Часть Первая. Мотоцикл

   
                1.1 Первое апреля

  Желание окончить учебу не в том вузе, в который когда-то пришел абитуриентом, может возникнуть у каждого. Почему?
  В моем случае потому, что имея вполне оформившиеся технические наклонности, поступил на физфак университета, который еще два года назад был пединститутом. Наивно купился на очередные союзные понты – на переименовательную «перестановку кроватей», хотя, естественно, «девочек менять» никто и не подумал.
  Чуть ли не со слезами на глазах слушал рассказы одноклассника о том как оборудованы бесчисленные учебные и исследовательские лаборатории в Московском Авиационном, в то время, как в нашем «педике» все лабораторно-научные площади сводились к трем комнатам, забитым пыльными шкафами со старыми методичками гороно и какими-то бланками полувековой давности. Правда, в каждой комнате имелось по паяльнику, а в одной – даже коробка с диодами и осциллограф, которым никто не умел пользоваться. Да, собственно говоря, не было и сигналов, которые требовалось бы изучать.
  На втором курсе начались педагогика и составление поурочных планов. Летом светила месячная педпрактика.
  В общем, как готовили здесь школьных учителей физики, так и продолжали.
  Но это была лишь часть проблемы.

  Каждому первокурснику полагался шеф со старшего курса. Как мне, некинематографичному, невысокому, хотя и спортивно-плотненькому, досталась Люда – не понял никто.
  Это была очень милая брюнетка. Тихая, но не безликая, с живыми внимательными глазами. А если «милая» и «с глазами», то и фигурка у комсорга должна была соответствовать. Она и соответствовала. Особенно грудь, от которой юношеским взорам было не оторваться.
  Так вот...
  Когда две группы – первого и третьего курсов – собрали в одной из аудиторий для создания парных шефских связей, там сразу же образовалось броуновское движение в виде гула оживленных разговоров, смеха и новых знакомств. Но в этом бурлении был и островок спокойствия...
  «Ударная пятерка» из нашей команды не участвовала в общем ажиотаже – шефа они себе уже выбрали. Причем, все пятеро – одного и того же, Людмилу. Так что, пока все были заняты поиском желанной (или хотя бы просто) пары, этот кружок тихо переговаривался, хихикал и легонько подталкивал друг друга плечами. Эти юные «доны» имели притягательную для девичьих глаз внешность и их «хуаны» уже прошли боевое крещение*. Свои поглядывания на объект вожделения они даже не пытались скрывать.
  Будущие преподаватели физики так глубоко погрузились в честное внутриклановое разыгрывание приза, что не замечали ничего вокруг.
  Беда в моем лице пришла совершенно неожиданно.
  Проистекла она из того, что у меня, в общем-то не наглеца, просто случилось затмение разума, которое без мудрствований и анализа шансов  погнало к девушке...
   – Здравствуйте, меня зовут Олег. Я очень хочу быть вашим подшефным. С благодарностью приму любую помощь, если вдруг начну плохо учиться. За это, в свободное от помощи время, могу научить играть на гитаре и фотографировать. А если захотите – покатаю на мотоцикле.
  Девушка прыснула...
   – Ну, если на мотоцикле... и не будешь прогуливать лекции... Меня зовут Люда, и я тоже немного фотографирую. Кстати, я комсорг. У тебя все в порядке с комсомольскими взносами?
   – Сразу обижаешь! А ведь только познакомились.
  Еще несколькими фразами мы перебросились уже по пути к ведомости Записи Актов Студенческого Состояния, где и зарегистрировались как шеф-подшефная пара. Это был триумф!
  Правда, картина была бы неполной без одной маленькой детали. Моя авантюра удалась лишь потому, что, как вскоре выяснилось, очаровательная шефиня была ослепительно невинной и неискушенной в амурных делах. Как она потом призналась, ей даже в голову не пришло оценивать кого-либо с учетом экстерьерно-маскулинных характеристик.

  *) Дон Жуан, в соответствии с оригинальной испаноязычной транскрипцией, читается как Дон Хуан (прим. авт.)

  Для осмысления новых реалий и разработки планов взаимодействия договорились встретиться завтра после лекций.

  После собрания ко мне подошла наша эротическая элита. Можно было ожидать самцовых раздражения и агрессии, но вместо этого явилось... безмерное удивление.
   – Олег, ты чего к ней полез?
   – К кому?
   – К Людмиле.
   – Ну... красивая девчонка.
   – «Красивая» – это очень мягко сказано... Просто хочется понять: что ты с ней будешь делать? Девочку пора вводить во взрослую жизнь. Уж извини, но ты ее просто не потянешь. Только нам все планы обломал.
   – Всем сразу?
   – Мы решили, что первым подкатит Вовка.
   – Ну, извините – я сумел подкатить нулевым.
   – Издеваешься?!
  Кое у кого изумление начало сменяться воинственностью, но горячую голову остудили.
   – Да ладно, пусть сам убедится – через неделю она от него отскочит. Подождем.
  Это было взвешенное решение. Ребята знали, что при всем моем внешнем конформизме палку лучше не перегибать.
  Однако через неделю не произошло ничего, что могло бы порадовать моих однокурсников. Даже наоборот: в нас с Людой сработала какая-то «химия». И всё. Для всех остальных не просматривалась даже гипотетическая лазейка.
  Через месяц, в перерыве между парами, Володя похлопал меня по плечу, покровительственно улыбаясь откуда-то сверху... Ну что – действительно красавчик. Крупный экземпляр, достойный тайных и явных вздохов и побед. Справедливо полагающий...
  Впрочем, сразу выяснилось, что наши кабальеро уже переболели Людой, поскольку от бескормицы, несомненно, не страдали.
   – Ну, ты крутой тихушник – уважаем! Как оно там?
   – Не такой блиц, как у вас каждую неделю в общаге, но нам нравится.
   – Ну и ладушки... Я, тут, это... Женьке проиграл спор по вашему поводу – так что с тебя, счастливчика, бутылка.
   – Лучше чебуреки.
 
