ЕЛКИ

Опять же… дело было давненько. Я учился в Москве, а в родном городе у меня были любимые злачные места, где я временами отдыхал. Как правило, я был знаком со всеми людьми из персонала и администрации.

Был один очень милый, уютный бар — звался он «АПЕЛЬСИН». Директором там был один странноватый мужичок… звали его Николаем Григорьевичем. Росту он был невысокого, в плечах сутул, а голова была непомерно большая. Доброты Николай Григорьевич был необыкновенной. Помнится, как-то раз он разнимал двух подвыпивших бунтарей на крыльце бара. То, как он их уговаривал не ссориться, было настолько комично, что двое враждующих просто поржали над ним и пошли внутрь бухать дальше. А Николай Григорьевич попросту отряхнул руки, как после великой битвы, и, бормоча себе что-то под нос, удалился в служебные помещения. Чудаковат он был, конечно, чего уж скрывать.

Озадачило его как-то начальство придумать наружную рекламу. Деньги выделили, полномочия дали… Через неделю над входом появился транспарант, выполненный исключительно в деревенских тематиках: с цветочками и хохлацкими завитушками. Мне случайно пришлось присутствовать при том, как Николай Григорьевич показывал новую рекламу хозяевам заведения. Те, я думал, лопнут от смеха и после пары ласковых посоветовали Николаю Григорьевичу повесить это рекламное чудо у себя дома, с дальнейшим вычетом из жалования стоимости баннера.

Впрочем, Николай Григорьевич довольно сносно справлялся с обязанностями директора бара. Кормили там вкусно, музыка играла приличная, народ не буянил, и дебет с кредитом сходился всегда чётко. Мы с Николаем Григорьевичем дружили. Он частенько обслуживал меня в долг, иногда за мелкие услуги списывал долги, а в уж совсем кризисные для меня времена просто подкармливал. Я выполнял для бара несколько совершенно не обременительных заданий: следил за тем, чтобы в баре всегда была хорошая музыка, работала светомузыка и горел искусственный камин.

В преддверии Нового года Николай Григорьевич мне позвонил и сказал, что есть очень важное и ответственное поручение, с которым, кроме меня, никто ему помочь не сможет. Я поинтересовался, в чём уникальность поручения. Он сообщил, что расскажет всё только при встрече.

Подступали выходные. Расправившись как можно быстрее со своими делами, я постарался засветло приехать к бару. Директор нарезал круги по прилегающей территории: что-то вымерял рулеткой и рассеянно покрикивал на нерадивых работников, которые с помощью старинной стремянки пытались повесить над входом гирлянду новогодних огоньков.

Суть проблемы, которую мне поведал Николай Григорьевич, заключалась в том, что надо было достать где угодно две здоровенные ёлки и установить их соответственно с правой и левой стороны от входа в бар.

На мой вопрос: «А чего проще — купить на ёлочном базаре?» — Николай Григорьевич мягко улыбнулся, глянул на меня влажными глазами и, махнув рукой, побрёл к старенькому «Москвичу», стоявшему неподалёку. Я его догнал, и он рассказал мне, что ту сумму, которую выделили на украшение зала и фасада бара, он давно истратил. Денег у него нет, а ёлки нужны до зарезу — ибо завтра их приедут проверять хозяева.

Я пожалел его и решил ввязаться в эту аферу. Николай Григорьевич заметно повеселел и, заведя (правда, не с первого раза) машину, спросил:— Куда поедем?

Я чего-то растерялся: дело-то в том, что я никак не предполагал, что Николай Григорьевич мест не знает. Мы пообсуждали и решили просто выехать за город и в ближайшем лесу просто вырубить пару красавиц.

Сказано — сделано. Вечерело. Голубые сумерки сменили и так неяркий день; когда мы выбрались за город, в проплывающих за окном пролесках уже было совсем темно. Я сообщил об этом моему предводителю. Николай Григорьевич порывшись на заднем сиденье достал фонарь — и развеял мои сомнения в удачности нашего проекта (фонарь не работал!).

