Джинн Снежной королевы

На генеральной репетиции все играли в костюмах, Тим был в штанах и куртке серого цвета, которые были ему впору, а вот бутафорские картонные рога давили, потому что шапку сделали не по размеру, и еще картон прошили изнутри, и он царапал голову, давала себя знать и боль в лодыжке, но Тим терпел, лихорадочно соображая, что задумал Куницын, и говорил невпопад, а Семен Борисович нервно вскакивал и поправлял его:
— Тимофей, соберись, ну же, внимательней!
Ребята старались изо всех сил, чтобы проявить себя.
Без запинок, они выдавали свои реплики, и даже Митяй, который играл разбойника, и Савва, который играл злого тролля, не говоря уже о Виточке, которая внешне блистала.
Но теперь, взглянув на нее незамыленным взглядом, Тим разглядел, насколько плохо она играла. И дело не в том, что она фальшивила, — просто вся ее внешняя красота, как только она открывала рот и говорила невпопад, моментально расползалась, как бумажное платье под дождем.
Она наобум топала ногой, размахивала руками, деланно улыбалась, но дело было даже не в этом, самое смешное было в том, что сама она этого вовсе не замечала.
Парикмахер был ей под стать, эти двое были созданы друг для друга и больше никому на свете не нужны.
Но Тиму было теперь все равно, он освободился, а еще ему было совершенно «фиолетово», как он сам выглядит, и как он играет, и это было так заметно, что режиссер переполошился, и сразу после репетиции подскочил к нему, по-приятельски, положил ему руку на плечо и обратился, с самым доверительным тоном.
— Тимофей, идем, выпьем по чаю, разговор есть.
— Ага, сейчас, только переоденусь.
— Да, здесь же все свои.
Тим кивнул и снял шапку с рогами.
Он хотел было улизнуть сначала, потому что ему так и не удалось разгадать подлянку Парикмахера, а потом передумал и остался, но мысли его были далеко.
А Семен Борисович совершенно по-своему воспринял его взгляд, и, улыбаясь, вдруг сказал:
— Забудь о ней, парень, она не стоит тебя, спесивая пустышка, ноль, и больше никто, а вот другая… тут стоит присмотреться, верь мне, я кое-что повидал на своем веку, — дохнул он на него мятой с высоты своих лет, перебирая курчавый волос на подбородке, и Тимофей, который сначала опешил от такого предисловия, вдруг поймал себя на странной мысли, что ему очень хочется его побрить.
— Да, по-моему, брат, ты и сам прозрел, так мне ка-ажется, — будто издалека улыбнулся Семен Борисович, — или я ошибаюсь? Забудь!
— Она же красивая, — тихо произнес Тим, — а про себя подумал: «Какого… ты ко мне прицепился?»
Он высвободил плечо из-под руки режиссера, когда они поднимались по лестнице, ему надоело изгибаться, в угоду этому коротышке.
— Знаешь, — продолжил режиссер, когда они устроились возле круглого железного стола, на изогнутых ножках, — сейчас это такой попс, мода, детей в артисты отдавать… кино, театр. Они думают, что за деньги можно купить талант, можно купить вдохновение.
— Да, но …
— Но я собственно не об этом. Тебе надо собраться, — он отхлебнул из чашки и поморщился. — И это «Американо»? — оглянулся он на буфетчицу. — Да уж, — окинул он унылым взглядом обстановку.
Он вновь взглянул на Тима, одарив его приторной улыбкой.
— Хочешь? — протянул он ему «Орбит».
И Тим закинул в рот драже, и мятный вкус обдал ему небо.
— А откуда вы…
— Да уж догадался. Вы ж прозрачные еще, дети…— хихикнул тот вдруг. — Всегда ясные и веселые. А я, как Распутин, с прививкой дао в крови.
— Чего-чего?
— Это я так, к слову. — Он наклонился через стол и похлопал Тима по руке своей влажной пухлой ладонью, и Тим невольно подался назад, испытав чувство брезгливости.
— Как я тебе завидую, если бы ты знал?!
— Да уж…
Тим на секунду задумался, вспомнив подслушанный разговор, и кровь зашумела у него в ушах.
Семен Борисович заметил, как потемнело его лицо, но истолковал это на свой лад.
— Эх, как я тебя понимаю… но сегодня забудь об этом. Будь мужчиной! Перестань быть недотепой. Играй смело. В тебе есть сила, но твой джинн спит, понимаешь? Разбуди его и отпусти на свободу, чтобы он служил тебе.
