Сентябрь 1915 года.
Прибыв утром поездом на станцию и сойдя на перрон, - я с первых мгновений своего пребывания всё никак не мог определиться, куда мне идти дальше. Образовавшаяся в это время людская суета и скопление солдат вокруг вагонов, тут же затмила собою всё и везде - «И больше напоминали собой пчелиный рой, такой же, поистине неуёмный и гудящий». В тот же миг, попав в эту шумящую, движущуюся куда-то серую людскую массу, я вдруг ощутил, как её поток подхватил меня, и понёс без остановки в одном из своих направлений. Где уже только потом солдаты стали рассеиваться и понемногу расходиться. Одни поротно выстраивались под громко разносящиеся приказы и крики командиров, а другие всё ещё бесцельно шатались, крича кто о чём. Как раз в эти самые секунды, проталкиваясь мимо сложенных на перроне ящиков, я с огромным усилием пробился к ним и остановился, прислонившись спиной, чтобы немного опомниться и перевести дух. В этот самый момент, стоя у своего спасительного островка спокойствия и провожая взглядом вслед уходящих солдат в серых шинелях, я всё почему-то без конца для себя думал.
- «Можно ли в бесконечно проносящихся перед моими глазами судьбах предугадать, кто из них вернётся однажды домой, а кому будет суждено остаться здесь навсегда». Как страшно, но как страшнее от тех мыслей, что кто-то может не думать об этом, в такие тревожные для Русской души мгновения. Ведь не сегодня, так завтра многих из них заберёт война. Но этими словами, мне никто и не когда не позволит начать свою статью. Им как всегда подавай кратенький героический очерк с передовой линии фронта. И то, который тебе достанется из десятых рук – «Что б, не малейшего уныния, что бы, не падал боевой дух». Может оно и так, всему своё время и место. Что мне? Это так всё неизменно, что в свою очередь не оставляет никакой надежды, на то что цензура когда ни будь, пропустит мои размышления в печать. А, с другой стороны к чему это я? Не так всё прискорбно как кажется. Эти обстоятельства, не запрещают мне со спокойной совестью, потом после всего когда-нибудь однажды, начать писать свою книгу и именно, с этих слов»…
Не успел, я ещё подумать об этом, как неожиданно, от моих размышлений, меня отвлёк грубый голос солдата крикнувшего мне:
- Посторонись! Не ровен час, пришибу, - прокричал мне служивый с бородой, уцепившись за верхний ящик руками надомной. Он тут же снял ящик и передал его по цепочке, выстроенной из солдат к обозу. Следом, с той же сноровкой выхватив следующий ящик,- солдат, так же нагло, но только уже немного по тише, - мне грубым голосом прогремел:
- Вы бы ваше Благородие! К пропускному пункту шли, за ним и по спокойней будет, да и тише - А здесь видит Бог, не скоро всё успокоится, санитарный состав следом пойдёт…
После его слов, понимая, что уже спокойней здесь не станет. И что этот мне кажущийся здесь хаос, и есть истинное спокойствие. Я сквозь волны толп, снова стал пробиваться в указанную мне солдатом сторону, как все торопясь и толкаясь. Уже добравшись до пропускного пункта, попутно оттоптав себе все ноги и набив синяков. Я тут же, выпустил из рук и с облегчением поставил себе под ноги свой дорожный багаж: Пару чемоданов, вещь сумку, и взятую, в самый последний момент собой из дома, не известно для чего свою большую папку для эскизов и рисунков. Наверно тем самым, до последнего оставляя себе надежду, на то, что для моих зарисовок на войне останется время и место.
- Ваши документы, предписание, - сиплым голосом заявил мне, жандармский унтер-офицер. Расстегнув шинель, я достал документы и сунул ему в руки всё скопом, что у меня было: Удостоверение военных корреспондентов, направление в штаб второй армии и предписание в котором было сказано явиться не позднее сего числа, для дальнейшего прохождения службы. Унтер-офицер мельком окинул взглядом мои документы, вернул их мне и простуженно просипел - Всё в порядке, не задерживайтесь, проходите…
Снова подобрав с земли свой багаж, я спешно протиснулся, через пропускной пост и ещё немного отойдя в сторону, оказался у стен длинных бревенчатых складов. Где тут же на месте и расположился, поставив свой багаж на деревянном выступе, что бы за это время осмотреться и выяснить у прохожих, как мне лучше пройти к выходу. Но, не успев окинуть взглядом всё вокруг и что-либо внятное выяснить у шумящей толпы проносящейся мимо меня. Я вдруг заметил, как около меня объявился какой-то деревенский сорванец: Он, тут же окинул взглядом мой багаж, а потом и всего меня, - задорно спросил – Вы, куда путь держите? Ваше Благородие! И тут же, ухватившись за ручки моих чемоданов мне сказал, что за медную копеечку поможет их донести, да и к тому же, до извозчиков без промедления сведёт. Взяв свою папку в руки и не успев накинуть, на плечо вещ сумку, я уже было обернулся, что бы сказать ему что согласен. Как вдруг! Увидел его с моими чемоданами в руках, где-то в шагах десяти от меня, волочащих их чуть ли не по земле: С большим усилием, из последних сил, на своих полусогнутых ногах, сквозь толпу прохожих. В какой-то момент, он внезапно остановился, выхватил взглядом меня из толпы, и прокричал мне.
- Поспешите Ваше Благородие, сюда, за мной, – кричал он мне стоя на месте, махая рукой. Устремившись за ним: Я быстрым шагом подошёл к нему и забрал из его рук один из чемоданов, что был поувесистей и потяжелее.
- «Хватит с тебя одного»,- сказал я ему и добавил, что, как и договорились, всё сполна заплачу. Дальше он повёл меня вдоль длинных складов и мимо каких-то подъездных дворов. После чего мы вместе с ним вышли на небольшую площадку у железнодорожного переезда, у которой стояли две запряжённые подводы, и меж ними, о чём-то спорили двое мужичков – «Как я понял сразу, хозяева оных». Подойдя к ним ближе и остановившись у подвод, я сразу же обратился к двоим - «Мол, кто из вас до штаба армии довезёт». Тот, что стоял чуть дальше вызвался первым и заявил, что за двадцать копеек договоримся. Но, тут второй, не мешкая сразу ему возразил –«За две версты! 20- копеек? Совесть бы поимел Михейка», - и тут же повернувшись ко мне, сказал:
–Устраивайтесь удобнее благородие, за 10- копеек домчим, - и тут же, перекинулся острым взглядом со своим недавним собеседником. Словно с ним, он всю свою жизнь был непримиримым и кровным врагом.
- Ну, коли так, то хорошо, - сказал я. И, вскинув на подводу свои чемоданы, обернулся к сорванцу за моей спиной. Нащупав в кармане шинели два медяка, я достал их и положил на протянутую ладошку мальчугана. Он, сжав монетки в кулачке, сразу поклонился и бегом пустился обратно, в ту сторону, откуда мы только что с ним вышли.
- «Прощай», - подумалось мне. Глядя на то, как он в своих лохмотьях куда-то убегает. И тут же промелькнуло в мыслях -«Ну, что же, осталось несколько вёрст: Доложу в штаб о прибытии, определюсь с жильём; Да, и просто будет за счастье от дорожной пыли умыться».
В последующие минуты: Трясясь в повозке, мы перемахнули железнодорожный переезд, и теперь ехали пыльной просёлочной дорогой, минуя колоны уходящих солдат и дорожные посты. После двух разовой проверки документов, и после прочей волокиты, мы только потом въехали в деревню под названием Будслов, где располагался штаб второй армии. И как со слов извозчика высадившего меня на перекрёстке, где-то там, через дорогу дальше. Я стоял на обочине дороги и всё не мог сообразить, где это у них дальше, и какое это расстояние. Но, осмотревшись вокруг и действительно, вдалеке вдоль по дороге рассмотрел – КПП. И всё время, снующее то туда, то сюда охранение, озадаченное пропуском гражданских и военных.
- «Слава Богу! Хоть что-то прояснилось»,- подумалось мне. И в следующую минуту, в частности для себя я решил сначала, определиться с жильём, привести себя в порядок, а потом уже доложить по всей форме. В это время, мимо меня проходящий патруль спросил снова для проверки мои документы. И уж тут, не упустив возможности, я меж делом их расспросил, где мне лучше поискать жильё – «Что б, не далеко от штаба?». Мне ответили, что найти не проблема – «Стоит только поспрошать», - сказал один из патрульных – «А, вот что бы что-то поприличней, то тут поискать надобно», - сказал он, и немного задумавшись, сказал:
– А, вы ваше Благородие, вон в тот дом загляните, – он указал пальцем на длинный бревенчатый дом, напротив которого стояла большая берёза. И уходя ещё напоследок добавил, сказав, что давеча видел, как оттуда кто-то съехал:
- Вроде, как адъютант при штабе квортировался, - сказал он.
Поблагодарив солдат, и снова ухватившись за свой багаж, я решил для себя – «Что всё складывается очень даже благополучно». И в следующую минуту, послушав недавнего совета солдат, не раздумывая с того и начал. Подошёл к дому, у которого стояла огромная белая берёза, прошёл в калитку во двор, и постучался, в первое же окно. Но успев ещё убрать руку и прокричать – «Хозяева дома есть», - я тут же отшатнулся от внезапно распахнувшегося передо мной окна, и застыл в неуклюжей позе. Наблюдая перед собой, появившегося молодого человека в белой рубахе в заспанном виде. Он, зевая и растирая ладонями своё лицо, сразу небрежно спросил:
– Что случилось! Кто послал? – продолжал вопрошать он. Я, тут же оправившись, как можно тактичней ему отвечаю:
– Сказывали, комната у вас сдаётся на постой - «Возьмите мол, с ценой договоримся»…
– Эка братец досада, - ухмыляясь и поправляя усы говорит он, уже далее мне поясняя – «Что хозяев с рассвета как в доме нет, а тем более что комнату он уже снимает».
Смутившись тут же его слов и делая виноватый вид, я ему говорю:
–Простите великодушно за беспокойства – «Словам, уже ухожу». И взявшись за чемоданы за калитку выхожу, да краем глаза вижу, как он, створки окна руками ловит, и закрыть их обратно норовит. Потом вдруг словно опомнившись, высовывается обратно и вслед мне кричит– А вы куда, позвольте узнать направлены, - и, зависнув в окне, ждёт ответа. Закрывая за собой калитку, я ему громко отвечаю - «Что в штаб второй армии, в отдел редакции военных корреспондентов». Не успев и договорить, смотрю, он от удивления головой о косяк ударился, чертыхнулся, кричит мне:
– Постойте! Подождите, я сей час к вам выйду, - и исчез куда-то, слышно только как загромыхал сапогами через весь дом. Потом выскочил из открывшихся дверей, и бегом пустился ко мне со словами:
– Обождите! Не сочтите за невежество, до полуночи в штабе задержался. Как тут выспишься?: Он всё дальше говорил, говорил, и всё извинялся. А я, не мог ему даже в ответ слова вставить, всё стоял и про себя думал:
- «Что же это вы батенька разошлись то так, что передо мной да винитесь». А погодя только уже смекнул, когда, он мне запричитал
- «Что от скуки здесь помирает и поговорить вечерами ему не с кем».
Ну, что уж тут было делать? Стою только и понимающе в ответ ему головой киваю, как бы сочувствуя - «Как же это тебе тяжело на войне, бедняжке», - а сам вижу, он моему вниманию, больше чем рад. Уже зайти обратно во двор зовёт, да остаться приглашает. Говорит, что комната в доме большая да на две персоны разделённая, тут время и за картами скоротать – «Завсегда пожалуйста и за беседой иной вечер не грех провести». А я слушаю всё это, а сам себе подмечаю - «Человек из штаба, всех поди знает. Такой удачной партии может больше не подвернуться. А уж что-что, а общую картину и сложившуюся обстановку на фронте тоже обрисует».
Снял я сумку с плеча, да руку ему подаю – Так будем же знакомы. Чернин Александр Васильевич!
Он тут же за руку мою ухватился своими двумя, да трясёт не отпуская:
- Адъютант его Превосходительства, - этак гордо произносит он- Валенский Дмитрий Сергеевич!
Так началось моё знакомство с людьми не утомлёнными войной, но знающими о ней не понаслышке, а фронтовым сводкам и донесениям. И так могла бы начаться моя книга – «Об этом стоило бы на досуге подумать, но ни теперь и не сей час»…
- «Кстати о времени!», - и действительно времени оставалось мало, и по этому, оставив свой багаж не распакованным в доме. Я, в тот же миг поспешил уйти, что бы доложить о своём прибытии в штабе. Уже где-то час спустя, уладив все формальности и встав на довольствие на харчи, я стоял у нашей типографии, что располагалась невдалеке от штаба, в длинном деревянном бараке с большими окнами. Выстроенным, как видимо не так давно: Так как бросалось строение сразу в глаза, светлыми досками и отдавало запахам сосновой смолы. И коли, откровенно говоря: Если бы не шум печатных станков и постоянное движение, снующих людей с бумагами, то это заведение сложно было б назвать типографией. Но, к сожалению или же вопреки всему, в этом сарае ещё ютилась, и наша редакция. И это всё в месте, в это сложное военное время работало и уже издавало газету, -«Армейский листок»…
Если в целом задуматься и сказать, не кривя душой. То сразу самого начала этого дня, прибыв в отдел, я оказался в круговороте всевозможных событий. В виде: Свалившихся на меня проблем, задач, всяческих мелких поручений доставшихся мне. Всё так закружило в одночасье, что потом на исходе дня:
- «Я всё никак не мог взять в толк», - на что был потрачен мной день. Где же, та работа? Призванная освещать войну. И силой слова вдохновлять на доблесть – «За веру и Отечество»…
Именно под таким впечатлением первого дня, я вернулся к себе в тот день на квартиру. Позже уже распаковав вещи и обустраивая свой быт, выйдя во двор, я повстречался с хозяевами дома. Где после недолгого разговора и знакомства сними, заплатил им за неделю постоя, и после собрался и ушёл перед сном погулять. Потом, уже вернувшись после заката, и отужинав в одиночестве, тем, что нынче в харчевне купил. Я, ещё немного поблуждав в размышлениях по комнате, в скором времени улёгся спать, понимая – «Что Дмитрия сегодня ждать, во всяком случае, бессмысленно».
Дмитрий этой ночью, вероятно, вернулся домой очень поздно. Когда я утром проснулся и встал с постели, он уже лежал, распластавшись на своей кровати и спал, - «как убитый». Когда он пришёл? И во сколько? – «Ума не прилажу», - потому как сам беспробудным сном спал, хоть стреляй, ни чего не слышал. А вот проснулся затемно, побрёл умываться, а тут слуга Дмитрия на меня в потёмках дома налетел, чуть ли с ног не сбил, - «паршивец». А я после, даже смешно сказать, на ката наступив, под его душу раздирающие крики во двор вышел. При этом иронично усмехаясь над собой, от тех мыслей и твёрдого убеждения - «Что верно знать день для меня не задался». Но свежесть и прохлада утреннего рассвета. И первые лучи солнца встретившие в тот миг меня, полностью охватили своим восторгом и прекрасным настроением красивого осеннего утра. Октябрь, по истине, в этом году выдался красочным и во всём своём великолепии, пестрил красками золота и огня…
- Ох хороша, - студёна вода из колодца
- А-а ледяна, - что захватывает дух
Только успел я умыться, можно сказать, подошёл к дверям, да у порога дома стою. А уже слышу, Дмитрий никак проснулся, и слугу своего чихвостит, ни за что – ни про что. Что тот не зная, куда подеваться по дому мечется, место себе найти не может. Мимо меня через порог, в ту же секунду как сиганёт, и наутёк. А за ним сапоги в это время через весь дом летят, он бедолага еле спастись поспевает.
