наших магазинов не было, а наши строители ещё понятия не имели об «YTONGе», «Гипроке» и 2-хметровых линейках, снабжённых уровнями для контроля стен и полов.

Ефим, лишившись крупных заказов, не растерялся и предложил Драго включиться в разработку интерьеров офисных помещений и насыщению их красивой мебелью и прочими аксессуарами. Тот быстро согласился и дело пошло.
А началось всё с того, что один из старых знакомых, пробавлявшихся когда-то торговлей книгами из под полы, зная, что он был связан с иностранной строительной фирмой, позвонил и попросил свести его с ней.
 
- А зачем они тебе?
- Хочу спросить, не возьмутся ли они за переделку квартиры под приличную контору, и чтобы было не хуже, чем в Европе. Я был у одного воротилы в Германии, так у него такая мебель! Окна, какие-то из пластика, кондиционеры под потолком! Вот, надо сделать, так же.
- Ты чертежи помещений имеешь?
- Есть строительный паспорт на квартиру с размерами и всё. А, что надо?
- Да, думаю, что хватит паспорта. Сними копию и передай мне. Мы прикинем и сделаем предложение.
- А ты, что, имеешь с ними такую тесную связь?
- Да, какая тебе разница? Получишь предложение, посмотришь и решишь, что делать. Согласишься, приедет босс, подпишете договор, внесёшь аванс и вперёд.
Драго был способным архитектором, набившим руку на подобных работах. Он, со своими ребятами, быстро набросал, пару эскизов и прислал смету на стоимость работ. Ефим позвонил заказчику:
- Привет. Это я.
- Узнал, привет. Что, уже есть результат?
- А как же! Могу показать.
- Здорово. Так, встречаемся у меня, запиши адрес. Когда?
- Да хоть сейчас.

Встреча прошла в квартире заказчика. Будущий хозяин, увидев предложение, пришёл в телячий восторг и не глядя на сумму, подписал протокол согласования проектных предложений. Прилетел хозяин, поселился в гостинице «Ленинград» и на вечер пригласил Ефима с приятелем и жёнами в ресторан. Знакомство и встреча прошли в приятной обстановке. Миткович мило шутил, показывал свои недюжинные способности, ловко рисуя в блокноте женские головки и демонстрируя необъяснимое умение рисовать одно и то же одновременно обеими руками, причём делая это в противоположных направлениях. Этим же вечером был подписан договор на производство работ и скреплён печатью, принесенной боссом с собой. После чего, тот получил традиционное приглашение посетить на три дня Митковича в его офисе.
Ефим нашёл строительную бригаду, которая сделала всю подготовительную работу, заменив, в том числе все сантехнические трубы, а потом приехала бригада отделочников, пришли материалы и парни, за три недели превратили старую петербургскую квартиру в офис международного класса. А когда пришла мебель и нашла своё место, Ефим сам поразился, с каким вкусом и изяществом была она спроектирована и изготовлена, как гармонировал её цвет с отделкой комнат и цветом штор. Удивляло и то, что спроектирована она и изготовлена была за такой короткий срок. Он не ожидал, что Драго способен на такое.

Заказы посыпались, как из рога изобилия. Однако, во всяком деле есть и светлая, и теневая стороны. Совмещать поиск заказчиков, наблюдение за строительством, подготовку к заключению договоров, работу по растаможиванию грузов - требовали значительного времени и совмещать работу на заводе с деятельностью на австрийскую фирму, стало уже невозможным.

Незадолго до наступления Нового 1990 года, вечером, после окончания рабочего дня, Ефим шёл по безлюдному коридору заводоуправления в кабинет директора, держа в руках заявление на увольнение. Ещё пару лет назад, в такое же время, коридор был заполнен людьми, в кабинетах стучали пишущие машинки и слышались голоса, а теперь в нём раздавались только его шаги. В пустой приёмной, при свете настольной лампы, грустная секретарша, читала какой-то любовный роман и, улыбнувшись, беспрепятственно пропустила его в кабинет.

- Здравствуйте, Леонид Сергеевич!
- Здравствуй Фима, - с того, памятного разговора в номере гостиницы, наедине, он всегда обращался к нему по имени, словно они породнились в ту ночь.
- Садись. Что, пришёл увольняться?
- Почему Вы так решили, - оторопело выпалил Ефим, ошарашенный прозрением директора.
- Ну, а зачем ещё ты мог прийти в такое время ко мне? По правде сказать, я даже удивлялся, чего это ты столько времени маешься здесь.
- Ну, почему «маюсь»?
- Да брось Фима. Я ведь прекрасно понимаю, как трудно совмещать отсутствие работы на основном месте, с заботами по её организации в другом. Всё правильно! Жаль, что мне уже поздно начинать своё дело. А тебе, как раз - самое время.
- Леонид Сергеевич, откуда у Вас такие сведения? Я, вроде, никому не говорил.
- Да не смеши ты меня! Всем, всё известно. Ну, если и не всем, то мне уж точно, а откуда – какая тебе разница.
Он нажал кнопку пульта и оттуда донеслось – Слушаю, Леонид Сергеевич.
- Надежда Евгеньевна, спасибо, на сегодня Вы свободны.
- Может кофе сделать?
- Нет, нет, спасибо и до свидания. Привет супругу.
- Спасибо, передам. До свидания, - и пульт замолчал.
- Вот что Фима, заявление давай, подпишу, хотя и жаль. Думал, что сменишь меня в этом кресле, да, видно, не судьба, да и кресло стало незавидным. Но, ничего, прорвёмся, и не из таких передряг выбирались. А пока есть надежда, надо выпить за наше с тобой будущее. У тебя оно более радужно, надеюсь, а у меня оно не такое уж продолжительное, чтобы строить планы и на что-либо рассчитывать. Пошли, - он встал из-за стола и пошёл в комнату отдыха, расположенную позади кабинета.

Ефим бывал в кабинете сотню раз, но никогда не входил в эту небольшую комнатку, спрятавшуюся за незаметной дверью позади кабинета. Он думал, что там что-то вроде кухоньки, так как бессменный секретарь директора, по его просьбе выносила оттуда чай, кофе и, иногда, бутерброды и печенье. Комнатка оказалась совсем небольшой, не более 8-9 кв. метров. Дверь открывалась не полностью – мешала вешалка, стоявшая за дверью, на которой висело пальто и шапка. Мебель состояла из книжного шкафа с разномастными книгами. Ефим, опытным глазом заметил томик Селлинджера, а рядом с ним толстый ГЗОТ, «Справочник машиностроителя» и даже «Две Дианы» Дюма. Набор свидетельствовал, что книги использовались по назначению, а не как внешний антураж для доказательства, якобы, интеллектуальных запросов хозяина. Стоял небольшой комод, приспособленный под бар, холодильник «Орск», диван-кровать и пара кресел у невысокого, длинного столика.

За окном, в стылой темноте, раскачивался на ветру фонарь, в свете которого, часто сеялись мелкие снежинки. Здесь было тепло и в тесноте маленькой комнаты, обставленной старой, видавшей виды мебелью, принесенной сюда в давние времена, когда её хозяин только вселился  в неё, веяло чем-то домашним и неуловимо уютным. Пока Ефим знакомился с обстановкой, Леонид Сергеевич извлёк из комода-бара начатую бутылку армянского коньяка ***, пару бокалов, из холодильника тарелочку с порезанным лимоном и другую, с несколькими бутербродами с колбасой и сыром.

- Скажи, Фима, у тебя друзья есть?
- Да, как сказать. Есть двое очень близких институтских приятелей, но они далеко и мы очень редко видимся, жена - вот, пожалуй, и всё. А, что?
- Да ничего. Просто спросил. Интересно, как правило, человек приобретает друзей либо в школе, либо в институте. Да, вот ещё в армии, но всё равно, всё происходит в молодости, в период, когда мы ещё не утратили  доверчивости. Наверное, с возрастом, приобретая опыт, мы её теряем и перестаём доверять окружающим. Плохо. Почему жизнь, с годами, учит нас плохому, а не хорошему? С позиций члена партии и атеиста прозвучит кощунственно, но с годами добру учит только церковь. Я это понял совсем недавно, когда народ опять потянулся в неё.

Ладно, давай выпьем, - и он плеснул в оба бокала по небольшой доле напитка, взял один из бокалов за ножку, раздвинув средний и указательный пальцы и, как бы обнял его, застыв на некое мгновение, - За твоё будущее!
- За Вас!

Они выпили. Терпкий напиток, горячим потоком проделал свой естественный путь по гортани и пищеводу, согрел на мгновение желудок и погасился кислотой тонкого ломтика лимона. Стало легко и приятно сидеть в кресле, в этой маленькой, но по-домашнему уютной, комнатке. Исчез строгий директор, напротив сидел мудрый старик, рассуждавший вслух о вещах весьма далёких от производства. Ефим подумал, что он напрасно, даже мысленно, отнёс Леонида Сергеевича к старикам. Ну, какой он старик? Ему на вид больше 50 и не дашь.

- Я ведь ещё почему тебя о друзьях спросил. У меня, вот тоже, только институтские остались, были фронтовые, тех уж нет. Я со своими, иногда, тоже завожу разговоры, да они все бурчат, поносят нынешних и прошлых. Неинтересно, говоришь, как с зеркалом – те же мысли, только слова разные. А мне интересно, как у вас, молодых?
Мы прожили страшную, и одновременно очень светлую жизнь. Не на каждое поколение выпадает такое. На наших глазах хорошела страна, крепла, становилась на ноги. Мы учились в школе, радовались жизни, как всякие молодые, хотя и знали, что каждый день выявляют очередного врага, который хотел помешать нам строить будущее. Я вспоминаю, и даже теперь становится страшно от сознания, что никто из твоих родителей не был застрахован от такого обвинения. А мы жили с этим страхом, но почему-то не думали о нём. Ходили на танцы, читали, как запойные, люди женились и детей рожали столько, сколько сейчас мы и мечтать не можем. И, как ни странно, жили с уверенностью, что завтрашний день, будет лучше прошедшего.

Я впервые задумался, когда арестовали нашего соседа из комнаты напротив, добрейшего дядю Мишу, который работал инженером, на каком-то заводе. Потом его комнату, из которой выселили их семью, занял другой сосед, дядя Степан и у них стало две комнаты. Но подумал и забыл. Жизнь брала своё и радости первой любви, чудесные кинофильмы, песни по вечерам, не давали надолго проникать страху в души. Он, конечно, был, но как-то на периферии сознания и, мне кажется, что врут люди, говорящие, что он жил в нас постоянно.

А потом  война, блокада, разруха. Я вернулся в пустую комнату. Родители умерли в 42-м и теперь их могила, где-то под Московским парком Победы. Я и в институт Советской Торговли поступил только для того, чтобы навсегда исключить голод, как понятие неизбежное. Вы, ничего этого не знаете, над вами не довлеет этот страх возможного ареста, голода, но вы и лишены тех радостей, которые даёт чувство собственной причастности к вводу в строй очередного энергетического гиганта. Хотя ты и не принимал никакого участия в его возведении. Ты здесь, на своём месте, со всем народом, строил его и теперь разделяешь со всеми эту радость. Вся наша жизнь была в коллективе, сила была в общности устремлений, и это давало радость. Даже пресловутые коммуналки и те создавали коллективы. Конечно, не дай Бог, если в них оказывалась какая-нибудь стерва, как наш дядя Степан. Тут уж небо покажется с копеечку, но с этим ничего не поделаешь, в семье не без урода.

А, что теперь? Мало того, что разъехались по своим норам, что, пожалуй, хорошо с одной стороны, но и чувство локтя потеряли. Мы теперь, всё больше для себя, в свою сумку, и плевать мне на всех остальных, и нет мне никакой радости, что ввели в строй новую домну. Мне-то от того – не холодно, и не жарко. Жаль.
Помнишь наш тот разговор? Ты мне тогда говорил: «Не издают, не разрешают рисовать что хочу, рот затыкают инакомыслящим» и прочее. Вот, теперь у нас «демократизация и гласность», всё можно, трепись по радио и телевидению, пиши, что хочешь и о чём хочешь, вот только не отзывайся о чём-либо советском положительно. Это дурной тон. Одно сменили на другое. Это же ужас!

