Щука ищет где глубже, а жыды - где щука

Щука ищет где глубже, а жыды - где щука
----------------------------------------------------------
Он появился поздно, часов около восьми утра, забросил удочку и сразу вытянул рыбешку, осторожно снял с крючка и бросил обратно в воду. Я уже второй час сидел на берегу реки, менял наживку и ничего не мог поймать. Через несколько минут он опять поймал довольно крупного окунька, плоскогубцами вытащил крючок и отпустил обратно в речку.

Я не удержался, подошел и спросил:

— На что вы ловите? 
— На кручок.

И в самом деле на его удочке не было ни поплавка, ни грузила, в воду он забрасывал только пустой крючок.

— Зачем вы это делаете? — спросил я. 
— Што? 
— Выпускаете? 
— А што з імі рабіць? — спросил он. 
— Ну, не знаю, — сказал я, — поджарить, уху сварить. 
— Хочаш рыбку з’есці, — сказал он, быстро взглянув на меня и опять сосредоточившись на поплавке. — Вон у гастраноме кілька ў таматным соусе. 
— А почему у вас берет, а у меня не берет? 
— Таму што я свой, а вы прыезджы. Для іх гэта экстрым, але рыба ведае, што я яе выпушчу, а ад вас незразумела чаго чакаць.

У него опять стало клевать. Я разглядывал в профиль и пытался вспомнить, где я его видел. Внезапно меня озарило.

— Я вас знаю, — сказал я. — Вы — писатель. Мне очень нравятся короткие рассказы, которые вы пишете. Вы настоящий мастер. У меня есть ваша книга с фотографией.

Он с досадой отложил удилище и сказал:

— Вось, бляха, не дадуць парыбачыць. Што вам, аўтограф? 
— Нет, — сказал я, — просто хотел выразить свое восхищение. 
— Выказвайце, — сказал он. 
— Хочу спросить, почему в вашей прозе ощущение скрытого второго языка. Как будто читаешь хороший перевод. 
— А вы гэта заўважылі? 
— Заметил. 
— Нікому не кажыце, — сказал он с выражением искусственного ужаса. 
— Скажите, а что вы сейчас пишете. 
— Ведаеце, як у нас кажуць: «Назойлівы як жыд». 
— Я и есть жид. 
— Не крыўдуйце. Я люблю яўрэяў. 
— Я не обижаюсь. Последний вопрос: Почему вы перестали писать по-русски? 
— Руская — вялікая і магутная мёртвая мова. А што, наша мова вам не падабаецца? — спросил он. 
— У вас нравится, но вы сократили свою аудиторию в сто раз. 
— А мне і не патрэбна аўдыторыя, — сказал он. — Вялікая аўдыторыя, прыхільнікі, прыхільніцы, калегі, паслядоўнікі, крытыкі, цэнзары, пераймальнікі, ненавіснікі, рэдактары, карэктары, біёграфы. Не даюць пісаць. 
— А мова? 
— Мова — ціхая рэчка. Ды і дастаткова, каму па-руску пісаць. Вон усе жыды пішуць па-руску. Добра пішуць. Лепш за саміх рускіх. 
— Почему так получилось, что евреи пишут по-русски, а на мове не пишут. 
— Не ведаю. Не магу ж я ўсяго ведаць. Так гістарычна склалася.

У него опять стало клевать, он осторожно подсек, леска натянулась, удилище согнулось, но рыба сорвалась и ушла. Он улыбнулся и сказал:

— Шчука шукае дзе глыбей, а жыды — дзе шчука.