— Джинн?
Тимофей смотрел на него, как на полоумного, он с трудом успевал за ходом его мысли.
— Ну да, джинн, понимаешь…джин и тоник ха-ха-ха! В каждом человеке живет его сила, как в той сказке про Алладина.
Тим чувствовал, что жар у него усилился и искал повод, чтобы отвязаться от режиссера.
Но того уже было не остановить.
— Они думают! — воскликнул Семен Борисович с пафосом, обращаясь к виртуальным «они».
— Они думают, — повторил он, — что мы кретины. Но мы не кретины, — мы художники!
Посетители буфета, в большинстве своем работники театра, начали оборачиваться и оглядывать их с недоумением.
— Да все ложь, — обронил вдруг Тим невпопад, — Вы, взрослые, все говорите, говорите, но все не о том, а о главном даже не заикаетесь, боитесь. Неужели вот так и придется всю жизнь лгать и не говорить, что хочешь, и всегда прятать то, что живет в тебе… Вы-то сами, верите в то, что говорите? Вы что здесь подрабатываете бесплатно, благотворительностью занимаетесь? Говорите о высоком, а думаете небось только об одном, сколько срубите по итогу, разве не так!?
Тим отвернулся и стал смотреть в окно; он так и не притронулся к чаю.
Повисла неловкая пауза.
— Да, милый, ты прав, благотворительностью занимаюсь, продаю свой талант за гроши, понимаешь, и вот здесь, — повел он рукой вокруг, — да, все ложь, все суета, ты прав, завидую…увы, увы, понимаешь? — режиссер проникновенно заглядывал ему в глаза, — за тридцать серебряников, да, ты прав, но …
Тимофей уже не слушал его, ему надоела эта навязчивая откровенность.
На его счастье, в этот момент к ним подскочила радостная и запыхавшаяся Нина Ивановна.
— Ах, вот вы где, а я вас везде искала!
— Нас?! — удивился Тим.
— Ну, Семена Борисовича, — исправилась она и покраснела.
— Сделай все так, как договорились? — бросил ему режиссер напоследок.
— Хорошо, — кивнул Тим, и ему вдруг почему-то стало страшно и весело.

***
Когда в конце второго акта Тим сказал Фимке: «Фас!», решительно ступил из-за кулис за рисованный задник, и очутился на слепящей сцене, ещё ничего не было ясно.
Мгновение он стоял, щурясь от блеска, пот застывал у него на лбу, и сердце трепыхало под ребрами, как пойманная птица.
Мелькнули умиленные лица родителей и учителей, в этот предновогодний вечер в театре собрался весь местный бомонд, ещё бы, постановка известного питерского режиссёра!
В партере сидели родители Виты и Куницына, они улыбались, кивали друг другу, делая им одним понятные знаки, и самодовольно озирались по сторонам.
Сам Юрка сидел в дальнем углу сцены, как наказанный, изображая Кая, который собирает из льдинок слово «вечность»; свою роль он почти отыграл, и теперь ему осталось только быть спасенным, и он, силясь изобразить у себя на лице восторженную задумчивость, деланно хмурился.
Когда Тим появился на сцене, всё внимание зрителей было обращено на него.
Но вдруг, в маске Мага дождя из-за кулис выскочила Фимка.
Рыча, она прыгнула на Юрку. От неожиданности и страха, тот свалился с табурета и начал отбиваться от собаки ногами и руками.
Но Фимка и не думала его трепать: крутанулась на месте и, по одной ей известной причине, метнулась вновь за кулисы, откуда, вереща, с ведром, выбежал Васька Лысай, — зацепился за подол юбки снежной королевы, которую играла Нина Ивановна (со стороны это выглядело так, будто она сделала ему подножку), — и растянулся прямо перед ней.
Грохнула петарда, ведро опрокинулось, а он лежал, без движения, прикрыв голову руками и уткнувшись носом в растекающуюся под ним лужу красной краски, которая из зала выглядела, как кровь.
В театре стояла гробовая тишина, — сначала все подумали, что это такой необычный режиссерский ход.
Но Васька всё лежал, и лежал, бездыханный, а «кровь» текла, и текла из-под него…
Именно в этот момент кто-то вдруг заголосил: «Убили!! Убили парня!»