– Дмитрий Сергеевич! – с порога, в дом ему кричу – Почто так осерчали, - а сам себе думаю - «Не досталось бы только самому, в потёмках дома»
- Александр Васильевич! Премного извините, - отвечает он. Собирая в это время свои сапоги по дому, да всё ещё вслух восклицая:
- «Экий поганец Артёмка! Да ведь сказано было вчера Русским языком, на две персоны стряпню готовить. А-а попадись! Изведу на горький яблок». А я, уже в это время ближе к нему подхожу, успокоить стараюсь:
– Полно же! Дмитрий Сергеевич, – говорю ему - Проку то сотрясать пустоту. А сам, только вижу, он никак успокоится, всё не может, кипит ещё от злости. Да мне говорит:
– Вот вам легко рассуждать, Александр Васильевич! А вот без завтрака остаться, это-то, вам каково, - упрекает он меня, а сам после этого смеётся…
Ну, тут думаю я:
– «Не так уж всё плоха складывается, для продолжения знакомства».
Так начался ещё один мой день, с мелких досад, прекраснейшего рассвета, и оказии произошедшей по поводу завтрака. Но тут впрочем, о последнем недоразумении, мы договорились после и забыли. Условившись тем, что в дальнейшем я буду покрывать часть расходов, выдавая раз в неделю на харчи слуге. И тем самым сниму с себя заботу и трату времени. Ну, а в это утро, Дмитрий со мной без всяческих предрассудков разделил свой завтрак, и мы потом после недолгой беседы, разбрелись кто куда по своим делам. Уже только позже, встретившись у калитки выходя на службу, мы немного вместе прошлись по дороге, о чём-то отдалённым болтая, и у штаба разошлись в разные стороны -«Каждый, погрузившись в свои дела и суету нового дня».
Где в частности на счёт меня: То я проведу всё своё время за бумажной и скучной работой. Занимаясь, со слов нашего редактора - «Очень даже наиважнейшими и первоочередными задачами», - а как по мне, так наипростейшим формализмом. Ну, да и ладно, проку, мучать мыслями себя. Именно сей час, когда я возвращаюсь к себе на квартиру, с ворохом редакционных бумаг в своих руках. Что бы, как и вчера отметить одиночеством уходящий день, поскольку Дмитрия к моему приходу, всё так же не окажется в доме. И я проведу этот вечер за чтением книги и написанием редакционных заметок.
- «Эка тут невидаль», - за то единственным сегодня хорош, окажется этот вечер, так это тем, что слуга Дмитрия, - Артёмка. Подаст вовремя к ужину и порадует меня налив пару бокалов красного вина.
- «При этом он скажет, что достать его, ему огромных трудов стоило», - на что я иронично отвечу ему:
- «Что ох как зря Дмитрий Сергеевич, его трудов не видит», - и поблагодарив искренне за ужин, намекну - «Что никак, как завтра с лихвой возмещу ему его усердие», - и, вдобавок виновато скажу:
- Артемий, да право же. Уже довольно вашего присутствия, - после чего он уйдёт. И я, расположившись с бокалом красного на скамье у окна, просижу до темноты, вспоминая из своей жизни что-то приятное и близкое – «Тем самым несказанно радуясь такому завершению дня»…
Последующие дни моего пребывания в штабе второй армии выдались унылыми и обременёнными – «При, скучной бумажной работой». Заключённой в изучении фронтовых сводок и решении организационных вопросов по поводу выпуска в издание газеты, Армейский листок. Можно ли сказать, что здешнее непонимание окружающих меня людей, по поводу моего рвения на передовую фронта вызвало у меня к ним отчуждение. Или пренебрежение в общении с ними:То тут сказать сложно? Наверно, скорее всего что нет. Я был здесь человеком новым и что касается до самых недавних пор, весь мой предыдущий опыт и знание о войне, были основаны на книгах, а порой, из непосредственного общения с участниками предыдущих войн. Так что на типичные высказывания - «А нужно ли, это вам милейший», - и - «Не искушайте лишний раз судьбу»: То тут, я в основном в ответ им помалкивал. Я знал прекрасно своё дело и поданное мной прошение в отдел редакции, по всем правилом на днях должны были удовлетворить. Так как имеющегося материала для следующего тиража уже не хватало, а то, что ранее было выпущено в тираж: По своему объёму и оформлению, газету едва ли напоминало. Так что, у меня просто пока оставалось время немного обжиться, и лучше освоиться. Да и просто коротать вечера с Дмитрием за картами: Благо он в последнее время стал появляться рано, так что время летело быстро - «За беседой и разговорами». Что о последнем стоит отметить отдельно. Так как Дмитрий по своей натуре, любил на окружающих производить впечатление. Что в личной беседе с ним очень чувствовалось, и временами было заметно, когда он говорил о своей причастности к высшим чинам и служению оным. Это было иной раз так очевидно, когда бывало, он с гордостью рассуждал, о судьбоносной значимости того что но делает в штабе. Ну что же! Он любил, когда его слушали, и я в свою очередь его слушал, не перебивая, не встревая в его рассуждения своими вопросами, конечно, пока он сам не спросит. Вот что, пожалуй, в большинстве своём, в какой-то степени забавляло меня в Дмитрии, и это, пожалуй всё. О не какой насмешке в нашей дружбе я не могу сказать, как речи быть о том не может. Поскольку касательно службы и ответственности, то Валенский был безупречен и исполнителен. И то здравомыслие, и та рассудительность, проскальзывающая в нём, во время наших с ним бесед, однозначно давало мне понять, что за маской его легкомысленности скрывается другой человек. И мне порой даже думалось, что это виденье скрыто в нём настолько глубоко, что открываться и откровенничать он не намерен. Впрочем, об этом теперь было утомительно думать и гадать, по крайней мере, здесь и сей час. Когда все наши разговоры были поверхностны и не омрачены политикой, и в своём большинстве сходились на женщинах да прочих радостях: Под хорошую партию в карты, и бутылочку красного одновременно.
Да, именно в один из таких вечеров я впервые, за всё время, находясь здесь, нарисовал свой первый портрет, можно сказать на войне. Случилось это как раз в один из тех вечеров, когда я, вернувшись на квартиру, застал Дмитрия уже дома, сидящего на подоконнике окна, в своей белой рубахе в профиль. Увидев эту картину с порога, мне почему-то сразу подумалось - «Хорошо должно получиться», - и я тут же спросил на то дозволения Валенского. Он сразу выразил своё согласие, и было, уже потянулся за своим кителем. Но тут я его остановил и говорю ему, что портрет должен получиться просто друга, как неотъемлемый фрагмент жизни. На что он, не капли не возражая, вернулся обратно присев на окно и сказал:
– Ну, тогда я для пущей верности закурю, - и чиркнув спичкой, задымил своей папиросой.
Скинув свою шинель и достав в спешке свою папку, я уселся и принялся рисовать. Думая в эти моменты только о том - «Лишь бы у него, только терпения хватила». Но время шло, и в итоге, по завершению портрета, Воленскому всё понравилось. Он, даже выхватив из моих рук мой карандаш, в низу портрета написал - «О лучших днях моему другу, Валенский Дмитрий», - и расписался. Так я начал своё собранье рисунков, портретов и всяческих зарисовок. В общем, все те моменты жизни, что так неутомима, ловила моя память и заставляла продолжать их жить в моих набросках. Да и впрочем, для меня это было, этакое успокоение для души: Запечатлеть, таким образом, всё то неповторимое и эмоциональное в жизни, и что будет всегда потом напоминать эти моменты.
- «Как искренне в это теперь, здесь и сей час вериться» - «Что именно так всё дальше и будет» И после войны, однажды вернувшись, домой. Да приехав в свою родовую усадьбу, я буду уже рисовать свой осенний парк с его длинными аллеями и огромным прудом. И потом много лет спустя, как и мой отец, некогда, своим детям рассказывать о прожитой жизни и случаях на войне.
- «Как же о нём я скучаю»
Наш красивый парк, с большими клёнами и дубами: Где временами проводя своё детство, я повзрослел и вырос, наблюдая за ним из своей детской комнаты. В любое время года, каждый раз, по-новому чувствуя, как меняется его настроение из-за погоды, - то засыпая зимним сном и покрываясь снегом, повисшим сплошными шапками на деревьях, - оживая весной, пением первых прилетающих птиц, звонких бегущих куда-то ручейков талого снега и уже немного позже первыми зелёными листочками на деревьях. Ах, какие беспечные летние дни я проводил на террасе в своем детстве и юности, открывавшей сверху, мне вид на парк: Иногда дружно завтракая вместе с семьёй, за длинными беседами вечерами с отцом, да и просто уединяясь для прочтения очередной книги и, конечно же, для бесконечных обдумываний после её прочтения.
- «А какие у нас случались закаты»
Мне маленьким ребёнком всё почему-то казалось, что каждым вечером солнце пряталось где-то на конце нашего парка в пруду. И от этого, я всё ни какне мог оставить мысли о том, собираясь и убегая каждый раз, что бы это проверить. Но меня, к моему сожалению всегда успевала отловить прислуга или смотрящий: А там уже со всеми последствиями меня передавали матушке. После чего она уводила меня в мою комнату спать, отвлекая чем-то забавным и разными обещаниями.
-«Право же. До чего так тревожат душу воспоминания о детстве» - думал теперь я.
– «Почему?», - разве завтрашний день мне на это ответит. Завтра будут только сводки, донесения, цензоры и снова цензоры. Весь день будет потрачен на перенос бумаг из штаба канцелярии к нам в отдел и обратно куча утверждений, согласований до отправки материала в набор.
- «Вот что будет ждать меня завтра», - думал я сожалениям укладываясь спать…
Новый день, самого утра встретил меня приятным известием: В нашем отделе редакции, меня сразу же с порога ожидала хорошая новость – «Приказ, подписанный из канцелярии штаба». Который предписывал в указанные сроки осуществить выезд в составе редакционной группы, в указанный участок фронта штаба десятой Сибирской дивизии. В списке утверждённых лиц была вписана моя фамилия, задания редакции ко всему прилагалась отдельно, время отъезда установлено по согласованию готовности группы, с последующим докладом дежурному по штабу. Эту новость, неделю назад я вероятно бы встретил восторженно, но только не сей час. Когда для меня это в какой-то мере было уже вполне ожидаемо. Потому как, материала в последние дни не хватало, а на сухих донесениях и не утешительных сводках с фронта, как говориться - «Каши не сваришь».
- «А как тогда иначе? Подымать боевой дух и настроение», - что бы простой Русский солдат мог ровняться, на чей-то подвиг, не допуская в себе душевного уныния – «Да, для этого нужны были герои в лицах, и описанными ими подвигах».
– «Так, где же они?».
Ведь в приказах их с лихвой хватало, и как по рассказам подпоручиков и поручиков что я встречал из полков – «То вполне без лишних преувеличений». Хорошо, что это теперь стали понимать в штабе армии, и этому сделали соответствующие выводы.
– «Как хочется, надеется на то: Что дальше цензоры, уже не станут без разбора выедать текст из статьей и очерков», - вот этому поистине хотелось бы душой радоваться, в эту самую минуту, - когда где-то меньше чем через час, нам предстоит поездка на передовую.
По истечении времени для подготовки и сборов: Мы все вместе встретились напротив дух этажного особняка, через дорогу, где располагался штаб армии. Заприметив издали нашего фотографа - «Дерягина Павла Алексеевича». Я по его виду сразу же понял, что он пришёл и ожидает меня давно, уж больно тот приуныл. В тот миг когда я подошёл, он сутулившись сидел на скамейке с отрешённым взглядом полным смирения. Заметив меня, он не успел ещё подняться на ноги, одновременно стараясь бережно удержать в своих руках аппарат. Как вдруг, позади нас прогремев по дороге, остановилась запряжённая коляска и выглянувший из неё поручик, доброжелательно поприветствовал нас, и произнёс – Господа! Нас с вами ждёт дорога, - и ехидно улыбаясь, сказал– Решайте же скорее, - он протянул в руке подписной лист – Надобна отметить наше убытие.
Отдав честь и поприветствовав его, я тут же, представился:
– Подпоручик Чернин, - и ухватился за документ в его руке. Он, не выпуская из рук бумаги, в мгновение выскочил из коляски и весело отчеканил:
– «Купенский Эдуард Романович», - он протянул руку, и мы поздоровались.Тут же сразу подошёл Павел Дерягин, досель возившийся, с укладкой своего багажа и мы разговорились, что-то по поводу предстоящей поездки. В какую-то секунду Купенский предложил нам закурить, протягивая и угощая своими папиросами, но я как не курю, отказался и сказал – «Что лучше за это время отмечу бумаги в штабе», - и взяв собой подписной лист ушёл. На входе в управление меня остановил дежурный по караулу и спросил цель моего визита. Я отдал ему подписной лист – Извольте ознакомиться, здесь всё указанно. Он пробежал глазами по строчкам документа и вернул лист обратно мне.
– Следуйте за мной, - сказал он и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Далее он, сопроводил меня наверх, провёл по узкому коридору и, подойдя к двери на секунду остановился, поправляя на себе форму. После чего постучав в двери приёмной, он открыл её и вошёл с докладом, сотрясая воздух так, что мне ненароком подумалось:
– «Неужто контуженый».
Через какое-то мгновение он вышел и тут же мне в лицо рявкнул:
– Извольте пройти, - и отступившись, пропустил меня, закрыв за мной двери. Я в ту же секунду: Обратившись к адъютанту, склонившемуся над заполняемыми документами, подсунул подписной лист. Он туже поднял голову, и посмотрев на меня спросил:
– Вы по какому вопросу? Извольте полюбопытствовать, - и мы тут же, вместе рассмеялись, чуть ли не до слёз.
– Дмитрий Сергеевич!
– Александр Васильевич! – «Как давно мы с вами не виделись», - отшутились мы друг другу - Вот так встреча, - сказал Дмитрий глядя в подписной лист. Потом вскочил на ноги, и обежав вокруг стола мне шепнул:
– Обожди, пожалуйста. Сей час о тебе доложу, - и постучавшись исчез за дверью. Где то через минуту, он открыл дверь и пригласил меня официально войти – Пойдите! Его превосходительство ожидает вас, - сказал он и проследовав за мной, обошёл стол и стал за спиной полковника. Старый полковник с бакенбардами встретил меня потухшим взглядом и лицом, выражающим полное безразличие ко мне. В тот же момент когда я вошёл, он важно приподнял со стола документ рассматривая его перед своими глазами, и потом обратился к Валенскому, что-то того спросив. Дмитрий сразу же за верительным тоном ему отрапортовал:
– Так точно, Ваше Превосходительство! В десятую Сибирскую, - и после небольшой паузы склонившись над ухом полковника, чуть громче шёпота добавил:
– «У них и поспокойнее будет».
Старый полковник: Равнодушно посмотрел на подписной лист, лежащий на столе. И словно с большим недовольством, окунув в чернильницу перо, медленно и идеально вывел на документе свою подпись. Дмитрий тут же посыпал документ из песочницы, и в те же секунды сдув остатки порошка на пол, передал документ мне. В тот же миг: С позволения его Превосходительства, мы покинули кабинет, выйдя в приёмную…
– Ну, братец! Не пуха не пера тебе, - сказал Дмитрий, пожимая мне руку.
– К чёрту, - ответил я. И уже уходя где-то за дверью, обернулся и встретившись взглядом с Дмитрием, - повторил– К чёрту! К чёрту дружище, - сказал я ему, и вышел.
Наша поездка в этот день, выдалась долгой и очень утомительной. Самого начала нашего пути мы удосужились угодить под проливной дождь, и как один все до нитки вымокли. Так что в скором времени нам пришлось остановиться в ближайшей деревне, что бы переждать непогоду, да пообсохнуть. В доме, что мы остановились, с низкой почерневшей крышей на краю деревни, нас встретили гостеприимно. Хозяин, даже растопив печь, предложил высушить нашу одежду. А к пущему нашему удивлению: Вскипятил воды, заварил трав и подал нам свой чай на стол, за которым мы втроём сидели. Сказав при этом, что это не баловства ради, а что бы – «Не приведи Господь», - болезнь не прихватила.
Весь следующий час, мы седели за столом и согревая свои руки о горячие кружки, прихлёбывали наше зелье. На вкус, горьковатое немного: Зато ароматное, отдающее мятой и липовым цветом.