  Через два часа, уминая в ближайшем кафе чебуреки с томатным соком, мы ржали над общежитскими любовными коллизиями, над тем, как на кого-то вылили с третьего этажа ведро воды, когда он через процарапанную в краске на стекле дырочку заглядывал в женскую душевую на первом этаже... Особенно, почему-то, смешила сегодняшняя лекция о расчете статических электрических полей с помощью функций комплексной переменной. Вполне возможно, это была сублимация панической боязни того, что именно эти расчеты придется сдавать на экзамене.
  Ритуальная бутылка так и порхала под столом.

  Однако ко всей этой истории имел отношение еще один персонаж – Гена, комсорг уже нашей группы.
  Ростом выше среднего, жилистый, сутулый, с реденькой гитлеровской прической набок.
  Был он натуральным продуктом сельской глубинки. Глубинки полноценной – с разбросанными повсюду ржавыми полуразобранными на запчасти тракторами, грузовиками, сенокосилками. С остовами сгнивших коровников с одинокой тусклой лампочкой под потолком и круглогодичной грязью по колено.
  К нам он попал после армии в образе партийного сержанта, и через два месяца после начала занятий уже был секретарем факультетского комитета комсомола и членом парткома – этакий пламенный революционер. Отчетливо вижу его в кожанке и с револьвером, в который, лет пятьдесят назад, нужно было бы постоянно добавлять   «маслины».
  Генкину энергию и приверженность идеалам, конечно же, высоко оценили в партийно-административных кабинетах.
  На экзамены вместо зачетки он носил партбилет, хотя даже это было лишним.
  К нам Гена относился как к мелюзге – грубовато и без интереса. Правда, когда его назначали красным командиром на субботники или сельхозработы, его Внутренний Сержант отрывался по полной, действуя в соответствии с Общевойсковым Уставом во время боевых действий. За это однажды он был брошен через бедро прямо на мать сыру межу. Нашему самбисту это стоило комсомольского строгача, хотя морально он был абсолютно прав. Повезло еще, что Гену, натурально крокодила, гражданские студиозусы тогда вообще не забили лопатами за эти его армейские закидоны.
  Это самое Гено несколько раз сталкивалось с Людой в университетских стенах по комсомольским делам и было притом не слепое. Совершенно не озадачиваясь чьими-либо эмоциями, кроме собственных, сразу после знакомства оно решило во что бы то ни стало взять эту высотку. Девушку такой общевойсковой натиск приводил в ужас. От оккупации ее спасало только опасливое нежелание Гены открыто компрометировать светлый облик партийца.
  Вне стен учебного заведения наш комсорг любил быстренько пропустить стопочку-другую с корешем из общаги. Сегодняшняя соточка уже прибыла по назначению. Отчасти и поэтому он подошел к нам с Людой на трамвайной остановке, успев приблатненно закурить.
  Меня для него как бы не существовало.
   – Ну что, Людочка-красулечка, как она идет, комсомольская служба-то? Да не мнись ты, доложи как положено.
  Люда тихонько перемещается за мою спину.
   – Гена, вообще-то девушка со мной.
  На меня даже не смотрят...
   – А ты, салага, вообще отползи в сторону, когда сержант к дивчине интерес имеет.
   – Товарищ сержант, за то, что вы напугали девушку до полусмерти и оскорбили мирного студента – получите наряд на мытье сортиров зубной щеткой на тридцать суток. Выполнять!
  В силу еще не до конца сформировавшихся умственных способностей и текущей алкогольной кондиции смысл сказанного дошел до служивого не мгновенно. А когда дошел, крокодил коряво обрел соответствующую ситуации морду и отвел назад лапу для широкого, с плеча, молодецкого удара в народно-поселковом стиле.
  Зачем он делает такие движения? Ведь все ребята, и Гена в том числе, знают, что я всегда отжимаюсь от пола на кулаках. От пола деревянного, твердого плиточного, и просто бетонного. Отжимаюсь с хлопком ладоней. Двухпудовку жму пятнадцать раз. Неужели партиец не понимает, что жесткий удар разбухшими ороговевшими костяшками указательного и среднего пальцев это совсем не то, что поглаживание мягкой боксерской перчаткой?
  Впрочем, достаточно моего понимания.
  Особо не злобствую – просто легкий гомеопатический шлепок под ухо основанием ладони.
  Комсорга приходится сразу подхватывать и несколько секунд придерживать – левой рукой сзади за ремень, правой – за пиджак на груди. Чтобы не упал партийным ликом в порочащую светлый образ грязь. Даже показалось разумным доволочь его до скамейки и дождаться первых хаотичных движений глаз и головы.