Нина Ивановна невольно дернулась, почему-то решив, что возглас относится именно к ней, попятилась, споткнулась, опрокинулась навзничь, нелепо взмахнув тонкими ногами, — и лежала, закрыв лицо руками, моля Бога, чтобы все быстрей кончилось.
Именно в этот миг, счастливо воскресший Васька, загребая руками краску, неожиданно вскочил, со страшным лицом. Он отстранил Виту, которая стояла у него на пути, оставив на ее белой собольей шубе кровавый след, при этом Вита испуганно завизжала, но он только мотнул головой и, не обращая внимания на её визг, расставив широко руки, пошел на Куницына, выкрикивая сначала тихо, а потом всё громче: «Я тебя сейчас кончать буду!»
Куницын, который все никак не мог подняться, запутавшись в занавеси чертога снежной королевы, рванул, что есть силы: и занавес, с нарисованным на нем ледяным замком, и конструкция, с треском и грохотом, повалились на него, погребая под горой картонных коробок и деревянных планок.
— Мама, мамочка! Помоги-ите! — раздался сдавленный возглас из-под завала.
— Мальчик мой! Я иду к тебе! — воскликнула его мать из партера.

Именно тогда в толпе началась паника: люди кричали и вопили каждый свое.
Семен Борисович, нелепо подпрыгивая, как шимпанзе, бросился на сцену, и стал гоняться за Фимкой, пытаясь сорвать с нее маску, но та, с громким лаем, носилась по сцене, а потом вдруг сиганула в партер и кинулась в ноги матери Виты.
Отец Виты спрятался за жену, выставив ее, как крепость перед собой, а та все время махала ногой, пытаясь отогнать Фимку, которая почему-то именно ее пыталась укусить за пятку.
В это время Васька Лысай, добравшись наконец до Куницына, вытащил его из-под завала и, схватив за горло, стал трясти, как тряпичную куклу.
— Это ты во всем виноват! Давай деньги! Деньги давай! — орал он не своим голосом.
Вита медленно пятилась за кулисы. Савва и Сява, переглядываясь, жались к заднику сцены, не понимая, что происходит.
— Пошли отсюда! — позвал Тим Веру, которая стояла возле оркестровой ямы.
 — Фимка, ко мне! — скомандовал он и отшвырнул шапку с рогами.
И Фимка, дробно перебирая лапами, взобралась на сцену по боковой лестнице и кинулась к нему в ноги, счастливо виляя хвостом.
Тим снял с нее маску, передал Вере, и сказал:
— Выходи через запасной выход.
— А ты?
— Я сейчас…
Как нарочно, в этот момент на городской подстанции случилась авария, в зале погас свет, — и паника стала набирать силу.
Шум, крики, возгласы неслись отовсюду, — наконец заработали генераторы, зажглось аварийное освещение, и в синеватом свечении аварийных ламп все принялись толкать друг друга, пытаясь пробиться к выходу. Началась невообразимая давка.
— Помогите! — голосила дородная дама с тройным подбородком, которая загородила проход между рядами, и не двигалась, упершись руками в спинки кресел, а ногами-тумбами в пол, и её не могли спихнуть даже матерые охранники отца Виты, который прятался за их спинами и кричал в телефон:
— Срочно пришлите полицию в Дом культуры! Срочно! В театре совершен теракт!
Набрав другой номер, он кричал:
— Доложите наверх, что я жив, пусть высылают спецгруппу, срочно!
Жена его, проявив недюжинную отвагу, пыталась вырвать сына банкира из рук Лысая и лупила того сумкой, по чём попадя.
Но Лысай, будто примерз к своему подельнику, и все тряс, и тряс его.
Тим не видел, куда делись его родные, только заметил Карлу, которая испуганно выглядывала из оркестровой ямы.
Именно в это мгновение настоящим молодцом показал себя директор лицея.
С бесстрастным лицом он спокойно вышел на сцену и громовым голосом заорал:
— Р-равняйсь, СМИ-И-ИР-Р-НО-О-О!!
При этом он швырнул со сцены Семена Борисовича, который путался у него под ногами, и тот кубарем скатился по боковым сходням и затих в темном углу, охая и потирая ушибленное место.

Команда директора прозвучала среди шума и гомона так неожиданно, что все на мгновение опешили и замерли.
В зале вновь вспыхнул свет, и публика стала жмуриться, и прикрывать глаза от яркого свечения лампионов, стыдливо отворачиваясь друг от друга, будто не замечая, какой у всех был жалкий и растрепанный вид.