- «Пробуждающее», - в послевкусии, в тебе ворох воспоминаний. И, как могло бы показаться, почему-то прятавшихся до сель, где-то глубоко в памяти, ожидая именно этого момента. Уже чуть позже, опустошив свои кружки, мы попросили хозяина дома, нам долить его чудесного отвара. И потом ещё некоторое время, спорили между собой и выясняли, что каждому из нас напоминает этот незабываемый аромат. Вот поручик Купенский, что из сопровождения: Утверждал, что ему в этом аромате улавливается запах сена и каких-то приправ; А, вот фотографу Павлу Дерягину чудился мёд, он делал очередной глоток из кружки и говорил:
- Эка печаль, только вот вкус не соответствует, - следом его перебивал Купенский, подшучивая – А мёд, извольте иметь с собой по такому случаю…
Потом мы снова смеялись после его очередной шутки, а толи с его смешных раскидистых усов. И всё чаще уже поглядывали в окно, за которым погода уже налаживалась. И теперь виднелось: как двое казачков из нашего сопровождения, суетились, подготавливая лошадей в дорогу.
- Господа! Извольте поспешить, - встав с места, глядя на свое часы объявил Купенский. И напомнил нам, что впереди нас ждёт долгая дорога - «И не пойми что будет, ежели мы застрянем в ночи». Он застегнул и поправил свою портупею, взял плащ, поданный ему хозяином дома, и вышел на улицу. Следом за ним, бережно собрав своё оборудование, поспешил выйти Павел Алексеевич. Я же, снимая свою сохнувшую шинель: Уставился взглядом на маленького мальчика, которого заметил в полумраке около печи, что из-за моей шинели тайком наблюдал за всем происходящим в доме.
- «Нет, он не испугался, когда я его заметил», - его глаза в этот момент и последующие секунды, просто как могло показаться выражали ко мне безразличие. Даже после того, как я накинул на себя шинель и поправил фуражку, он всё ещё стоял не подвижно и смотрел на меня, продолжая молчать. В какой-то момент я отвернулся к рядом стоящему со мной хозяину, поблагодарил его за гостеприимство, и, собираясь, было уже уходить, задержался взглядом на мальчике. И сам не знаю зачем? Спросил у ребёнка:
- Сколько же тебе годиков будет?
Он, не ответив нечего, вышел из-за ширмы, что висела у печи. И подойдя в плотную ко мне, обнял меня за край шинели и тонким голосочком спросил – А, вы дяденька идёте на войну?, - и тут же посмотрел, словно сквозь меня своими детскими глазёнками, ожидая ответа. Я же, откровенно говоря: сказать нечего не могу, стою в замешательстве. Как последнее оправдание для себя, монетку в карманах нащупал, достал и показываю ему. Говорю:
- Бери, не бойся это тебе
А, он только смотрит на меня: Бут-то монетка ему незачем вовсе и всё держит, меня не отпуская. Тут и отец его уже окликнул, да за рубашонку аккуратно к себе тянет, а он всё держится, не отпускает ни в какую. Я уже думаю – «Как то неловко получается: Ведь малец просто хотел узнать, иду ли яна войну», - и всё тут…
- Ухожу на войну, - говорю я, мальчику немного склонившись над ним. А он, тут же возьми да отпусти меня: Только своей маленькой ручонкой меня крестит и говорит – Иди с Богом! Не чего не бойся. Я то, после этих слов в двери пулей выскочил, только монетка за мной звонко по полу покатилась: Отец его мне в след что-то кричит, а что, не разобрать, в мыслях только одно – «Что же это было?», - сам себе думаю, да к коляске быстрым шагом поспешаю без оглядки.
- «Такого пережить мне, уж ни как ранее не доводилось», - вспоминается разное на ходу, из жизни – «А тут, подумать об этом страшно, вспомнить больно». Вскочил только в коляску, а самого трясёт без всякой причины, опомниться всё не могу. Вот так наверно мы потом, вёрст за тридцать проехали. А ка, уже не вспомню…
– «Всё как наяву стоит перед глазами» - «А главное: Смотрит на меня своими глазёнками, как в пустоту»
Этак мы, почти до штаба Десятой Сибирской дивизии и доехали. Купенский и Дерягин в дороге всё за беседой, то шутят о чём-то стараясь перекричать один одного. А мне всё как в тумане: Всё ни к чему, без особого интереса их разговоры. Погрузился в свои мысли, о чём-то думаю, что-то всё вспоминаются слова отца того мальчика, что прокричал мне в след - «Вы ваше Благородие, не серчайте уж на него. Он у нас, от самого рождения не зрячий: Вот для него и радость ваши слова»
- «Как вот этому сыскать объяснения?»- «Можно ли, себе представить его мир?»«Мир постоянно замкнутый и обречённый сосуществовать в детском воображении. Ребёнок, которому как ни кому другому суждено воспринимать и видеть слова»
- «Прости меня», - почти вслух вырвалось у меня. И тут же подумалось – «Быть может, тогда на обратном пути?»
- «Я обязательно к тебе заеду», - решил для себя я…
В штабе 10 – ой Сибирской дивизии мы задержались около двух часов, а того и более: Сперва потеряв время, согласившись на любезное предложение офицеров штаба, отобедать вместе с ними. И только потом после радушного приёма и светских бесед, казалось бы, принявшись решать наши неотложные дела.
- «Но, тем не менее», - за обедом выяснилась цель нашего визита, и место, куда мы в скором времени отправимся. Да и прочие всяческие мелочи касательно нашего дальнейшего время препровождения здесь. В общем говоря, как оказалось: Ждали нас уже Сибиряки самого утра с большим нетерпением и заготовленной заранее программой для нас. Так что после знатного обеда перешедшего не заметно в застолье, мы на два часа с лишним стали заложниками гостеприимства Сибиряков. За это проведённое время, мы говорили много о чём: О дельном и наболевшем. Порой просто о чём-то пустом. Скатывались на шутки, анекдоты и снова возвращаясь к серьёзным темам. Но из всего этого, мне сей час, одно было ясно и понятно: Сегодня мы должны прибыть в расположение одной из батарей мортирного дивизиона, где и будут нас ожидать отличившееся герои Сибиряки. Но пока, это были всего лишь разговоры в летней офицерской столовой, где мы обедали. Столовой обустроенной Сибиряками, подобно длинной большой беседке на улице и украшенной по кругу зелёными берёзовыми ветками. Белая скатерть внутри столовой, где мы все обедали, на столах смотрелась не меньше чем вульгарно. И к тому же: Служивые исполнявшие в это время роли официантов, как не старались, но не придавали этому обеду официоза. И уж конечно, что и говорить:
- «Простите, а что в этом случае говорить?»,- это всё сказывалась на мне, мая усталость и раздражённость – «Да и к чему это я, думаю о людях так скверно», - ловил на мыслях я себя.
- «Разве есть у меня на это право: Осуждать гостеприимство тех людей, кто в любом случае сегодня находится ближе к передовой, чем я», - вот о чём я думал в те самые секунды, когда офицеры штаба уже уговорив нашего фотографа, ему позировали для памятного фота.
- «Зачем?», - я зачем то, в это мгновение: Как и все взял в руки бокал красного вина, и свесился на перилах, позируя Дерягину. В туже секунду Павел Алексеевич скомандовал – «Внимание снимаю», - и мы все как есть, на мгновение придали своим лицам значимый вид. Немного позже, после ещё одного фото, сделанного нашим фотографам: Всех нас гурьбой, ужена ступеньках столовой. Мы после недолгих прощаний и взятых на себя обязательств - «Непременно заехать на обратном пути», - снова продолжили свою дорогу…
«Теперь за спиной у нас оставался штаб 10-ой Сибирской дивизии, радушные Сибиряки махающие руками нам вслед»,- какое-то чувство хмельного настроения мне немного кружило голову в эти секунды.
Из штаба 10-ой Сибирской дивизии мы выехали около трёх часов дня в сопровождении офицеров 36-го Сибирского полка: Кои изначально по всем нашим замыслам, должны были обеспечить наше прибытие в расположение мортирной дивизионной батареи.
- «Должно сказать», - на этот раз наш остаток пути пролетел для меня незаметно: Так как по большей части наша дорога теперь пролегала через лесистую местность, где в монотонном мелькании деревьев перед моими глазами – «Я на время забылся глубокими мыслями и размышлениями о жизни», - и совсем не заметил, как мы подъехали к полковому посту охранения. Я выглянул из коляски, и в ту же минуту постарался оглядеться вокруг себя: Мы ехали вдоль длинного не высокого холма поросшего вековыми соснами. Где-то через пару вёрст мы свернули по дорожке, ведущей в низину, и тут же оказались в продолговатой лощинке, где я уже рассмотрел множество вырытых и недостроенных ещёземлянок. Мне тут же бросилась в глаза, царившая вокруг людская суета и всевозможная строительная возня, связанная с обустройством землянок. Солдаты, то и дело несли строительный материал, при этом гремя по кругу молотками и топорами. Прямо у того места где мы остановились, я сразу же, не успев спешиться, стал невольным свидетелям одного действа:
- «Как я понял уже немного потом», - это был первый запуск в эксплуатацию новой печки в одной из землянок. Из которой в мгновение ока повалил густой белый дым и из неё стали выскакивать, крича и кашляя, солдаты – «Браня по матушке», - печных дел мастера.
В это время: Встречавший нас старший унтер офицер и одновременно заставший всё это зрелище. На это дело рассмеялся и тут же нескромно выразился в адрес пострадавших, обозвав их погорельцами. Отвешивая им, по-отцовски тумаков и угрожая хлыстом, он говорил – «Что тем бы следовало знать. Что первые разы это немудрено, что дымит. То и должно так быть и ещё не раз», - внушал он им. А потом ещё говорил - «Что Архипа печника не позволит им бранить!» «Никак с первых дней с ним на войне», - возмущённо грозил он им в след.
- За прошлую зиму сходи, поспрошай, - осерчав, топал он ногами-Поди, сыщи: Кто худое, что скажет об Архипе, - всё возмущался Унтер…
Вот как поучительно, казалось бы, с интересной стороны для меня открывались Сибиряки, в первые, мои минуты знакомства с ними. Мне даже как-то сразу вспомнилось - «Как же, то бытующее мнение: О суровых и грубых людях Сибири», - быть может, я чего-то не замечаю или не понимаю – «Но как по мне, на первый взгляд»,- это такие же, как и все простые вокруг нас люди: Со своими достоинствами, слабостями, да и прочими присущими качествами для любого человека.
В это время: Мы, уже спешившись, стояли, у своих повозок разминая затёкшие ноги да руки: Купенский и Дерягин с офицерами полка закурили, при этом став обсуждать - «Приглашение на ужин в соседний полк», - чему все сразу выразили общее согласие. И через час времени все условились, собраться здесь же на этом месте, что бы отправиться на ужин в один из полков девятой Сибирской дивизии - «Разумеется, после того, как мы разместимся в своих палатках»
«Из всего: Я теперь понимал, что о делах на сегодня можно позабыть– «Гостеприимство, гостеприимством», - думалось мне. А вот ещё одного переезда, на сегодня я уж точно не выдержу»
В следующие минуты:
Проследовав за старшим унтер-офицером, назначенным ответственным за дальнейшее наше размещение, мы все втроём прошли сквозь ряды строящихся землянок и через метров сто свернули, поднявшись по тропинке в гору к выступу холма. Где увидели офицерские палатки, расположенные в отдельную линию, упирающуюся в край небольшого поля.
- Извольте располагаться, - указал унтер на одну из длинных палаток и отдёрнул шторку входа.
Мы тут же вошли вовнутрь палатки: И осматриваясь по кругу, стали выбирать себе свои места. Следом за нами, буквально через какую-то минуту, служивые внесли наш багаж. И мы, разобрав свои вещи, принялись обустраиваться и располагаться на местах.
Уже по прошествии, некоторого времени. Видя как Купенский с Дерягиным собираются, с большой охотой в соседний полк на ужин. Я обратился к ним двоим - Господа! Позвольте просить у вас прощения, - сказал я.
- Но сегодня, я вам не составлю компании – «Вы уж не обессудьте», - виновато я извинился у них. Они, замявшись, неуверенно стали расспрашивать меня – «Что же это случилось со мной?». Наперебой, выясняя причину моего отказа, Купенский и Дерягин спрашивали у меня – «Не останусь ли я, на них в обиде», - за то, что они одни уедут без меня…
- Да езжайте же. Езжайте с Богом! Какие тут могут быть обиды, - отвечаю я им, да говорю - «Что мне лучше будет в тишине отдохнуть, потому как нездоровится мне совсем». Ну, на том мы и расстанемся; после чего они уйдут на встречу, что бы впоследствии отправиться в соседний полк 9-ой Сибирской дивизии. А-я после их ухода, послонявшись, некоторое время по палатке, да испив принесённого мне чая, отправлюсь побродить по батарее - «В надеждах набросать пару рисунков».
Выйдя из палатки и наткнувшись, на старшего унтер офицера: Я сразу же поневоле с ним разговорился, о красивых, здешних местах. Из его рассказа я узнал: Что мы располагаемся почти на берегу озера, которое скрывается от наших глаз за выступами холмов и растительности.
- А так-то вот, видите, - унтер указал пальцем в сторону леса. Нет ответил я и тут же спросил у него, что я там должен увидеть.
- Да вот же, вот, - он показывал пальцем – Меж деревьев в солнечном свете блестит озеро, - с восторгом вскрикнул он. Я пригляделся и правда, лес вдали-то загорался белыми огоньками, то искрил. Это завораживало, и было удивительно красиво – «Какая игра света и воды», - думал, я за всем наблюдая…
В какой-то миг я оглянулся: Унтер уже исчез, и его нигде не было видно - «Странно это как-то», - решил я для себя. И замешкавшись, немного ещё постояв на месте, пошёл вниз с выступа холма к линии солдатских землянок. Дальше уже медленно прогуливаясь до конца позиции и обратно: Ловя по пути в свою сторону косые взгляды Сибиряков; И тут же замолкающие разговоры.
– «Я, в эти самые секунды недоумевал – «Обидно становилось мне до глубины души» - Не уж-то, - думалось мне про себя – «Я всем своим внешним видом, вызываю у Сибиряков недоверие и опасение», - что они, даже говорить при мне опасаются. В подавленном настроении духа, вернувшись обратно к развилке у начала землянок – «Я от этого непонимания, и растерянных чувств», - уже без каких либо мыслей: Взобрался на склон холма и уселся под одной из огромных сосен. Одновременно занявшись своей папкой для рисунков и осматриваясь по сторонам – «За что бы, это мог уцепиться мой взгляд», - для будущего рисунка. Наверно это могло мне показаться, но именно в эти секунды, когда я сидел у сосны, занятый своими делами – «Вокруг меня словно что-то произошло». И в эти самые мгновения, к моему удивлению для себя, я по не многу стал замечать: Какна моих глазах, оживает земляночный городок и преображается. Как его жители, казалось бы, снова зажили своей собственной жизнью полной делами, перестав меня совсем замечать рядом собой.
Как раз в это время:
Я наблюдал у одной из ближайших землянок, разгоревшийся спор между двумя солдатами, что как видимо что-то не поделили между собой. И теперь, так искренне спорили, что ругаясь между собой, совсем не обращали никакого внимания на меня. Но это было не столь важно: Главное я ухватил их выражения лиц, и уже в спешке набрасывал сюжет конфликта, временами только поглядывая на них, и уже стараясь отдалённо уловить предмет их диалога. Из чего посему: Постепенно выяснялось что они, между собой не поделили какой-то перочинный ножик - «С их слов уже второй по счёту, так как первый кем-то из них был утерян ранее».
- Не дам тебе второго ножа, - говорил один из них другому – Не подходи даже, так как не дам, - продолжал один из них настаивать, поучая второго жизни, что стоял с охапкой сосновых лапок и веток в руках напротив входа в землянку…
А-я, всё так же пока сидел под своей сосной и прорабатывал мелкие детали своего наброска. Теперь уже, отвлёкшись полностью на рисование, я пока не замечал, как за моей спиной стали объявляться самые любопытные из Сибиряков. Кто-то подходил и уходил, потом уже вдали меж собой о чём-то шушукаясь. Но кто-то, как я заприметил потом – «Самых первых минут находясь за моей спиной, стоял и неотрывно наблюдал, как я рисую». В какое-то мгновение я не выдержал и обернулся, так как мне стало любопытно – «Кто же это? За мной так неотрывно наблюдает». Солдат что стоял за мной: Встретив меня глазами, виновато потупил свой взгляд, и собрался было уже уходить. Но в это время неожиданно для него, я его остановил своим вопросом: Спросив его – «Что же ему такого понравилось в моём рисунке»
- А-а, примного извините ваше благородие, - ответил мне служивый. Которому: На первый взгляд, где-то было лет за тридцать пять. В это самое мгновение его глаза выражали озадаченность, и как мне показалась нескрываемый интерес к моему художеству.