  Несмотря на компактные размеры мозга, Гена понимал, что официально предъявить мне ничего нельзя – может выйти себе дороже. Но в предгорбачевские времена комсомольско-партийный функционер был способен насыпать сопернику столько мелких камешков в ботинки, что вээлкаэсэмовский строгач показался бы смешной чайной ложечкой рыбьего жира.
  В общем, осциллографа, сиротливо стоящего в одной из «лабораторий», и по-комсомольски (а может, уже и по-партийному) непримиримого Гены вполне хватило, чтобы серьезно озаботиться сменой места обучения.

  За полгода общения мы с Людой ушли в заоблачные дали романтики, хотя продвигались очень осторожно. Торопить столь доверчивую и открытую девушку, робко вступающую на пьянящий путь милого добрачного порока, совершенно не хотелось. Кстати, отказать ей в проснувшемся исследовательском азарте тоже было бы неправильно.
  Она уже почти не стеснялась разводить коленки, лежа на спине. Соски научились темнеть и твердеть. Она  говорила, что ей очень хорошо, но просила... если я смогу потерпеть... не торопить ее. Говорила, что очень скоро ей захочется большего. Захочется всего.
  Удерживаться в образе ангела-просветителя мне позволял легкий параллельный романчик с бывшей одноклассницей. Так, ничего серьезного. Но ей это помогало «верно» ждать парня из армии, а мне... удерживаться в образе.
  Поняв, что изменение моих жизненных планов трагически близко, Люда решила подарить мне что-то очень важное. Подарок я принять не мог.

  Следующую страницу жизни следовало перевернуть мгновенно. Казалось, потеря даже одного дня может стать фатальной. Да, наверное, так оно и было, учитывая вечное желание вузовской бюрократии разлететься на лето по дачам при первой же возможности.
  Именно поэтому, быстренько сдав весеннюю сессию и выхватив необходимые бумаги у alma mater, которой было не суждено меня доносить, я оказался в стенах иных.

  Никакого бетонно-стеклянного модерна. Древняя кирпичная кладка метровой толщины. Высоченные потолки, сводчатые окна, фигурные чугунные перила, галереи, переходы. Дубовый паркет непривычной фактуры, не перестилавшийся лет пятьдесят, а может, и вообще с самой постройки здания. И конечно, запах – какой-то старинный, благородный, словно хороший коньяк.
  В бесконечных сказочно-живописных подвалах с арками обитали... Да много чего обитало. Но в самое сердце поразили металлическая клетка пять на пять метров, где между двух блестящих шаров металась искра в руку толщиной. А еще – зеркальная капля оплавленного кирпича, размером со сливу, после попадания на этот кирпич луча десятикиловаттного газового лазера.
  А вокруг – лаборатории, лаборатории, лаборатории...
  Осциллографов вокруг было не счесть, и они... работали!
  Повсюду витал древний дух алхимического академизма.

  Замдекана, пред ликом которого пришлось предстать с нижайшей просьбой о приеме на третий курс, был в замечательном настроении. Он откровенно благожелательно скользнул взглядом по моей физфаковской переводке. Правда, на всякий случай все же попросил написать уравнение закона Ома и объяснить физический смысл входящих в него переменных.
  Я написал. Сказал, что, вообще-то, могу и трансформатор намотать по заданным параметрам. Причем даже каркас для обмоток сделаю сам. Но это уже не из учебных программ, а из радиолюбительского хобби.
  Настроение замдекана улучшилось дополнительно, и он велел подойти за недельку до сентября, чтобы успеть покончить с бумажной волокитой к началу учебного года. Поздравил с наступлением лета и потенциальным началом учебы на Электрофизическом факультете одного из лучших технических вузов Питера.

  Во время нашей осенней встречи он держался значительно серьезней. По крайней мере, когда перешел к составлению списка того, что мне необходимо будет досдать в течение семестра.
  Возглавляли парад толмудические сопромат и Теоретические Основы Электротехники. На этом фоне оставшиеся три предмета и восемь лабораторных курсов были просто щепоткой земли, которую близкие бросят в вырытую для меня могилу.
  А рыть ее, кажется, предстояло уже скоро – потому, что из всего ранее изученного мне перезачлись только математика да история КПСС, эта пропащая девка среди прочих солидных наук.
  Изучить и сдать все недостающее требовалось при полной академической нагрузке по текущим дисциплинам.
  Вину за создавшуюся ситуацию замдекана честно взял на себя. В том смысле, что полностью признал ее.
  Весной, даже при самом развеселом состоянии души, он должен был начать со сравнения предметных списков. Однако его сбило с толку присутствие в обоих случаях слова «физика». Это замаскировало различие учебных программ, несовместимое с жизнью переводящегося.
  Максимум, что можно было сделать теперь – перенести сроки купирования «хвостов» с декабря на весну. В случае неудачи, спасти меня от отчисления и соответствующих последствий замдекана не смог бы.
 