Ну, ладно. Опять меня понесло. Хотел тебя послушать, а стал трепаться сам. Болит, вот и жалуюсь. Дома уже всем надоел, теперь и у тебя сочувствия ищу. На кой чёрт?
Давай выпьем, а ты мне скажи, вы – молодые, как всю эту «Перестройку» воспринимаете?
- Сложно ответить, Леонид Сергеевич. Как говорил мой папа: «Всякая палка имеет два конца». С одной стороны, Вы ведь сами хотели свободы от опеки сверху по мелочам. Вот, Вам её дали. На много легче стало? Мне кажется, не намного. А всё потому, что половинчато, а так нельзя. «Нельзя перепрыгнуть пропасть в два прыжка». Надо было рубить со старым сразу и разрешать полный хозрасчёт предприятиям. Плати налоги государству, а остальным распоряжайся сам, по своему умению. Думаю, что к этому придут, но будет уже поздно. С другой стороны – разрешение на создание малых предприятий, всё же, открывает некие возможности, для предприимчивых людей и это скоро должно принести результаты. Так, что – поживём – увидим, что пересилит, новые веяния свободного предпринимательства, или полный развал.

 А, что касается свободы слова и прочих свобод, тут я с Вами согласен. То, что твориться, иначе, как вакханалией не назовёшь. Конечно, можно посыпать голову пеплом, что уложили в могилы сотни тысяч невинных людей, что жили в условиях тотальной цензуры, что выгнали из страны целую толпу талантливейших людей, ставших мировыми знаменитостями, но зачем же выплёскивать вместе с пеной и ребёнка? Глупо отрицать, что построили БАМ и каскад сибирских электростанций, воздвигли Магнитогорск и Кузбас, был Гагарин и облёт Луны. Да ещё тысячи дел, которыми можно и нужно гордиться. Плохо это и ещё скажется и больно ударит.
- Приятно, что и молодые, хоть в этом, думают, как и мы. Только вот, много ли таких? Я тоже уверен, что мы ещё «пожнём бурю». Это понятно, однако, от высоких философий давай перейдём к делам насущным. Ты-то, как устроился? Куда уходишь? То, что к Митковичу –  тоже понятно, но на каких условиях? Ты учти, наша страна, непредсказуема. Сегодня – свобода всем и во всём, а завтра, чёрт знает, что может быть. Поэтому надо, чтобы трудовая книжка, где-то была на учёте. Это, кстати, и для будущей пенсии нужно. Кто его знает, как всё обернётся?
- Мы зарегистрировали здесь представительство фирмы. Пока юридический адрес – моя квартира, но буду искать площадь под небольшой офис, так что книжку есть куда пристроить. Объектов много, хотя они и мелкие. О цехах, пока, можно забыть, но и эта мелочь выгодна. Я теперь руководитель этого представительства, мне платят зарплату, так что  сейчас зарабатываю столько, сколько мне и присниться не могло.
- Молодец, Фима! Рад за тебя. Вот прогонят отсюда, возьмёшь к себе дворником? Сейчас на мои 142 рубля персональной пенсии не прожить, работать придётся.
- Вот-вот, Вы сожалеете о потерянном энтузиазме, об общности и чувстве локтя, с сознанием о которых росли и жили. Всё это хорошо, но лично Вам, что это дало? На склоне лет, увы, Вы сознаёте, что государство, которому отдали жизнь, не может Вас обеспечить тогда, когда Вы в этом нуждаетесь. Так где оно – чувство локтя? Почему долги должны отдавать только Вы, а государство? Или, что, Ваши соседи по коммуналке будут помогать? Не будут! И не потому, как не захотят, хотя, уверен, найдутся и такие, а потому, как не смогут. Самим не прожить.

Так спрашивается в задаче – стоило ли жить во имя будущих поколений, воспитывая в себе и в других чувство локтя? Не лучше ли было создавать что-то  для себя, своей семьи? Конечно, те, первые, видимо, должны были проявлять свой энтузиазм, так как их вдохновляла идея и вера. Вторые шли за ними, перенимая опыт и веру, а третьи, ощутив на себе полученный, небольшой результат, веру подрастеряли и стали уже подумывать, а не лучше ли послать эти идеи подальше, а то бьёмся, бьёмся, а толку мизер. Может пора уже и для себя пожить? Так что, чего уж спрашивать о нашем поколении? Нам, честно говоря, не до мировых революций и всеобщего благоденствия. Тут Вы правы – каждый норовит утащить в свою сумку. И, кто мне объяснит, что он неправ?

Кажется Короленко, или Горький, неважно – оба классики, написали: «Человек создан для счастья, как птица для полета», а разве может быть счастье в нищете, в отсутствии элементарных удобств. Это похоже на анекдот, когда говорят: «Только русские могут ходить голыми, не иметь крыши над головой, питаться одним яблоком в день и считать, что они в раю». Это же ненормально! Хочется уже пожить для себя
Мне кажется, что человек не может жить идеями. Это удел избранных стоиков. Человеку хочется материальных благ, теплоты, уюта. Жить в шалаше можно, но не долго. Наш Генсек и иже с ним, видимо, понял это и затеял эту Перестройку, да только .... Ладно, не буду, отвлёкся от ответа. 
  А насчёт дворника, то Леонид Сергееич, как не совестно так говорить? Во-первых – кто Вас прогонит? А, во-вторых, захотите, я Вам своё место уступлю, а сам к Вам помощником пойду.
- А Боливар вынесет двоих?
- Вынесет, не сомневайтесь!
- Ладно, подумаю, хотя, надеюсь, что до этого, действительно, не дойдёт. Да, что тут скажешь? Действительно, как в вашем анекдоте: «И ты прав, и ты прав, и ты тоже прав».  – Он чуть помолчал, уставившись в одну точку, потом глубоко вздохнул и медленно произнёс, - ну, хорошо, так когда ты хочешь уйти?
- Если можно, с 1-го января. У меня несколько дней от отпуска осталось, хочу их с 27 декабря попросить у Вас. Нас с Галей Драго на Новый год пригласил к себе – хочу поехать.
- Ну, раз хочешь – поезжай. Привет ему и поздравления с Новым годом. Так, давай ещё по чуть-чуть и по домам.

Он опять налил в бокалы небольшую дозу коньяка, встал, чокнулся с Ефимом, задержав на мгновение бокал у фиминого и выдохнул, - Счастья тебе сынок! Будь здоров! И столько искренности и доброты было в его словах, что у Ефима глаза подёрнулись пеленой, горло сдавила спазма и он с трудом прошептал: «Спасибо».
Они выпили по глотку, поставили бокалы на столик, и в комнатке воцарилась тишина, вбиравшая в себя что-то неуловимое, что навсегда уходило из жизни двух, таких непохожих людей, когда-то почувствовавших симпатию друг к другу, оставалось навсегда, здесь, в четырёх стенах тесного помещения.

- Ты, иди, одевайся и выходи. Я сейчас машину вызову и поедем. Довезу тебя.
Ефим сбегал в кабинет, оделся и вышел. У подъезда уже стояла директорская «Волга» и он сам сидел рядом с шофером. Он юркнул на заднее сидение и машина тронулась. За всю дорогу они не проронили ни слова, только выходя из машины на Лесном проспекте, Леонид Сергеевич попрощался и сказал, что Миша довезёт его до места.
Он вернулся домой в каком-то подавленном настроении и не мог понять отчего. Если не считать ночного разговора во время командировки, его контакты с директором завода, ограничивались встречами на совещаниях, да на стройке. Он был значительно старше и на несколько ступеней выше по положению, так что близости между ними не могло быть, и вдруг, обнаружилось, что у его начальника есть какая-то необъяснимая нежность и интерес к нему. Обнаружилось в день, когда, по сути дела, они расставались навсегда. Он понимал, что их пути расходятся, что вряд ли увидятся ещё раз, а если и увидятся, то мимолётно и случайно, и от сознания потери становилось гнетуще тяжело. Близкое к этому состояние он испытал после прочтения письма от Семёна Аркадьевича. Тогда он ощутил такую же пустоту, поняв, что потерял близкого человека. Как ни странно, чужого, но ставшего близким.
Как тяжело нам даются потери друзей и близких. Вся жизнь человеческая состоит из сплошной цепочки приобретений и потерь. Мы приобретаем опыт и знания, друзей и материальные блага и постоянно теряем иллюзии, расстаёмся со старыми костюмами и выбрасываем сломанную мебель, легко отдаём с трудом заработанное, с годами теряем память, но, в крайнем случае, только грустим о понесенных утратах. И только потеря близких приносит нам истинное горе и душевные потрясения.

Галя встретила его вопросом:
- Ты чего так поздно? Ужин уже давно на столе. Ты, что выпил?».
- Так, капельку. Неужели пахнет? Это мы с Леонид Сергеичем?
- С директором? Ты к нему с заявлением ходил? Подписал?
- Завтра подпишет. Посидели с ним минут 40, а может час. Не знаю. У нас там коньяк стоит, давай выпьем. Как-то тоскливо стало. Понимаешь, есть в таких людях, что-то притягательное. Что – нам не понять. Мы уже другие, хотя живём в одной стране и учились по одним школьным и институтским программам. Книжки читали одни и те же, а выросли разными. В чём феномен? Вот взять его, отца, могу назвать ещё с десяток их сверстников, с которыми знаком. Все умницы, сами выбились в люди, всё понимают, а поступают так, как я, наверное, никогда не поступлю. Стыдно сознаться, но я сейчас подумал, что их мораль гораздо выше моей. Они меньше думают о себе, а больше о тех, кто рядом. К сожалению, это уже вымирающее поколение и сейчас мне грустно от сознания, что мы теряем что-то очень важное.
Мне трудно объяснить. Мне не жаль уходящего, мне сейчас лучше, чем было год назад, так что жалеть не о чём. А, действительно грустно. Может от того, что потерял доброго старика, с которым и говорил-то, по серьёзному, всего два раза, а оказалось, что он ко мне так здорово относится. А может от того, что из жизни уходит что-то очень важное. Не знаю ....
- Ладно, не философствуй и не грусти. Иди, мой руки, садимся ужинать, и коньяку выпьем, но не за то, чтобы грусть растопить, а за твоё увольнение. Всё будет хорошо!

     Новый год они встречали в новом доме Драго. Дом был шикарный! Двухэтажный коттедж, стоял на достаточно большом участке. Ефим на глаз прикинул, что в нём было не менее 7-8 соток. В здание был встроен даже бассейн, крыша над которым, летом раздвигалась. Им отвели одну из комнат для гостей, в отдельном крыле дома, отделённом от хозяйской половины.

В большом зале на первом этаже был накрыт стол, а в углу струилась блеском серебра, густая, классической формы равнобедренного треугольника, большая, ярко-зелёного цвета, густая ёлка, почти звеневшая от количества синих колокольчиков и шаров. Их поразило непривычное для глаза однообразие игрушек – только шары, колокольчики и серебристая мишура. Наши ёлки пестрят  игрушками и чем их больше и разнообразнее, тем радостней она выглядит. Игрушки собирают и берегут, передавая из поколения в поколение, поэтому в семьях, часто можно видеть и разноцветных, китайских птичек, и всевозможные фрукты, и самолётики, и ватных клоунов, сохранившихся с военных лет. Эта была, как статская дама на приёме – прекрасная форма, гордая осанка и холодное презрение к окружающим.

Однако, её присутствие не помешало весело встретить Новый год, за обильно уставленным всевозможными изысками столом, за которым собрались, кроме хозяев и гостей, и семьи двух братьев Драго, приехавших по случаю Рождества и Нового года из Сербии. Братья не говорили по-русски, но после нескольких бокалов шампанского и рюмок более крепких напитков, которые предпочитала употреблять мужская часть компании, Ефим легко освоил сербский, а противоположная сторона вполне сносно понимала русский. Он свободно говорил по-немецки, хотя его произношение было весьма далеким от берлинского, а больше походило на местечковый идиш, которым он владел с детства. Кстати, оказалось, что с таким же акцентом говорит половина австрийцев, так что он, отнюдь, не казался пришельцем из другого мира.