- Боязно вас и спросить, - продолжал он говорить – А смогли бы ваше благородие? Так вот красиво нарисовать и меня моей семье, - после этого он снова виновато замолчал. Я же искренне в ответ ему на это рассмеялся, да без доли шутки его спрашиваю – Рисовать то тебя, так как есть? Аль, приведёшь себя в порядок, да винтовку в руки возьмёшь свою боевую.
- «Тут его после моих слов, с места как ветром сдуло»
Убегая, он от переизбытка чувств, лишь мне прокричал –Я мигом Ваше Благородие! Я мигом, - прокричал он снова и исчез где-то в одной из землянок…
В это время:
Я оставил своё место и спустился с холма вниз ближе к землянкам. Где и устроился, присев на одном из пустых деревянных ящиков, что валялись по всюду в изобилии. Прождав совсем не долго, спустя буквально считанные минуты, я увидел бегущего обратно ко мне солдата с винтовкой в руке. В те же секунды Сибиряк подбежал ко мне и взволновано проголосил – Что прикажете делать? Ваше Благородие!
Я же в свою очередь: Измерив взглядом служивого и в мыслях набросав себе его будущий портрет, принялся за дело. Для начала, предложил солдату присесть на один из деревянных ящиков, прямо тут на месте, да посоветовал выставить ящик стулом, - сказав ему:
- «Что так будет выглядеть солидней»
Поправляя на своей груди медали, солдат уселся на ящике, бережно удерживая в своих руках винтовку: Так бережно удерживая и смахивая с неё пыль, что мне показалось на время – «Что такое щепетильное отношение к оружию, видимо только присуще самим Сибирякам и никому больше»
- Подними ствол чутка выше, - предложил я, как бы ему, указывая недочёты карандашом. Солдат в тоже мгновение поправил винтовку и нахмурил своё лицо, изображая серьёзный, а толи суровый вид.
- Прекрасно! Более не стоит, - сказал я ему, уже дальше не став переубеждать его, по поводу героического вида - «С таким-то лицом, это редкий случай, кто долго выдержит усидеть», - с какой-то иронией думалось мне, выводя первые штрихи портрета…
Наверно это оказался самый долгий в моей жизни, мной нарисованный портрет. Нет, не потому что он был чем-то сложен: Да и солдат сидел как вкопанный, ни разу за всё время не шелохнулся. А вся оказия произошла из-за того, что рядом с нами на поляне где собирались солдаты по разному поводу- «Ни то дело - Покурить, для разговора разного меж собой», - разыгралась в это время одна маленькая трагедия. Так это я считаю для себя: Впрочем же, для остальных это мог быть вполне рядовой и нечем непримечательный случай, для обыденного фронтового дня.
- «Но только не для меня», - когда в эти мгновения перед моими глазами оживала, вся сущность человеческих отношений и увиделось во всём этом глубокое проявление веры. Так что, рисуя портрет солдата Сибиряка, я неволей вынужден был наблюдать и постоянно отвлекаться на происходящее рядом со мной. Даже в какие-то моменты, просто боясь пропустить продолжение этой истории - «Словно этот театр жизни, был разыгран лишь только для меня одного»
Как и сказал я немного ранее:
Солдаты, что время от времени собирались на поляне вместе по разному поводу, курили, и что-то обсуждали между собой. В общем как водится, сходились, то разбредались, а позже снова собиралисьв группы, над чем-то смеялись и громко спорили. В этом, казалось бы, не было ничего такого необычного и интересного, но только до определённого момента. Пока к одной группе солдат обсуждавших бойко между собой, боевые будни на передовой, не подошёл ещё один солдат. И тогда-то, между ними и завязался разговор, - что я отчётливо услышал.
«Они говорили, что на войне без Бога, никак нельзя. Что каждому в этой жизниесть свой ангел хранитель, что бережёт и спасает тебя в трудную минуту».
- А вот еже ли завтра тебе в наступление Аркадька, - кто-то из них упрекнул, подошедшего к ним только что солдата – «Кого ты попросишь о спасении. Есть ли? На тебе крест спасительный», - продолжали спрашивать они Аркадьку. А тот только мотал головой да отвечал им – А где же мне брать? В лавке то не купишь – А у Священника, всё и подавно разобрали.
- Э-э, не видать тебе Господней милости, - кто-то из них сказал Аркадьке. А самый из них говоркой, солдат, что больше всех выступал, как бы напутствовал:
- А ты вон, до Макара схаживай, - он указал пальцем на служивого, что тут же рядом возился около землянки, забивая в землю колышки у входа - Поспрашивай его, он у нас больше всех набожный, - продолжал он – Глядишь, чем тебе, да и поможет…
«Что до Аркадьки, то как сразу я понял: Это личность была ещё та. Он производил, с первых же минут впечатление неугомонного и беспардонного человека. «Этакий проныра», - что все подстрекательства своих товарищей, тут же воспринимал с надменным нахальством и дозволением к исполнению».
В эти секунды: Когда Аркадька направился и уже шёл к Макару, я честно говоря, терялся в догадках - «Неужели хватит наглости о чём-то того просить». Это настолько захватило меня, что я, оставив рисовать портрет Сибиряка, стал за всем с нетерпением наблюдать. Аркадька, в это время важно шествуя, прошёл около меня и подошёл к занятому работой Макару. Надменно наблюдая, за работай Макара: Аркадька с полминуты ещё топтался на месте, но в конце концов не выдержав, заговорил и спросил Макара первым.
- А вот еже ли тебе в бой придётся – У кого ты будешь просить защиты и спасения? Макар, отвлёкшись от своей работы, обернулся и посмотрел в глаза Аркадьке:
- У Бога! У Господа нашего всевышнего, у кого же больше, - ответил Макар. А, Аркадька пуще прежнего, всё не унимался, да продолжал докучать Макару:
- А вот где он твой Бог? Скажи мне, - ехидно теребил одним и тем же вопросом Макара - Аркадька.
- Бог, он-то повсюду, - с удивлением ответил Макар – «Вот к примеру: В тебе, во мне, даже в этом берёзовом листочке», - Макар покрутил перед глазами Аркадьки берёзовой веточкой.
- А вот мне сказывали, что Бога на шее у сердца носят, - тут же продолжил Аркадька.
«Макар, солдат: Что видимо не раз, побывавший в боях, уже с сединой у висков и проницательным взглядом», - снова оставил свой колышки, неспешно повернулся к Аркадьке, достал из-за пазухи складную иконку, и показал ему:
- А как же, не без этого, - сказал Макар…
- А-а вот, а у меня-то такой нет – А ежели завтра мне в бой, - с какой-то завистью говорил и рассматривал складную иконку Аркадька…
Всё что произошло дальше и вовсе меня обескуражило:
- «Честно говоря», - эмоционально вывело из равновесия. Когда я наблюдал: Как в то же мгновение без всяких раздумий, Макар отсоединил одну из иконок святых и отдал её Аркадьке со словами - «Пусть хранит тебя Господь!». В это мгновение: Я снова вернулся к своему портрету, уже стараясь как можно аккуратней завершить его. Так как бедный Сибиряк с винтовкой в руках, как мне показалось, уже долго не выдержит.
- Пожалуй! Можешь отдохнуть – Поди, весь затёк, - сказал я позирующему мне солдату. И тут же уверил его, что сей час всё закончу. В эти минуты: Дорабатывая последние мелочи портрета, я внутри себя всё ещё старался осмыслить, только, что мной увиденное.
- «Но кто бы мог подумать?», - что история Аркадьки не закончилась - «И кульминация её, будет выше всяческих похвал» Потому как: Аркадька в эти минуты, рассматривая иконку, всё никак не мог приноровиться, как же это ему дальше её носить. Он клал иконку в карман, то вкручивал в какую-то тряпицу. Но в итоге не придумав ничего лучшего: Он тут же, на месте раздобыл где-то гвоздь, положил иконку на колодку, да пробил в ней гвоздём и камнем дыру. Радостно улыбнувшись этому, он откуда-то из кармана достал шнурок, и отмерив его на своей шее: Повесил на него иконку.
- «Как неуёмно людское простодушие», - промелькнуло в мыслях у меня:
Когда я наблюдал, как Аркадька вернувшись к своим знакомцам, хвастал своей иконкой, показывая её всем на своей шее.
- «О чём? Теперь они между собой говорили», - этого я уже не мог расслышать. Потому как подошедший ко мне Сибиряк, в это самое время помешал этому, - «он всё восхищался, что-то говорил». Я уж, как можно скорее, передал ему его портрет, да говорю – «Что не стоит благодарностей». Да не тут было:
- Ваше Благородие! Да вы, да всю жизнь помнить буду, - всё радовался он, чуть ли в ноги мне не бросаясь.
- Да будет тебе! Уж будет, - оправдываюсь я ему. Да говорю:
- «Что бы, он лучше шёл и подумал, как свой портрет домой отправить»
Когда всё поутихло: И Сибиряк с винтовкой на плече, держа в своих руках портрет, кланяясь, ушёл. Я, снова жадно вглядываясь в лица, и вслушиваясь в слова солдат, - «стал искать продолжение той истории». Но Сибиряки: К моему сожалению уже расходились, и поляна в скором времени совсем опустела, за небольшим исключением. Здесь, всё ещё так же, пока оставался главный герой этой истории - Аркадька.
- «Только вот», - он уже почему-то стоял с поникшим видом, и потерянным взглядом в глазах. Это обстоятельство, несомненно, вызвало у меня интерес, и я тут же присел на ящик обратно, делая вид, что рассматриваю что-то в своей папке. В это время: Солнце уже почти скатилось за гору, и вокруг с каждой секундой на глазах темнело.
- «Как я вдруг заметил!»
Как находясь в одиночестве, на поляне Аркадька: В какой-то миг, оглядываясь по сторонам, отошёл в сторону к помойкам. И там уже, нервно сняв со своей шеи иконку, сунул её в землю, - потом всё это дело, притоптав нагой.
- «Вот оно», - то, что я никак не мог ожидать и предвидеть, теперь открылось мне, - подумал я. И всё, что бы сей час, не сказал и не сделал Аркадька, это совсем для меня уже было неважно. Единственная догадка в это время мучавшая меня, была мысль о том – «Что же такого, те солдаты сказали Аркадьке», - что это заставило его так поступить…
В догадках и размышлениях о недавних событиях, я почти в сумерках вернулся к своей палатке. Но как оказалось, Дерягина с Купенским, ещё на месте не было.
- «Где их носит? Одному только Богу Известно», - подумалось мне: Когда усевшись за столом в палатке, я разжигал керосинку, неудачно чиркая спичками над ней.
- «Отужинать, верно бы надобно», - словил я себя на мысли. И руки как-то сами ненавязчиво потянулись, за консервами в сумке, что лежала на скамье в углу.
– «Вот он мой скромный ужин, ни то что бы радовался я», - но в какой-то степени этим обстоятельством вполне был доволен - «В полном одиночестве, при свете мерцающей керосиновой лампы», - от дребезжащего света которой так клонило в сон. И от того: Уже не выдержав усталости валившей меня с ног, после трапезы подкинув дров в печку, я улёгся на своём стеллаже, укрывшись своей шинелью – «В надеждах немного поспать». Уже наверно где-то сквозь сон, а толи наяву: Я всё почему-то в своих мыслях, постоянно возвращался на нашу квартиру в Сан Петербурге, где мы жили. Передо мной, неудержимо проносились картинками и всплывали мгновения из моего детства. Какие-то моменты, вдруг так отчётливо и ярко виделись мне – «Что я ощущал: Как ребёнком стою в окне второго этажа своей комнаты, и наблюдаю - «Как белый снег, хлопьями падая, тонет в тёмных и холодных водах Невы»…
Поздно ночью меня разбудили одиночные выстрелы, прозвучавшие, как мне показалось где-то невдалеке от нашей палатки. Уже только потом: Послышалась какая-то возня, обрывки фраз и вскрики, что доносились где-то совсем рядом. Вскочив от неожиданности на ноги и толком не одев ещё сапоги, я выглянул из палатки – «Ни черта не разобрать», - всматривался я в кромешную темноту.
- Бей Германцев, - остервенело, кто-то прокричал, и следом ещё прозвучало два выстрела.
- Да, держи же ты его, - тут же, после стрельбы прокричал кому-то Купенский – А, ай, - узнал я голос вскрикнувшего Дерягина.
Мимо меня: В ту же секунду гремя сапогами, в свете фонарика пробежало охранение батареи, осветив в тот же миг – «Купенского и Дерягина, удерживающих какого-то неизвестного мне подпоручика». Тот всё ещё продолжал не человеческим голосом орать – Бей Германцев! - Бей гадов…
Прибывший конвой: В лице командира батареи, и прапорщика с унтером – «От увиденного сразу опешили, застыв в неловком ожидании». После небольшой паузы, немного замешкавшись командир батареи перешёл на крик, отдав распоряжение прапорщику – Оружие забрать! Скрутить, и в палатку – Ежели да утра из неё выйдет, головой мне ответишь, - угрожающе прокричал командир прапорщику и развернувшись ушёл обратно. Дальше всё уже произошло быстро и мгновенно: Прапорщик выхватил из рук подпоручика револьвер, и вместе с унтером забрав разбушевавшегося подпоручика у Купенского и Дерягина, уволокли его в противоположную палатку. После чего, всё вокруг сразу поутихло и успокоилось.
Ну, а что до Купенского с Дерягиным: То они, мелькнув тенью мимо меня, вскочили в палатку, больше не издав ни звука. Я же, в свою очередь, понимая – «Что случай этот, весьма нелицеприятный», - тоже поспешил уйти спать, не о чём ни говоря, и не спрашивая Дерягина с Купенским. Да и не было в этом проку и надобности –«Утро всех рассудит», - думал я засыпая укрывшись снова своей шинелью…
Утром мы проснулись, выскочив из своих кроватей - «Не свет не заря». Было очень холодно: И мы в тот же миг, как один бросились к печке подбрасывать дров, одновременно пытаясь у неё хоть как-то обогреться. На это, было бы любопытно посмотреть со стороны, когда мы вместе раздували еле теплящиеся угольки, и уже потом когда вспыхнувшее пламя огня охватило дрова, тянули к нему свои руки: - «Как дети, друг друга, толкая и сорясь».
- Ну, полно же, перестаньте дурачиться, - обиженно завопил Купенский, - которому, всё никак не удавалось подступиться к печи. – «Право, пожалуй, достаточно», - согласился я и Дерягин. И мы, после этого обступив печку вокруг, стали мирно и спокойно греться у разрастающегося пламени печи: Боясь даже в мыслях на миг, по-другому представить себе, этот холодный рассвет октября. Уже около получаса времени спустя: Ещё стоя и греясь у печи, мы всё не решались даже с места сойти. Ни знаю, сколько бы это ещё могло дальше продолжаться, не зайди б, в это время в палатку посыльный с донесением.
- «Ваше Благородие!», - вошедший солдат обратился к нам, и далее взволнованно отрапортовал – «Что в 10:00; нам надлежит прибыть на место построения батареи, где нас будет ожидать сопровождение на передовую»
- Прекрасная новость, - вдруг в ответ воскликнул Купенский – А скажите милейший! Далеко ли, будет передовая линия окопов.
- Это ваш Благородие! Тут напрямки рукой подать, - ответил посыльный – Вот ежели по дорожке в сторону озера, то с полверсты всего будет. Купенский озадаченно нахмурил свой лоб, и о чём-то в это мгновение задумался, уже не замечая совсем солдата.
