Жестокость

Зима в королевстве Рамьер длится уже тридцать третий год.
Да и не только в нем – жители соседних государств тоже жалуются на бесконечный и леденящий холод.
Ученые умы из Высокой Башни утверждают, что дело, конечно же, в погоде, атмосферном давлении, глобальном похолодании и прочих замудренных вещах. Они почти что верили своим теориям, говорили, что ничего сверхъестественного в этом нет, природа иногда шутит – и совсем невесело улыбались, согревая ладони в длинных рукавах.
 Но простые люди, не обремененные знаниями, ученым умам не очень-то верят. Старики (да и не только старики, люди всех возрастов любили судачить об этом, таинственно понижая голос) говорили, что бесконечная зима началась, когда королевство Рамьер завоевало Его Величество.
О нем рассказывали много, тихо, вкрадчиво, чтобы гвардейцы в черном, патрулирующие улицы, не услышали – в противном случае можно лишиться головы. Говорили, что он – сын колдуньи, или тот генерал, перерезавший шею своему королю, или нечто непонятное, отдаленное, неземное, принявшее человеческий облик, чтобы познать краски мира. Люди не догадывались, кто он и откуда пришел, но знали одно.
Его Величество стоит бояться.
Его Величество несет смерть.
Анику было всего два года, когда гвардейцы отняли его сестру. Он помнил лишь то, что много кричал и плакал, когда Раду выносили из дома. Аник не запомнил ни её лица, ни голоса, ни особенных черт характера, но хорошо понимал, что Его Величество насильно оторвал человека, которого он мог искренне любить.
И это стало одной из многих причин ненавидеть.
Второй причиной было то, что с рождения Аник видел слепящую, мертвую белизну везде, где только можно – снег укрывал землю, как саван, погребая под собой все прекрасное и оставляя лишь бездушную чистоту. Он слышал, что с приходом Его Величества из королевства ушли все птицы. Однажды Аник, листая книгу, увидел рисунок сойки и ему стало невыносимо грустно от того, что он никогда не сможет увидеть эту птицу вживую.
А третьей причиной было то, что Его Величество оставил Хану – прекрасную, милую, добрую Хану, - круглой сиротой.
 Причин было больше, гораздо больше. Они с каждым днем росли, как снежный ком, грозясь раздавить все королевство Рамьер, самого Аника и все, что он любил.
Такова сила ненависти.
- Почему никто не может просто убить его? Перерезать горло, например, - потому что скотине нужна скотская смерть, думает про себя Аник, - почему никто ничего не может сделать?
В крошечной комнатке крошечного домика холодно даже не смотря на то, что в старом камине изо всех сил полыхает огонь. Тощая собачонка с очень грустными глазами лежала, свернувшись калачиком на ковре, и слегка дергала ушами в беспокойном сне.
- Мои мама и папа пытались, - сказала Хана, кутаясь в тонкий плед, - и ничего хорошего не вышло. И не выйдет.
У Аника от безмолвной злости заходили желваки.
Когда-то давно Хана много улыбалась, радовалась каждой мелочи и щебетала, как птичка (Аник никогда не слышал песни птиц, но в старых книгах об этом писали). Три года назад родителей Ханы вытащили из дома, увели – и больше их никто никогда не видел. Его Величество руками своих бессердечных гвардейцев стер с её лица улыбку, вырвал хрупкое сердце Ханы из груди и растоптал – только и осталось, что алые разводы на снегу. С тех пор Хана сломалась. Она улыбалась, но по-другому – слабо, а когда пела, в дрожащем голоске сквозили неуверенность и почти отчаяние.
Аник поклялся, что отомстит за неё, чего бы это ни стоило.
- Говорят, что сегодня Его Величество будет проезжать через Лазурную улицу, - проговорила Хана. Она наверняка задумалась, из-за чего эту улиц так назвали. Хана никогда не видела лазурного цвета, - потому что отправляется по свои важным делам в королевство Розмари. Ты сможешь увидеть его через  окошко кареты и, если осмелишься, можешь воткнуть нож ему в горло, - Хана сказала это без тени усмешки, абсолютно серьезно. Она знала, что Аник – её лучший друг с детства, - никогда так не поступит. Не потому, что не может – он не жестокий.