 Вообще, он легко осваивал языки. Через несколько лет, неоднократно встречаясь с братьями Драго, бывая в Сербии, легко объяснялся со всеми, освоив язык, как принято говорить - на бытовом уровне. То же самое произошло и с итальянским, и с английским, хотя последний он изучал ещё в школе и институте.

Неделя пролетела в беззаботном веселии, поездках в близлежащие городки с посещением новых ресторанов, дегустацией десятков сортов вин и блюд, с попыткой освоить горные лыжи и поездкой в музыкальную Мекку Австрии – Зальцбург. Возвращение оказалось ужасным.

Когда-то я слышал такую восточную притчу: «У одного султана был визирь, который славился своей добротой и справедливостью. Он всегда ходил   улыбающимся и был доволен всем. Люди завистливы, И когда одному хорошо, у других это вызывает желание испортить ему это состояние. Доброжелатели доложили султану что, мол, визирь что-то замышляет против султана, ибо каждый вечер запирается в дальней комнате и подолгу сидит там.
Султан решил проверить и нагрянул со свитой в комнату, но когда визирь открыл им дверь, все увидели пустую комнату, на стене которой висел старый халат, весь в заплатках, да стояли старые сапоги.

 Удивился султан, и говорит:
- Ты, что тут делаешь? И зачем тебе это старое тряпье?
Ответил визирь:
- Я прихожу сюда, чтобы смотреть на этот халат и сапоги. В них  я когда-то пришел к тебе, о султан, а ты сделал меня визирем. Я вспоминаю, откуда я вышел, и сравниваю с тем, что сейчас. И я улыбаюсь и радуюсь. И жизнь кажется мне прекрасной!».

 Говорят, что отсюда пошло выражение: «Всё познаётся в сравнении». После особенно ярких в эти дни, расцвеченных рождественскими огнями и красными, черепичными крышами, чистеньких и чуть припорошенных, богатых и самодовольных, австрийских городков, их, некогда царственный, гигантский город, заваленный кучами грязного снега, зябко-серый, с облупленными стенами, и закутанный в грязное рубище нищеты и убогости, вызывал жалость и отторжение. С трудом, проехав на такси до своего дома, пробравшись по протоптанной тропинке, по завалам давно не убиравшегося снега во дворе и добравшись до квартиры, Галя впала в истерику. Не раздеваясь, сидя за столом, она рыдала, как маленькая девочка, потерявшая любимую куклу. Ничего не понимающий Ефим, метался рядом, пытаясь её успокоить, бегал за водой и валерьянкой, но ничего не помогало. Наконец, успокоившись, она, без всяких предисловий, произнесла:
- Я хочу уехать из этой страны! Я хочу жить, как все люди, а не прозябать!
Оторопевший Ефим только и смог, что произнести: «Куда уехать?».
- Хоть к чёрту на рога, но только бы не сталкиваться с этим хамством на таможне, не ходить по этим кучам грязи, не таскаться тайком к директорам магазинов за жалкой палкой колбасы. Я поеду куда глаза глядят и куда меня пустят!
- Хорошо. Сначала, давай успокоимся. Ты же понимаешь, что переходить тайком границу мы не будем. Официальный путь достаточно долог и его тоже надо выбрать. Подумаем, обсудим и решим, а пока успокойся, разденься, давай разберём вещи, потом я сам схожу к Мише и затоварюсь. Кое-что мы привезли с собой, так что не грусти. Всё будет в порядке.

Несмотря на нервный срыв, жизнь входила в обычную колею. Ефим, как и прежде, вставал по утрам, как на работу, хотя мог и позволить себе поваляться. Завтракал и, либо садился за телефон, либо отправлялся по объектам. Надо было знать: нет ли дефицита в материалах, не пора ли заказывать мебель и оборудование, проверять качество работ, подписывать новые договора и знакомиться с требованиями заказчиков. Но, главное, надо было искать заказы. Приходилось «вертеться» целый день, как белке в колесе, покрывая на машине более сотни километров за день. Поговорка: «Волка ноги кормят», вполне соответствовала этому периоду его жизни.
Он очень хорошо зарабатывал и по тому времени вполне мог привлечь внимание определённых лиц, но то ли фирма не была засвечена, то ли мелковаты объекты, но Бог миловал. Тем не менее, вопрос об отъезде, время от времени, возникал и, после длительных и неоднократных обсуждений, было решено подать документы на выезд в Германию. Драго был в Австрии, порывать с ним у Ефима не было никакого желания, поэтому, из трёх, возможных вариантов: Израиль, США и Германия, последняя была наиболее предпочтительна.

Эпопея с получением разрешения на выезд длилась более 5 лет, но до момента, когда в почтовом ящике у них оказалось письмо из Генконсульства ФРГ, и в судьбе Ефима и в стране произошло масса событий и, в первую очередь - страны не стало. Во главе нового государства встал Ельцин, разругавшийся с  коммунистами, и привёл с собой молодых. Они получили в наследство, доведенную до крайней степени нищеты страну, с почти неработающими заводами, разрушенными колхозами, озлобленным населением и довлеющим над всем ужасом возврата старых хозяев. К сожалению, получилось так, что последнее оказалось для новых властителей, определяющим.

И принялись «младореформаторы», не исправлять старое, а всеми силами бороться за то, чтобы не допустить старых к власти. Посему, второпях, по наущению американских консультантов, чьи интересы в этом вопросе вполне совпадали, объявили о ликвидации обобществлённой собственности и приоритете частной. Понимая, что новые хозяева, получившие в свои руки лакомые куски, так просто, в случае чего, их не отдадут, они, вопреки всякому здравому смыслу, разрешили разобрать на части остатки государства. И началось!

Огромное хозяйство, объединённое в единую цепь, сотканную из мириада звеньев и создававшуюся на протяжении 70 лет, остервенело, со стрельбой и мордобоем, в лучших традициях «дикого Запада» времён «Золотой Лихорадки», рвали на куски, не задумываясь о последствиях. Задача перехода точки бифуркации, была решена, но экономика прекратила своё существование, а за ней и всё остальное, на чём держится любое государство – армия, государственная безопасность, правопорядок.
Почуяв запах лёгкой наживы, в страну ринулись сотни западных предпринимателей, создавая здесь, малые и большие фирмы, банки, акционерные общества и различные конторы. Всем нужно было где-то размещаться, временно жить и питаться. Ничего этого в стране Советов в достаточном количестве не было на протяжении всей её истории, и тогда, предприимчивые люди, стали строить, так называемые, бизнес-центры, гостиницы, рестораны, ночные клубы и казино. Для Ефима и Митковича настало золотое время.

Имея, созданные ранее, связи со строителями и предпринимателями, Ефим получил доступ к большим объектам. Поскольку в стране не было: ни современных материалов, ни специалистов по дизайну помещений и мебели, не производилось современного кухонного оборудования и т. д., всё приходилось заимствовать из-за границы. И тут-то и пригодились их услуги. Ефим с Драго взялись за разработку дизайна,  отделку помещений и обеспечение мебелью и оборудованием кухонь, строящихся центров, гостиниц и ресторанов.

Ещё занимаясь проектированием коттеджей в Австрии и Югославии, Миткович работал в контакте с мебельной фирмой в Италии, и там же он приобретал  оснащение для кухонь, так что были уже налаженные связи и у него. В дополнение к этому, сын владельца фабрики мебели, оказался прекрасным дизайнером и разрабатывал все образцы мебели и дизайнерские решения для предыдущих работ, заказываемых Ефимом.
Общие интересы и работа, сблизили Ефима с Драго. Тот был старше, опытнее в делах, но вполне доверял своему молодому компаньону, выделив часть своего бизнеса в отдельную фирму, и назначив Ефима полноправным директором. Драго теперь не так часто приезжал в Ленинград и в другие города, где Ефим находил заказчиков, выигрывая тендеры. Зато ему приходилось бывать в Австрии, значительно чаще, сопровождая по налаженной схеме, новых заказчиков. В связи с уменьшившимися объёмами заказов, срок пребывания гостей – заказчиков, был сокращён до 3-х дней. 
Во время одной из таких поездок произошло знакомство и с молодым итальянцем. Вернее с двумя. Миткович, как всегда, встретил их в аэропорту, провёз по постоянному маршруту и поселил в той же небольшой гостинице, где селил своих гостей всегда, и где ему сдавали номера со скидкой, поскольку он поставлял их постоянно. Устроив гостей в гостинице, Ефим уехал с Драго, поскольку теперь, приезжая на несколько дней, он жил у него. Так было и удобней, и, что весьма немаловажно, дешевле. Вскоре он вернулся,  на взятой на прокат машине, и отвёз вновь прибывших в офис. Когда они появились у Митковича, их встретил хозяин и представил двух молодых парней из Италии.
- Гвидо.
- Лука.
Первый оказался небольшого роста, с миловидным, почти юношеским лицом, смущающийся от незнания русского языка. Это смущение так искренне проступало в его облике, что можно было подумать, будто он всю жизнь только и мечтал, что изучить его, но так и не освоил, и теперь он искренне раскаивается и просит прощения за свою неграмотность.
 
Второй был значительно выше ростом, стройный, красивый, и явно сознающий, что красив и нравится. Этот был раскован и ничуть не смущался того, что  не знает даже немецкого, ничтоже сумняшеся, постоянно прося Гвидо переводить сказанное другими.

Как выяснилось из дальнейшего, низенький Гвидо и был дизайнером по интерьерам, а Лука (с ударением на первом слоге) специалистом по тканям. Оба были друзьями детства, так как семьи родителей дружили между собой. Они даже высшую школу окончили одну и ту же.

Ефим был искренне разочарован. Получая проекты и видя, затем, их воплощёнными в натуре, он восхищался блестящими художественными решениями, и был уверен, что автором является его новый друг, наставник и компаньон. Каково же было разочарование, когда он узнал, что автором всех дизайнерских решений, является маленький сын фабриканта мебели, а не маститый архитектор, которым был в глазах Ефима, Драго. Это был первый, и ещё слабенький звоночек, прозвеневший в тишине их безоблачных отношений.

Надо отметить, что к этому времени, Ефим приобрёл в собственность их совместной фирмы, небольшую квартиру на Кутузовской набережной и с помощью своих же рабочих, превратил её в уютный офис. Здесь разместилась и секретарша, она же помощник, посвящённый в большинство дел, и даже небольшая спальня, в которой ночевал, приезжая в город, Драго. В офисе был весь набор оргтехники, соответствующий европейскому уровню, так что посетители могли сразу оценить солидность фирмы. У него появилась, пригнанная из Австрии, вполне приличная машина, которая так же, придавала ему авторитет солидного дельца.

Жизнь удалась! В банках в Австрии были солидные счёта, а в бумажнике появилась серия разноцветных, кредитных карточек. На стенах квартиры появились некие полотна известных художников. Галя, с удовольствием, время от времени, покупала антиквариат, который в эти годы, вконец обнищавшие старые петербуржцы, несли в антикварные магазины, распродавая за бесценок семейные реликвии, сохранённые даже в годы блокады. Безбедная жизнь в годы всеобщего упадка, как-то примиряла её с реальной действительностью, и хотя она продолжала мечтать о выезде из страны, это несколько скрашивало процесс ожидания.