  Очнулся я на четвертом курсе. Это значило, что после третьего меня не отчислили и не сдали в дом скорби.
  Однако психика и базовые рефлексы были заметно повреждены.
  Целый год мне доставалось не более пяти часов сна в день, остальное время – фолианты с не самыми легкими науками и несколько позаимствованных читабельных конспектов. Бесконечные потоки информации с концепциями, формулами и расчетами, при жестком контроле их усвоения. Никакого общения, не считая неразговорчивых и прагматичных клопов в старой питерской коммуналке. Питание консервами и пирожками с Московского вокзала. Вязкий страх не справиться и загреметь в армию.
  Я оглянулся на только что оставленное за спиной и сам себе не поверил. Постарался осмыслить сделанное – не смог. Теоретически, это было не в человеческих силах.
  Ну и ладно. Главное, что получилось, пусть и вне хроноса и сознания.

  После прошлогодних рудников нынешняя учеба казалась прогулкой по райскому саду. Наступил октябрь. Пора было вправлять мозги на место и возвращаться в мир людей.
  Для начала желательно осмотреться. Хотя бы понять, кто меня окружает и каково мое место в этой экосистеме. Исходя из результата – определить возможные пути возвращения.
  Но что означает фраза «возвращаться в мир людей» для двадцатилетнего юнца? Здесь нужно анализировать, придерживаясь хоть какой-то системы.
  Прежде всего, мир делится на мужчин и женщин. Женщины делятся на привлекательных и...
  Достаточно!

  Ниночка была яркой блондинкой с прекрасной девичьей (пока не женской) фигуркой. Высокого, по моим меркам, роста и с независимой натурой кошки, которая гуляет сама по себе. Держалась спокойно, как равная среди равных. Хотя... точнее сказать – не «держалась», а просто «была», при том самым естественным образом.
  Она входила в триумвират признанных фавориток потока, хотя, казалось, этого не осознавала.
  Юбки носила на ладошку длинней, чем у двух других богинь, однако вырезы кофточек предпочитала иметь на ту же ладошку глубже.
  Одним словом – взгляд остановился на ней и больше никуда двигаться не хотел.
  Алгоритм поведения в таких ситуациях был известен еще римским цезарям. Если уж пришел и увидел, то последний шаг выполняется автоматически.
  К сожалению, я этому канону следовать не мог. На победы просто не было времени. Летом мне все-таки удалось со своим первым разрядом втиснуться в секцию по мотокроссу, и теперь все свободное время занимали тренировки.
  Отсутствие досуга, в том числе и для ухаживания – серьезная проблема. А без брачного танца девушки на меня не бросались. Да и с танцем – не сразу и далеко не все.
  Группка аккредитованных коллективом ловеласов была достаточно плотна и походя внедриться в нее не представлялось возможным. Да, собственно, и не мое это. Допускаю, что сблизиться с вновь обретенными однокурсниками помогли бы популистские меры вроде распития пива и кофе, а также портвейна в общежитии, но – увы!
  Совершенно закономерно, что сформировавшийся за три года коллектив, частью которого являлась и Нина, меня игнорировал – не нарочито, но без усилий.
  Именно поэтому пришлось философски облизнуться, с угрюмой честностью признавая свои шансы нулевыми.

  Однажды в перерыве между парами Ниночка подошла сама. Спросила, – приеду ли я завтра на овощебазу «на колесах», как обычно? Вообще-то она мотоциклы не любит и даже никогда на них не садилась, но если я ее подброшу домой, то она успеет на спектакль в Мариинку.
  Имея привычку анализировать не только свои неудачи, я постарался понять: что заставило девушку проявить, пусть маленькую, притянутую за нежные ушки, но – инициативу. По всему выходило, что причиной могли быть только мое скрытое обаяние и неафишируемый талант понимать женщин.
  Несколько позднее узнал правильный ответ: ее внимание привлекла выпавшая из конспекта фотка, где я стою после прохождения трассы – в сапожищах, голый по пояс, рядом с комом грязи, в котором с трудом угадывается мотоцикл.
  Но пора вернуться к вопросу «колес».
  Естественно, я ответил утвердительно. Поэтому на следующий день стоял недалеко от проходной овощебазы, облокотившись на желтый «Иж-Спорт» с развешенными на руле двумя шлемами.
  Вскоре проходная выплеснула наружу Нину вместе со стайкой хихикающих подружек. Чей-то отъезд на машине был обыденностью, но на мотоцикле, почему-то, не забирали никого и никогда. Наш сегодняшний способ отъезда с базы вызывал оживленный интерес, тем более, что для группы я по-прежнему оставался темной лошадкой.
  Слов, конечно, слышно не было, но судя по жестам, кто-то советовал девушке быть осторожной, а кто-то убеждал оттянуться по полной. Но все были едины в желании все обсудить вечером по телефону.
  Наконец, группка распалась на Нину, идущую ко мне, и подружек, идущих к автобусной остановке в сопровождении наших молодых людей.
  Метров за пять стало ясно, что моя будущая пассажирка не только никогда не садилась на мотоцикл, но даже не подходила к нему близко. Шаг стал замедляться. Глаза с ужасом оглядывали этого монстра, пытаясь найти хоть что-то успокаивающее, но лишь беспомощно скользили по бесстрастно-совершенным формам. Монстр вилял хвостом только для меня. Рядом с ним ощущался божественный запах бензина, масла и прогретого двигателя.
  Я молчал, не мешая знакомству.
  Тридцать две норовистые лошадки, бесшумно жевали сено. Это была действительно неплохая упряжка.
  Много лет спустя подо мной будет хищный, без пампушек, «Kawasaki Concours 1400» – четыре цилиндра, водяное охлаждение, карданный вал, мощность сто пятьдесят пять «лошадей», разгон до сотни за две и девять десятых секунды... Девяносто «лошадок» шикарной «Двадцать четвертой» Волги будут вспоминаться с доброй улыбкой.
  Лишь когда девушка непроизвольно-растерянно взглянула в сторону остановки...
   – Прежде всего, на этот автобус ты опоздала. Следующий будет через...
   – Полчаса.
   – Поэтому: надеваем шлем, устраиваемся поудобнее и потихоньку поехали. «Потихоньку», конечно, сильно сказано. Я такой техникой не владею. Просто поехали.
  Нина взяла себя в руки. Но отнюдь не для того, чтобы немедленно последовать моим рекомендациям. Припудрив мордашку такой знакомой иронией, продолжила осмотр.
   – А что это у тебя задние подножки так стерты? Часто девочек катаешь?
   – Подошвы девочек стерли бы резину сверху, а она стерта снизу.
   – Действительно. А почему?
   – Сказать – все равно не поверишь. Надо показать.
   – А ты попробуй.
   – Иногда на поворотах подножка чиркает по асфальту.
  На лице Нины медленно прорисовывается чудовищный скепсис. Однако выводить на чистую воду дешевого трепача, пользующегося моментом, она считает ниже своего достоинства.
  И правильно делает – в этом вопросе более чистой воды просто не существует. Когда я впервые «цапнул» дорогу на повороте, то и сам не поверил, что можно вот так положить «тачку» на бок. Тем не менее. Для этого даже не нужно очень стараться – достаточно просто немного торопиться. Правда – в сухой день.
  Аккуратно заправляю соломенные локоны под шлем. Ремешок стараюсь не перетянуть. Получилось не сразу. От ощущений можно сойти с ума!
  Поездка на двух колесах – вопиющее исключение из правил хорошего тона. Даме не только не предлагается сесть первой, но и разговор с ней ведется через плечо.
   – Села? Ноги поставила на подножки и на поворотах их не снимаешь, как бы тебе этого ни хотелось. Иначе можно сломать. Даже если уверена, что мы падаем. Без шуток. Да, и на поворотах же не пытайся сидеть вертикально – наклоняйся вместе со мной. При этом относительно мотоцикла мы будем сидеть прямо. Понятно?
   – Пока – да.
   – Хорошо. Теперь держись за меня.
   – Вот еще! Я что – пэтэушница?
   – Ну-ну.