Совсем не жестокий.
Аник же считал, что раз настали такие времена, отрастить когти можно. За причиненную боль нужно отплатить сполна, отплатить так, чтобы мучитель сам плакал, извивался и просил о пощаде.
Но кухонный нож он с собой не взял.
Закутанные в теплые шарфы и пуховые платки люди были похожи на пушистые темные ели. Они выстроили плотными рядами на узкой Лазурной улице. Аник едва протискивался через этот человеческий лес. Он хотел встать поближе к карете. Убивать Его Величество Аник не будет. Аник просто посмотрит ему в глаза, насколько позволит окошко кареты.
Люди о чем-то перешептывались, передавали друг другу слухи о том, куда и зачем Его Величество едет. Девушки говорили, что он хорош собой, кто-то шептал, что завтра король сам явится на казнь убийцы из квартала Ткачей, и тогда они смогут посмотреть поближе.
Показалась карета. Перед ней шли трое гвардейцев, вооруженные двумя мечами, заткнутыми за пояс. Аник вытянул шею, чтобы увидеть Его Величество, но разглядел лишь тень в глубине кареты.
Какую-то уставшую тень.
Вдруг толпа людей вздрогнула. Маленькая девочка перебежала дорогу перед процессией и бросилась матери на руки.
Мольбы матери не спасают ребенка. Люди застывают в гробовом молчании. Гвардеец говорит:
- Она нарушила закон.
И крик.
И следы на снегу.
Уставшая тень – Аник сам это видел! – вздрогнула и, кажется, закрыла лицо руками.
Процессия продолжает свой путь, а люди разбегаются в панике, будто это не карета Его Величества, а катафалк с чумной бабой из старых сказок. На пустой узкой улочке остался только Аник, сжимающий от злости кулаки.
Теперь появилась еще одна причина ненависти.
На следующий день Аник, взяв с собой Хану, пошел посмотреть на казнь. Нет, не на казнь – а на Его Величество. Если слухи правдивы, конечно.
Анику было пятнадцать, и казни его, честно говоря, уже совсем не поражали.
Убийца с квартала Ткачей был рослым, крупным мужчиной в летах. Аник живо представлял, как он своими могучими руками ломал тонкие шейки, душил, топил людей. А теперь он дрожал, ступая к эшафоту, испуганно озирался по сторонам и плакал, совсем как маленький ребенок.
- Говорят, он просто мстил человеку, - начала тихо говорить Хана, хватая Аника за руку, – доктору, из-за ошибки которого умерла его жена. Он пришел и убил его. А потом и его жену. И его детей. А потом еще. Еще и еще. По инерции. Бывает такое, когда ты страшно что-то ненавидишь, и вроде ты уничтожаешь то, что доставило тебе столько боли, но ненависть не проходит, жжется изнутри, и жуть как хочется избавиться от неё. И ты разрушаешь все, к чему прикасаешься, лишь бы это заглушить… Ты слышишь меня, Аник?
Аник не слушал.
Его Величество стоял поодаль, окруженный кольцом вооруженных до зубов гвардейцев, готовых растерзать всех, кто попадется им под руку. Его Величество скользил взглядом по толпе равнодушных людей, и Аник надеялся, что и его король увидит.
Его Величество увидел тощего, светловолосого мальчишку с глазами полными слепой, практически безрассудной ярости, и почему-то усмехнулся.
Глаза у него были синие-синие, пронзительные и режущие, как обоюдоострый меч.
Аник вздрогнул.
- Пойдем отсюда, - прошептала Хана, - Аник, пожалуйста, идем.
- Это хорошая идея, - пробормотал он, - ведь эти казни так однообразны… Пойдем.
Все казни похожи одна на други, и все осужденные на смерть тоже не особо отличаются. Они могут совершать страшные, бесчеловечные преступления, но на казни – просто слабые котята, боящиеся смерти.
Все боятся смерти, а те, кто дарует её другим – особенно.
Аник и Хана стремительно уходили, а за их спинами усталый палач рубил голову убийце с квартала Ткачей.
Аник не мог вытравить из памяти взгляд Его Величества.