Так продолжалось более года. Заказов было много, они прекрасно справлялись с ними, заслужив авторитет ответственных и качественных исполнителей. Возможно, так и продолжалось бы и дальше, если бы не звонок управляющего одного из строительных трестов. Был обычный, рабочий день, с десятками звонков, встреч и поездок. Он вернулся с объекта и попросил соединить его с Драго. Секретарша из своей комнаты через, по большей части не закрывающуюся дверь, прокричала, чтобы он взял трубку, но вместо рокочущего голоса компаньона, услышал тоненький голосок:
- Ефим Борисович?
- Да- а а...
- Я соединяю Вас с  Борисом Иосифовичем Мишиным.
Они познакомились пару лет тому назад, на одном из совещаний, оказывали друг другу разные услуги и теперь общались уже на ты и по именам.
- Ефим, привет! Как дела?
- Да всё нормально, а у тебя?
- Тоже, нормально, если не считать того, что нет работы и половину треста уже уволил. Но, и на том спасибо, несколько трестов вообще уже прекратили своё существование. Что творится? Кошмар! Ну, ладно, я звоню не для того, чтобы плакаться, у меня для этого и своих тут хватает. Есть предложение.
- Слушаю внимательно и заранее готов исполнить.
- Не торопись. Ты, я думаю, такой работы ещё не делал. Есть компания, хапнувшая 15-тиэтажное общежитие и желающее переделать его в бизнес-центр. Нужен подрядчик на отделочные работы и оснащение. Возьмётесь?
- Серьёзно. А документация есть?
- Есть рабочие чертежи общестроительного цикла и, конечно, планировочные решения, остальное по предложению подрядчика. Хочешь, могу прислать планы этажей.
- Конечно, хочу.
- Ладно, сейчас шофер подвезёт. Ну, пока. Если дело выгорит – с тебя причитается.
- Само собой!

Через полчаса у него на столе лежали чертежи планов этажей, краткая пояснительная записка и техническое задание. Объём работ был ошеломляющим, ничего подобного они ещё не делали. Предстояло поставить несколько сот оконных, пластиковых рам, дверей, километры электрических и телефонных проводов, телевизионных кабелей, сантехнической и электроарматуры, мебель для гостиничных номеров, ресторана и бара, вкупе с кухонным и барным оборудованием, не говоря уже об отделочных материалах, и ещё всё это уложить на места и смонтировать. Было от чего схватиться за голову.

Работа была рассчитана не менее, чем на год. Предстояло оснастить огромный бизнес-центр, создав в нём: и офисы, и гостиницу, и ресторан с баром, естественно, со всеми составляющими, что сопутствуют таким предприятиям. Объект оценивался в 3 миллиона долларов и был весьма лакомым куском. Хорошее исполнение работ сулило выход на огромный рынок не только, недавно переименованного Петербурга, но и других городов.

Не успел он перевести дух от нового предложения, как в трубке пророкотал насмешливый голос Драго: «Здравствуйте. Как дела?».
- Здравствуй, дела нормально, но тебе срочно надо прилететь. Долго рассказывать, да и посмотреть надо самому, но есть предложение, от которого невозможно отказаться. Проект на 3 миллиона!
- А, что делать? Деньги хорошие, но может за них надо перестроить половину Петербурга?
- Послушай, не делай из меня дурака, больше чем я есть. Наверное, я бы не говорил тебе о таком предложении, а сумел бы разобраться с ним сам. Так что не отлынивай, а приезжай. Прирос к своему креслу и задницу оторвать уже трудно. Работать надо!
- Моя задница сама знает, что ей делать. Хорошо, как это у вас говорят: «Не петушись». Будущее покажет, какой ты умный. Сейчас закажу билет и завтра буду. Наверно, прямого не будет, так что Верочке позвоню о времени прилёта. Пока, умник!

На следующий день, перед встречей  Драго он заехал на место предлагаемой работы. Перед ним предстало 15-тиэтажное здание из красного кирпича, стоящее на двухэтажном стилобате. Внутри здания кипела работа. Гремели отбойные молотки, рабочие выносили пучки старых труб, вокруг лежали горы битого кирпича и штукатурки, небольшой экскаватор грузил этот строительный хлам в самосвалы. Постояв пару минут, он опять сел в машину и поехал. Ефиму стало страшно. Пока он смотрел на чертежи, всё было в пределах обычного. Ну, чуть больше материалов, более длителен процесс. И что? Ерунда! Увиденное, потрясло. Закралось сомнение, Всё же обеспечить такую реконструкцию, теми силами, что до сих пор были в их распоряжении, он посчитал нереальным. Ладно, пусть решает шеф.

Встретив, в аэропорту хозяина, он повёз его к зданию общежития. 11 августа 1992 года  лето было в разгаре, и город изнывал от жары. В машине было жарко, как в хорошо натопленной бане. Не помог даже весёленький дождик, игриво промчавшийся над городом, едва прибив пыль. Асфальт парил и призрачная дымка над ним скрывала неровности дороги. Ефим опустил стёкла и тёплый ветер, вместе с обманчивой свежестью, стал вдувать вовнутрь прогорклую смесь запахов отработанных газов и разогретого асфальта. Драго, потел на заднем сидении и ворчал, мучаясь от отсутствия в машине кондиционера и необходимости вдыхать эту отравленную гадость, почему-то тоже именуемую воздухом.

Представшее перед ним здание, вначале тоже повергло его в некую растерянность. Они вошли вовнутрь. На первом этаже работы ещё не велись, а подниматься наверх, в грязном лифте, не захотелось, так что более ясного представления о предстоящей работе, они не получили. Стало только ясно, что существующий вход в здание, впрочем также, как и весь этаж, придётся менять. Оставлять его в таком виде, с учётом нового  предназначения здания, было бы нелепостью. Постояв ещё пару минут, они опять сели, в дышащую жаром машину,  и направились к себе на набережную.
Оба молчали, за всю дорогу не проронив ни слова. Только, когда машина выехала на набережную и перед ними раскрылась незабываемая панорама Невы с Петропавловской крепостью и стрелкой Васильевского острова, стало чуть свежей. В окна прорвался речной воздух, Драго повеселел и перестал недовольно ворчать. Он уже десятки раз ездил здесь, неоднократно гулял в разное время года, но не переставал восхищаться раскрывающимися перед ним видами, и в душе искренне завидовал гению тех, старых, архитекторов, сумевших создать это великолепие форм, наполнивших прекрасным содержанием неповторимый по красоте город. 

Проехав Летний сад, и на скорости проскочив Горбатый мостик, Ефим свернул вправо и въехал под арку, оказавшись во дворе, где прятались от глаз, фланирующих по набережным прохожих, два флигеля. Поднявшись на бельэтаж одного из них, они оказались в квартире. Драго рассыпался в любезностях, перед встретившей их Верой, вручил ей увесистый пакет всяческих деликатесов и персонально ей, коробку шоколадных конфет, не преминув, при этом поцеловать в щёчку.

Через мгновение, на столе оказались к две чашечки, дивно пахнущего кофе, вазочка с печением и сушками, которые очень любил Драго. Поинтересовавшись, не хочет ли прилетевший перекусить более плотно и получив отрицательный ответ, Вера удалилась прикрыв двери и оставив их наедине. Первым, на правах старшего, заговорил Драго:
- Что думаешь?
- Страшновато.
- Почему?
- Ты, что, сам не видишь, какой объём?
- А цехи, которые мы с тобой делали, что, были меньше?
- Драго, ты шутишь? Конечно, по площади, может и больше, но ты посмотри сколько помещений внутри, сколько окон, дверей, какой ресторан, бар, холл, лифты.
- Лифты мы делать не будем, - ухватился за последнее слово Драго.
- Хорошо, лифты не наше дело, а десятки душей, санузлов, полы, плитка, электроснабжение, оборудование кухни! Очень сложно и тот десяток твоих парней, с таким объёмом не справятся.
- Ну, что ты боишься? Этих парней у меня полно, только крикни. Сидят без работы месяцами.
- Не знаю. Тебе решать, на тебе ответственность, я человек маленький, может поэтому и страшно. «Жираф большой, ему видней».
- Хорошо, давай посмотрим чертежи.

Рассмотрев их и внимательно прочитав задание, Драго решил, что хоть работа и объёмна, но они справятся и выполнят её достойно, а в результате получат не только деньги, но и выход на серьёзный рынок, который неизбежно будет расти. Вопрос был лишь в том, сумеют ли они вписаться в 3 миллиона, а для этого нужна была смета. Концессионеры решили, что надо встречаться с заказчиками и предварительно договариваться.

Встреча прошла, к обоюдному удовлетворению. Молодые заказчики с удовольствием общались, пили кофе и всячески ублажали добродушного великана, так хорошо владевшего русским языком. Как выяснилось в дальнейшем, это была далеко не первая встреча с возможными подрядчиками, однако, предыдущие, ознакомившись, требовали за предлагаемую работу, значительно большие деньги, которых у хозяев не было, да и эти предстояло ещё получить в виде кредита.

В результате, был подписан «Протокол намерений» и работа пошла. Драго увёз чертежи, посадил всё своё бюро за работу и обсчёты, сумма, на первый взгляд, оказалась вполне реальной и через пару месяцев, две «высокие, договаривающиеся стороны» подписали взаимообязывающий договор, в котором, наряду с обычными пунктами, были вписаны сроки и начала финансирования, и окончания работ. Однако, впервые в практике взаимоотношений с заказчиками в России, и к великому удивлению Митковича, неотъемлемой частью договора стал сетевой график работ, составленный  ими.

Сначала он даже не захотел подписывать его и взял тайм-аут, но потом решил, что все эти графики ерунда, а русские, это не те, кто выдерживают сроки сами, и тем более будут контролировать их исполнение с иностранного подрядчика. Опыт предыдущих работ, убедил его, что здесь, в России, всякий иностранец пользуется, как бы правом экстерриториальности. Увы, на этот раз высокомерное отношение к нашим соотечественникам, сыграло с ним дурную шутку, приведшую, в конце концов, его к полному краху. Но до этого момента был ещё очень длинный путь, и ничто не предвещало его.

Подписание договора было освящено ужином в ресторане и, последовавшим за ним, приглашением посетить Австрию в любое, удобное для них время, однако, лишь после того, как поступит первый платёж. К концу года все финансовые вопросы были решены, делегация побывала в гостях у Митковича, а в феврале уже началась работа с участием отделочников из Австрии и тут Ефим столкнулся, впервые в своей практике, с совершенно иным положением в структуре контроля за строительством.
Ранее, он сам проводил оперативные совещания, проверял ход строительства, увязывал работу подрядчиков и требовал соблюдения сроков. Теперь он оказался в роли одного из основных подрядчиков и спрос был уже с него, Кроме того, он, представители заказчика, контролирующие стройку, оказались людьми, ранее ведавшими реконструкцией и строительством на огромном предприятии и график, приложенный к договору, для них являлся определяющим документом.

Как только строители спустились на пару этажей вниз, Ефима пригласили на совещание и потребовали начать работу по замене дверных и оконных заполнений, монтажу душевых кабин, электрики и прочего, в то время, как он оказался совершенно неподготовлен к этому. Он, точно также как и его шеф, отнёсся к графику, как к странной прихоти и даже не заглянул в него, ожидая, что его предупредят, когда надо будет вызвать бригаду и завозить материалы. Каково же было его удивление, когда ему, в первую же встречу, ведущий совещание устроил головомойку с пристрастием, потребовав, чтобы к следующему совещанию они начали работу. Если учесть, что совещания проводились два раза в неделю, в его распоряжении оказалось всего 4 дня, с учётом субботы и воскресения.

В совершеннейшей панике, напуганный серьёзностью положения он помчался в офис, набрал номер телефона Драго и заорал ему в трубку, что нужно, чтобы в понедельник на стройке появилась бригада и привезла с собой максимум материалов для начала работ. Чтобы Драго срочно отгрузил не менее сотни комплектов дверей и столько же окон, тонны плитки  и «Гипрока» и т. д. А в ответ услышал:
- Ну, что ты кричишь? Успокойся. Ребят я в субботу отправлю, но они с собой увезут только инструмент, и то не весь. Передай мне по факсу, всё, что нужно из материалов, в первую очередь, и я в течение недели постараюсь отгрузить. Скажи им, что мы не задержим, и всё успеем.
- Ты, график к договору смотрел?
- А, чего его смотреть?
- А я, только что, посмотрел. Так вот там почти всё написано. И количество оконных рам, и дверных заполнений, и ванных комнат, и всё остальное, так что нечего меня спрашивать. Посмотри, посчитай и готовь всё соответственно тому, что там написано. Для этих ребят, график, основа работы и они там такую стружку снимают с тех, кто его срывает, что второй раз мне попадать под этот станок, не хочется.
- Что значит «стружку снимают»?
- Приезжай и сходи. Узнаешь!
- Нет, правда, что это значит?
- Это значит, что заставляют вставать, отчитываться и за невыполнение срока ругают так, что хочется провалиться. Меня ещё в жизни так не ругали, даже папа.
- Ну, ничего, потерпи. Я постараюсь.
Увы, то ли старался Драго плохо, то ли просто не справлялся со своими обязанностями, но били бедного Ефима нещадно, потому, как Драго был далеко, а за всё отвечал здесь он. А ругать было за что. То не привезли нужное и бригада простаивала, то вместо нужного завезли то, что понадобится через месяц и надо решать, где это хранить. Ефим летал в Австрию, сидел там неделями, наводил порядок в комплектации, возвращался, и всё начиналось сначала. В результате пришлось увеличивать бригаду, чуть ли не в два раза, тратить деньги на их размещение и питание, платить им сверхурочные, так как работали парни по 12 часов, и к сдаче объекта, буквально, валились с ног. На этой стройке у Ефима появились первые седые волосы.

