Думая о Батае

...Разрушение прекрасного, созидание неизвестного… За этим – наш мир, но каков он? Выходя из вагона метро, из реальности или из иллюзии, мы одинаково вымышленно представляем то, чего нет, то, что представляем, что живет в нашем представлении, пере-ставлении, становлении. Разрушение созидание…

Тексты живут на грани реальности, подменять одно другим – занятие увлекательное, бесцельное, захватывающее. После наступает жизнь текста, но и она кратковременна. Жизнь стиля сменяется забвением, автор давно уже умер, и остается лишь один интересующий нас вопрос – что же кроется за смертью текста?

Может быть – новое, невообразимое, то, что откроет нам новый смысл, новые смыслы, в других иллюзиях, за пределами этого мира, этих промаркированных уголков реальности…

Мы создаем одну из возможных реальностей, один из возможных, так называемых, миров. Что за ними? Пойдем ли мы дальше? Этот мир над головой и под ногами, сверху и снизу, он начинается и заканчивается, потом исчезает, и хочется продолжения…

 «Между потребностью писать и самим текстом стоит стена…» Именно тут мои размышления о том, что такое писать, заходят в нескончаемый тупик. Я слишком много об этом знаю, слишком многое помню, слишком много слышал. Знаю, что писать – это выполнять некий акт без участия воли, что писать – это лишь записывать нечто, уже существующее, извлекать его на свет, но «обычно я не думаю, - вижу лишь огромные, пустые пространства, безо всяких стен, пространства, где нет никого, и то, что я пишу, все равно не скрыть и не спрятать…»

Что же остается нам от этого? Лишь опустошение, боль, сознание, что того, что было, уже нет, уже не повторишь. И остается двигаться дальше. Может быть, лишь только сама эта страсть к движению и заставляет нас создавать, извлекать что-то из самих себя, мучительно откалывая от себя кусочки, с годами становящиеся все более жесткими, хрупкими и болезненными. Писать – то, что казалось в молодости таким легким, приятным, жизнерадостным, жизнеутверждающим, своеобразным наркотиком, становится все более тесным, более телесным, все более связанным с материальным, и эти строки, эти дети убивают тебя, размалывая порошок времени по твоему все более усталому лицу. С каждой строчкой ближе к концу, с каждой строчкой ты повторяешь: теперь, конец, - но его нет, его не видно, потому что его не существует, потому что конец – это ты сам. Твой текст – мера всех вещей, жалкая, опустошенная, свободная от самой себя, и больше ничего нет у тебя, у того, кто пишет этот текст, кто читает его в этот момент, глядящий сам на себя, в темноте этого тусклого зеркала. Отражение, еще и еще одно отражение, - все, что есть у нас в мире, легкий шепот дыхания, возле самого твоего уха: ты существуешь лишь постольку, поскольку я пишу, или нет, иначе: я пишу, потому что ты существуешь. В этом существовании/несуществовании и кроется наша игра, не продолжать которую просто нет сил, не участвовать в которой мы не вольны. Еще и еще одна строка, на стене, на клочке бумаги, на конверте, на экране компьютера, стираемая временем, расстоянием, нашими изменяющими пространство мыслями… Остается незыблемым: луна на краешке неба, ночные птицы, летящие сквозь ураган, сады и ночи, обретающие покой в твоей душе.

Но где-то там, далеко, где пространство духа и пространство литературы смыкаются, упираются в черный, лишенный воздуха тупик, где-то там, куда мы придем – когда-нибудь - вместе, там эти пространства, сомкнувшись наконец, взорвутся и уступят место новому пространству, черному, неоспоримому нашему внутреннему небу, Луне и Солнцу нашего сверхсознания, сверхсозерцания, сверхмечты.

(Позже, проходя мимо могилы Командора, он попытался возобновить свою внутреннюю, смутную улыбку, смутную печаль. Но и слез уже не было, все закончилось, звезды гасли во внутреннем затишье, как и на небе, разрывами солнц менструируя в новую реальность, туда, где его уже не будет).