На бледных улицах королевства Рамьер гуляли ребятишки. Казалось, им все равно, мороз на улице или нет. Детишкам доставляло удовольствие самозабвенное катание по снегу, пусть даже и последствия будут печальными. Аник улыбался, глядя на них. Когда-то и он был таким беззаботным.
А теперь ему уже пятнадцать лет, пора становиться жёстче.
Аник с абсолютной серьезностью задумывался, каким был бы мир без этого отвратительного белого цвета. Он читал, что раньше времена года менялись: зеленое лето сменялось охристой осенью, а бледная зима румяной весной. И, закрывая глаза, Аник представлял все это восхитительное многообразие, буйство красок, ароматов и звуков, и искренне желал навсегда остаться в своем придуманном мире. Лишь бы не возвращаться туда, где только белый снег с алыми пятнами крови.
Хана утянула его в таверну. Наверное, раньше это место было шумным пристанищем веселых людей, но сейчас там кучками, прижавшись друг к другу, сидели только любители тепла.
- Эта зима выдалась не такой холодной, - проворчала какая-то полная женщина, похожая на старый сундук, обмотанный шарфами, - три года назад была такая, что пальцы коченели. У меня даже указательный отрезали, - в качестве доказательства она вытянула вверх руку, и все любители тепла с любопытством на неё уставились.
- Да та зима нормальной была, это у тебя пальцы неправильны, - прошипела её соседка, такая же полная женщина, - вот зима пять лет назад была страшная. У меня из-за неё руки нет! – и в качестве аргумента подняла наверх палочку вместо правой руки.
- Да ничего вы не понимаете в морозе! – вмешалась третья женщина, - у меня сын – ученый из Высокой Башни, и он говорит, что самая страшная зима, по прогнозам, будет в следующем году. Тогда деревья превратятся в сосульки, а люди, в ледяные статуи, - в поддержку своих слов она ничего не показала, ибо руки, ноги и голова у неё остались на местах.
Анику эти слова показались не очень научными.
За центральным столом сидел дядюшка. Чей, никто не знал. Но ко всем детям он относился с такой добротой, что никакие родственные связи и не нужны были. Когда Аник и Хана были маленькими, дядюшка оберегал их, и иногда, если они хорошо себя вели, рассказывал старые сказки.
- Эй, привет, Аникей! – сказал дядюшка, беззубо улыбаясь, - давно тебя не видел. Как дела? О, Хана, ты уже совсем взрослая!
Хана робко улыбнулась.
- Все отлично, так отлично, как может быть у угнетаемого раба, - пробормотал Аник.
Хана очень больно ущипнула его за бок.
Дядюшкина улыбка сползла с лица и, оказавшись на полу, убежала, как мышь. Дядюшка сделался очень серьезным.
- Сядь, Аник. Ты всегда таким был. Ищущим бури, я имею в виду.
- Разве это плохо?
- Нет, если знать, где находится безопасное место.
- И где же оно?
- В самом центре. Ты этого еще не понимаешь. Его Величество, к примеру, знает в таких вещах толк. Он в самом сердце бури, и она его не трогает. Хотя, как известно, ветра бывают переменчивы…
- Он её создал, поэтому она его не трогает.
- Обычно то, что создает человек своими руками, его и убивает.
- Но Его Величество не человек, а монстр.
Дядюшка долго молчал.
- В ожесточившемся сердце человека, который живет местью, тоже нет ничего человеческого.
Аник нахмурился, вскочил со стула и сделал шаг назад.
- Разве лучше подставлять плечи под плеть, а, дядюшка? Разве лучше задушить в себе все крики и терпеть выходки злодея? Что же вы за люди такие? – руки у Аника дрожали, - почему вы не хотите ничего сделать?
- Может, так и должно быть, - прошептал дядюшка, - может, это расплата. Там, где грехи, должно быть и наказание.
- За что расплата, дядюшка? – от гнева Аник побледнел, и голос его превратился в яростный шепот, - расплата нужна Его Величеству, и расплата придёт нашими руками.
У Аника сдавило грудь. Будто сердце покрывалось жестким панцирем.
- Чем ты тогда отличаешься от Его Величества, Аник?
Ненависть ненависти не рознь. Ненависть всегда одинаковая, и любую, даже чистейшую душу она способна очернить.