- Довольно любезный! Ступай себе, - сказал я, отпустив посыльного…
Понимая что больше медлить нельзя, я тут же машинально отыскал взглядом Дерягина и Купенского, по-прежнему стоящих у печи: И сказал, уже в частности обращаясь ко всем нам – Господа! Послушайте:
-У нас действительно не так уж много времени, в нашем распоряжении
- «Поспешим же! Поспешим, - согласились немедля, на это они»
Дальше казалось, уже не было между нами лишних слов, минут промедлений. Мы просто окунулись с головой в начало нового дня. Теперь, суетясь и носясь – «Что угорелые», - по палатке: Мы выбегали к умывальникам, приводя себя в надлежащий вид; То занимались, организовывая свой завтрак.
- «Короче говоря», - к назначенному времени, мы собрались и уже перепроверили всё по несколько раз, что бы – «Ни дай Бог», - чего не будь не забыть. Дерягин до последнего момента, всё ещё настраивал и возился со своим оборудованием на треноге, когда за нами явился посыльный и известил нас – «Что ему приказано, сопроводить нас к месту построения»
- Господа! Нам пора, - позвал, всех Купенский выходя из палатки
- «Ну что же, день обещает быть интересным», - подумалось мне, когда вслед за Купенским и посыльным, я и Дерягин шли едва поспевая. И посыльный уводил нас, всё дальше и дальше по лесной тропинке за собой, петляющей местами, между густого ельника и огромных сосен, а то скатывающейся дорожкой к небольшой болотине.
- «И действительно, мои чувства меня не подвели, день сегодня выдался на и прекраснейшим, солнечным и ярким», - радовался этому я, поспешая узкой тропинкой за всеми – «Впереди меня ждут новые встречи с людьми, их истории и рассказы», - в это так с нетерпением вериться мне…
После недолгого построения и встречи с офицерами штаба полка уже нам знакомыми по вчерашнему дню. Мы некоторое время спустя, немного потоптавшись на месте, отправились к крайней линии окопов неглубокой переходной траншеей. Мы шли наверно не долго, минут десять, а толи пятнадцать, после чего выйдя из узкой траншеи, все рассыпались словно горох под навесом оборудованной стрелковой линии. Штабс-капитан что был из штаба полка назначенным ответственным за это мероприятие и возглавляющий нашу группу: Тут же обратился ко всем, потребовав к себе внимания – Господа!; - сказал громко он – Вот отсюда из смотрового пункта можно наблюдать позиции и укрепления Германцев.
Мы тут же: Выстроились произвольно в очередь, что бы посмотреть, - «напредоставленную нам возможность», - увидеть передовые линии неприятеля. Дождавшись своей очереди, я взошёл по деревянным ступенькам к смотровому окошку, взяв попутно в руки, переданный мне Дерягиным бинокль. Всматриваясь в открытое пространство, открывшегося моему взгляду большого озера, поросшего по берегам местами сосновым лесом, я скользил по глади воды, рассматривая в бинокль, окружающие меня красоты. Где то, уже на противоположном берегу: Настроив резкость, я действительно рассмотрел переходящие линии окопов и укреплений Германцев. Дальше мельком осматривая узкую линию берега, моему взгляду вдруг открылся небольшой остров, и чуть дальше его ещё два совсем маленьких островка…
- Если я не ошибаюсь это острова, - вслух спросил я, наверно даже, скорее всего не ожидая обратно ответа. Но кто-то позади меня, к моему удивлению мне ответил:
- Не ошибаетесь, - сказал, кто то – Было дело, случилось этим летом: Нам самого большого острова удалось Германцев выбить и даже закрепиться. Жаль только, удержаться долго не довелось, - после этого собеседник вдруг замолчал.
И после небольшой паузы: Уже штабс-капитан как бы продолжил наш разговор – Место там практически, полностью для неприятеля открыто, за небольшим исключением горы. Удержать, никак не представляется возможным, - сказал он. В это время снова послышался голос незнакомца – Вот после того-то случая, ни Германцы, ни мы его не трогаем – «Пока так и пустует, до поры, до времени ничей», - подытожил он. В это время, покидая смотровую площадку и спускаясь по ступенькам вниз, я встретился взглядом со своим собеседником, незнакомцем. Это оказался молодой подпоручик Сибиряк, заместитель командира четвёртой роты стрелков: Что совсем ещё недавно докладывал Штабс-капитану, о положении и готовности своего подразделения. Он выглядел на первый взгляд – «Уже за свою молодость, видно повидал не мало», - сам из себя весь такой коренастый, резкий в движениях - «Одним словом Сибиряк», - черноволосый, острый взглядом, и вдобавок ко всему: Рассечённой, некогда ранением щекой.
Покинув смотровую площадку, и подойдя к своему собеседнику, я поздоровался без всякого официозаи прочих регалий – «Чернин! Из корреспонденции».
- Сергеев, - незамедлительно представился он – Заместитель командира четвёртой роты, 36-го Сибирского полка…
После чего: Мы поприветствовали друг друга, пожав руки, и словно – «Давным-давно давние знакомые», - как ни в чём не бывало, разговорились по поводу выше упомянутых событий, связанных с захватом острова. Мы проговорили ни долго, ни мало, а почти всё время, что я находился на передовой. С первых же минут нашего знакомства, пока ещё все остальные глазели на водные просторы озера Мядель, и потом уже дальше бродили в ознакомительных целях по стрелковой линии между солдат: Я в это время с огромным интересом слушал, а местами даже помечал в блокноте для себя, рассказываемый мне рассказ Сергеевым о захвате острова.
«Это случилось, этим минувшим летом, когда Сергеев, возглавляя своих стрелков, осуществил разведывательную операцию с целью выявления наблюдательного пункта Германцев на острове. На трёх деревянных баркасах построенных Сибиряками, численностью не меньше чем пятнадцать человек водном, после долгих подготовок и обучений гребцов не греметь на ходу вёслами, одной из тёмных ночей они выдвинулись к острову». Сергеев рассказывал мне всё это: И подёргивая щекой, на которой отчётливо виднелась недавно зарубцевавшаяся рана, очень заметно нервничал. Видимо очень сильно и больно вновь переживая в памяти те моменты…
- Ведь всё предусмотрели, - говорил он – Шли так тихо, что один - одного не слышали, - всё сокрушался Сергеев…
- А на подходе к острову: Что пошло ни так? – Тут ума не приложу, - спрашивал как бы сам себя Сергеев. И дальше продолжал мне рассказывать, как один из баркасов германцы всё же распознали, да открыли стрельбу толи на блики, ну а уже потом и на крики стрелков.
- «Там, всех почти и положили, единицы только тогда до берега добрались», - сказав это, Сергеева передёрнуло в лице, и он сжал свои кулаки – «Мы в это время: С остальными тремя десятками стрелков уже на берег высадились и сразу бросились в бой, своих отбивать. В кромешной темноте вели огонь на звук, на малейший шорох неприятеля. Всю ночь выбивал, и оттесняли Германца к противоположному берегу острова, пока последние изних, не сбежали на уцелевших лодках». Дальше Сергеев говорил – «Как, не успев окопаться и закрепиться на занятой территории, самого рассвета по ним открыла огонь артиллерия. И что им, не оставалось ничего другого, как укрыться всем, на отвесном склоне горы. И потом, переждав в укрытии день, ночью пришлось, снова выйти на укрепление позиций. И длилось всё это, ещё без малого пару недель» - День за днём, и ночь за ночью, - после этих слов Сергеев замолчал…
- «Подпоручик, Сергеев Александр Романович; Заместитель командира четвёртой роты, 36-го Сибирского полка», - писал спешно я, в своём блокноте – «Удерживая, захваченный у неприятеля остров около трёх недель; Ведя в тяжёлых условиях днём бои, а ночью укрепляя позиции, в итоге был вынужден оставить захваченную территорию и вернуться в расположение полка; Виду поступившего приказа штаба полка, где говорилось о нецелесообразности дальнейшего удержания занятой территории, и большой затруднённости поставок снабжения и провизии».
В эти минуты: Именно здесь и сейчас, когда подпоручик заканчивал свой рассказ словами сожалений, по поводу отступления и ухода их с острова. Я думал о многом и искренне сопереживал ему. В том, о чём едва ли стоить теперь, говорить вслух или даже ещё пока писать – «Но никак, во всяком случае, не запрещает мне это видеть». Видеть его глаза, в каждом его сказанном слове чувствовать, что после всего пережитого на том клочке земли – «Он, до сих пор ещё мыслями там, на том острове среди своих стрелков, всё так же держит оборону вместе с уцелевшими и выжившими солдатами».
- Честно говоря, я не знаю? Где бы в рассказе Александра можно было бы поставить точку и сказать – «Это всё». Поскольку в это время, вся наша группа переходной траншеей уже отдалилась от стрелковой линии, и мы все вышли в большое, просторное укрытие.
- А вот мои разведчики герои, - сказал Сергеев, мне указав на двух стрелков стоящих в конце укрытия.
- Позвольте полюбопытствовать, - спросил я, шёпотом – Чем же отличились эти бравые стрелки? В это мгновение мы все расступились вдоль длинных стен укрытия, освобождая пространство нашему фотографу Дерягину начавшему устанавливать своё оборудование для фото героев.
- Как вам сказать, - ответил так же шёпотом Сергеев – Вам для статьи, или всё как в жизни, - спросил он. На какой-то миг я смутился, от только что услышанного и, стараясь ответить так же искренне, ему говорю – Мне, пожалуй! Всё как в жизни, что бы для души. Сергеев одобрительно кивнул головой мне в ответ, остановил свой взгляд на двух своих разведчиках, которых в это время фотографировал Дерягин. И как-то неожиданно для меня начал свой рассказ:
– Шутка ли дело! Было повадились мои разведчики у самой передовой линии Германских окопов ошиваться - «Со стороны озера, вдоль отвесных берегов значит подходили и устраивались наблюдать за неприятелем. Уже поди, вторую неделю так ходили как к себе домой, а Германцы всё ин сном не духом». Сергеев на какое-то время замолчал, и немного выдержав паузу, продолжил
- Так вот, из рассказа моих стрелков, - «Сидят, значит, они в камыше у самого берега озера, да решают меж собой, как это лучше к наблюдательному месту выдвинуться, так что бы их, не заприметили» - А меж тем, говорят они, - «Слышим в шуме ветра, а ни то волны: Вроде как доноситься, что кто-то бултыхается и шлёпает по воде совсем рядом, на краю тростника. Птица не птица, может зверь какой? Себе думаем, да притаившись, дальше выжидаем в надеждах, что минёт стороной».
- «А погодя» - Говорят они мне, не тут то и было –«Когда два Немца своими лбами в наши винтовки уткнулись. Да тут же от испуга, не издавни звука, как есть, воду попадали» - Мол, сдаются они, видите ли, - усмехнулся Сергеев.
- В моей роте посей день, это вспоминают, - продолжил Сергеев – «Как тут и забыть, тех двух мокрых красавцев. А главное то, у тех винтовки свои наискосок висят за плечами, а в руках только вёдра с ракушками». После этих слов: Сергев улыбаясь посмотрел мне в глаза, и дальше едва сдерживая свой смех, вопросительно вымолвил – Во, каковы мои герои…
Представляя себе эту картину и тех двух мокрых, неуклюжих пленных. Я от этого не надрывал от смеха свой живот, но удержаться уже тоже не мог и прикрывал своё лицо папкой, что была в моих руках
–Что же было дальше, - не выдержав, в туже секунду спросил я Сергеева
Сергеев вновь повернулся в мою сторону лицом, и немного наклоняясь, на ухо мне тихим голосом говорит:
- Вы только представьте себе эту картину – «Двух грязных, мокрых Германцев, с винтовками за плечами и вёдрами полными ракушек в руках» - Вот так, как есть; Их в тот день ко мне, мои разведчики и доставили…
- «Во потеха та была», - тут мы не удержавшись оба расхохотались, отмахиваясь друг от друга рукой и вытирая от смеха слёзы. Да и скромничать уже не было перед кем, все уже давно вышли наверх из укрытия, для повторного снимка в лучших условиях. Сверху отчётливо доносился голос штабс-капитана, снова руководящим всем, и в частности сыпавшим распоряжения по поводу выбора лучшего ракурса для снимка. Мы же, оправившись от задорного настроения и сгладив улыбки на своих лицах, вышли на поверхность из укрытия, и как ни в чём небывало, сразу погрузились в царившую общественную суету, связанную с выбором лучшего места для фото героев.
Провозившись ещё два часа, с лишним: То с выбором наиболее живописного места; То выслушивая и записывая рассказы, уже непосредственно самих разведчиков Сибиряков. Что должно отметить, к моему удивлению – «Оказались больше чем скромны, и скудны по своему содержанию». Мы, простившись Сибиряками четвёртой роты, вернулись назад в расположение мортирной батареи, где провели эту минувшую ночь. И после недолгих сборов, в скором времени выдвинулись прежним составом, обратно в штаб армии; Уже только без привычного сопровождения офицеров 36-го полка, а всё так же, с двумя всадниками охранения из наших казаков.
По дороге назад, мы тряслись, а где местами довольно сносно снова ехали фронтовой дорогой. Купенский в это время, всё безуспешно пытался задремать по пути; Дерягин же, после непродолжительной беседы со мной, как мне показалось – «Уже спал, а может просто сидел, осунувшись с закрытыми глазами». Ну а-я, просто молча ехал, вглядываясь в даль бесконечного синего неба, и вспоминая, эти два прожитых мной дня, был бесконечно доволен каждым их мгновеньем. Быть может, только немного в чём-то сожалея – «Что так и не успел попрощаться с Александром Сергеевым», - да элементарно не смог поблагодарить его– «За жизненные и теперь уже для меня бесценные рассказы». Но, а впрочем, как там было: В самый последний момент его куда-то вызвали, а тут ещё штабс-капитан во всё бесцеремонно вмешивался и не давал опомниться.
- «Как водится», - теперь уже проще всего себе искать оправдания и сожалеть о том, что упущено – «Но, тем не менее», - почему-то именно сей час, для меня это было очень важным. И я, снова и снова, в мыслях возвращался к обстоятельствам нашего отъезда, пытаясь вспомнить всё до мельчайших подробностей. Уже дальше: - «Незаметно для себя погружаясь в рассказы и воспоминания Сергеева; Где из упущенных мной мелочей, и более чёткого представления о рассказанных мне событиях, передо мной снова открывалось новое виденье этих историй»…
Приехав в Слободу в штаб 10-ой Сибирской дивизии, мы там долго не задержались. Пока, Купенский и Дерягин, во исполнении своего обещания – «Заглянуть на обратном пути», - посещали знакомых офицеров штаба дивизии, да делились, сними своими впечатлениями. Я в это время, вдруг вспомнив – «О том слепом мальчике и данном себе обещании, увидеть непременно его снова», - расспросив у кого-то из присутствующих о том, где находится харчевня, озарённый этой мыслью, спешно пустился на её поиски. Уже где-то на улице, по дороге спрашивая у прохожих солдат и крестьян, я без особого труда добрался, до нужного мне места. И уже стараясь отдышаться, сей час стоял у кирпичного одноэтажного здания. А толи склада, из больших распахнутых ворот которого, с длинного прилавка бойко шла торговля и стоящие в очереди солдаты, в это время старались перекричатьодин одного.
- «Шапка с меня не упадёт», - подумалось мне. И я, несколько не мешкая, подошёл, и как все встал в очередь. Солдаты, стоящие передо мной, переглянувшись между собой, сразу вроде бы немного притихли. А потом, увидев – «Что я, тоже не проявляя к ним не какого интереса, занят тем, что как и все рассматриваю товар на прилавках», - снова продолжили свой галдёж и шутки между собой. Здесь в основном все покупали махорку, чай, хлеб и крупу. За эти минуты, что я стоял, за мной уже тоже незаметно выросла очередь из солдат. А я, в эти мгновения, продвигаясь к продавцу, всё никак не мог разглядеть на прилавках, что же это мне такого купить мальцу. Блуждая растерянным взглядом, среди всевозможного разложенного товара, я никак не мог, на чём-то остановить свой выбор. Пока не уткнувшись, нос к носу, с продавцом не услышал:
– Чего изволите ваше Благородие!; - он услужливо спросил.