Тем не менее, его общительность, умение находить контакт с разными людьми, а главное – стойкость, с которой он принимал удары и умение держать их, позволили наладить добрые отношения с теми, кто курировал стройку и войти к ним в доверие. Опытные строители, хоть и требовали с него выполнение сроков, прекрасно понимали, что он в их срыве виноват меньше всех, но таковы суровые законы любого производства – взялся отвечать, отвечай.

Год прошёл в непрерывной нервотрёпке, но, хоть график и был сорван более, чем на два месяца, в начале 1994 года красавец бизнес-центр, засиял во всей красе. Гвидо постарался на славу. Поверить, что совсем недавно убогие интерьеры бывшего общежития ПТУ, превратятся в шикарный, отделанный зеркалами холл, со стойкой портье под красное дерево. Рядом появится  бар с такой же стойкой, на втором этаже стилобата расположится ресторан и огромная кухня с итальянским, сверкающим никелем и хромом, оборудованием, а в бывших комнатах общаги разместятся номера четырёхзвёздочного отеля, вряд ли кто-либо смог, если бы не увидел всё это воочию.

На банкет, по случаю сдачи в эксплуатацию бизнес-центра, съехались представители всего районного начальства, и даже заместитель мэра. Прилетел Миткович и привёз с собой Гвидо, были представители прессы и телевидения. В общем, центр произвёл фурор и глава фирмы - исполнителя отделочных работ и автора дизайна, купался в лучах славы. Забылся срыв срока и потерянная обеими сторонами прибыль, остался лишь отблеск кратковременной славы.

В один из обычных дней, незадолго до триумфа, к зданию подъехала машина, из которой вышел солидный мужчина и попросил одного из рабочих проводить его к начальнику, что и было проделано. Мужчина представился Пикаевым Олегом Ефремовичем, Председателем правления районного отделения одного из крупнейших банков страны и попросил показать ему интерьеры здания. После осмотра, сидя в кабинете заместителя директора будущего бизнес-центра, который и показывал его, Олег Ефремович поведал, что банк приобрёл большое помещение и хочет организовать там свой основной офис, однако сам он, полный профан в проектировании и попросил помочь свести его с проектантами и с фирмой, осуществившими эту великолепную  работу.

Добрые отношения между людьми, везде, но особенно в России, играют первостепенную роль в делах. Олегу Ефремовичу было сказано, что проектанты и строители есть хорошие, да и фирма, осуществившая отделочные работы и поставившая материалы, хороша, вот только не организована и срывает сроки. На что тот ответил, что это его не смущает, так как ему важно получить качественный продукт, а заставить сделать его вовремя, он сумеет. Так Ефим получил ещё один огромный заказ и уверения, что если он будет выполнен столь же хорошо, как первый, перед ним откроется необъятный фронт работ, поскольку банк имеет намерение расширять свою, и без того обширную деятельность.

Однако, несмотря на ещё большее давление со стороны заказчика, сроки по производству работ и на этом объекте, Миткович сорвал. К счастью, как и в первом случае, с него не потребовали выплатить неустойку, которая была определена в договорах. В противном случае крах фирмы произошёл бы значительно раньше.
Постоянные конфликты между Ефимом и Драго по поводу неорганизованности последнего и неспособности нормально отслеживать ход строительства, не могли не сказаться на их и чисто человеческих отношениях. Шеф, первое время просто отшучивался, а потом стал обижаться. Вскоре обида переросла в неприязнь и началось отчуждение. Тогда Ефим вынужден был войти в непосредственный контакт с поставщиками материалов, мебели и всевозможного оборудования. Большую помощь ему оказывал Гвидо, с которым он быстро подружился.

Когда удалось, через того же Олега Ефремовича получить ещё один, многомиллионный заказ, Ефим решил, что в состоянии выполнить его сам. Он слетал в Италию и переговорил с Гвидо, тот отвёл его к отцу и состоялся совместный совет. Выяснилось, что у отца тоже есть многочисленные претензии к заказчику. Короче, было решено рвать с Митковичем взаимоотношения и переходить на самостоятельную работу.

Из Италии Ефим полетел к Драго. Последнее время, отношения между ними настолько испортились, что Ефим опять останавливался в гостинице, а не в доме у Драго, хотя когда-то, у него была даже отведенная ему комната, и он оставлял даже в ней свои вещи и туалетные принадлежности.

Оставив свой чемоданчик в номере, он отправился в офис к Драго. Не рассчитывая задерживаться, он не стал брать машину на прокат и пошёл пешком. Настроение у него было под стать погоде. Серое, низко сидящее небо, давило и навевало грусть. Осенний ветер завершал предзимнюю обработку деревьев, сметая с них последние остатки листьев. Они устилали газоны, образуя на них жёлто-зелёно-оранжевый ковёр абстрактного рисунка. В палисадниках, у чистеньких, но потерявших от влаги яркость, домиков, поникшими головками цветились астры, всем свои видом демонстрируя увядание. На тротуаре, невысокими султанчиками закручивались и быстро опадали смерчи, подхватывающие листья. Было зябко и неуютно.
Небесная серость вползала в окна, и если бы не множество горящих ламп в офисе было бы темно, как в сумерки. Когда Ефим вошёл, Драго нежно обнимал за плечо молоденькую секретаршу Миленку, возвышаясь над ней, как могучий дуб, над тоненьким стволом рябины, случайно выросшей рядом.

- Ого! Каким ветром тебя занесло? Я не ждал, - пророкотал Драго, так и не убрав руки с плеча молодой женщины.
- Здравствуй, привет Миленка! Поговорить надо.
- Мог и позвонить. Ну, скажи - просто захотел посмотреть на меня. Это похвально, а то последнее время, у тебя такое желание редко появляется.
- Ты всегда любил преувеличивать свою неотразимость, и, мне кажется, что твоё самомнение растёт пропорционально возрасту.
- Вот, Миленка, смотри, только что приехал и уже обидел дважды.
- Ну, ладно, хватит трепаться. Ты обедал?
-Нет.
- Пойдём пообедаем и, заодно, поговорим.
- Хорошо, пойдём, - вздохнув, проговорил Драго. Опыт подсказывал ему, что разговор будет неприятный, а ему так не хотелось портить себе настроение. Он надел своё длинное пальто, обмотал горло шарфом и, не застегнув пальто, вышел на улицу, вслед за Ефимом.

Идти до ресторана надо было не более пяти минут. Это было милое заведение с хорошей, почти домашней кухней, куда они, в добрые, старые времена, вместе забегали пообедать и непременно водили сюда своих гостей из России. Их встретил, всегда улыбчивый хозяин ресторана и проводил до их обычного места в углу у окна. Не успели они снять пальто и повесить их рядом со столиком, как на столе появились два бокала пива «Ottakringer» и две объёмистых папки меню. Они молча выбрали блюда и сделали заказ. Первым прервал молчание Драго.
- Так о чём ты хотел поговорить?
Ефиму было очень трудно начинать разговор, хотя он чётко понимал ради чего приехал. Уставившись в свой бокал, не поднимая глаз, после длинной паузы, он произнёс:
- Драго, надеюсь, ты знаешь, как я к тебе относился. Я обязан тебе очень многим и совсем не хочу быть неблагодарным, но нам надо выяснить наши отношения и решить, как жить дальше.
- Слушай, это очень похоже на семейные разговоры, но мы же с тобой не муж и жена и мы не геи.
- Не своди разговор к шутке. Я понимаю, у тебя хорошее настроение, ты не хочешь его портить, но у меня оно уже испорчено, так что давай серьёзно. Так работать дальше нельзя, если мы хотим остаться на рынке строительства в Ленинграде. Сейчас, таких иностранных фирмочек, как наша уже десятки. Они рвут заказы из рук, да и свои, бывшие тресты, научились кое-чему, а у них всегда будет преимущество. Конкурировать с такими гигантами, как, например, «Skanska», невозможно, значит мы можем удержаться только за счёт качества работ и точного соблюдения сроков, а именно это у нас и не получается. Нам, пока, везло, мы ни разу не заплатили неустойку, в противном случае, ты уже давно был бы банкротом. Надо, что-то делать.
- И что ты предлагаешь?
- Есть, на мой взгляд, два варианта. Первый – это ты продаёшь мне филиал фирмы в Петербурге с офисом, обстановкой и прочим, я готов платить и в дальнейшем 5% от выручки тебе и обращаться только к тебе за документацией, если таковая потребуется, естественно, за отдельную плату. Думаю, что мы сможем хорошо взаимодействовать. Это выгодно и тебе, и мне.
- Так, понятно, а второй?
- А второй – ты создаёшь здесь отдельную группу комплектации, подчиняешь её мне и не вмешиваешься в её работу. Тогда всё остальное остаётся по-прежнему.
- То есть, ты хочешь сказать, что всё зло во мне? Это я виноват во всех провалах?
- Нет, я! Ну, не я же занимаюсь комплектацией и отправкой материалов, их покупкой и своевременной поставкой? А все срывы связаны именно с этим.
- Так. Ни на один вариант я не пойду. Я был и останусь владельцем фирмы, и сам знаю, что надо, а что не надо делать. Я её создал 15 лет тому назад на пустом месте и неплохо работал. Думаю, что и дальше справлюсь, срывая сроки, или не срывая, и не надо меня учить.
- Ты зря обижаешься. Я не хотел тебя обидеть, и говорю только о пользе дела. Жаль, что ты не соглашаешься.
Принесли заказанные блюда и они взялись за вилки и ножи, но кушать Драго не стал, а зло посмотрев на Ефима, произнёс, даже с некоторой угрозой в голосе:
- Ты, как себе представляешь? Я, Драго Миткович, буду работать у тебя?
- Почему у меня? Ты будешь работать здесь, а в Петербурге вообще отойдёшь от дел и будешь только получать дивиденды от, созданной когда-то тобой, фирмы. Не захочешь заниматься проектированием – воля твоя, я найду другого архитектора. Их и в Питере полно и многих я знаю. Ты же понимаешь, я могу зарегистрировать и свою фирму, но ведь тебе не нужен будет твой офис, а мне удобно.
- А ты не думал, что если тебя не будет в офисе, то я найду другого, такого же, и посажу туда.
- Думал. Только ты никого не найдёшь и в конце концов, продашь таки квартиру. Я меньше всего хочу с тобой ссориться и рвать отношения, но работать так, как раньше, уже нельзя. Ты подумай. Найдёшь решение, устраивавшее нас обоих, позвони до конца недели, не найдёшь, я оставляю тебе заявление на увольнение, подпиши и разойдёмся.
- А я и искать не буду. Заявление принесёшь в офис, подпишу при тебе, - он встал, и не попробовав даже принесенное, начал одеваться.
- Жаль, но раз так, то подпиши уже здесь, - Ефим вынул из кармана пиджака, сложенный вчетверо листок, развернул и положил на стол. Драго, не глядя, подписал его, повернулся и молча вышел не расплатившись.
Ефим медленно и отрешенно продолжал жевать венский шницель, заполнявший собой огромную тарелку. В других условиях он отдал бы должное прекрасно приготовленному, из настоящей телятины, щедро упакованной в сухари, и политой соком лимона, шницелю и  запил бы это чудо австрийской кулинарии, приятным пивом. Сейчас он ел, не чувствуя вкуса, автоматически перемалывая кусочки мяса, а к пиву даже не притронулся. Он просидел так довольно долго. Посуду убрали, а он сидел и смотрел незрячими глазами на почти полный бокал пива, что стоял на столе.