Аник этого не понимал. Его щеки вспыхнули алым. Он почувствовал отвращение ко всем – к Хане, к дядюшке, к трем женщинам и вообще всем, кого он видел и не видел. Они все не пытаются, более того, не хотят избавляться от кандалов, потому что слишком мягкие, потому что слишком слабые, не умеющие бороться за свое счастье.
Разве Аник так похож на Его Величество? Совсем нет! Аник хочет справедливости, хочет, чтобы убийцы получали по заслугам. Анику нужно, чтобы Хана улыбалась, чтобы перестали рубить головы людям, перебежавшим дорогу перед королевской каретой. А Его Величество хочет…
Чего?
Аник не мог понять, что нужно убийце.
- Аник, стой, не уходи! – кричала Хана, но он не слушал.
Аник покажет всем, как преступников нужно наказывать.


Что снится Его Величеству такого, что он не спит по ночам?
Реки крови, крики матерей, и пепел, оседающий на губах мертвецов?
Завывающая, беспощадная метель, уничтожающая все на своем пути?
Шепот вереницы повешенных, разрубленных, распятых людей с клеймом «государственный изменник»?
Нет-нет, это вовсе не так.
- Вам стоило бы всерьез побеспокоится о своем здоровье, Ваше Величество. Бессонница не приведет ни к чему хорошему. У вас и так вид очень уставший.
Аник во время казни этого не заметил, потому что у Аника в глазах только гнев, но король в последнее время чувствует себя  вымотанным.
Лекарь оставляет на столе баночки с какими-то мутными жидкостями, мешочки с сильно пахнущими травами и прочими лекарствами и вежливо кланяется Своему Величеству перед тем, как покинуть его спальню.
Королевские дни, на самом деле, скучны донельзя, и многочисленные слуги всячески пытаются их упростить, делая существование Его Величества еще более монотонным.
Сами смотрите: разговоры с советниками, канцелярия, редкие праздничные вечера, бесконечная череда приговоров и казней, снова разговоры с советниками…
И раз уж все так однообразно, отчего устает Его Величество?
Что так мешает ему спать по ночам?
Король встает с постели и садится к окну. На улице резвится метель, и ветер хлещет хрупкие снежинки из стороны в сторону. Под оконным стеклом они кажутся невероятно острыми, вот-вот порежут незадачливого человека, который попадется им на пути.
Его Величество тоже когда-то был маленьким, и, когда он еще в помине не знал, что станет Его Величеством, долгими зимами любил так сидеть у окна и наблюдать за причудливой пляской снежинок. Он всегда восхищался точностью, прямотой линий, и искусностью узора – человеческая рука не могла бы создать подобное совершенство. Будучи мальчиком, он ловил снежинки в ладони, чтобы посмотреть на них поближе, но они безвозвратно таяли.
Вся красота умирает, рано или поздно.
Его Величество открывает окно и высовывает руку на улицу. Он не чувствует холода. На его ладонь приземляются хлопья снега и совсем не тают. Не тают, даже когда он закрывает окно, дышит на руку, и превращаются в воду, когда Его Величество прижимает ладонь к сердцу.
Дурной орган.
И рубашка теперь мокрая.
«Посмотри на них, - говорила ему Королева, которую он, наверное, любил, - какие они красивые. Разве что-то, созданное пылким сердцем, может с ними сравниться?»
Раньше Его Величество был с ней согласен, но теперь стал сомневаться.
Он снова взглянул в окно, и видел снежные полотнища совершенного белого цвета, маленькие, темные домики вдали и серый дым из труб. Почти бесцветный пейзаж.
А ведь Его Величество из тех времен, когда краски еще были, только вспомнить их он никак не может. Зеленый, красный, желтый – все это просто слова, от них в голове ничего не остается. Король забыл, какого цвета розы. Очевидно, что ро-зо-вы-е, верно? Как-то раз ему в подарок южный князь принес семена роз, но они не прижились даже в теплице. Только одно семечко проросло в слабую, бледную, почти белую розу, которая увяла на следующий же день.
Его Величество кусает губу. Его кровь – красная, глаза – синие, волосы – черные, но это не дает  успокоения.
Какие-то ненастоящие цвета, да и сам он какой-то ненастоящий.