  Держаться все равно придется. Во-вторых, это будет очень приятно. А во-первых, мы должны быть единым целым для нормальной балансировки. Кроме того, надеяться на кожаную петельку сиденья весьма небезопасно, особенно, если кому-то нужно успеть в Мариинку и уже полпятого.
  Когда методы вербального воздействия не воспринимаются, приходится использовать опосредованное внушение.
  Поворот короткого газа на треть. Однажды дал больше, и мой приятель остался сидеть на асфальте, поскольку мотоцикл просто выпорхнул из-под него. Это, кстати, очень удачная иллюстрация к вопросу о петельке сидения.
  Зверь, приседая, делает скачок вперед. Можно было бы слегка оторвать от земли переднее колесо, но барышне и так достаточно.
  Старт нормальный. Я чувствителен, как паук в паутине. Поэтому, даже если за меня пока никто не держится, знаю, что девушку качнуло именно так, как нужно. Доворачиваем газ. Эффектно, но с разумной осторожностью. Ускорение нарастает. В данный момент она окаменела, откинувшись назад и удерживаясь за тонкий хомут на сиденье полностью вытянутыми руками. Кисти сжаты так, что завтра будут побаливать. Может, и рада бы наклониться вперед, но сила инерции не даёт. Вся жизнь перед глазами пройти не успела, но половину просмотрела точно. Красочность момента усиливается громким и ровным рычанеием мощного мотора, бьющим прямо в уши. Встречный воздушный поток очень ласково придавливает шлем.
  Несколько бросков влево-вправо, якобы для обхода ямок на дороге. Скорость восемьдесят.
  Пора дать шанс. Слегка притормаживаю...
  Моментально толчок в спину. У меня на животе защелкиваются тонкие пальчики с ярким маникюром.
  Вот теперь воображуля держится, как нужно. Это не значит, что сзади поумнели – девушка не может (да и принципиально не захочет) вдруг поумнеть за восемь секунд. Просто именно эта девушка торопилась в театр и вдруг что-то подхватило ее и понесло к бездне Ниагарского водопада, ужасающего, грохочущего и необоримого. Я оказался единственной соломинкой. Оторвать ее от меня пока можно даже не пытаться.
  Поехали!
  Битком набитый подругами душный «Икарус» обошли на ста двадцати.

  Вот и дом. О впечатлениях не спрашиваю. Всё и так очевидно. Но как держится?! Девка – кремень.
   – Ну ты и гад...
   – Извини, боялся опоздать.
   – ...
   – ...
   – Спасибо.
   – Что тебе ответить? Не за что.
  С трудом идет к подъезду. Это последствия не только непривычной кавалерийской посадки, но еще и слабости в заметно дрожащих стройных ножках.
  Смотрю вслед. Оборачивается. Машет рукой. Киваю.
  На подножках появились три новые царапины. Это ничего, главное, чтобы у Ниночки к вечеру не появилась ранняя седина. Наверное, я действительно немножко гад.