Я, оглянувшись вокруг, словно покупая для себя что-то постыдное, в ответ ему говорю – Сладостей, каких ни будь разных, - и тут же спрашиваю его, что есть у него в продаже. Он, покрутив немного головой, и заглянув в какие-то коробки, мне отвечает – Изволите по дороже, вот мармелад, - показывает он – А по дешевле только леденцы будут, - говорит он и вопросительно смотрит на меня. Тут уже слышу я, в это время за моей спиной солдаты зашушукались – «Э-э, видимо вашему благородию сладкого очень захотелось; Да он смотри, смотри ещё и выбрать не может». Тут конечно после этих насмешек, где-то глубоко в душе и у меня от обиды как-то защемило. И я, от этого:
Долго не определяясь с выбором, отвечаю продавцу – А завесь ка, ты мне любезный! Что бы, того и другого полтора кило мне вышло. И значит, это уже не сдержавшись, дальше поясняю продавцу, что это гостинец для слепого мальчика, которого я давеча повстречал водной из деревень – «Что свой детской рукой меня Бога славил на войну»…
Тут конечно – «Прости меня Господи!», - это я не сдержался, сказав всё это вслух – «Уж наверно сильно на душе наболело». Но что было сказано, то уже было сказано: И я, расплатившись за товар, с большим кульком в руках, шёл обратно мимо притихших солдат. В своём большинстве многие из них, перекрестившись, искренне смотрели мне в глаза, словно давая тем самым понять – «Что пусть даже на эти мимолётные секунды, мы вместе едины, с ними в чём-то одном и большом для Русской души». В какой-то момент, пройдя мимо всех стоящих солдат, я всё-таки не выдержал и обернулся, по-прежнему ловя их взгляды.
- Спасибо вам братцы, - сказал я громко им. Сам себя окончательно не понимая, для чего я это делаю и зачем: Быть может за понятное мне теперь их молчанье; А может! За тут же вырвавшиеся из толпы одобрительные возгласы, уже вслед уходящему мне:
- «Благое дело делаете ваше Благородие!; Не оставьте и за нас ему рассказать», - по толпе, среди солдат тут же восторженно и мгновенно послышался сбор денег.
- Кидай, кто сколько может
- Хоть да копейку положи
- От последнего то, не убудет…
От всего услышанного, я остановился снова и резко обернулся, боясь хоть на секунду пропустить происходящее – «Я вдруг для себя осознал, что на самом деле они затеяли». В это время: Солдаты бросали деньги в чью-то шапку, передавали её между собой, дальше по очереди к продавцу, и продолжали возглашать – «35-го Сибирского полка! Так вот, непременно сказывай». В эти саамы секунды, я подходил обратно к харчевне, уже на встречу к бегущему ко мне солдату с торбой в руках – «И мне, во всё происходящее с трудом верилось».
- 35-го Сибирского полка! Кланяйтесь, ваше благородие за всех нас, - восторженно прокричал подбежавший солдат и отдал мне торбу с продуктами.
- Непременно! Непременно буду говорить за вас Сибиряки, - во весь голос я попытался закричать, сорвавшись на хрип. Смотревшим, в это время на меня солдатам, уже неподвижно замершим, и до последнего ожидающим моего ухода – «С какой-то большой надеждой в своих глазах»…
- Вот они какие, Сибирские стрелки, - подумалось мне. Когда я направился и уже шёл по улице обратно под гору, к штабу дивизии. Тем самым: Наверно этим отвечая себе, на тот вопрос, который мучил меня, эти последние два дня. За то время, что я так наивно полагал:
- «Что сумею разгадать и за это короткое время смогу понять нравы Сибиряков, и их самобытность». Но чем дальше я теперь уходил и отдалялся, от стрелков 35-го полка. И того, что только что, там со мной произошло- «То тем, с наибольшим прискорбием я для себя открывал, что ничего по-прежнему не знаю: Об этих людях и о той другой войне не напоказ»…
Вернувшись к штабу дивизии, я застал Дерягина с Купенским, ещё только выходящими из здания штаба, в окружении провожающих офицеров. Они все вместе громко смеялись, о чём-то таком как мне показалось, приземистом непрестанно шутили – «В общем, всё ещё никак не могли распрощаться». Я же, всё это наблюдая, задержавшись в это время у нашей повозки, отдал свою ношу нашему извозчику и наказал всё это дело аккуратно уложить.
- «В лучшем виде будет исполнено», - всё ворчал и повторял, извозчик мне в ответ копаясь в багаже.
- А сказывай мне друг любезный?; - сказал я, вновь обращаясь к извозчику – Припомнишь ли ты ту деревню, да место на обратном пути – «Где выдалось нам, никак как вчера, пережидать тот дождь».
- От чего же нет, - дёргая за шлейки багажа, он ответил – Это ваше благородие сюда занесло в первой; А я, поди, самых первых дней попал на эти дороги, - сказав это, он выдохнул, и соскочилс повозки.
- Так не сочти за труд тогда любезный – «Стал я без промедления просить извозчика, на обратном пути остановиться у того дома, с низкой, чёрной крышей»
- Всё будет исполнено ваше Благородие, в самом лучшем виде, - снова продолжил ворчать себе под нос извозчик, а толи напевать эти слова…
- Александр Васильевич, - услышал я позади себя голос Купенского – «Что же, это вы нас оставили! Ушли неожиданно куда-то», - спрашивал он меня с каким-то сарказмом в голосе. А я, в это время стоял, не оборачиваясь, и мне просто хотелось молчать. Но, я прекрасно знал, что этому человеку лучше ответить шуткой, иначе на всю оставшуюся дорогу он просто станет невыносим.
- Эдуард Романович, - я, обернувшись, вскрикнул ему, и в ту же секунду попробовал отшутиться – «Где же это вы потеряли, нашего драгоценного Павла Алексеевича! Не уж то, решили уехать без него»
- А-а, вот теперь то, я узнаю вас Чернин, - замахал мне указательным пальцем Купенский – Шутить изволите! Это уже хорошо, - сказал он. И стал что-то дальше говорить, по поводу того – «Что их снова настойчиво уговаривают и приглашают задержаться к обеду», - тем самым наверно спрашивая, этому моего мнения. Но к этому времени: Уже Дерягин, с офицерами штаба дивизии подходили к нам, о чём-то непринуждённо между собою беседуя. И мой ответ Купенскому, уж без того наверно был понятен, в маём взгляде и нежелании с ним дальше о чём-то продолжать разговор…
- Господа! С превеликим сожалением мы вынуждены покинуть вас, - во всеуслышание заявил Купенский подошедшим офицерам, вскочив на подножку коляски
–Не терпящие отлагательств, дела службы, заставляют нас отказаться от вашего гостеприимства, - виновато закончил оправдываться Купенский.
Дерягин поддержав Купенского, в это время, тоже стал приносить свои извинения, перед раздосадованными Сибиряками, говоря им – «Что в этих краях мы не в последний раз»: Всё дальше как-то постепенно и незаметно перешло в прощальные возгласы; Пожелания счастливой дороги; И непременной удачи всем нам.
От части, в эти самые мгновения, чувствуя свою вину, за отказ Сибирякам – «Задержаться у них на обед». Я прощаясь, сей час пожимал им руки, и мы все хлопали друг друга по плечам. Мы прощались так дружественно и искренне, может быть даже – «По-домашнему что ли», - что мне казалось, что я чего-то недопонимаю. А впрочем, каждым из них уже был прожит целый год войны, а значит моему мнению здесь – «Пока только описательный характер», - думал я, усаживаясь в коляску.
- «Не забывайте нас! Ждём вас непременно снова!», - провожая нас, закричали нам вслед Сибиряки…
Половину обратной дороги мы ехали, рассуждая о радушии и гостеприимстве наших Сибиряков. И вспоминая в эти минуты, запомнившиеся каждому из нас, определённо какие-то моменты этой поездки. Сей час–«Обсуждали их; Делились своим мнением», - в общем, вслух высказывались о том или ином, увиденным нами за эти два дня. В какие-то секунды мне казалось: Что Купенский не подавая вида, затаил на меня обиду, за несостоявшийся по моей вине обед в штабе дивизии. Но после, его высказываний и умозаключений, сделанных по поводу моей работы. С его слов – «Которая для меня ещё только начинается и предстоит», - я понял в этот момент, глядя ему в глаза, что в чём-то на счёт его ошибался. Что до этого дня:
- «Я видел и представлял его себе, не совсем тем человеком, которым он является на самом деле». Да, он был по своей сути и натуре излишне грубой личностью; Позволял себе такие же шутки в отношении нас, и не всегда к месту - «Но зато он был в этом весь, какой он есть на самом деле»; Без лишней фальши, прямолинейным человеком. Что называется, до всей глубины своей души, в общении с людьми, чертовски упёртой личностью. Что в свою очередь, никак не скажешь того же в отношении нашего фотографа Дерягина; Который всегда и везде был со всеми дружелюбен – «И тем самым», - порой мирил нас всех между собой…
- Ты р-р! Будь она не ладна, - завопил извозчик на лошадь, и мы в туже секунду остановились на месте – «Как вкопанные». Высовываясь и выглядывая из коляски: Мы в какой-то момент, было стали выяснять причину нашей остановки у виновника сего. Купенский в это время, орал во всё горло на извозчика – Да что же, это ты сучий сын творишь такое…
Ну, а извозчик медленно обернулся к нам, и своим протяжным голосом, словно распевая свои слова, проговорил:
- Ваше благородие сказывали остановиться – Так вот! Ежели надобно, то это та самая деревня и есть…
Я, вспомнив о мальчике, спохватился: Да говорю извозчику – Благодарствую братец! Всё верно – Всё верно. Да уже выскочив из коляски, прошу его распаковать, и подать мне ту самую торбу с продуктами, что он укладывал перед нашим отъездом. А меж всем делом говорю – Господа! Простите Бога ради, - мол совсем запамятовал – «Осталось у меня здесь дело одно не законченное». На что: Купенский с Дерягиным, смотрят в ответ мне удивлённо, да переглядываясь между собою, пожимают плечами – Ну, коли так! То не медлите Чернин – Поспешите! Мы вас непременно ждём, на этом месте…
Наверно спустя какие-то мгновения промедлений: Я, взяв торбу из рук извозчика, уже шёл узкой тропинкой, между молодых яблонь к знакомому мне дому, - с низкой крышей и почерневшей на ней щепой. В моих мыслях, теперь только мелькало одно – «Отдам гостинцы, скажу за Сибиряков 35-го полка и сразу обратно». Уже приблизившись к дому, и остановившись внезапно у дверей, так и не решаясь окончательно войти: Я было отступился с порога и подошёл ближе к одному из окон, – «в котором как мне показалось что-то мелькнуло». Присмотревшись лучше, я наклонился: И вдруг сквозь помутневшие стёкла окна увидел детское лицо мальчика. Он сидел, облокотившись руками о подоконник окна, и смотрел в это время на улицу, словно сквозь меня куда-то вдаль, дальше…
- «Прости Господи!», - в тот же миг подумалось мне – «Как же, это он мог видеть?»
Я помахал ему рукой через окно: Что бы окончательно убедиться в том, что он, - на самом деле слепой. И мальчик действительно, кажется, на мои жесты никак не реагировал. Правда, спустя какое-то мгновение – «К огромному моему удивлению», - он вдруг неожиданно для меня: Улыбнулся как-то мне и приложил свою ладошку к стеклу…
В это мгновение: Ошарашенный всем увиденным, я отскочил от окна, наблюдая в те же секунды, как мальчик обернулся и исчез где-то в полумраке дома.
- «Ох, и довольно же с меня», - тут же, мысленно пронеслось у меня в голове. И я,направившись: Не раздумывая, подошёл обратно к двери, и отворил её. Переступив через порог дома, я вошёл со словами:
- Доброго вам дня будет! – Хозяева то дома?; - спросил я громко, проходя вовнутрь, туда, где мы ещё вчера все вместе гостили и пили чай за столом.
- И вам, на и всего Божий человек, - ответил откуда-то голос хозяина.
В это время: Я увидел его сидящим на длинной скамье, он собирал в букет, какие-то высохшие цветы, а ни то травы. Что были рассыпаны ворохом по всему столу, а некоторые уже из них были связанны в пучки и весели рядами у потолка.
- Выдалось давеча! Никак, как вчера – Дождь случилось у вас пережидать, - сказал я.
- Было дело! А как же, помню, - ответил хозяин, и дальше мне продолжил вспоминать – «Как я, тогда куда-то торопился и убежал без оглядки».
- Да-да! Видите ли, некрасиво вышло, - виновато отвечаю я ему, стараясь, как бы пропустить этот момент. А сам думаю: С чего бы это, мне свой разговор начать, - никак слов нужных не найду. А он, в это время: Всё старается мне в глаза заглянуть, да копошась в своих травах, как-то так, не навязчиво меня спрашивает:
- Так может господин военный! – Второпях, вчера позабыл у нас что?
- Да, видите ли, - оправдываюсь я, – Вот решил на обратном пути заехать, вашему мальцу гостинцев передать. А тут ещё по всему:
- По этому случаю прознали Сибиряки, которых я в Слободе повстречал. Так те, и вовсе сумку с продуктами собрали, да мне велели сказывать, что это ему, за 35-й Сибирский полк, значит…
Услышав это, хозяин дома неожиданно встал со скамьи, на которой сидел. И повернувшись к иконе в углу дома, перекрестился со словами – «Божьи люди! Храни их Господи». После этого обернулся обратно ко мне, и уже принимая из моих рук торбу с гостинцами для мальчика, мне сказал:
- Митька, невинная детская душа – Приходиться моей покойной дочери кровиночка…
- Вот как, значит Митька!!! Нашего героя величать, - громко воскликнул я, оборвав неловкую паузу – Так, где же он? Куда запропастился, - уже продолжил я шутя, спросив хозяина; Одновременно, тем самым давая понять мальчику, что его желают видеть и зовут…
- Митька! Хорош ты, отзовись уже, - позвал внука хозяин дома, тем самым как бы поддержав мою инициативу. И в тоже время, указал мне рукой на висящую у печи ширму, как бы давая мне понять– «Что мальчик находится за ней и просто так не выйдет».
Держа по-прежнему в своих руках кулёк с угощением для Митьки.Я осторожно отдёрнул висящую занавеску, и заглянул за неё: Мальчик с испуганным лицом, в это время сидел на скамье у окна. Он сидел, насторожившись, вслушиваясь в мельчайшие детали и звуки вокруг себя, - словно пытаясь уловить в этом любые изменения.
Сделав навстречу пару шагов, я поздоровался – Здравствуй! Мой юный друг Митька, - сказал я. И, не дожидаясь от него ответа, продолжил говорить – «Что принёс для него, сладкие угощения».
- Да вот же, возьми это тебе, - сказал я. И протянув кулёк с угощениями, осторожно его передал мальчику в руки.
- Попробуй! Не бойся же, это вкусно – Ну, скажем, напоминает чем-то сахар, - объяснял я Митьке. И помогая, в это время приоткрыть ему кулёк, присел рядом с ним на скамью, при этом брякнув о пол, своей саблей…
- Что это было?; - вдруг взволновано спросил Митька.
- Что именно, - переспросил я, ещё какое-то время, не понимая, о чём он меня спрашивает…
- А-а вот это, - догадался я, поправляя свою саблю на поясе – Это моё оружие – «Без него на войне, понимаешь ли, никак нельзя», - было начал рассказывать я Митьке, но остановился, в эти секунды, наблюдая; Как он, отложив свой кулёкс угощениями на подоконник окна, протянул ко мне свои руки:
- Можно? Можно подержать немного, - спросил он.
Я отстегнул свою саблю, и в ножнах протянул мальчику – Вот держи, только покрепче, - сказал ему я.
Он тут же, наугад взял из моих рук саблю, положил себе на колени, и на ощупь пробежался своими пальцами рук по ножнам. Нащупав рукоять оружия, и сжав её в своей руке, Митька дрожащим голосом спросил:
- А вам приходилось ей бить врага?
Я в ответ ему говорю – «Что, к моему сожалению, мне ещё не выпадало такой возможности. И что моя служба в своём большинстве; Заключается в том, что бы писать и рассказывать, о славных подвигах наших солдат». Митька, после услышанного, немного нахмурился, и с каким-то сожалением в голосе запечалился – Ум-м, обидно-то как…
В это время, я поглядев на свои часы, было, уже засобирался сказать Митьке – «Что мне пора уходить», - и даже уже встав со скамейки, потянулся за своей саблей:
- Ну что мой друг, - сказал я – Мне надобно безотлагательно идти.
