Василий

      В палате интенсивной терапии все голыми лежали. Пижамы выдавали только на третий день после операции. Так было удобнee медперсоналу – верти-крути человека сколько душе угодно, вставляй-коли всё что положено. Tуалет утренний, опять же. C этим строго – ежедневное умывание с головы до пят. И тебе зубы почистят, и тебе... Да Бог с ним.  Важно, что лежали все в одном большом – на шесть коек – помещении, разделённом на боксы лёгкими, наполовину прозрачными занавесками. Просвечивалась, разумеется, только верхняя часть. Нижние полтора метра от пола были сшиты из плотной ткани радостного апельсинового цвета – дескать, усё у вас, товарищи дорогие, будет хорошо! По обе стороны кровати оставалось узкое пространство, едва позволявшее человеку сесть или привстать рядом с кроватью. Здесь же размещали табуреты для посетителей. Посещение разрешалось, хотя и строго ограничивалось по времени. Я пустилась в подробное описание того, как было устроено это стрёмное, с точки зрения обывателя, место потому, что в палатах интенсивной терапии мужчины и женщины лежат вперемешку. Понятное дело, что попадающим сюда больным не до гендерных разборок - и те, и другие относились к факту такого соседства с абсолютным равнодушием и без малейшего любопытства друг к другу.
      Шел второй день пребывания в интенсиве Ирины Эдуардовны Заманской.  Заболела она внезапно: была-была здоровой и вдруг – на тебе. Целую неделю врачи пытались лечить её вполне гуманными методами, но лучше не становилось. Вконец измученная Ирина Эдуардовна бродила по отделению и печально улыбалась собратьям по несчастью, раскачивая свисающей из носа длинной трубкой, отчего походила на большую грустную слониху. Однако, все мучения оказались напрасными – лечение не помогло и случилось то, чего Ирина Эдуардовна боялась больше всего – пришлось лечь под нож. Теперь же, едва очнувшись в палате интенсивной терапии, несмотря на всеобщую гендерную индифферентность, она, пребывая в морфинном полузабытьи, время от времени, пыталась нащупать под пластырем на животе длинный узловатый шов и осознать масштабы ущерба, нанесённого холодным скальпелем хирурга её женской харизме. Несмотря на возраст, а было Ирине Эдуардовне под пятьдесят, она всё ещё не теряла надежды вслед за душой пристроить изрядно раздобревшее в тоске по ответному человеческому теплу тело. Ирине Эдуардовне не везло. И не то, чтобы смолоду спросу на неё не было - мужчины водились, но не подолгу. Бывало, только кто завёдется, только распробует все её прелести, как глядь - и нет его, бежит - аж пятками сверкает. А всё потому, что любила главнокомандовать, да так, что ухайдокивала бедолаг приказами, душила инициативой и нравом своим крутым давила аки бульдозером.  И если поначалу была она не то, чтобы слишком, но переборчивая, то с возрастом, стала льнуть даже к самым некудышним, самым затрапезным мужичонкам. Однако и те её не жаловали, не хотели к себе хозяйкой. И оттого становился их поток с каждым годом всё реже и скоротечнее. Но Ирина Эдуардовна не отчаивалась.
 - Зрелая дама для мужчины сродни выдержанному вину, - любила повторять она, и, настаиваясь, не переставала ждать.   
      Однако, не только шрам занимал мысли Ирины Эдуардовны в эти дни - она мечтала поскорее восстановиться и с нетерпением ждала, когда же, наконец,  доктора разрешат ей ходить.
      Доктора не торопились.  Одежды, как у всех в интенсиве, у неё  не было, а разгуливать голой по палате всё же представлялось неловким,  -  Ирина Эдуардовна вставала и, немного согнувшись, щадя пострадавший живот, маршировала или пританцовывала на  месте. В такие минуты сосед справа мог наблюдать через прозрачную часть гардины, как дергается поплавком её макушка.  Когда же Ирине Эдуардовне удавалось выпрямиться в полный рост, соседу приоткрывался мощный белый лоб с верхней частью очков – будто бы тонущий водолаз то выныривал, то снова скрывался под водой. При этом сам сосед оставался для Ирины Эдуардовны невидимым. Всё, что она знала о человеке за занавеской, это имя - Василий. Так обращался к нему персонал.  Судя по всему, Василий перенёс сложную коллизию со здоровьем и пока не вставал. Лежал он тихо – не стонал, не кряхтел, не храпел, хотя наверняка этих фактов Ирина Эдуардовна знать не могла: ей самой кололи что-то такое, от чего большую часть времени она находилась в забытьи.  Утром и днём Ирине Эдуардовне с Василием приносили по высокому стакану с трубочкой. В стаканах было небольшое количество воды, и в трубочку полагалось дуть, выдувая пузыри и извлекая булькающие звуки. Желая как можно скорее поправиться, Ирина Эдуардовна всякий раз приступала к упражнению с воодушевлением, и старательно,подобно гобоисту, раздувала мясистые щёки.  Сосед же её, напротив, раскачивался долго, и дул слабо - чувствовалось, что и сам всё ещё не окреп. Однако, продолжительное остервенелое бульканье за занавеской,  пробуждало инстинкт самосохранения даже у самых тяжёлых, и тогда слышно было, как грузно усаживался он на кровати и начинал отчаянно стараться, чтобы не отставать.   