Его Величество выходит из комнаты. Замок огромный и сделан из серого камня. Король слышал от других королей, что их замки – что птичьи клетки, и другим королям в них тесно, и им очень хочется выпорхнуть и улететь. Его Величество не понимал их.
Его замок был обычным, а клетку он построил сам, и усадил внутрь свое беснующееся сердце.
- Ваше Величество…
- Мне не холодно.
Его Величество не чувствует холода, потому что со стужей (внутри) уже свыкся, и она стала его неотъемлемой частью. Король слышал, что люди винят его в вечной зиме, и король принимает свою вину.
Король знает, что люди в отчаянии хотят кричать, плакать, рвать зубами подушку, и король тоже хочет, но где же, где ему найти силы на крики, как ему выплакать всю свою боль, если внутри нет ничего? Как ему вырвать боль из себя, если король слишком долго сгнаивал каждый стон, каждую слезу, и ничего уже не осталось?
Королева говорила, что опускаться в такие размышления – верх жалости к себе, а жалость к тебе – это проявление слабости. Слабость отвратительна.
Что же с вами, Ваше Величество?
Государства складываются перед вами, люди преклоняют колени.
Что вам на самом деле нужно?
Прогулка по замку немного освежила голову, и король решил вернуться в свою комнату.
У Его Величества в спальне стоит огромное зеркало – подарок от Королевы. Когда король смотрится в него, то сразу вспоминает ту сказку о тролле, создавшем зеркало, в котором отражалось все отвратительное. И сказка эта хорошим не кончилась. А еще он вспоминал себя в детстве – маленького мальчика, который любил коньки и одну светловолосую девочку, но стыдился в этом признаться.
Его Величество прислонился лбом к прохладному зеркалу и понял, что, на самом деле, он желает лишь одного.
Пусть это все поскорее кончится.
Он уже сделал выбор и надеялся, что верный.
Наверное, Королева тоже хотела, чтобы это все побыстрее кончилось.
Его Величество сделал шаг назад, замахнулся и разбил зеркало. Многочисленные Их Величества с недоумением глядели на него из кучи осколков.

Ночью метель стала еще сильнее.
Хана проснулась будто от крика и, пройдя весь дом, поняла, что Аника нет. Раньше он никогда не исчезал.
Все в королевстве Рамьер знали, что гвардейцы короля забирают людей. Так забрали родителей Ханы, и она молилась каждый день, чтобы единственное дорогое, что у неё есть – Аника – не тронули. Но, видимо, у бога всегда свои планы.
Хана выбежала на улицу. Метель строила вокруг девушки снежные стены, через которые невозможно было разглядеть даже силуэты домов. Хане было очень холодно, снежинки резали ей щеки, попадали в глаза, но Хана шла, чтобы спасти дорогого ей человека.
С трудом Хана разглядела острые шпили замка. Ворота бы ей ни за что не открыли, сколько бы она не просила. Хана слышала, что во всех замках есть «черный ход» и надеялась отыскать его в этом. И молилась, чтобы он был открыт.
Хана шагала, утопая в огромных сугробах. Невыносимо холодно. Хана за всю жизнь не чувствовала, чтобы ей было так холодно. Ей казалось, что чем ближе она подходит к замку, тем беспощаднее становится мороз.
С западной стороны замка был сад. Деревья стояли скрюченные, голые, темные, больше похожие на когти дикого зверя. Острые ветки цеплялись за волосы и платье Ханы, словно хотели её задержать, но этого было явно недостаточно. Когда Хана выбралась из хватки деревьев, увидела крошечную темную дверку с большим замком.
Пожалуйста.
Хана дернула дверь, и та не поддалась. Хана качнула головой и стиснула зубы.
Хана дернула еще раз, и ей захотелось уже заплакать от отчаяния. Дверь не двигалась. Хана стала молиться всем богам и существам, которых знала, и просила лишь о том, чтобы с Аником ничего не случилось. Пусть она даже и умрет сегодня, но с Аником все будет хорошо.
Хана дернула в третий раз, изо всей силы, и дверь, отвратительно скрипнув, открылась.
Девушка оказалась в абсолютно темном коридоре и почувствовала себя слепым котенком. Она поднималась наверх, трогая ладонью шершавую стену. Хана думала только об одном.