Директор стоял на истерзанной сцене как последний герой, — это был его звездный час.
— Сначала выходит галерка, пропустите людей с галерки! Левое плечо — шагом марш!
И люди, глухо ропща, а некоторые, из тех, кто побогаче, громко выказывая недовольство, что ими командуют, как стадом, покорно и безропотно подчинились, и стали медленно выходить из зала, уткнувшись друг другу в затылок.
Директор стоял на сцене, сорвав с себя галстук, и его худая, жилистая шея бугрилась от напряжения, он был один, как воин, на поле брани, он так себя и ощущал, все его бросили, покинули, струсили. Одна только Карла, озираясь, выползла на четвереньках из оркестровой ямы, и теперь стояла в сторонке, готовая шмыгнуть за кулисы в любой момент.
— Сбежали, как трусы, трусы поганые! — бубнил, возмущаясь, Илья Семенович, и, выпятив грудь колесом, вновь отдавал команды по-военному четко, ясно и весело.
— Теперь я им не спущу! — думал он, наслаждаясь ощущением абсолютной власти.
***
Днём утренний снегопад сменился поземкой, а к вечеру ветер набрал силу, повалил снег, и начался буран.
Снег застилал глаза, мело так, что ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки; ветер сбивал дыхание, валил с ног, рвал прохудившиеся железные крыши на гаражах, закручивал провода, хлопал дверьми.
Потрясённая публика выскакивала из театра, бросалась к припаркованным автомобилям, но машины буксовали, — всего несколько внедорожников тащились в снежном мороке, сигналя и ослепляя фарами тех, кто, поскальзываясь и падая, брел прямо по дороге, не желая уступать путь счастливчикам в автомобилях, отчаянно надеясь, что удастся встретить Новый год дома, а не сгинуть в метели.
Вдоль дороги стояли потухшие троллейбусы, с обледенелыми штангами, и пустые маршрутки.
Люди шли парами и группами, поминая «на чем свет» и спектакль, и погоду, и правительство, и того, кто их на свет родил, и друг друга…

— Вера! Вера!? — позвал Тим, выскочив из театра через запасный выход, но в ответ раздавался только свист и вой метели.
Фимка крутилась рядом, виляя хвостом.
Он обошел здание театра, и в сквере, пробираясь между сугробами, услышал, как за спиной кто-то громко урчит и ревёт.
Под навесом стоял фургон, один из тех, которые он видел еще в сентябре, и внутри него волновались напуганные вьюгой медвежата.
Он вспомнил, что их до сих пор водили по сцене ряженые аниматоры, вспомнил он и необычный характерный запах, который всегда раздражал его, когда они репетировали: запах мочи и звериного помёта, который не могли отчистить со сцены даже специальные моющие средства, — запах страха, запах зверей в неволе.
Он подошел к фургону и огляделся: свет тускло горел в пустой дежурке.
Фимка скулила и жалась к его ногам, почуяв незнакомый опасный дух.
Медведи заревели громче, и Тим заметил за решеткой изумлённые глаза одного из них.
На мгновение сомнение остановило его, но он не уступил и стал решительно взламывать замок.
Замок был большой, железный и тяжёлый; порезанная рука распухла и саднила, но он торопился, не обращая на это внимания, а медведи, разволновавшись, заревели ещё громче.
— Тише вы там!
Прикрикнул он, и они, услышав человеческий голос, вдруг затихли.
Фимка убежала и осуждающе лаяла из-за сугроба.
Напрасно провозившись с замком, Тим стал отрывать железную скобу, поддев её монтировкой, которую нашёл в дежурке, — придавил — и скоба легко выскочила из деревянной стены фургона.
Теперь оставалось рвануть дверь на себя — и звери будут свободны.
У него мелькнула еще мысль: «А что будет, если они бросятся на меня?» Но это была очень слабая мысль. Страха у него не было.
Он огляделся и, наклонившись над парапетом, дернул дверь на себя и отскочил.
Дверь отворилась, ветер рванул её, ударил с грохотом о стенку, и сразу же из темноты выглянули два медвежонка, они были подростки, но ещё не достигли размера взрослых медведей.
Сперва один опустил лапы на снег, но, замешкавшись, не стал выбираться наружу, тогда другой подтолкнул его носом, и они оба соскочили в загон перед барьером.