      Два вечера подряд к Василию приходила невзрачная сухонькая женщина неопределённого возраста в немодной серой юбке со шлицей. За занавеской было слышно, как она, шурша, что-то выкладывала из сумки, а после они минут пять глухо перебрасывались редкими словами, и скоро она уходила.

      – Василий! Я прошу Вашей руки, – обращалась к соседу молодая весёлая нянечка с уже надетой на руку варежкой для утреннего туалета. Именно в этот момент Ирина Эдуардовна  начинала свою утреннюю «растанцовку» и могла наблюдать, как подобно оптической трубе подводной лодки в видимом пространстве cоседнего бокса поднималась крепкая мохнатая лапа с крупной, будто экскаваторный ковш, полусогнутой ладонью:
 – Ничего, что я без галстука?  –   заигрывал с нянечкой Василий.
 – Переживём! –   с интонацией местного генералиссимуса парировала нянечка.
 – Я галстук всего-то раз в жизни и надевал, – благодушно повествовал Василий, – и то, когда на зону везли. В знак протеста – туда в галстуках нельзя.
      Так Ирина Эдуардовна узнала, что её сосед по интенсиву – бывший зэк. Будь она чуть целее, такое обстоятельство изрядно напугало бы её, но сейчас оставило безразличной.
      На третий день, наконец, принесли пижаму и разрешили передвигаться с ходунками. Теперь, заминированная дренажами и капельницами, с распущенной под бесформенным трикотажем  жидкой грудью и вороньим гнездом из несвежих волос на голове, Ирина Эдуардовна одержимо нарезала круги по больничному коридору. Неуклюже толкая впереди себя металлическую арматуру, она то и дело врезалалась в уборочный агрегат, чем раздражала и даже сердила уборщицу.  Воля к жизни была настолько велика, что успокаивалась и укладывалась Ирина Эдуардовна только на время обхода и когда разносили еду.  Силы понемногу возвращались. Утром четвёртого дня её перевели в обычную палату, а к вечеру удалось выпервые выйти в корридор без ходунков, но всё ещё опираясь на два массивных штатива. Чаще всего во время прогулок в коридоре никого, кроме персонала, не было. Лишь изредка встречались более крепкие, с твёрдой поступью и с одухотворёнными скорой выпиской лицами, больные. Вот и на этот раз Ирина Эдуардовна  подумала, было, что в коридоре пусто, как на противоположном конце   увидела сгорбленного, едва волочащего ноги, старика. Когда Ирина Эдуардовнаовна со своей арматурой шумно догнала и миновала его, за спиной хрипло и очень тихо позвали:
 – Женщина...
Персонал зовёт, мелькнуло в голове продолжающей удаляться Ирины Эдуардовны.  Ответа на призыв не последовало.
 –  Женщина, –   снова прохрипел  старик уже чуть громче. В  коридоре по-прежнему  стояла гробовая тишина.
   Собрав последние силы, старик проявил неслыханную для ситуации находчивость:
 –  Kрасивая женщина, – голос его был хотя и слаб, но звучал настойчиво.
Ирина Эдуардовна  приосанилась и повернула голову в сторону зовущего – в коридоре кроме них по-прежнему не было  ни души.
 –  Вы - мне?  –  покрываясь испариной то ли от слабости, то ли от встрепенувшихся надежд, спросила Ирина Эдуардовна.
 –  Ага, – довольно выдохнул старик, практически упав на ходунки.
      Ирина Эдуардовна, как добрый конь, развернула оглобли и по диагонали направилась на зов. По мере приближения становилось очевидным, что взывающий к ней старик не так уж и стар. Крупный, в заметной, ярко-жёлтой футболке под больничным халатом, с одутловатым, давно не бритым, лицом, и толстой серебряной цепью на шее, мужчина походил на Барбоса из детской книжэки Носова. Тем не менее, на вид ему было не больше шестидесяти.
 – Как тебя зовут?  –  без лишних преамбул прохрипел мужчина, когда они почти поравнялись, и Ирина Эдуардовна дала по тормозам. Сквозь барбосость на лице его поступила хитрая, но чертовски обаятельная улыбка.
 – Ирина, –   по-европейски, без отчества, представилась Ирина Эдуардовна и почувствовала, как рубец на животе начал мягчать и разглаживаться сам по себе.  В тот же момент её осенило:
 – Василий?!
 – Ага, – ещё шире улыбаясь, просипел Барбос.