И не успев ему ещё сказать, - прощай. Я вдруг остановился, не посмев из рук его забрать своё оружие. Которое: Он, сжимая, в своих руках держал, не отпуская; А на его лице, обида превращалась в слёзы:
- Да ладно, свидимся ещё, - попытался тут же я его утешить.
Хотя это было уже тщетно, да бесполезно. Мальчик не хотел ни чего слушать, и только жалобно завывал от обиды и огорчения. И всхлипывая сквозь слёзы, продолжал просить:
- Как же, как же это! Разве вы не расскажите мне - «О тех солдатах, о которых говорили моему деду»…
После слов Митьки. В те же секунды, глядя в его обиженные глаза, я понял – «Что не имею права! Да и не смогу просто так уйти, не чего не рассказав ему, о тех Сибиряках что передали ему гостинцы. И так просили меня, ему рассказать за 35-й Сибирский полк».
И по тому, решил я – «Что не убудет от Дерягина с Купенским». И ещё даже не зная, с чего начать свой рассказ Митьке. Снова уселся обратно на скамью рядом с ним и сказал ему:
- Ну что ты будешь делать – Будь по-твоему, Митька!
Но на самом деле, я пока ещё даже не имел представления, с чего, мне начать говорить. И подбирая нужные слова, как вступление в оркестре – «Ходил вокруг, да около», - прежде чем, что-то вразумительное сказать.
- Ну, брат Митька! Дело было, - «Как же это сказать?», - я снова растерялся.
И немного выждав, на этот раз: Вдохнув полные груди воздуха, и отпустив все тревожащие меня мысли, - я успокоился. И дальше, плавным, размеренным голосом начал свой рассказ, с истории Сергеева – «О Сибиряках, что захватив остров, героически сражались с неприятелем». Уже потом и про захваченных в плен, двух мокрых и смешных германцев, я после рассказал Митьке. И как Сибиряки 35-го полка, собирали ему гостинцы и просили…
Тут Митька меня остановил жестом, подняв свою руку и показывая мне свою ладонь сказал:
– Знаю! Всё знаю, - сказал он.
После чего, Митька без остановки стал бормотать, неразборчиво какую-то молитву. И при этом, неустанно крестясь, и один за другим произнося чии-то имена –«Прося у Бога за них»…
- Вам пора, ваше благородие, - шепнул мне подошедший ко мне хозяин. И немного отведя меня в сторону, сказал – «Что лучше теперь Митьку не беспокоить». Объясняя это тем, что – «Мол, случается у Митьки за других молиться. И что дано, ему видеть, вещи совсем другие, в отличие от нас». Я конечно в свою очередь, ничего этого не понимая, не стал выяснять у хозяина дома, в чём тут дело. И что бы это могло значить? И от того, в скором времени: Попрощавшись с ним, я вышел во двор, - и поплёлся в сторону ожидающей меня коляски.
Я шёл обратно, с каким-то чувством лёгкости и успокоения – «Словно какая-то гора упала, с моих плеч». Я касался попутно веток деревьев, останавливался. И в какой-то миг, оборачиваясь назад снова пристально вглядывался, в покидаемое мной место.
- «Буд-то прощаясь, с ним навсегда»…
2
Январь 1916 года – Западный фронт.
С теплотой в душе вспоминаю, минувшие дни осени. Когда ещё война: Казалась для меня, неким приключением.
-«Потому, как ныне же», - прошедший декабрь и уже почти январь, стали для меня переломным временем. И сей час – «Смерть и кровь», - являются для меня здесь обыденным и частым явлением – «Но, ни как ещё не привычным для меня зрелищем».
Наша редакция и штаб армии, всё ещё по-прежнему располагаются в том же месте, в деревне Будслов. А застывшая, с августа на одном месте линия фронта, по-прежнему остаётся на том же месте, просто погрузившись в оппозиционную войну.
- «Ах, как же хочется согреться: Согреться и что бы в очередной раз, без надобности ни дёргали дверь на улицу» Но это неизбежно в нашей редакции, тут уже давно не оттаивают стёкла окон. И только спасает постоянный горячий чай, да свободное место у печки.
-«Снова мелькают перед глазами лица, и всплывают воспоминания: Из той первой, моей поездки на передовую» Тогда, в тот день мы все втроём благополучно вернулись обратно. И распрощавшись у штаба, разбежались, каждый по своим делам.
-«Я помню: Как тут же, не медля», - принялся писать в редакции, свою первую фронтовую статью. Как просидел над ней всю ночь, выверяя каждое своё слово – «Что бы, ни дай Бог», - не осталось, ни одной малейшей зацепки для цензуры. А поутру! Этого словами не передать, как я смотрел в глаза Дерягина, боясь услышать от него – «Что фотоматериал не получился». Но счастье, всё обошлось тогда. И тем же днём мою статью одобрили, и включили в набор в первое же издание.
В те дни для меня, всё складывалось наипрекраснейшим образом. В редакции, мне снова готовили очередное задание. И даже без лишней скромности, подключили к этому меня.
- «Но проку из того», - думал я. Что среди стопки донесений: На меня пал выбор, указать на одно из них пальцем.
Я прекрасно понимал, что куда бы теперь не поехал: То всё равно, привезу обратно огромный мир историй. На много, гораздо больше, - чем и так, требуется от меня редакции. Так что, как нечто особенное и важное для меня – «Я сие доверие не воспринимал». И отшучиваясь, всегда говорил нашему редактору – «Что особых предпочтений, по этому поводу ни изъявляю» - «Да, и каждый: В сущности, должен делать свою работу».
- «Но тут и взаправду»
С момента первой моей статьи, выезды на передовую стали для меня постоянными и частыми. Нет, не сказать, что каждый раз всё было беззаботно и легко – «Поистине! Уж всего хватало». Иной раз, плутали лесными дорогами; То и дело, ломались в пути; В ночи пережидали непогоду.
-«И верно теперь будет сказано», - что последующие выезды, с той первой поездкой, ни как не сровняться. Может это просто время года повлияла, может добродушие, и гостеприимность Сибиряков сказалось. Как знать, как знать…
-«Митька, внук знахаря», - вспоминается мне в последнее время часто.
За всё это время, с момента нашей первой встречи и до сего дня. Мне ещё не раз выпадал случай, теми местами проезжать, мимо дома деда Захара и Митьки. Так я, как и обещался, каждый раз к ним в гости и заглядывал. То гостинца, у нас в харчевне, какого соберу, да мимо проезжая, заеду, передам. То на обратном пути немного задержимся, трав у деда Захара прикупить. Уж очень они пришлись ко вкусу, нашему фотографу Дерягину. Да и Купенский, на всё это дело глядя: Бывало пол рубля от-жалев, положит на стол деду Захару и говорит – «Ты мне от кашля что подбери». Так вот случалось, иной раз заедим ненадолго. Купенский и Дерягин, пока себе трав выберут, я да Митьку и проведаю. Гостинца передам ему. А Митька: Искорка Божья! По обычаю, напоследок только перекрестит нас в дорогу, и неразборчиво как всегда взахлёб что-то проговорит – «Дороги лёгкой, дней светлых…»
От чего-то после его слов, мне всегда на душе становилась легко и так спокойно. Что я даже, в какой-то момент стал ловить себя на мысли – «Что я начинаю чувствовать, ответственность за его жизнь» Даже cей час, думая об этом и вспоминая нашу первую встречу с Митькой. Когда он, поимённо вслух проговаривал все имена 35-го Сибирского полка и молился за них. Меня неизбежно от этих воспоминаний бросает в дрожь. Я снова ощущаю себя маленьким ребёнком, не понимающим этот мир. Кто я, в этой мясорубке войны? Почему моему сердцу близки и святы, слова маленького слепого мальчика – «Говорящего о Боге», - словно тот его держит за руку…
- «Как сложно мне в сею секунду, думать об этом»
Я смотрю в завтрашний день, а из головы никак не выходит маленький слепой мальчик – «Митька». Я до сих пор, всё ещё не понимаю, всего происходящего в моей жизни. Я не знаю, что ответить себе, на мои размышления о Боге. Но я точно знаю. Вот прошёл ещё один день января, ничем не лучше и не хуже, чем все предыдущие дни. Правда, сегодня где-то с полудня я был раздосадован, одной потеряй.
Мои серебряные часы: Что я всегда носил собой на цепочке в кармане, были где-то мной утеряны.
- «Всего ничего», - на первый взгляд, казалось бы обычные часы
Но только вот чем мне они были дороги. Так это тем, что они мне были подарены моей матушкой, с её памятной фотографией внутри.
Так вот: Я, в поисках истоптал сегодня весь снег в кашу, перед входом в нашу редакцию. Где предположительно в последний раз их доставал, что бы взглянуть на время. Но так, в итоге нечего и не нашёл.
- «Где там!»
Сколько раз я уже выходил на поиски. В надеждах, что может быть в этот раз, мне повезёт. А всё снова оказывалось безрезультатно. И вот уже к вечеру, когда стемнело, я смирился, с этой потеряй. И теперь сежу в нашей редакции один у печки. Потому что к этому времени уже все разошлись и только ещё доноситься шум из типографии. Да иногда своим присутствием беспокоят дежурные, периодически подбрасывающие дрова в печки.
- «Верно! Уже излишне и я задержался» - «К ужину домой пора.
Может при случае, что ни будь из последних новостей, Валенский расскажет. Он о последнем, всегда лучше осведомлён, - чем любая газета. Если даже не лучше…»
В этот вечерь: Вернувшись, к себе на квартиру я застал Валенского уже дома, за ужином.
- Право же! Простите Александр Васильевич, - сказал он, увидев меня – Я уж, вас никак не ожидал сегодня увидеть.
- Время нынче такое, Дмитрий Сергеевич, - отвечаю я ему, в это время, вешая свою шинель – Приходиться по-другому его ценить.
- «Тут скажем, что я слукавил. Не мог же я ему признаться, что все полдня до глубокого вечера, провёл в поисках своих потерянных часов»…
- Ну, да это не беда, - говорит мне Валенский – Ужин то, ещё горячий…
- Артёмка!
Отложив в сторону свою вилку, крикнул Валенский – Артёмка! Да где же тебя черти носят, - ещё раз прокричал Валенский. И уже только тогда, из-за двери показалось лицо Артёмки, с виноватым видом.
- Чего изволит Ваше Благородие! Чего изволите, - потирая свои заспанные глаза, переспросил Артёмка.
Валенский не сдержавшись, до раздражения в голосе повысил свой тон – Подавай на стол ещё один прибор, да ужин неси горячий.
- Да пошевелись же паршивец, - прикрикнул в конце ещё Валенский, и успокоился только тогда, когда тот исчез за дверью.
К этому времени, я уже расположился за столом, напротив Валенского, и было, уже хотел завести с ним беседу, что-то спросить. Как вдруг, Валенский словив мой взгляд – «Словно сорвал с языка мои вопросы».
- Что бы вы ни спросили меня Чернин, по поводу перемен на фронте. То я вам отвечу одно: Перемены ожидаются, в самое ближайшее время. Только вот точного времени, я думаю – « Не знает и сам Господь Бог…»
- Видите ли, Александр Васильевич, - Продолжал говорить Валенский – Армия, на сегодняшний день в ожидании, решительных наступательных действий. Но хитрое ли это дело, взять и завтра пойти в бой, в атаку на прорыв.
- Этими поспешными действиями, - продолжал рассуждать Валенский – «Мы не сможем переломить ситуацию в свою пользу. Кажущееся промедление, и выжидание ставки, это уже и есть действенный инструмент ведения войны. Среди Германцев уже на фронте паника и недовольство сложившимися обстоятельствами. Нами достигнута, вышей степени секретность по наступательной операции армии. Что у Германского командования больше не осталось в том сомнений. И в нашем направлении уже переброшены целые корпуса Германских войск».
- А наше наступление как факт: Мало что уже изменит, - Валенский после сказанного, как-то хитро мне улыбнулся и говорит - Уже сыграны все невидимые роли.
В туже секунду: Я что-то хотел было переспросить Валенского, но в это время мы прервались и замолчали. Артёмка подал посуду и горячий ужин.
Теперь сидя молча за столом, я понимал, о чём говорил Валенский и что он имел виду – «Про сыгранные роли». Потому как ранее в разговорах и беседах с офицерами полков, я не раз уже слышал, о перебежчиках с германской стороны. Которые с безумием и страхом в глазах утверждали: Что с нашей стороны в Германских войсках, ожидается грандиозное наступление. И нервы у всех на пределе; Дополнительно стягиваются резервы и подкрепление.
В этот момент я думал – «Да, роли были сыграны. И кульминация этой игры, была обречена искупаться в нашей крови» - «Не такова ли, этому неизбежная цена?».
В этот поздний вечер, мы ещё много о чём говорили. Вспоминали наше скромное фронтовое Рождество, что мы отмечали в особняке с офицерами штаба. И как потом возвращались к себе на квартиру, и по дороге много философствовали, говорили на извечные темы. А потом, в доме ещё долго сидели за нашим праздничным столом. И навеселе, не найдя для себя лучшего развлечения – «Одаривали хозяина и хозяйку дома, какими-то наспех придуманными Рождественскими подарками». Вспоминая, всё это сей час, мы искренне с Валенским смеялись над собой и шутили. В этот поздний вечер, а точнее уже в наступившую ночь, нам не хотелось больше говорить и думать о чем-то плохом. Потому что на фронте и так без лишних слов понятно – «Что здесь драгоценна каждая минута жизни».
Где-то около часа ночи, подустав от всех разговоров, мы замолчали – «И задумались каждый о своём». В ту же минуту после недолгой паузы, мы вдруг обоюдно согласились с тем: Что время уже позднее, и пора расходиться.
- Отложим на лучшее время наши беседы, - устало сказал Валенский.
Я поддержав его, сказал – Спокойной ночи Дмитрий Сергеевич, - и поскольку мне было ближе, закрыл керосинку. Свет в комнате погас.
Уже немного позже, засыпая в тревожных чувствах, - я думал – «Что ответить в своих письмах родителям».
- «Что написать моей нежной душе Анне», - этому милому и нежному созданию, с которым оборвала мои отношения война. Так и не дав, им сложиться, и перерасти в нечто большее и судьбоносное. Я думал обо всём этом, и мне становилось с каждой минутой всё тревожнее на душе. В комнате было как всегда жарко и душно. В эти зимние дни, хозяева топили так исправно, что временами приходилось открывать форточку, что бы проветрить. Вот и в этот раз: Я не выдержав встал и открыл форточку, - и теперь стоял у окна, и всё никак не мог надышаться свежим воздухом. В это время Валенский уже спал, и даже что-то вслух бредил во сне.
- «Наверно за всю свою жизнь, этот человек не сможет выговориться», - подумалось мне. И я закрыв окошко, обратно вернулся в кровать. Теперь я снова думал о многом, и мне дышалось легче и спокойнее…
Наступившие дни февраля выдались серыми и ветреными. Промозглая погода, простуда, эти обстоятельства угнетали меня морально и физически валили с ног. За этот прошедший месяц в нашей редакции почти ни чего не изменилось. Ну, разве что – «Выезды на передовую, теперь стали длительными», - в связи, с отдалённостью как самой передовой, так и некоторых редакционных заданий. Да и ко всему, это было ещё обусловлено трудностью самих поездок в зимних условиях.
- «За весь февраль если подсчитать», - то мы в составе группы выехали, всего то – «Лишь два раза по заданию редакции». И в среднем, на каждую нашу поездку ушло, больше чем неделя времени. Тут не мудрено. Что уже начали со всех сторон поговаривать в наш адрес – «Что мы нигде не поспеваем и работаем впустую».
- «А что скажешь в ответ? Поди объясни, что не от нас это зависит»…
В эти дни фронт и так лихорадило: Постоянное ожидание атаки и долгое пребывание солдат в окопах на передовой – «Неизбежно озлобило человека», - этими трудными и изматывающими условиями.
- «Вот и объясни им, почему не своевременно газета выходит»
- «Да почему иной раз, и вовсе не привозят?»