Результат разговора был ожидаем, не зря он заранее написал заявление, но то, как повёл себя Драго, оказалось для него неожиданным. Он всегда вёл себя по отношению к Ефиму покровительственно. Да и на других, с кем приходилось общаться, тоже. Видимо, с ним случилось то, что происходит со многими людьми, не совсем адекватно воспринимающими действительность. Это происходит не сразу, а входит в человека постепенно. Один успех, второй, несущиеся со стороны похвалы, кружат голову, как от хорошей порции алкоголя, или сигареты с марихуаной. В таком состоянии растёт самооценка и многим бывает весьма трудно отнестись, ко всему происходящему, трезво и понять сколь мимолётны бывают успехи. К сожалению, такие люди не читали Законов Мэрфи, а если и читали, то не соотносили их с собой. А в них сказано: «Квалифицированный специалист - это человек, который удачно избегает маленьких ошибок, неуклонно двигаясь к какому-нибудь глобальному заблуждению».

 Как уже отмечалось, Драго был квалифицированным специалистом, а вот понять, что на более высоком уровне, его компетентности не хватит и нельзя работать по накатанному стереотипу, Ибо это неизменно ведёт «к глобальному» падению. Переоценил себя. Было явно не по себе и от тона разговора, и от ожидаемой неудачи, и от того, что приходиться расставаться с человеком, которому он многим обязан, и которого теперь было жаль. Он интуитивно чувствовал неизбежный крах своего бывшего партнёра, как преуспевающего бизнесмена.

Он вернулся в Петербург, подготовил отчёт о последней работе, уладил все дела с банками и налоговой инспекцией, и сдал все дела, прилетевшему Драго. Они холодно распрощались, и ещё одна страница жизни была перевёрнута.

Ещё до приезда Митковича, прилетел Гвидо. Он теперь останавливался у Ефима, и Галя кормила его борщами и варениками, которые ему так понравились, что он готов был их есть ежедневно. А борщ получался у неё, действительно, бесподобный, настоящий, украинский борщ! Однако, при всей заманчивости, удовлетворения  желания отведать русско-украинских блюд, его приезд был связан не с этим, а с делом, о котором они договорились ещё в Италии.

У Гвидо была небольшая дизайнерская фирма, работавшая в Лацио и его окрестностях. На семейном совете, при последнем посещении Ефима, было решено, что они зарегистрируют филиал фирмы в Петербурге с новым названием и паритетным участием в ней Ефима. Фирма будет участвовать: в разработке проектов дизайна отелей, ресторанов, баров и прочих общественных учреждений; разработкой образцов мебели и поставкой её и всяческого оборудования, включаемого в проекты. Никаких строительно-монтажных работ они на себя брать не будут. Исключение сделали лишь для уже полученного заказа.

Фирму зарегистрировали и в течение полугода они честно выполнили его, точно уложившись в срок, После этого сразу же появились и новые заказы, правда, для этого Ефиму пришлось славно побегать. К сожалению, начало их совместной работы совпало с дефолтом 1998 года. Закрывались мелкие предприятия, возникшие за несколько лет «рыночных отношений», люди и фирмы разорялись, страна неуклонно катилась в пропасть. Тем не менее, кое-что ещё продолжало дышать и Ефиму удавалось тоже ухватить некую толику кислорода.

К этому времени пришло разрешение на выезд в Германию. Галя, которая от всех признаков развала страны, окружающей серости и всего того, что было за дверями их дома, находилась уже на грани нервного срыва, поэтому они, ни дня не раздумывая, собрали некоторое количество необходимых вещей, закрыли квартиру, оставив приятелям определённую сумму на её оплату, и выехали на ПМЖ в Германию.
Устроившись на новом месте, Ефим отказался от социального пособия, зарегистрировал сразу ещё одну фирму, и через два месяца, что заняли дела по новому обустройству, оказался вновь в Петербурге, где продолжил работу. Мы, к этому времени, жили уже тоже в Германии, так что связь прервалась на многие годы. На этом можно бы и поставить точку.

                В. К. Греков
Говорят, что если мужчина родит сына, посадит дерево и построит дом, он прожил жизнь не зря. Он выполнил все три дела, а деревьев посадил даже значительно больше. Но ведь это ерунда! Разве только для этих трёх дел мы приходим в мир? Его учили, и он хорошо усвоил, что жить надо, чтобы приносить пользу другим. А какую пользу принёс он? Ему казалось, что он строил мир общего благоденствия, защищал его от поругания и гибели и не защитил. Этот мир рухнул и на смену ему пришёл иной, который он не может понять, и с идеями которого, согласиться не может. Так «что осталось в сухом остатке», как любил спрашивать Рувим?

Увы, он давно ушёл в мир иной. Нет Аркашки и Алексея, не с кем поговорить и спросить – может они знают ответ? Нет партии, членом которой он был и в которой работал. Нет цеха, в котором начинал – его снесли за ненадобностью и теперь там пустырь. Практически, нет завода, которому отдал всю жизнь. Остались лишь несколько фотографий в музее завода, на которые уже никто не смотрит, ибо людей на них запечатлённых, уже не знают. Нет страны, в которой жил, которой гордился, и во имя процветания которой работал почти полвека. Так зачем? Что останется от него, кроме кучки тлена? Получается, что прав Эклезиаст, когда говорит: «Я предпринял большие дела, построил себе домы, насадил себе виноградники... приобрёл себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня... И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их, и вот - всё суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!».

Но ведь это несправедливо! Не может так быть, что я, и тысячи мне подобных, горбатились всю жизнь, во имя того, чтобы мы и наши потомки превратились в чистых потребителей, стремящихся побольше нахапать, чтобы иметь возможность только сытно есть, ездить на иномарках, и пить дорогой коньяк. Спору нет – это совсем неплохо, но недопустимо в этом видеть смысл жизни. Это же, просто, внутриутробное существование, только на более высоком уровне развития! Значит, во имя чего-то мы жили? Значит, есть смысл! А может он именно в том, чтобы родиться и жить, тратя свои силы, ум, энергию на общее благо, а не только для себя? Не подличать, не изворачиваться, не менять своих убеждений и передать все эти немудрёные правила, как можно большему количеству людей?

Говорят, личность во главе всего! Чем больше будет благополучных личностей – тем благополучней будет народ, ибо он из этих личностей и состоит. Но ведь к этому утверждению можно подойти и с другой стороны – делай благополучной страну, и весь народ будет благополучен. Так что же важней? Чему учить детей? Тому, что главное деньги, и в них всё твоё личное благополучие, или тому, что главное страна и ради её процветания надо отдавать всего себя, а уж своё личное придёт, как следствие всеобщего! Кто ответит?

Как я уже отметил, мы, после нашего бегства из страны, часто перезванивались и каждый раз, после обычных приветствий и обмена новостями, совершенно непроизвольно, переходили на обсуждение текущих событий в родной стране. Запомнился один из последних разговоров, происходивших года 3-4 тому назад. Не помню, с чего он начался, но окончился он, как всегда – мы вновь не сошлись во мнениях.

- Ну, хорошо, я готов понять и полностью разделяю твоё негодование действиями Горбачёва, Ельцина, Яковлева и иже с ними. Однако, согласись - да, НАС лишили прошлого, но твой Андрюха, Таня, их дочь, разве могли мечтать при старой власти о том, что будут каждый иметь по автомобилю, свободно летать в Венецию и Париж и жить так, как сейчас? А сегодня их зарплата им позволяет  делать не только это!
- Опять деньги, деньги! Все людские устремления сосредоточились только на деньгах! Люди перестали интересоваться чем-либо, кроме заработка! Разве деньги – это всё? Как сказал один мудрец: «за деньги можно купить постель, но не сон; еду, но не аппетит; лекарства, но не здоровье; слуг, но не друзей; женщин, но не любовь; жилище, но не домашний очаг; развлечения, но не радость; образование, но не ум».

 Люди перестали читать, забыли, когда в последний раз были в кинотеатре. Да и кино-то человеческого нет, одни американские боевики! Париж – это, конечно, хорошо! Вот ты был там и рад. А я лазил, как ты знаешь, на Белуху, был на Байкале, объездил всё «Золотое кольцо», побывал во всех городках Крыма и Черноморского побережья Кавказа. Полагаю, что получил не меньшее удовольствие, правда не видел вживую Эйфелеву башню и не посетил Лувр, но ведь и ты не был в Суздале. И если ты ещё может быть, жалеешь, что не побывал в нём, то молодым это и не интересно! Россия – что тут смотреть? Они потеряли чувство сопричастности к стране, государству, в котором живут. Их внуки уже не знают Симонова, Фадеева и Паустовского, а классиков им заменили Солженицын и Шаламов, лирические песни – лагерный шансон, а «Коммуниста» - Рокки и «Крепкий орешек».
- Смотри-ка, а ты тоже разбираешься, значит смотришь, слушаешь.
- А если по телевизору теперь ничего другого не показывают. Все культурно-познавательные программы заменили тупыми «ток-шоу», а вместо прекрасных советских комедий показывают очередной выпуск «Аншлага». Кричат: «Ваше общество было идеологизированным! Мы не хотим жить в таком, когда всё душила цензура!». Ну и что? Одну идеологию заменили другой, только приоритет общественного, заменили главенством индивидуализма, духовность – безнравственностью, патриотизм – низкопоклонством перед западом. Радуются, что нет цензуры и можно трепать на всю страну кухонные сплетни и публично раздеваться на сцене до неглиже. Что правда, что вымысел, что, просто, клевета? Разве так можно? А ведь это тоже идеология, только она направлена на разрушение людской общности, на убеждение всех, что сейчас каждый за себя и побеждает сильнейший, но ведь так происходит в животном мире, а мы-то люди! Хотя, с некоторых пор, глядя на всё, что творится, я уже начинаю сомневаться и в этом.
- Всё правильно, но ведь ты должен согласиться и с тем, что при всём том есть и многое положительное в произошедшем. Помнишь, как ты восхищался тем, что увидел в ГДР? И, тем не менее, даже оттуда многие рвались на запад, а уж когда сломали стену и страна объединилась, просто, устроили празненство! Значит, в этом что-то есть?
- Что? 40 сортов эрзац колбасы и столько же сортов сыра? А что взамен? Неужели всё сводится к тому, чтобы сытно жрать и набивать себе брюхо баварским пивом? Я разговаривал тогда с их партийными бонзами, да простят меня старые товарищи, но их уровень культуры не входил в сравнение даже с уровнем нашего десятиклассника. Когда в магазинах всё есть – это хорошо, когда можно свободно переезжать из одной страны в другую тоже неплохо, но кто мешал это сделать тем, кто вместо создания всех этих благ, разрушил страну? И не надо мне говорить, что всё это стало возможным только при смене одной формации на другую, поскольку социализм показал свою несостоятельность и «фокус не удался». Люди, оказавшиеся во власти, оказались несостоятельны, вот и не удался!

