Азбука жизни Глава 5 Часть 62 Как грязь становится

Глава 5.62. Как грязь становится звуком

Телевизор в гостиной был как открытая рана. Он бубнил, шипел, выплёвывал уродливые картинки — те самые, от которых хочется отвести взгляд, но не получается. Дмитрий Александрович замер на пороге, и я увидела, как его лицо, обычно спокойное, учёное, на мгновение исказилось — не болью, нет. Брезгливостью. Той самой, когда понимаешь, что тебя только что облили грязью, даже не коснувшись.

— Зачем? — прошептала Диана, но её шёпот тонул в трескучем потоке «прямых эфиров». — Он же только с дороги… Ты решила его добить?

Я не отвечала. Я смотрела, как он стоит, впитывая этот шум, этот циничный балаган, где одни — наглые, сытые, с глазами хищников, а другие — затравленные, пытающиеся выкричать правду сквозь навязанные им рамки. Контраст. Мне всегда был нужен контраст. Чтобы свет казался ярче, надо показать тьму. Чтобы оценить тишину — нужно оглушить шумом.

Он медленно подошёл к роялю. Провёл рукой по крышке, будто отряхивая невидимую пыль. Пыль ту же самую, что липла сейчас к экрану. Потом сел. Закрыл глаза.

И начал играть.

Это не была музыка в привычном смысле. Это было изгнание. Каждый аккорд, каждая нота вырывалась с усилием, будто он физически вытаскивал из себя ту грязь, которую только что видел. Звуки были резкие, пронзительные, очищающие. Он не играл для зала. Он играл против телевизора. Против той убогой реальности, что лезла из ящика. И он побеждал.

— Как он может… после этого… — Диана не договорила, но я поняла. Как умный, тонко чувствующий человек может не сломаться, столкнувшись с таким откровенным, наглым уродством?

— Наши спортсмены могут, — сказала я тихо, глядя на его сгорбленную спину. — Они выходят на олимпийский ковёр или лёд, зная, что за их спиной — не страна, а кучка чиновников-временщиков. Но они побеждают. Не медалями — достоинством. Красотой души, которую не отнять. Их этому научили не тренеры, а родители. Дома, где есть честь. Школы, где были учителя, а не клерки.

То, что происходит на экране — это не страна. Это её болезнь. Балаган бездарностей, где жертвами делают лучших. Об этом накануне отлёта говорил Игорёк Воронцов. Тринадцатилетний мальчик, которого уже не сломить — он вырос в этом беспределе, он его иммунизировал. А Дмитрий Александрович… Он вырос в теплице советской интеллигенции. Его мир был другим — упорядоченным, честным, где талант уважали, а не выжигали завистью.

— А Ксения Евгеньевна, — задумчиво сказала Диана, — смотрит на мир трезвее.
— Потому что она всю жизнь прожила среди студентов. Они — почва под ногами, они же — буря. Они закалили её. А её школьный друг… — я запнулась, — он не пережил таких потерь. Хотя дедуля и увёл у него его красавицу. Он не знал, что такое терять всё. По-настоящему.

И теперь внучка той самой красавицы в трудные минуты спасает их обоих. Двоих мужчин, связанных одной женщиной и одной музыкой. Спасает вот так — жестоко, выставляя напоказ рану, чтобы они увидели: да, мир гнилой. Но посмотри — рояль ещё звучит. Твои пальцы ещё могут рождать красоту. Ты не сломан.

— Как ты можешь так расставлять акценты, девочка! — в голосе Диана был и ужас, и восхищение.

Я не ответила. Время выходить на сцену. Там будет другой свет, другие глаза, аплодисменты. Но этот момент — здесь, в гостиной, между телевизором-чудовищем и роялем-спасителем, между отчаянием и гимном — он и есть главный. Момент, когда грязь мира сталкивается с чистотой души и отступает, побеждённая.

— А я иду в зал, — сказала Диана, и её глаза блестели. — Получать удовольствие.
— От чего? — спросила я, уже направляясь к двери.
— От вашей игры. И от тебя. Как же ты… непобедима сейчас.

Она сказала это без пафоса. Просто как констатацию. И, пожалуй, она была права. Непобедимы не те, кого не могут задеть. Непобедимы те, кого ранят — снова и снова — но кто каждый раз отвечает не криком, а музыкой. Не злобой, а тишиной после последнего аккорда, в которой слышно только биение живого, несломленного сердца.