Пусть с ним ничего не случится.
Пусть Его Величество его отпустит.

Аник заметил, что внутри замка холоднее, чем снаружи. Он свернулся калачиком на полу и отчаянно дул на пальцы, лишь бы хоть как-то согреться, и все равно, что тут рядом Его Величество и куча гвардейцев у двери.
Холодно, холодно, холодно, и камин не помогает.
Тени Аника и короля дрожат на стенах.
- Встань ты, в конце концов, - говорит Его Величество, - у нас, конечно, неофициальная встреча, но прояви хоть каплю уважения. Или на деле ты не такой храбрый?
Аник встает. Все тело болит от холода, но Аник не собирается казаться слабым. Слабость отвратительна. Король явно над ним насмехается: это видно и в расслабленной позе, и в усмешке, и в тоне голоса.
Анику страшно, но не из-за того, что его вот-вот могут убить.
- Скажи мне одну вещь, - продолжает Его Величество, голос у него резкий и чуть хриплый, - ты хочешь убить меня? Прямо сейчас?
Аник дрожит, но не от холода.
- Да.
- Отлично. Скажи мне еще одну вещь: если бы я сейчас был ребенком, невинным младенцем, но ты знал, кем я стану, - король хищно улыбнулся, - ты бы задушил меня в колыбели.
Аника и Его Величество разделяют осколки стекла разных размеров. Мальчик не понимал, зачем они здесь.
- Нет, - мальчик опустился на колени и заплакал. Теплые слезы заструились по щекам.
Он ненавидел себя, весь мир, и Его Величество тоже. Обиженный ребенок.
Король хмурился. Он ожидал совсем другого ответа. Он искал так долго, так долго, и снова все полетело в тартарары.
Господи, когда все это закончится…
В коридоре послышалась сначала возня, а потом девичий крик.
- Аник, послушай меня! Аник, даже если этот мир делает тебе больно, ты не имеешь права возненавидеть его! Ты не можешь проклясть свою мать из-за того, что она породила тебя в реальности, полной боли. Ты не должен ненавидеть, Аник, это уничтожает тебя! Ненависть превратит тебя в монстра!  – это кричала Хана, вырывающаяся из рук гвардейца.
Его Величество вздрогнул.
Его Величеству таких слов никто не говорил.
- Отпустите ребенка, - сказал он, - и уйдите. Прочь.
Голос Ханы донесся до мальчика как через толщу воды. Аник бессильно упал на пол, содрогаясь в рыданиях. Хана подбежала к нему и обняла за плечи.
- Что вы с ним сделали? – прошептала она, испуганно глядя на Его Величество.
Король был красивый, но вместе с этим его лицо казалось искусственной маской. Слишком совершенное. До такой степени, что казалось отвратительным.
- Что ты с ним сделала, - мягко улыбнулся Его Величество, - не бойся, я не трогал твоего мальчика. Как зовут столь мудрое дитя?
- Хана.
Король посмотрел сначала на девушку, а потом на осколки стекла. Он мог складывать из них разнообразные слова: жестокость, ненависть, отчаяние, боль, смерть, страдание. Но для самого главного слова ему всегда не хватало кусочков.
Девушка была красивой, и чем-то смутно напоминала его светловолосую подругу детства. Такой же взгляд, такие же интонации в голосе. Их объединяло что-то, именуемое «духом». Ученые этому явлению название не придумали.
- Скажи мне, Хана, а если человек не смог вытравить ненависть из своей души? Не получилось, вот так. Но он хочет, искренне хочет получить раскаяния, где ему можно найти спасение?
- Не спасение нужно искать, а прощение, - осторожно сказала Хана, прижимая к себе Аника.
- А если его уже некому простить?
- То нужно просить прощения у самого себя. Или у того, кем он когда-то был… - Хана покраснела, - простите.
Его Величество улыбнулся.
- Спасибо тебе, дитя. Передай своему мальчику, что благие намерения не оправдывают жестокости, что убивающий дракона сам становится драконом. А еще скажи ему, что слабость – это нормально, и желание прекратить боль – тоже нормально.
Хана все поняла.
- Передам, - она кивнула.
- Уходи, Хана. Никогда не возвращайся сюда.