  Далее с посещением овощебазы совпал концерт, опоздать на который было просто недопустимо.
  Потом последовало согласие съездить позагорать на берег какого-нибудь труднодоступного водоема.
  После тренировки посоветовался с приятелями – чем действительно можно поразить воображение юной авантюристки?
  Коллективный разум подсказал дорогу: на выезде из Кавголово соскочить на грунтовку и проехать еще метров сто. Не пропустить справа шлагбаум, который не побояться объехать. Дальше начнется вполне приличная природа, а закончится все потрясающим озерцом, до которого, кроме, как на двух колесах, не добраться.
  Что за «затерянный мир» скрывается за неприметным шлагбаумом, объяснить отказались, но очень рекомендовали не полениться поставить для этой поездки кроссовую резину.

  Навстречу приключениям мы отправились в ближайшую солнечную субботу, однако с первой попытки далеко уехать не смогли.
  Из густой травы возник солдатик. Поинтересовался – довольно учтиво, хотя и с дембельской ленцой, – какого хрена нас сюда занесло?
   – Ах, вам сказали, что здесь есть озеро... А вам не сказали, что, вообще-то, это полигон для тренировки военных водителей?.. А закурить не найдется?.. Ну, раз не сказали, значит не виноваты... Съезд к озеру вы проскочили. Разворачивайтесь и за тем холмиком резко налево.
  Уже в спину донеслось:
   – Эй, джигит, не раздолбай колею своей тарахтелкой. И смотри, чтобы краля не скучала!
   – Спасибо, дорогой! Все сделаю, как просишь!

  Чтобы поставить астральный блок от черной беременной кошки, которая перешла тебе дорогу, вызывающе позвякивая пустыми ведрами, необходимо три раза плюнуть. Обязательно через левое плечо. Я так и поступаю.
  Однако разговаривать с пассажиркой удобнее через правое. Потому, что в противном случае правая рука оказывается полностью вытянутой, и управление ручкой газа становится неприемлемо грубым.
  Именно поэтому двухсотметровый спуск, внезапно возникший слева, я сначала почувствовал и лишь потом увидел.
  Разбитая армейскими «Уралами» колея была полметра глубиной. Она резко обрывалась вниз под углом градусов тридцать. До самого дна виднелись вросшие в землю булыжники. Они были солидны, как макушки огромных бегемотов, отдыхающих в земле, и обильны, как сыпь на теле больного.
  «Урал» мог осторожно переваливаться через них с задорным матерком. Но грузовик с шестью ведущими – совершенно не то, что «ИЖ» с одним. С его диаметром колеса и дорожным просветом, «бегемотов» было можно только объезжать. При этом уклон был для нас почти критическим.
  Мне хватило доли секунды, чтобы понять, почему военные мотоциклисты долго не живут. Нина тоже использовала это мгновение с пользой, намертво вцепившись в меня откуда-то взявшимися когтями. Правая рука через тонкую ветровку впилась в живот. Левая сгребла рукав под локтем и изо всех сил потянула на себя.
   – Отпусти руку! Я не могу рулить!
   – ...
   – Отпусти локоть! Мы сейчас кувыркнемся!!!
  Чем отличается «мертвая» хватка от «сильной»? «Мертвая» полностью отключает голову. Тебя просто не слышат, и вы тонете – или сворачиваете себе шеи – вместе.
  Одним словом, резко остановиться на песчаном спуске было невозможно и момент, когда девчонку удалось бы ссадить, мы безнадежно пропустили. Оставалось спускаться вдвоем.
  В крайнем случае... Хватит каркать!
  Объезжать камешки приходилось с заскоком на стенку колеи. Для заскока нужно было ускоряться, но так, чтобы заднее колесо не ушло в неконтролируемый юз на песчаном грунте. После объезда – резкое торможение, но так, чтобы не перелететь через руль. Случись такой полет, два инвалида всю жизнь потом мрачно вспоминали бы этот прекрасный день.
  Маневры осложнялись тем, что мотоцикл не был кроссовым, ход передней вилки был более, чем скромный и никак не соответствовал такой сложной трассе. Кроме того, чтобы как-то нормализовать баланс, нужно было максимально отклониться назад. Однако одеревеневшая, прилипнувшая к спине Нина не позволяла выйти из посадки велосипедиста. Да и работа ногами с таким «рюкзачком» оставляла больше шансов на травму, чем на спасение. Переднее колесо было перегружено, заднему катастрофически не хватало сцепления. Три раза задок отрывался от земли. Приходилось отпускать передний тормоз. После этого в поворот можно было вписаться только так, как этого делать не нужно.
  Мы все-таки спустились.
  Минут пять молча посидели на траве. Нина курила быстрыми короткими затяжками, глядя немигающими глазищами строго в одну точку прямо перед собой. Очевидно, от расслабленного восторга.
 
  Я размышлял о том, как, оказывается, легко можно угробить девушку, которая так любит Мариинку.
  Насчет озера ребята не подвели.

  Вверх Нина захотела добраться пешком. Значит, мое тело, с радостным движком и кроссовой резиной, принадлежало мне целиком. Со стороны я смотрелся, наверное, просто потрясающе. На таких условиях даже в самую крутую горку просто взлетаешь, каждая клеточка ощущает, насколько прекрасна жизнь!
  Забавно, что три часа назад те же митохондрии мыслили куда менее масштабно – какой чудесный день!