Социализм, более высокая общественная формация и в ряде стран он уже, в той, или иной, степени развития, существует и будет охватывать всё большее количество государств, совершенствуя форму и существо, и подтолкнула их к нему наша революция. Как говорил Ленин: «Шаг вперёд, два шага назад». Мы в 1985 году сделали эти два шага назад и продолжаем отступать, а это противоестественно и за это уже заплатили огромную цену, в том числе и пролитой кровью. И неизвестно, когда её пролилось больше – в годы «сталинских репрессий», или в междоусобицах в Чечне, Ингушетии, Назрани и Сумгаити. В Таджикистане, Узбекистане и Киргизии, где она льётся до сих пор, как  при борьбе с басмачеством. Мы расплачиваемся за устроенное безумие до сих пор и будем платить ещё долго, долго! Кто в этом виноват?
- Ну ладно, в этом ты прав и тут возразить нечего. Однако, как ты знаешь, у палки всегда два конца, а на другом конце, достаточно благополучная жизнь миллионов других. Так что, не расстраивайся, тем более, что от наших разговоров ничего не зависит. Как не зависело раньше, так и сегодня.
- Увы, в этом ты прав, но ведь обидно. Обидно сознавать, что какие-то люди, дорвавшиеся до телеэкранов и газет, присвоили себе право говорить от имени всего народа. Они, не сделавшие в прошлом для страны ровным счётом ничего, теперь с упорством втолковывают нам и всем молодым, что мы и несколько поколений, населявших нашу страну, начиная с 1917 года, прожили жизни в мракобесии. Будто шагали, как зашоренные, в одной колонне, совсем не по той дороге и, при этом, ещё и погубили половину своих соплеменников. Почему они  выдают это, как истину в последней инстанции? На каком основании они присвоили себе право изрекать её? Кто решил, что они и есть та самая честь и совесть нашей эпохи и чем они, в таком случае, отличаются от КПСС?

Нас заставляют думать о гражданской войне, глядя на неё только сквозь призму свидетельств господина Бунина с его «Окаянными днями» и верных присяге, белогвардейских офицеров. А метания и сомнения таких же офицеров из «Хождения по мукам» уже во внимание не принимаются. Шолохов, со своим «Тихим Доном» уже лжесвидетель. Даже «Конармия» Бабеля, и та не упоминается, как исторический памятник. Всё прямолинейно – вот красные сволочи, вот благородные белые и никаких метаний и сомнений.

Ах, какую Россию мы потеряли в 1917 году! А кто владел этой Россией и кем были прадеды и деды сегодняшних воздыхателей о потерянном? Кричат о миллионах жертв, понесенных Россией в Гражданской войне так, будто только большевики виноваты в них!

Гражданские войны, отнюдь, не российское, как теперь говорят, ноу-хау. Сколько миллионов погибло в тридцатилетней войне? Что, не резали друг друга католики и гугеноты во Франции? Такова историческая данность и возникает она по воле людей в разных странах на переломе эпох и не важно: большевики они, или белые; защитники Вандеи, или республиканцы, сжигавшие на своем пути дома, селения, леса и без пощады, расстреливавшие всех своих пленных; «круглоголовые», или роялисты Англии. Что, мало крови лилось в Испании и не только в 1936 году? Обвиняют большевиков в расстреле царя, а что, Кромвель не повесил Карла I, или восставшие французы не отсекли голову Людовику XVI? Всё было задолго до 1917 года. Однако, насколько мне известно, памятник Кромвелю до сих пор стоит в самом центре Лондона, несмотря на то, что там царствует Королева, и разве французы IV республики перестали гордиться своим Робеспьером и Дантоном? Так почему мы себя так ведём?

Или, взять события недавнего прошлого, свидетелями которых были и мы. Современные критики утверждают, что есть пропагандистская, советская, правда о войне и «окопная», которую написали лишь Кондратьев и Быков. А где Казакевич, где «Дни и ночи» Симонова? Что, не написал Некрасов «В окопах Сталинграда»? Оказывается, «Они сражались за Родину» не правда, а пропаганда. Ужас! В кого превращают нас, тех стариков, что прошли через это, а главное молодёжь, которой приходится верить во всё, что теперь пишется и говорится,  поскольку не с чем сравнивать.

Говорят о праве на множественность мнений, но ведь это предполагает и равный доступ к местам их выражения, а они каждого несогласного с новыми постулатами об истинности прошедших событий, готовы подвергнуть остракизму, не говоря уже о том, чтобы поспорить. Стоит кому-то возвысить голос в защиту прошлого, как его тотчас нарекают ретроградом и списывают «в расход». Господин Зюганов со товарищи – не в счёт. Его одиозность и басовый напор уже давно всем надоел, ибо он так и не понял, что отвечать на вопросы надо по существу, а не переть на всех басом, каждый раз и по любому поводу с одними и теми же лозунгами. Стыдно за партию, если её возглавляют такие лидеры!
- Ладно, Володя! Это разговор на неделю и не по телефону. Во всех твоих размышлениях присутствует попытка оправдать наше прошлое и это естественно. Однако так ли уж непререкаемо прекрасно и истинно было оно? Думаю, что ты прав, когда говоришь о более прогрессивном обществе, которое мы строили, но по тем ли чертежам? А может автор в них допустил ошибку? Кто знает истину? Да и есть ли она? Говорят истина в факте. Но ведь факт сам по себе ничего не даёт - важна его интерпретация. Кем был Александр III, обормот на бегемоте, или царь государственник? Какова роль Павла I? Кто он? Самодур, или прогрессивный царь? Кем был Наполеон, завоевателем и узурпатором или главой государства давшего ему самую прогрессивную конституцию и свод законов по которым оно живёт, в значительной степени, ещё и сейчас? Как хотим, так и толкуем, а ведь жизнь значительно более многогранна, чем выдернутые из неё факты, да ещё соответственно подобранные.

Мы спорим с тобой о времени, прожитом нами. Я не хочу ни на что закрывать глаза, и пытаюсь убедить и тебя в этом. Что было, то было. Было и хорошо и плохо, но если сейчас что-то лучше, то с этим следует согласиться и принять, а не упорно отстаивать старое, каким бы светлым оно тебе не казалось. Это, в равной степени, относиться и к тем, кто сегодня пытается завладеть душами нового поколения, отрекаясь от всего, того хорошего, что осталось в прошлом. Это, конечно, метафора, но я скажу, что жизнь накажет и их, и тебя.

Для правильных оценок исторических событий, а прожитый отрезок времени любым государством, при любых политических формациях, становится историей, необходимо время. Кто был прав, а кто ошибался - оценят только наши потомки, и то, если сумеют сохранить жизнь на земле. Ибо, нельзя делать выводы о ближайшем времени, открыв несколько папок в архивах. Во-первых, папок значительно больше. Во-вторых, известно, что прошлые властители эти папки хорошо почистили. В-третьих, не всё в эти папки и заносилось, так что рано подводить итоги и пачкать всё чёрной краской, так же, как и обелять, и в этом я с тобой, полностью согласен. А в-четвёртых, историческая истина, по моему глубокому убеждению, пристрастна и зависит от взглядов её изрекающих и толкующих.
Ладно, хватит! Привет твоим!



                Е. Б. Каган
Мои воспоминания прервал телефонный звонок и тот же милый голосок проворковал, что Ефим Борисович готов поговорить со мной, и через мгновение в трубке раздался радостный голос моего приятеля. Это раньше мы приглашали друг друга в гости, собирались компаниями и отнюдь не только в дни рождения, а и просто так, потому что захотелось пообщаться, давно не виделись, или купили по случаю пару бутылок хорошего вина. Теперь, по западному о клише, мы назначаем встречи в ресторанах, или кафе. Спору нет – удобно. Не надо готовить, накрывать стол, мыть посуду и убирать окурки, после курящих друзей. И, всё же, утрачена семейность таких вечеров, нет той близости, которую создавал семейно-приятельский ужин, пропала возможность раскрепоститься и позволить себе всё, что позволено в кругу друзей, и за что могут укоризненно смотреть в чопорном ресторане. Тем не менее, мы должны были встретиться в центре, у недавно построенного отеля, в создании которого он принимал участие.

Я приехал чуть раньше с целью ознакомиться с новым сооружением в исторической части города. В нескольких десятках шагов от Невского проспекта, спрятавшись, как стенной нише, в ряду зданий, стояли, вытянувшись ввысь, пара корпусов, как бы олицетворяя главенство нуворишей над старыми хозяевами улицы. Бетон, стекло, мрамор колон и зеркальные плиты пола и лестницы, автоматически открывающиеся двери – всё указывало на то, что услуги здесь расценены в долларах и евро, а в рублях исчисляются цифрами с не менее, чем тремя нулями.

В узком проезде появился массивный внедорожник, лихо припарковался на стоянке и оттуда, как чёртик из табакерки, выскочил мужчина, с светлом пиджаке и тёмных брюках, выхватил с переднего сидения кожаный портфельчик, щёлкнул брелком сигнализации и стремительно подбежал ко мне. Всё делалось в каком-то бравурном темпе, так, будто он приехал не дружескую встречу, а на деловой обед и  через полчаса ему надо быть на другом совещании.

Мы обнялись, как это делают давно не видевшиеся люди, встреча с которыми, доставляет удовольствие обоим. Передо мной стоял всё тот же Ефим, которого я знал в «прошлой жизни», только появилась проседь в волосах, да добавилось морщин. Он по-прежнему был деловит и порывист, всем видом излучая уверенность в себе, и с удовольствием демонстрируя благополучие.  Мы постояли, обмениваясь обычными фразами, какие произносятся всеми и всегда, после длительного перерыва в общении.
- Ну, ладно! Чего мы здесь стоим? Пошли вовнутрь, посидим, поговорим, - и он ринулся к дверям, заставив и меня убыстрить размеренный ход, которым я уже давно пользовался.

В холле гостиницы разместилось уютное кафе, с небольшими столиками на двоих и мягкими креслами у них. На стене панельный телевизор, с выключенным звуком, транслировал какой-то заморский матч по футболу. У стойки портье толпились иностранцы. Всё как в любой западной столице. Ефим был тут «своим» человеком и здоровался со всем местным персоналом, называя каждого по именам. Мысели за один из столиков у окна, заказали, быстро подошедшему официанту, по бокалу пива и чуть- чуть закусить, и потекла беседа.

 А потом выяснилось, что фирма Ефима процветает, Галя, с весны, до глубокой осени проводит время на даче, которую они купили в 150 километрах от Петербурга. Живут они в новой квартире на Васильевском острове, которую купили, расселив пол этажа. Сейчас заканчивает строительство, вернее, уже отделку виллы в Финляндии и в Германию ездит только для сдачи отчёта в налоговые органы, о доходах фирмы, зарегистрированной во Франкфурте. Гвидо трудится в поте лица и расширил свою контору, набрав дополнительное количество молодых дизайнеров. Теперь они работают не только в Петербурге, но и в Астане, и в Екатеринбурге, и в Пскове, практически прекратив проектировать для Италии. Работы много и это вселяет уверенность в завтрашнем дне, а на крайний случай, есть и немецкое гражданство.

Постепенно, как это бывает, мне кажется, только в России, от частных дел мы перешли к любимым темам обсуждения: делам политическим и власть предержащим. Началось с того, что мой приятель посетовал, на во всё проникающую коррупцию и необходимость платить откаты при любых сделках. На это я ему робко возразил, что в пору становления их бизнеса, его бывший шеф делал то же самое, он сам не брезговал этим, да и на западе, в каждой фирме существует «Чёрная касса».