- Прощайте, Ваше Величество. И передайте тому человеку, что прощение найти легче, чем кажется.
- Прощай, Хана. Живи счастливо.

Уже дома Анику снился сон, что он стал сойкой. Он вспорхнул над городом, над королевством Рамьер и, задевая ртутного цвета облака, полетел в сторону леса. Он видел дома, людей, которым угодило остаться на улице, темно-зеленые вершины елок. Аник-сойка спустился вниз у какого-то крошечного домика рядом с озером, который находился в лесной глуши. Аник-сойка увидел открытое окно и вспорхнул в комнату, схоронившись так, чтобы его не заметили.
В комнате сидели трое.
- Настала моя очередь рассказывать, - сказал мужчина, держащий в руках свечу, - если что, я сразу вас предупреждал – рассказчик из меня плохой.
- Не наговаривай на себя, Найда, - ответила ему красивая девушка с голосом прелестным, как переливы тысячи колокольчиков.
- Действительно. Мы все внимательно слушаем, - проговорила старушка в зеленом платье с очень доброжелательной улыбкой на лице.
Найда пару раз кашлянул и начал рассказ.
- На самом деле, это очень странная история.
Жила-была одна королева, и она имела крайне утонченные вкусы во всем и считала, что главная цель в жизни – совершенство, и неважно, какими целями ты его добиваешься. Она думала, что совершенство вечно. У неё была жуткая любовь к вечности, и все, что умирает, она считала ужасным.
А еще была девочка, и был мальчик. Девочка любила мальчика, а мальчик любил кататься на коньках и еще девочку, но боялся признаться в этом. Мужчины в целом бояться своим чувств. Даже маленькие мужчины.
И маленький мальчик был фантазером. Он хотел изменить мир, хотел сделать его лучше, и Королева это увидела. Увидела и забрала мальчика к себе.
Маленькие мальчики как рыхлый снег – взял и лепи, что хочешь, и Королева захотела слепить монстра.
А девочка не могла сидеть дома. Она проделала большой путь, и когда пришла в замок Королевы, увидела мальчика и бросилась ему в объятия. А мальчик её отверг и выгнал вон. Она ушла – и не вернулась. Никуда.
А мальчик вырос и сменил Королеву. Говорят, он даже хуже. Он панически подбирает себе новых преемников, достойных продолжать идею совершенства, и никак не может найти того нужного и правильного.
- А как же зеркало? – удивилась старушка, - где зеркало?
- Не перебивайте, Бузинная матушка! – обиженно сказала девушка.
- Зеркало – это всего лишь красивая метафора. Зеркало никогда не станет отражать то, чего нет. Да, мальчик был хорошим, мальчик был добрым, мальчик хотел мира, счастья, любви, но разве не говорят, что добрый человек более восприимчив ко злу? – Найда пожал плечами, - его жестоко обманули, на самом деле. Королева просто воспользовалась им, заразив жаждой совершенства, губительного, неправильного совершенства, и сказала, что цель его жизни – искать его. Ищущий да обрящет.
- Я не понимаю людей, - вздохнула девушка, - почему они хотят вырвать из себя все человеческое и стать чем-то другим?
- Потому что это люди, Кайя, - устало сказал Найда.
- Ты не знаешь, как звали мальчика? – спросила Бузинная матушка.
- Нет, я не помню, - Найда зевнул, - и никто не помнит. И сам он вряд ли помнит теперь.
- И все-таки версия с зеркалом мне больше нравилась, - проворчала Бузинная матушка.
Девушка заливисто, громко рассмеялась, и на этом моменте Аник проснулся.

Что снится Его Величеству, чего он так боится?
Чего может бояться человек, которого когда-то называли совершенным?
Королева говорила ему: «смотри, ты станешь идеалом, если выжжешь себе душу, если выкинешь из неё все эти глупые плебейские привязанности и симпатии. Тебе нравится красота, да? Тебе нравится этот цветок? Да как он может быть прекрасен, если завянет назавтра!»
Снежинки тают на ладонях человека за считанные секунды, а Королева считала их прекрасным.