  Потом были поездки за дикой малиной. От первых двух мы получили удовольствие, какое только можно получить, занимаясь при сборе малины исключительно сбором малины... в основном.
  А вот третья...
  В третью я не очень рвался, поскольку накануне мне вырвали зуб. Все, чему было положено болеть и пухнуть, честно исполняло свой долг. Но девушке хотелось ягод...
  Моим рукам, с их нервными рецепторами, уже многое позволялось. Расплачиваться за это приходилось частичной потерей свободы принятия решений – отказывать Нине в чем-либо я не мог и не хотел.
  Прокатились с ветерком. Наелись. Легкий дождик на обратном пути только поднял настроение.
  К вечеру щеку разнесло. Пришлось ехать на метро в дежурную стоматологию, а вот в Эрисмана меня привезли уже на «скорой».
  В два ночи прооперировали. Разрезали щеку изнутри, вычистили. Отправили в палату.
  Утром чувствовал себя практически прекрасно и был морально готов к выписке после обхода.
   – Ну, как тут наш мотоциклист?
   – Замечательно. Спасибо, доктор. Когда меня выпустят?
   – Сначала откроем рот. Та-а-к... Как можно шире... Еще... Это все?
   – Шире не могу.
   – Отлично. Через полчасика подойдите в смотровую.

   – Пришли? Прекрасно. Ложитесь сюда, под свет. Еще разок взглянем... Значит так: края шва срастаются немного неровно. Поэтому вы не можете открыть рот до конца. Что мы сейчас сделаем? Шов только начал срастаться. Мы его раздвинем и уложим надлежащим образом.
   – Что значит «раздвинем»?
   – Молодой человек, у вас проблемы с разговорным русским? Не верю. Но я отвечу на ваш завуалированный вопрос... Без наркоза. Будет немного больно, но придется столь же немного потерпеть.
   – Почему без?
   – Потому, что все выльется через шов и работать не будет. Надеюсь, мы не будем торговаться из-за двадцати секунд? Поверьте, в вашу честь не придется зажигать Вечный Огонь.
  Ощущения оказались ординарными. Именно это чувствуют все, кому длинным корнцангом разрывают края свежей трехсантиметровой раны.
   – Вот и все. Теперь в палату. В течение дня прополоскать рану не менее пяти раз.
   – Чем полоскать?
   – А просто водичкой из-под крана.
   – Я серьезно.
   – Да? Удивительно, что такому вдумчивому пациенту операцию делал Аркадий Райкин... Именно из-под крана. Невская водичка – лучшее средство. Во время войны ею еще и не такое промывали.
  И был день, и было утро...
   – Так, открыли рот. Показали... Значительно лучше. После обхода – в смотровую.
   – Опять?
   – Но посмотреть-то надо.
  Идти, уже предполагая, что тебя ждет, было намного трудней.
  На третий день я категорически отказался удовлетворять праздное врачебное любопытство. Впрочем, никто особенно и не настаивал. Просто предупредили, что из-за своего малодушия я никогда не смогу стать... оперным певцом.
  Пятый день оказался последним.
  Нина встречала меня в холле. Она только-только начала встречать, как...
   – Да-да, именно такой цвет лица и должен быть у барышни, питающейся исключительно малиной. Здравствуйте, меня зовут Аркадий Моисеевич.
   – Здравствуйте. Я – Нина.
   – Вы производите впечатление умной девушки. Что у вас может быть общего с человеком, имевшим абсцесс, заметьте – свой собственный абсцесс, и вместо того, чтобы легонько полоскать его изнутри горячей содой, безудержно прополоскавшим снаружи холодным дождем с ветром?
   – Это я виновата...
   – А то я не знаю из-за кого выгоняют из рая! Естественно, вы – кто же еще? С другой стороны, мне ваш выбор понятен. В то время, как я себя вынужденно вел немного, как фашист, он держался, как великий и отважный партизан. В общем, передаю под вашу ответственность. Еще дня три заставляйте полоскать шов. Усиленное питание. Постарайтесь, вопреки серьезным научным исследованиям, восстановить ему нервные клетки. Разрешите откланяться.

   – Отличный мужик.
   – У нас был такой же участковый врач. Когда я была маленькой, он мне от кашля все время выписывал горячий чай с малиной и «микистурку в пизурке».
   – В чем, в чем?
   – Ну, в пузырьке.