Первый несколько раз весло подпрыгнул, поднялся на задние лапы, постоял, вновь подпрыгнул, затем упал на снег, кувыркнулся раз, другой, — и остановился, принюхиваясь к ветру.
Другой настороженно озирался по сторонам.
— Ну, чего стоите, ну, дуйте в лес! — крикнул им Тим, выглядывая из-за дежурки.
Отчаянно лаяла Фимка, спрятавшись за углом здания театра.
Теперь метель лютовала, ветер бросал в лицо пригоршни колкого снега со льдом.
Покрутившись между фургоном и барьером, медвежата стали испуганно жаться друг к другу, а потом вдруг вновь забрались в фургон, с опаской выглядывая оттуда.
— Вот дурилы! Там же лес, свобода! — махнул Тим в сторону леса за рекой.
Но его никто и слушать не хотел, дверь фургона мотнулась, под напором ветра, и, лязгнув замком о железную скобу, захлопнулась.
— А, как хотите, а вот я не такой трус, как вы! — бросил в сердцах Тим и пошел, согнувшись под ветром, куда глаза глядят.

Тим не знал, какая сила ввела его в эту метель, и куда она вела его, — но сердце его ликовало!
Он шёл сквозь метель к реке, собираясь через парк выйти к дому, но вскоре сбился с пути и заблудился.
Теперь было не разобрать, где небо, а где река, всё мешалось в тугой, обжигающей ледяной пелене.
На миг ему даже показалось, что сквозь метель на него смотрит снежная королева, но он стряхнул наваждение и побрёл дальше, не разбирая дороги.
Несколько раз он поскальзывался и падал в сугроб.
Вдалеке мерцали огни, и он подумал, что это были огни города, и пошел на эти огни, но, когда понял, что огни не приближаются, страх впервые коснулся его сердца.
Ему послышалось, что где-то вдали лаяла Фимка, и он улыбнулся, подумав, что она, наверняка, ищет его по следу, и от этого ему стало теплее, хотя ледяной ветер продувал насквозь, и теперь под ногами везде был чёрный лед, с которого ветер сдувал снег.
Тим вдруг понял, что он давно уже идет по реке, и на мгновение остановился, — ему показалось, что раздался треск.
Постояв недолго и переведя дыхание, он пошел в направлении огней, забыв, что лед стал на реке недавно; еще ни разу ребята не катались на коньках на середине реки, а только под самым берегом.
Неожиданно правая нога его скользнула, раздался треск, и он провалился под лед, едва успев всплеснуть руками. Дыхание у него перехватило, и ледяной холод мгновенно сковал сердце, а главное, что лед по краям полыньи обламывался, он хватался за край, а лед обламывался.
Тим попытался вырваться из полыньи, оттолкнувшись от воды, но сапоги теперь были, как гири, несколько раз он рванулся наверх, но сильное течение разворачивало его и затягивало под лед.
Мысли его делали дикие скачки, и рвались прочь, как зверь, попавший лапой в капкан: лицо мамы, отец перед картиной с мадонной и младенцем, Вера, Куницын, который барахтается у задника сцены, книги, которые он начинал читать и так и не дочитал, бросив где-то на половине; вспомнил Карлу, и алгебраическую формулу, которую она объясняла недавно, вновь лицо мамы…
И тогда он разлепил примерзшие губы и стал кричать, он стал кричать не «Помогите!», не «спасите», и даже не «мама». Изловчившись, он приподнялся над черной водой и изо всех сил крикнул: «Вера! Вера!!!» И потом ещё, и ещё раз…
И ему вдруг стало легче, удалось скинуть сапог…
Он ещё раз рванулся и привалился грудью на скользкий, крошащийся край полыньи.
— Вера!!! — закричал он, и слезы градом брызнули у него из глаз, и именно в этот момент послышался совсем рядом лай Фимки и возглас Веры: «Хватайся!» — кинула она ему свой шарф.
Он поднял взгляд, и увидел лицо девочки, охваченное метелью, и стал помогать себе локтями, сбросив второй сапог с ноги.
А потом он лежал на льду и рыдал, а Вера трясла его за плечи, гладила по щекам, и все повторяла: «Я тебя везде искала. Я же тебя везде искала!»
— Идём, идём! — помогла она ему подняться, и они сначала пошли, а потом побежали сквозь метель к берегу, ступни горели, раз…раз… накатывали волны снежного ветра, раз…раз… вспыхивали яркие огни вдалеке… а на небе разгоралось созвездие Большой Медведицы.