«Перестань плакать. Ты помнишь, что я говорила тебе? Вечность переживет только совершенство, а какое ты совершенство, если ноешь по пустякам? Что ты говоришь, тебе больно? Ты скучаешь? Хочешь, я расскажу тебе, как избавиться от этого? Не чувствуй – и не будет боли. Откинь все это, и тогда мы достигнем того, что хотим. Чего я хочу».
Его Величество верил, он был уверен, что мир зиждется на сильных, что цель оправдывает средства, что любая жестокость оправдывается, если она ведома великой идеей.
Его Величество собирал из ледяных кусочков слово «вечность» много раз, и все время это отвратительное слово обрастало новыми, ужасными оттенками. Вечность живет только совершенство, а совершенством ты станешь, если будешь сгнаивать все крики, глотать каждую слезу, и молчать, стиснув зубы, когда тебе больно. Потом сам, без сторонней помощи, будешь хлестать и чужих, и близких, по щекам, ломать шеи и не вздрагивать.
Будешь вечно, если станешь жестоким – Его Величество решил хоть раз в жизни быть честным с собой.
Он не винит Её. Он любил Её, в каком-то смысле, как что-то богоподобное, совершенное, бесплодное. Не как сестру, мать или женщину, а как Бога, как учителя и тирана одновременно.
Зато Его Величество ненавидит себя за то, что был трусом. За то, что прогнал светловолосую подругу на мороз и не дрогнул. За то, что в поисках вечного погубил столько людей.
Что бы ему сказал тот милый маленький мальчик, который верил в добро и желал только хорошего?
Что стало с ним? Что ты сделал с ним, Кай? Почему ты дал ему потеряться среди снегов, почему ты дал ему обмануться, почему ты дал ему замерзнуть, потеряться среди снегов? Как ты дал ему обмануться, пойти по неправильной дороге? Почему ты убил его, задушил собственными руками, когда сдерживал льющееся через край отчаяние, чтобы стать сильным?
Чувствовать боль – нормально. И желать, чтобы боль закончилась – нормально.
Его Величество сел на колени и сложил руки.
Тот Кай, который навсегда остался маленьким мальчиком, который любил кататься на коньках и одну светловолосую девочку – тот Кай простил его.
Тот Кай умеет прощать и забывать обиды.
Что снится Его Величеству? Что снится Каю?
На самом деле все просто: цветущие деревья, сойки, Герда и зеленая-зеленая трава.
Кай плакал и улыбался одновременно. Такое облегчение.
Сердце забилось сильнее и чаще. Оно пробило ледяную корку. Дурной орган. Нестабильный. Почему оно так долго молчало?
Сейчас уже слишком поздно размышлять.
Кай бросил осторожный взгляд на груду стекла и, сглотнув, подумал, что все, что делается, делается к лучшему.
Нужно дать другим шанс на счастливую жизнь.

- Аник, ты мне мешаешь.
- Я не мешаю, я приукрашиваю текст твоей сказки цветистыми метафорами.
- Не нужно украшать текст моей сказки цветистыми метафорами, – Хана выглядела очень рассерженной, и соседские ребятишки, притопавшие к ней на сеанс чтения, тихо смеялись, чтобы не разозлить её еще больше. Собачонка бегала вокруг и играла с длинной темной косой девушки.
- Ты не понимаешь, весь смысл сказки будет утрачен, если я не уточню что… Ай! – это Анику в лицо полетела подушка, - Хана, ты жестока.
- Ой, кто бы говорил!
Дядюшка позвал ребят с улицы и все они, опережая друг друга, побежали к окну и высунулись из него, рискуя попадать вниз.
- Смотрите, какая красота! – закричал дядюшка, чуть не приплясывая от радости.
На земле снега почти не осталось, только жалкие маленькие грязные кучки лежали на ярко-зеленой траве. Под окном тянулся к солнцу куст роз, и было видно, как среди листьев прячутся крошечные бутоны.
- Какая красота! – захлопала в ладоши маленькая девочка, - а рядом с моим домом дал почки куст сирени. Хана, какого цвета сирень?
- Очевидно, что сиреневого, - сказал Аник, - скоро такой красотой переполнится все королевство. Мне кажется, что это знак, мол, мы даем вам шанс на новую жизнь в совершенно новом мире.
Хана постучала пальцем по губам, и Аник понимающе кивнул.
А на следующий год в королевство Рамьер снова вернулись сойки.