  Из клиники поехали ко мне, по пути купив немного содержимого для холодильника.
  Я начал с полоскания и заваривания чая. Потребность в бутербродах с докторской колбасой была маниакальной.
  Вернувшись в комнату, я обнаружил Нину в постели, с одеялом, натянутым на нос. Яркий маникюр. Огромные глазищи. Голос слегка напряженный...
   – Выпей ряженку.
   – Какую ряженку?
   – На столе.
  Идея напоить меня ряженкой кое у кого возникла месяц назад. Отраву было даже не нужно пробовать, чтобы ощутить всю ее тошнотворность. Однако Девушка-Питающаяся-Малиной считала, что поскольку я развеял ее страхи относительно мотоцикла, то и она – просто обязана приучить меня к чему-нибудь ужасному. Просила не тянуть время, поскольку пить все равно придется. Вот настырная! Попадется такая кому-нибудь в жены...
   – Я же тебе говорил...
   – А врач сказал, что тебя нужно ставить на ноги всеми возможными способами. Если не хочешь лечиться – санитарка одевается и уходит.
  С Ниной не было никаких «потерпи, если сможешь». Было ощущение, что ей просто любопытно что происходит с девушкой, когда она перестает быть таковой. Не было густого облака романтики. Создавалось полное впечатление, что невинности лишали меня, а для парня лишние сантименты были бы неуместны.
  Мы очень быстро оказались у черты, к которой несколько раз подходили с Людой, но которую так и не пересекли. На мою рефлекторную остановку последовало саркастичное: «Ну, и чего мы ждем?»
  «Последний дюйм» Нина преодолела со своей стороны не быстрым, но твердым движением.
  Да, эта кошка гуляет действительно абсолютно независимо.
  Через пару часов, по пути домой, мы молчали, погруженные каждый в свои мысли.
  В какой-то момент мне показалось, что нужно сказать хоть что-то.
   – Нин, как ты думаешь – из нас получится хорошая пара?
  Девушка с небольшой задержкой вынырнула из своих глубин...
   – Не знаю, не думала... Да и вообще – это еще не повод для замужества.
  Ответ резко опустил меня на землю. Это что, шутка? Или я послужил просто трамплинчиком для заскока в полноценную женскую жизнь? Хотя, мне казалось, что при всей своей девичьей эмансипированности Нина не склонна разбрасываться кошачьим целомудрием. Но, чужая душа – потемки, да есть ли она вообще у подобных девиц?
  Тогда я еще не знал, что коготки у девушек бывают декоративные, с лаком, и абордажные. Последние, даже при полном погружении в плоть жертвы вызывают не боль, а эйфорию. Нина могла говорить что угодно, но за меня все было уже решено. От намеченных ею планов я мог отклониться не более, чем на длину вытянутой кошачьей лапы.

  Так быстро я еще никогда не выздоравливал. Мне становилось лучше с каждым днем. Иногда даже два раза в день. А за неделю до Нового Года так захорошело Нине, что мы... решили пожениться.
  Было ясно, что у нас, скорее всего, не настоящее чувство, а примитивное влечение, рожденное совместным сбором ягод. Однако сообразили, что можно просто пожить вместе на законном основании. До окончания института.
  Обременять кого-либо своими глупостями было бы эгоистично. Поэтому...
  Первого апреля объявили друзьям и родителям, что завтра потихоньку женимся. Все желающие смогут нас поздравить в шесть часов во Дворце бракосочетания на Набережной Красного Флота.
  Среди розыгрышей, случившихся в этот день, наша хохма была не самой остроумной, поэтому – толпа приглашенных, явившихся в загс, состояла всего из четырех друзей, у которых чувство юмора отсутствовало начисто.

  Нужно сказать, что родители оправились достаточно быстро. Через полгода с нами снова стали разговаривать.
  Перед защитой диплома жена уже каталась колобком. Разводиться было бы аморально. Но главное – незачем. Мы не задумывались о присутствии в нашем браке какой-то неземной любви, но и того, что имели, нам вполне хватало.
  А вообще-то, Господь послал нам три дара: густоцветную Взаимную Похоть, Терпимость и мудрое Понимание того, что различие между Мужчиной и Женщиной – не просто тема для анекдотов.

  С первых поездок за малиной прошло двенадцать лет. Своей семейной жизнью мы были довольны и даже неброско гордились ею.
  Да, иногда я злоупотреблял терпением супруги. Но ведь человек не виноват, что родился мужчиной. И даже если женщиной... Как хотите, все равно – не виноват.
  Как бы там ни было, серьезных проверок на прочность своему браку мы не устраивали. За нас это сделал Горбачев.


                1.2 Слушая Вертинского

  Перестройка накрыла страну облачком веселящего газа. Мы кайфовали вместе со всеми.
  Однако «газ», оказавшийся весьма едким реагентом, быстро растворил скромные инженерские накопления, любимую работу, понятные перспективы.
  Поводы для веселья тоже испарились.
 
  Непреходящая сумрачность бытия убивает не только плоть. Разрушается и любовное наваждение. В нем появляются трещины. Просветы. Потом оно полностью исчезает.
  Пружины супружеского ложа – величайший амортизатор. Слетая с них, начинаешь чувствовать все шероховатости тоннеля, по которому тебя протаскивают сквозь жизнь. Улыбчивости это не прибавляет.
  Подобное волочение, правда, расширяет философский кругозор. Начинаешь осознавать быстротечность своего века и иллюзорность «вечной любви». Упоительная тема «а что мы сегодня будем делать в спальне, когда дети уснут» перестает быть доминирующей. В особо тяжелых случаях вообще перестает быть. Затуманивается понимание того, зачем нужно кому-то давать жизнь. Главным становится удержание на поверхности тех, кто уже влип, появившись на этот свет. Удержание любой ценой. Без остальных глупостей можно обойтись.
  К нам эта мудрость пришла в тридцать пять. При нормальных обстоятельствах прозрели бы позже. Но карта легла именно так.

  Вертинского стали чувствовать намного тоньше...

«Наша жизнь уж больше не поправится,
Но зато ведь в ней была весна!»




Продолжение (Часть вторая: "Машина"): http://proza.ru/2017/11/09/108