- Всё так, вот только аппетиты выросли непропорционально.
- Так и цены растут.
- И всётаки, противно. Противно носить пачки денег средней руки чиновникам, сидящим в креслах и корчащим из себя больших начальников, только потому, что в руках у них печать, которую им доверили. Противно хамство обслуги, которая и слова-то доброго не стоит. Драго, и я, в старое время, и на западе сейчас, свои чёрные кассы тратили и тратят на руководителей. Тоже не лучший способ и также подсудный, но мы и они имеют дело с главными фигурами, а не с «шавками» подзаборными. Главных единицы, а шавок десятки и каждая зубы скалит.
- Что ж, это оборотная сторона «рыночной экономики». К чему стремились, то и получили. Плановая экономика СССР, была плоха – пользуйтесь этой и научитесь жить в новых условиях.
- Да мы научились. Только, почему-то, у нас, как всегда, всё через колено. Всё гипертрофировано. Если воровать – то по крупному, если взятки брать – то миллионами. Почему-то, честно делать дело, теперь даже неприлично. Ты выпадаешь из общего ряда. Работа есть, её много, но делать честно не дают, а если дают, то получается, как в той миниатюре великого Райкина: «Ваш кусок масла, на свой кусок хлеба, я всегда заработаю». Вот и вся философия!
- С этим ясно. Я и там слышу о коррупции в России с утра и до вечера. А в остальном как? Я посмотрел на город и душа радуется, если и во всём остальном, исключая то, о чём мы уже говорили, также, то всё здорово! Но ведь я здесь всего неделю и воспринимаю чисто внешнюю сторону. А как изнутри?
- Как сказать? Наверное, в природе человеческой всегда быть недовольным Status Quo. А может это черта, отличающая лишь русскую интеллигенцию? Не знаю. Лично мне, если и жаловаться, то только на то, о чём уже говорили. Работа есть, а значит, есть заработки. Теперь мне не надо летать в Вену, чтобы купить себе приличные туфли и кусок копчёной колбасы – здесь полно. Есть хорошая квартира, уютная дача, солидная машина, мы с Галей объездили полмира, так что всё, что хотел – я получил. А, что творится там, наверху, меня касается весьма опосредовано, и я стараюсь этого не замечать.
- Интересно. У нас, там, русскоязычные газеты исходят на ядовитую слюну по поводу отсутствия демократии в России, зажиму свобод, возврату к тоталитаризму и прочих страшилках. А ты, тоже так считаешь? Это мешает жить?
- Когда-то давно, я не совсем осознанно, своему первому тестю говорил, что всё это – отсутствие свобод, цензура и прочее, сплошная ерунда! Не было при советской власти свободы волеизъявления, как теперь говорят, сегодня есть. Твердят – мало! А кого это волнует? Тезис Маркса о том, что «бытиё определяет сознание» ещё никто не опроверг. 95% живущих в стране, интересуют, в первую очередь, материальные блага и устойчивое положение в жизни, а отсутствие свободы печатать пасквили на власть волнует лишь малую толику населения. Я к этой толике не отношусь. Мне это жить не мешало в СССР, тем более, не мешает и сейчас. Так что, как ты сам любил говорить: «Оставим глупости соседям».

Мы проговорили о всякой всячине ещё около часа и расстались, договорившись, по возможности поддерживать контакты чаще.

                Эпилог
     Вот и вся история двух имевших быть жизней людей, которых я лично знал и, если не считать моих отвлечений от темы, основные события которых отнюдь не придумал. Я прекрасно понимаю, сколь несвоевременно и непопулярно, написанное мною. Сколь не соответствует оно сегодняшним толкованиям недавнего прошлого. К сожалению и даже ужасу, наше прошлое похоже на хамелеона, меняющего цвет, в зависимости от обстоятельств. Когда-то Андре Моруа спросили: «Кто больше изменил историю, Цезарь, или Наполеон?». «Историки», - ответил Моруа. Вот лишь малый пример тому: советские историки, на мой взгляд, совершенно верно, возносили Ивана Грозного и Петра I, отмечая их выдающуюся роль в приумножении славы и территорий земли Русской. Последние же толкователи событий прошлого, всё больше напирают на их самодурство, да на тысячи загубленных жизней. А ведь было и то, и другое. Так почему мы так себя ведём? Увы, на этот вопрос, как видно из изложенного выше, нет ответа ни у меня, ни у Грекова, а Ефима эти вопросы уже не интересуют.

Большевики, низвергнув царскую власть, низвели всех российских скипетроносцев до уровня бездушных душителей русского народа, пощадив лишь Петра и Екатерину II. Подчинив литературу идеологии, не издавали Бунина и Гумилёва, Аверченко и Есенина, Набокова и Северянина. Возведя Маркса и Энгельса в ранг носителей определяющей философии и истины в последней инстанции, изгнали из страны Розанова, Бердяева и Ильина и не признавали Канта и Шопенгауэра.

А чем сегодняшние, напирающие на необходимость говорить и печатать всё, дабы люди смогли выбирать, что им больше по душе, отличаются от вчерашних? Кто знает о вкладе в литературу: Паустовского и Кассиля, Вершигоры и Бондарева, Панфёрова и Пановой, Макаренко и Гладкова? На их место встали: Платонов и Шаламов, Булгаков и Пильняк. Забыты: Друнина и Самойлов, Смеляков и  Маяковский, а на щите: Мандельштам и Цветаева, Бродский и Хармс. Спору нет, новое время, поднимает на щит героев, созвучных ему, но зачем же забывать старых? И главное, тогда не надо утверждать, что новое общество не признаёт идеологии.

Мы, (написал мы, поскольку хоть и живу не здесь, но отнюдь не отрываю себя от страны, где вырос) живём в удивительной стране! История нас ничему не учит! Ведь всё это уже было, и к чему привело – мы знаем, но упорно наступаем на те же грабли. Большевики, отстояв в Гражданской войне, захваченную власть, 70 лет демонизировали царский режим, стирая из памяти народа его вековые достижения и упорно пытаясь вытравить из сознания новых поколений уважение к верности присяге отличающей русское офицерство. Потребовалось пережить Великую войну, чтобы Сталин потребовал создать суворовские и нахимовские училища, но обязательно «по типу кадетских корпусов», зная, каких преданных родине людей там воспитывали.
Сегодняшние носители новой истины, идут по тому же, давно проторенному пути, демонизируя Сталина и большевиков, извращая представление о революционных годах и гигантском историческом взрыве, осуществлённом советской властью на огромной территории, коренным образом, изменившим облик  страны и всего мира.

Воспитание верности присяге, родине, идее – неотъемлемая задача всякого государства, если оно желает самосохраниться. А этого не добиться, без сохранения  памяти, и сохранять её надо всю, не вырывая из контекста истории целые страницы. Что проку возносить сегодня на щит понятия чести русского офицерства, преклоняться перед стойкостью юнкеров и гардемаринов, умиляться верностью присяге маленьких кадетов, если при этом вычёркивать из истории целый пласт советских инженеров, врачей, учителей, колхозников – верой и правдой служивших своей стране 70 лет. Есть опасение, что пожнём следующую революцию!

У нас, к сожалению, каждому времени бурной истории соответствовали только свои герои и возникали новые истины. Так теряется связь поколений, непрерывность бытия и развития. Не зная прошлого, отвергая то положительное, что в нём было, и выпячивая лишь отрицательное, дабы оправдать сегодняшнее, мы наносим непоправимый урон будущему. У молодежи исчезает предмет для подражания, а он необходим. Каждому времени нужны свои герои, но вечными должны оставаться: Данко и Зои Космодемьянские, Колчаки и Олеги Кошевые, Павки Корчагины и даже Иваны Денисовичи, ибо, если их не будет, то место в головах займут Бэтмены и Корлеоне.
Э. Ковалёв, в предисловии к книге Александра Горбовского и Юлиана Семёнова, «Закрытые страницы истории» написал: «Свет истории беспощадно высвечивает не только самоё прошлое, но и попытки скрыть, утаить, перевести в забвение какие-то части, а то и целые области этого прошлого. Лишь тёмные, ретроградные силы заинтересованы в том, чтобы скрыть от непосвящённых те, или иные страницы истории, вычеркнуть их из людской памяти, чтобы беспрепятственно творить в настоящем свои тёмные дела. Историческое беспамятство – страшное зло: забытое деяние оказывается как бы никогда не существовавшим и оно уже никогда не послужит уроком будущим поколениям».

Кто-то сказал, что наша страна - это страна с непредсказуемой историей. К сожалению, это так. В этой связи, возможно, через некоторое время и моё скромное свидетельство о прошлом, окажется востребованным и тем, немногим, читателям, коих оно достигнет, послужит некоторой толикой сведений о жизни в стране в середине ХХ века. А каковой она была, пусть сделает вывод сам. На мой взгляд – это было удивительное время, овеянное гигантскими достижениями советской промышленности и культуры, и одновременно, время огромного количества упущенных возможностей и человеческих страданий.

Годы жизни людей, родившихся в середине 20-х и 30-е годы прошлого столетия, вне зависимости от того, где они родились – в Европе или Америке, Африке или Азии, совпали с годами мировых катаклизмов, произошедших за столь короткий исторический срок, каких не знала человеческая история. За это время прошла самая кровопролитная война, унёсшая жизни десятки миллионов людей и сломавшая судьбы ещё большего количества, изменились границы десятков государств, рухнула колониальная система. Человек  подчинил себе энергию атома и вырвался за пределы земли, поселившись в космосе, опутал землю мировой паутиной и научился заменять изношенные сердца.

Мы, в Советском Союзе, были свидетелями довоенного террора и пережили тяготы военного времени, восстановления послевоенной разрухи и космических полётов. Сотни судов одного из самых крупных торговых флотов мира бороздили тогда воды мирового океана под советскими флагами. С советских аэродромов взлетел в небо первый в мире реактивный пассажирский самолёт, а под водой поселились мощнейшие подводные крейсера, нёсшие на своём борту десятки баллистических ракет. Были построены БАМ и Саяно-Шушенская ГЭС, спущен на воду первый в мире ледокол – атомоход, вышли на экраны фильмы «Война и Мир» и киноэпопея «Освобождение».
Страна выпускала ежегодно тысячи тракторов и комбайнов, миллионы метров прекрасных тканей, собирала несметные урожаи хлопка, зерна и овощей. И в то же время не могла обеспечить своих людей хорошей обувью и одеждой, сохранить в целости собранные урожаи и вынуждена была закупать зерно и мясо за границей, сняла с производства ТУ-144 и прекратила испытывать «Буран». Ввязалась в войну в Афганистане и за шаг до полной победы, бездумно вывела оттуда войска, бросив в плену сотни своих сыновей. Воспитала прекрасных художников, поэтов, композиторов и исполнителей и яростно боролась с элементарными проявлениями инакомыслия, лишив себя колоссального количества талантливейших людей.

Это было время величайшего взлёта и безудержного падения советской государственности, время полное противоречий. Как было прожить жизнь и не потеряться? Сохранять, или не сохранять веру в прошлое, понять ради чего была прожита жизнь? Что заставляло каждого из нас, на разных континентах, поступать так, а не иначе? Как  найти себя человеку в этом сумбуре, полном противоречий, и остаться верным однажды выбранным идеалам?

Мне представляется, что люди, сохранившие верность, достойны уважения. Увы, сегодняшние идеологи придерживаются диаметрально противоположного взгляда, упрекая их в косности и непонимании исторической предопределённости нежизнеспособности строя, которому они служили, и тем самым отвергают всё то доброе и полезное, что они совершили, во имя верности, пусть ушедшим, но всё же, идеалам.

Что же касается моего друга, то мне представляется, что был он, как и сотни тысяч ему подобных, продуктом своего времени, воспитанным той идеологией, которая главенствовала в стране, сохранившим святую уверенность, что жил он, и работал в лучшем из государств и порицать его за это глупо. Принимать этих людей надо с пониманием условий, в которых они жили. Мне кажется, что к жизни Володи вполне применимо поэтическое высказывание Ходасевича:
«Во мне конец, во мне начало.
Мной совершённое, так мало!
Но всё ж я прочное звено:
Мне это счастие дано».
Но ведь я рассказал две истории, шедшие параллельно, но совсем непохожие друг на друга. Первая, увы, заканчивается не на самой радостной, но как мы выяснили, счастливой ноте, хотя её герой, оставшись верным своим идеалам, особых материальных благ не добился. Второй, в основу своих идеалов положил достижение тех самых благ и вполне преуспел в этом, даже не помышляя о высоких материях и государственной пользе. Миллионы людей проживают свои жизни, не задумываясь над мировыми катаклизмами до тех пор, пока они не коснуться лично их. Живут в своей скорлупе, черпая оттуда удовольствие. А есть такие, что не мыслят себя вне партии, общественной организации, движения волонтёров и т. д., посвящая своё время, средства, ум и способности, на службу другим. Что лучше, важнее? Что внушать своим детям и внукам? Какими мы хотим их видеть и жизнь, каких героев ставить им в пример?

Я по прежнему задаю себе вопрос и не нахожу ответа – так что же лучше? К чему призывать новое поколение? Кто прав и кого из тех – двоих, ставить в пример, кому подражать? А может и не надо никому подражать?
«Каждый выбирает по себе».

                2012г.