И кстати выяснилось, что из инструмента у нас только топор — да и то такой, которым на советских кухнях мясо отбивали.

Нда… Минули поля — к дороге подступил лесок. Я дал команду сворачивать; мы свернули в первый съезд. Где-то вдалеке маячил дачный посёлок; слышался лай собак; пахло морозной свежестью, чесноком от Николая Григорьевича и дымком со стороны дач.

Мы углубились в лес. На наше счастье было тихо и почти не холодно. Я резво пробирался между кустарников по колено в снегу, а по пятам за мной вздыхая и охая (проклиная весь этот Новый год и ёлки) ковылял Николай Григорьевич.

Через какое-то время стали попадаться ёлочки — но они были то низкие, то не столь пушистые, то уж больно высокие… Я предложил разделиться: разделить примерно метров пятьсот на две половины и прочесать навстречу друг другу по кругу. Николай Григорьевич нехотя согласился. Я повернул вправо; судя по постоянному причитанию мой спутник пошёл влево.

Через полчаса я всё же нашёл первую — очень даже симпатичную ёлку — и стал звать руководителя нашей экспедиции. В ответ мне откликнулась какая-то птица резким криком; да со стороны дач собаки (всё это время изредка дававшие о себе знать редкими гавканьями) вдруг залились неистовым лаем.

Я набрал побольше воздуха в грудь — и в морозном воздухе разнеслось моё протяжное:— ГРИГОРИЧЧЧЧЧЧЧ…..Поорав примерно минут десять, я решил идти по следам в сторону нашего расхождения. Я не мог срубить ту ёлку потому что топор Николай Григорьевич нёс сам и из рук не выпускал (боясь потерять его в снегу).

Я вернулся на место, где мы разошлись, и не переставая звать пошёл по следам предводителя. Минут через пять я нашёл Николая Григорьевича — мирно спящего под раскидистой елью. Я его растолкал; а он совершенно не проснувшись стал искать свой топорик который якобы потерял.

Общими усилиями мы его нашли у него за поясом; на мой вопрос «чего это его высочество решило опочивать под елью?», Николай Григорьевич замялся покраснел и выдавил из себя что-то про тяжёлую работу хилое здоровье непомерно большие испытания выпавшие на его голову (в лице этих ЁЛОК!).

Пока происходили все эти события стемнело окончательно. Почти в полной темноте мы кое-как выбрали ещё одну ёлку (помимо той которую я нашёл) — после получаса поочерёдного махания топором мы завалили цель нашей экспедиции.

Но это было мало: надо было ещё выволочь ёлки на дорогу привязать к багажнику доставить к бару и установить. Только моя бесконечная любовь к людям позволила нам не переубивать друг друга пока мы боролись с двумя здоровыми деревьями которые ни в какую не хотели привязываться к багажнику а когда привязались то ехать с ними было проблематично ибо из-под ёлок и машины было не видать.

Была ещё история: как выезжая из дачного проезда мы застряли; как мы в течение часа выталкивали машину а потом она у нас (машина) благополучно заглохла на повороте в город. Мы перегородили левый ряд а поворот был левый! Движение было интенсивным столько сигналов знаков внимания в свой адрес этот старый «Москвич» думаю не получал ни разу.

Николай Григорьевич сохранял олимпийское спокойствие ковырялся под капотом садился за руль жал на все педали безжалостно крутил стартер. В конечном итоге остановились гаишники; я думал сейчас нас арестуют за эти ёлки вообще за то что создали дикую пробку! Но Николай Григорьевич долго о чём-то разговаривал со старшим тыкал ему в лицо бумажкой — нас оттащили на обочину.

К входу в бар мы подъехали уже глубокой ночью. Уж и не знаю откуда у нас взялись силы но с помощью ещё двух барменов трёх официанток похожего как две капли воды на Николая Григорьевича брата Николая Григорьевича мы установили две огромные ели при входе украсили их — без сил упали на высокие табуреты возле стойки.

И в этот момент ко мне подошёл Николай Григорьевич — со слезами на глазах отчаянием в голосе сообщил что топорик он всё же потерял…