      Странное дело, насколько иногда роднят людей обстоятельства.  Для восторженной Ирины Эдуардовны по силе эмоций происходящее было подобно воссоединению союзников на Эльбе. Она ликовала. Ведь с моментаеё пробуждения в палате интенсивной терапии, они находились так близко, в метре друг от друга, их разделяла всего навсего тоненькая занавеска. Конечно, проносилось в голове у Ирины Павловны, они оба ещё слабы, но ведь он узнал её и так по-джентельменски себя обозначил. Это в полуметре от него она танцевала по утрам совершенно голой.  Совершенно, Карл! Ирину Эдуардовну снова прошибло потом. Это они с Василием дуэтом булькали в трубочки и синхронно вскидывали чресла под команды физиотерапевта.
 – А вдруг это судьба?! –  заключительным, бетховенским, аккордом прозвучало в голове Ирины Эдуардовны, и она начала мечтать.
      На следующий день Ирина Эдуардовна решительно подготовилась к встрече – с раннего утра она, наконец, вымыла голову, причесалась и густо накрасила губы розовым. Она готова была потрясти воображение Василия и более совершенной внешностью, но в сумочке ничего, кроме дежурной губной помады, не оказалось.   Один славный бутылёк капельницы, подобно колокольчику, изящно украшал неперегруженный штатив. Грудь её по-прежнему оставалась несобранной, но во время ходьбы, под звон "колокольчика", этот нюанс, по разумению Ирины Эдуардовны, придавал ей пущего эротизма.
      Так, вся нарядная, Ирина Павловна упорно ходила по кругу, в надежде на встречу, но на прикроватные столики уже расставляли судочки с обедом, а Василия всё не было. Подкрепившись киселём и передохнув, вымотанная утренними прогулками, но сосредоточенная на высокой цели, Ирина Эдуардовна вновь грузно вывалилась из палаты. На этот раз упорство её было вознаграждено - Василий медленно и тяжело шёл навстречу по широкому больничному коридору, всем корпусом налегая на ходунки.  Ирина Павловна  воодушевлённо увеличила обороты:
 – Здравствуйте, Василий! –  широко улыбаясь и пуская в  ход все свои чары, поздоровалась она с бывшим соседом. Василий кивнул и тяжело дыша прошёл мимо - так, будто они с Ириной Эдуардовной не были знакомы вовсе. Расстроенная  невниманием, Ирина Эдуардовна вернулась в палату. Теперь Василий всецело завладел её мыслями. Она бесконечно прокручивала в голове последнюю встречу, пытаясь разгадать причину его нелюбезности и уже представляла, как завтра, с гордо поднятой головой, красивая и недосягаемая, пройдёт мимо, не обернувшись. Василий, верно, смутится и попробует как-то объясниться, а она, Ирина Эдуардовна, вдруг смягчится, ласково посмотрит ему прямо в глаза, и он поймёт,какую удивительную женщину мог, едва встретив, потерять навеки. В этих грёзах её и объял Морфей.
      На следующее утро, едва, проснувшись, Ирина Эдуардовна навела марафет и со свежими силами категорически выдвинулась в корридор. Именно в этот момент мимо снова прополз мешком висящий на ходунках Василий. Поравнявшись с ней, он тяжело вскинул веки и, глядя сквозь неё мутным, не узнающим взглядом, двинулся вперёд. Ирина Эдуардовна снова почувствовала себя оскорблённой. Терзаемая бесконечным внутренним диалогом с воображаемым Василием, она кружила по коридору до вечера, транслируя в окружающий мир достоинство и неприступность средневековой крепости.
      В последующие несколько дней, как ни старалась Ирина Эдуардовна, сколько ни наворачивала кругов, как ни караулила судьбу, Василий не появлялся.
Несколько раз она заглядывала в палату интенсивной терапии, но апельсиновые занавески надёжно хранили происходящее там от посторонних глаз.
    
      Её уже должны были вот-вот выписать, когда, сидя в очереди в процедурный кабинет, она заметила в коридоре женщину в серой немодной юбке со шлицей - ту  самую, что когда-то навещала Василия. Женщина стояла рядом с дверью в интенсив, прислонившись к стене и опустив голову. Ирина Павловна, прикинула её возрастю
 – Лет шестьдесят, не меньше, – довольно подумала она про себя, оглядывая женщину с головы до пят.
 – На техничку из нашей бухгалтерии похожа.  Сестра ему, может?  Этот Василий – с фасоном, симпатичный дядька. Вон, цепь-то на шее какую пижонскую носит. И с нянечкой заигрывал – даром, что во внучки годится. А уж смотрит как, ох! Нет, не жена. Не может быть, чтобы жена вот такая.
      Ирина Эдуардовна решила пройтись мимо женщины с тем, чтобы рассмотреть ту получше.  В момент, когда, приблизившись, она с высокомерным любопытством прожигала гипотетическую соперницу взглядом, из палаты вышла нянечка-«генералиссимус». От привычной веселости на её лице не осталось и следа: 
 – Очень жаль, - обратилась она к женщине,  - хороший был человек, добродушный. За документами зайдите после обеда, – тихо добавила она, протягивая аккуратно сложенную жёлтую футболку и массивную серебряную цепь.