Царевна-Лебедь и Пан где тьма не страшная, а сказо

«Царевна-Лебедь» и «Пан»: где тьма не страшная, а сказочная

«Царевна-Лебедь»: 1900 год

Картина написана в 1900 году — в год, когда Врубель работал над «Демоном поверженным». Это тот же период. Та же тьма. Тот же лиловый. Но результат — другой.

На холсте — женщина с огромными, печальными глазами. Она обернулась — взгляд через плечо. Крылья — не «птичьи», а «павлиньи»: сине-лиловые, с «глазами». Корона — кокошник с самоцветами. Фон — сумеречный, озёрный, «нездешний».

Это не «иллюстрация» к Пушкину. Это не «сказочный персонаж». Это состояние — мгновение перед исчезновением. Царевна не «летит». Она уже не здесь. Она смотрит — и уже прощается. С кем? С миром? С собой? С нами?

Врубель написал её с жены — Надежды Забелы, певицы. Она только что исполнила партию Царевны-Лебедь в опере Римского-Корсакова. Он пришёл за кулисы — и увидел. Увидел то самое: усталость, печаль, «нездешность». И написал. За несколько часов. По памяти.

«Пан»: 1899 год

Написан годом раньше. Тот же лиловый. Тот же сумеречный. Но вместо «демона» — «пан». Древний бог лесов и полей. Старик с козлиными ногами и рожками. Сидит на пне. Смотрит на нас. Улыбается.

Это не «страшный» Пан. Это «свой». «Русский». «Земляной». Он вышел из леса — и не пугает. Он смотрит — и не осуждает. Он просто есть. Как «нестеровский» лес. Как «нестеровская» тишина. Только у Врубеля — с рожками и с «лиловым» светом.

Критик писал: «Врубель открыл нам Пана таким, каким мы его не **знали: не «античным богом», а «русским лешим», который живёт в нашем лесу и смотрит на нас из **чащи».

Что общего

Обе картины — о «тьме», которая не страшна. О «свете», который не слепит. О «красоте», которая не «утешает», а «щемит». Врубель не «пугает». Он «приглашает». В свой мир — «лиловый», «сумеречный», «сказочный». Мир, где нет «добра» и «зла». Мир, где есть только «состояние». «Мгновение». «Взгляд».

«Сирень»: 1900 год

И «Сирень» — та самая картина, где Врубель впервые нашёл свой «лиловый» цвет. Куст сирени. Огромный. «Лиловый». «Дышащий». «Живой». За кустом — фигура. Женская. «Нестеровская»? «Врубелевская»? «Не наша»? «Ничья»? Она смотрит на нас — или сквозь нас. Она «есть» — и «нет». Она «здесь» — и «там».

Что это значило

Врубель не «продолжил» Иванова. Он взял его свет — и ушёл с ним в сказку. Не в «Библию». Не в «историю». Не в «тишину» Нестерова. В «сказку». В «миф». В «сон». Тот самый «сон», который Иванов писал в «Сне Иосифа» — и который Врубель развернул в целый мир.

Связь с линией

Иванов писал «Сон Иосифа» — свет из тьмы. Врубель писал «Царевну-Лебедь» — тьма из света. Иванов писал «Библейские эскизы» — систему. Врубель писал «сказки» — «состояния». Иванов искал «идеал». Врубель нашёл «красоту» — «лиловую», «сумеречную», «нездешнюю». Ту самую «красоту», которую Перов «сорвал», Репин «развернул», Суриков «углубил», Нестеров «замолчал». Врубель её «спел». Тихо. Печально. Навсегда.

---