Но с тем: Я, не считаясь со своей простудой, снова выезжал на задания нашей редакции. И по-прежнему брал собой свою папку и рисовал – «Собирая из мелких сюжетов, для себя одно слово – Война». А между поездками: Вернувшись, обратно в редакцию я снова погружался с головой в работу. К тому же, агитационная рубрика, что печаталась в нашей газете, ныне же, дополнительна была поручена мне.
- «Не то, что бы это всё было сложно для меня»
Но эта работа по своей сути, как мне казалось, была лишена любого творческого процесса. И потому, как виделось мне, в эти первые весенние дни марта – «Это дополнительное поручение, просто повисло надомной, никчемным и излишним грузом»
- «Но ерунда», - думал я – «По крайней мере, с завтрашнего дня. На ближайшие как минимум четыре дня, нам в составе группы предстояла поездка в 37-й пехотный полк. Сегодня только оставалось за малым; Получить и ознакомиться с заданием редакции; Заглянуть к Дерягину, и известить его о поездке. Ну, а Купенский как всегда, и сам один из первых, кто осведомлён о данном предприятии в первую очередь. И со всеми бумагами и пропуском, как всегда объявиться к утру».
- «Пожалуй, это всё на сегодня»
За исключением того: Что остаётся, немного раньше вернуться на квартиру и подготовиться к поездке. Да раньше лечь спать…
Заглянув, в ближайший час к главному нашей редакции. Я без лишних дискуссий с ним, забрал у него своё утверждённое поручение. Он как всегда, пожелал удачи нашей группе; И что-то там ещё промямлил мне напоследок, - но я его не расслышал. Я в это время, спешно вышел из его кабинета озадаченный мыслью – «Где же мне отыскать Дерягина». И тут же, направился к главному выходу.
- «Где к моему удивлению», - в те же секунды на пороге, и столкнулся нос к носу, с самим Дерягеным.
Мы проговорили ещё около получаса с ним, о предстоящей поездке, и в конце, нашего разговора условились – «В семь утра встретиться в редакции у меня». На том, сегодня мы и расстались. После чего: Я сразу же поспешил к себе на квартиру, как и планировал, - что бы подготовиться и выспаться перед поездкой…
Утром следующего дня, когда на улице ещё было темно, мы выехали прежним составом в 37-й пехотный полк. Погода на тот момент, после ночных заморозков, казалось бы, стянула и подсушила нашу дорогу. Но после десяти проделанных нами вёрст, как оказалось, всё снова вернулось на круги свои. И теперь мы ехали по привычному для нас бездорожью и распутице. Скажем так, - что рассвет мы застали в дороге. Временами я наблюдал, как в дали, в оторвавшихся от горизонта тучах пробивается свет солнца. От этого на душе в эти секунды становилась так тепло. Что неистово по детски, всё вокруг мне казалось неким сказочным сном. Так мы преодолели половину пути: В тишине и спокойствии, - не проронив за всё время, друг другу ни единого слова. Пока незаметная оживлённость на дороге, не переросла в невыносимый шум и грохот вокруг нас. Навстречу нам потянулись вереницы обозов с ранеными. Нам приходилось временами сворачивать на обочину, и ожидать пока они проедут. Мимо меня, проплывали лица раненных солдат. В их опустошённых глазах, мне виделось дикое безразличие ко всему происходящему. Стоны раненых то отдалялись, угасая где-то позади, то с новой силой нарастая, приближались…
-«Мне хотелось закрыть глаза, и замкнуться в себе, - что бы больше не видеть всего этого. Но что-то другое внутри меня, в это время заставляло, не отрываясь на всё смотреть. Слушать, душа раздирающие крики умирающих солдат; Раненых стонущих непрерывно свои молитвы Господу. И видеть, в их руках намертво сжатые нательные кресты»
Не выдержав нагнетающей обстановки: Купенский засуетился первым, и что-то ворча про себя, - достал из своего планшета карту. Разложив её у себя на коленях, он после недолгих раздумий, небрежно ткнул в неё карандашом – Здесь, - сказал он – «За деревней Брусы, нам останется всего четыре версты». В это время мы все дружно склонились над картой, рассматривая, как Купенский карандашом проводит по нашему маршруту.
- «Вот здесь за небольшой речушкой налево, и мы почти на месте», - сказал Купенский, показывая нам карандашом.
В эту секунду лошади рванули с места, и мы снова начали движение вперёд, выезжая с грохотом на дорогу.
- В общем, Господа! Осталось совсем немного, - подытожил Купенский, складывая и пряча обратно в свой планшет карту…
Взбивая, грязь колёсами мы снова тряслись в дороге, преодолевая свой путь в 37-й пехотный Екатеринбургский полк. В какой-то момент нашей дороги, раскаты артиллерии и взрывы снарядов вдруг стали так отчётливо слышны, что от этой непрерывной слышимости стало как-то жутко на душе. Но спустя некоторое время, да и в пути уже немного обвыкшись, я в конечном итоге перестал предавать этому значения. И попросту стал воспринимать, бесконечные раскаты артиллерии как что-то неотъемлемое и уже привычное для меня. Ведь всё это пока было где-то там – «Вдалеке. Всё это где-то там вдалеке, там, - куда мы сей час направляемся», - думал я.
Раскачиваясь, и то дело, подпрыгивая на ямах, мы всё ещё по- прежнему ехали: Уже минув ту деревушку, что не так давно упоминал Купенский, - на карте. Её мы так и не смогли рассмотреть из-за скопления обозов и людей. Проехали дальше с полуверсты вдоль поля, не большим пролеском, и только потом въехали в сосновый лес, - или то, что было когда-то сосновым лесом. Сосны и ельник вокруг нас весь был избит шрапнелью, а то и вовсе кусками вырезан для нужд передовой. Впрочем, теперь это всё под снегом выглядело так мрачно и угнетающе – «Что и сказать по этому поводу было больше нечего». За недолгим временем. Словно за какие-то считаные минуты, проскочив болотистую местность, мы въехали на мост небольшой речушки. И тут, сразу потянуло пронзительным холодом до содрогания в теле – «Тёмная и холодная», - река неспешно куда-то несла свои воды. Потрескивал обросший льдом камыш, - после ночного заморозка. Вода выглядела вязкой и непрозрачной, напоминая собой – «Густой свежий мёд». Прокатившись с грохотом по мосту, и сразу свернув налево: Мы встретили идущий в нашем направлении полк. Мы по дороге нагнали пару рот, но нечего толком вокруг нельзя было разобрать. Нас тут же обступили солдаты, и теперь мы ехали среди них, немного быстрее, чем они шли. Извозный, всё время покрикивал – «Сторонись», - но от этого, не становилось быстрей, и мы по-прежнему медленно сунулись сквозь людскую массу. Среди обрывков, бесследно утопающих фраз; В звуке шагов, взбивающих вперемешку снег и грязь – В этом шуме, - мне казалось – «Вот, вот, померкнет мой рассудок». Я смотрел, на сапоги идущих солдат, и невольно думал – «В который раз мы хороним сердце, нашей России – Матушки. Ведь вот она! Нескончаемая, идёт перед моими глазами, в своих оборванных сапогах. Оборванных, да изношенных». И от этих мыслей неизбежных, мне невозможно некуда деться, и невозможно спрятаться сей час.
В это время:
Неподалёку от нас, угодивший на дорогу снаряд, сразу вызвал среди солдат суету и панику, - и те, как видимо не дожидаясь второго, сразу бросились в рассыпную от дороги. В то же промедление лёг второй, третий ближе к нашей коляске. И тут, мы пока сообразили, что и к чему, и бросились из коляски, - четвёртый снаряд угодил рядом с нами. Лошади вздыбились, и было рванули с места – «Но тут уже прогремел пятый у нас под ногами»…
Май 1916 год.
Теперь, когда после того дня прошло три месяца: Долгие три месяца, что я был вынужден скитаться по госпиталям. Я вдобавок, ко всему - до сих пор ещё обречён, валяться, в лазарете под - Санкт Петербургом. И почему-то именно сей час, поминутно и очень подробно вынужден вспоминать, свой первый месяц на фронте. Наверно за всё это время что прошло с момента моего ранения, я только и вынужден, что неизбежно жить изо дня в день одними воспоминаниями. И от этого мне порой, кажется – «Что моя жизнь для меня разделилась надвое». И теперь, в одной из них я по-прежнему, остаюсь душой и мыслями где-то там, на западном участке фронта среди знакомых и друзей. А во второй жизни: Я опустошённый и вымотанный ранениями, лежу в лазарете под Сан Петербургом, где заново учусь ходить. И ежели подытожить в двух словах – «Чувствовать жизнь». Именно так: Среди этого и прочего, я возвращаюсь обратно к жизни. Я выбираюсь к свету, стараясь в каждом прожитом мной дне, закрепить свои чувства воспоминаний на бумаге. Нет, не в рисунках. А в огромной тетради, что однажды мне привёз отец, по моей просьбе…
Так что теперь я пишу, свои воспоминания о прожитых днях на фронте. Да и впрочем, обо всём том, что так волнует и не оставляет в последнее время меня в покое. Это занятие, в какой-то мере заставляет меня цепляться за жизнь, придавая мне силы и надежду. Надежду, что по не многу начинает жить и крепнуть в моём осознании о тех мыслей – «Что моя история жизни ни должна закончиться просто так, на госпитальной койке», - среди воспоминаний ведущих меня никуда. Где собственные болезненные переживания и беспомощность однажды возьмут надо мною верх – «Так не должно быть».
Как бы не было трудно и больно:
Пусть даже последнее известие о смерти моей матушки, выбило меня из равновесия. И я, в тот день не смог присутствовать на её похоронах. Не смог её проводить в последний путь, не удосужился – «Её благодарить, за подаренную мне жизнь», - и за всё, в последний раз просить прощенья. Зато, я прекрасно помню как в тот день мой отец, принёс мне об этом, это прискорбное известие. Когда я, даже не мог приподняться с койки, и вынужден был только слушать его. И стараясь скрыть свою слабость и беспомощность, был способен ни на что другое, как только отворачивать голову…
- «Но как это будет не высокомерно сказано»
То именно с этих чувств, в тот скорбный день, преодолев свои переживания и воспоминания. Я восполнил свою душевную пустоту, новыми помыслами о книге: Объединив тем самым все свои воспоминания в одно целое. Но с тем же, не задавая для себя пока главных вопросов о будущем, как о чём-то уже решённом и неизбежном.
- Ах да, как же – Воспоминания о детстве…
Именно они меня делают терпимее и не позволяют сдаться на произвол судьбе. Почему-то отчётливо и прекрасно вспоминается мне, один из Рождественских дней, когда мне было всего лишь пять лет:
Я в то утро проснулся очень рано, из-за разбудившего меня шума в нашей прихожей; Там от чего-то спорили, мой отец с матушкой на повышенных тонах. Точнее будет сказано, что отца было слышно всегда больше всех, нежели маменьки. Она, просто как всегда выслушав очередное возмущенье отца, в конце делала резка точку, своим доводом, по предмету спора. И тогда, как правило, на третьей попытке, отец обычно уступал ей, и рассудительно в конце выговаривал – «Поступай, как знаешь!»
Но в то утро: Я помню, как открыв глаза и соскользнув с кровати – « В тот миг, Бога славен Рождеством». Я, не обращая на их споры внимания, в своей белой длинной сорочке на цыпочках подошёл к дверям своей комнаты и осторожно выглянул из-за дверей. В ту же секунду, минуя своих родителей стороной, я босиком пустился бежать в столовую. Где всегда по обычаю, мы ставили и наряжали нашу ёлку.
- «Рождественские подарки»
Ах да, моя радость и восхищение увиденным у ёлки, всегда вызывало умиление между матушкой и отцом, что бы они ни делали в этот момент. Потому что всегда после этого: Я обычно бежал к ним, со словами – «Благодаря Рождество». И, обнимая их, показывал им свои дары, стараясь тоже, с ними поделиться, чем-то из своих подарков. Да, торжество святого праздника в этот день, как ни когда возвышало в нас, самые лучшие чувства и помыслы: Квартиру окутывал запах ели; Горящие свечи и Рождественский стол – В общем, всё в те минуты для меня было волшебством и Божественным даром. Ни-то, сугробы снега за моим окном, крики извозчиков доносящихся до меня с улицы, вместе со звуком бубенцов на их повозках и санях. Всё это мне тогда казалось, таким таинственным и чудным, что в моём детском виденье в тот самый момент, умещалась целая вселенная разнообразных чувств и эмоций…
В тот день, как и в прочем это случалось во многие другие дни. Только теперь, почему-то на много ярче вспоминается, тот день на Рождество. В послеобеденный час: Матушка, одев меня, вывела на улицы города.
- Наверно, как мне сей час, кажется
Именно по этому поводу, матушка с отцом спорили так шумно поутру. Из-за того, что отец всегда был против этих зимних прогулок, в которые маменька брала меня вместе собой.
- «Чему честно сказать», - и, я не всегда был рад. Но никогда с этим не спорил. И послушно собираясь с матушкой, всегда говорил своему отцу, что этого желаю. И тем самым, как мне казалось в мои детские годы – «я вступался больше за маменьку и поддерживал её». Но, я ещё не мог тогда понимать своего счастья и той радости, что всегда стремилась дать мне матушка, ведь мне было всего ещё пять лет…
И так, мы собирались на прогулку – «Под за верительные обещания отцу, долго не задерживаться», - и спускались по деревянным ступенькам со второго этажа. Тут же, в низу на крыльце, наш слуга, на месте выловив свободного извозчика, усаживал меня в огромные сани. И мы с матушкой, под возгласы горластого кучера – «Э-э, пошла, пошла», - пускались в наше волшебное путешествие по зимнему городу.
- «Светлая душа моей матушки»
Она всегда стремилась ко всему прекрасному и изящному в своей жизни. В те годы, она ещё преподавала в лицее в школе художеств. Не сказать, что бы она сама была художником с большого слова. Но её предназначение как мне видеться, было ни в том; Что бы искусно искажать реальность, или приукрашивать её. В ней в большей степени жило виденье вполне обычных вещей. Тех вещей, что всегда мимолётны и ускользают от нашего взгляда – «Словно, вы вдруг оборачиваетесь, что бы снова увидеть, но момент уже упущен». Мая матушка всегда очень тонко чувствовала эти мгновения, и молниеносно фиксировала их в своей памяти. Что бы потом отобразить это всё детально в своих картинах. И тем самым, снова напомнить и вернуть вам, самые главные вещи в вашей жизни.
- «Как впрочем», - как в той картине.
Что всегда висела в моей спальне, и всегда всё моё детство открывала мне двери в другой мир. Мир мечтаний и воспоминаний.
– «Казалось бы, на ней изображена обычная речка, заводь, изогнутый берег и закат»
Вы какое-то время смотрите на всё это, и вот вас сложно уже вернуть назад – «Вы переступили её порог, и теперь уже где-то там далеко», - где сбываются ваши желания и мечты. Вот кем была для меня мая матушка: Преподавателем надежд и по совместительству продавцом волшебных дверей.
-«Но стоп!»
Здесь мы едим по набережной, мелькают лица случайных прохожих, и тени проезжающих мимо экипажей. Мы в скором времени куда-то сворачиваем, и вот мне видятся вывески торговых лавок. А по другую сторону, толпы бегающей детворы – «Визг, шум, крики и музыка». Мы попадаем в какое-то веселие, что с ходу завлекает и поглощает нас Матушкой. И вот уже сложно опомниться: Карусели, горки, какие-то аттракционы. Мы катаемся на санках с ледяной горки, детвора и взрослые забрасывают нас снегом. И вот мы снова летим на санях с матушкой с горки, я как все окружающие меня дети что-то кричу от восторга, и с визгом падаю в снег…
- «О Господи! По какому-то странному совпадению, это всё дальше уже вызывает у меня другие воспоминания»
В тот миг в нас угодил снаряд и нас взрывом всех разбросало. Я пришёл в сознание уже потом, лёжа в санитарной повозке. Когда санитар, приподняв меня полу сидя, стал бинтовать. А другой, что помогал ему и держал меня сзади – «Расплывчатым голосом мне на ухо, вытягивал фразу» - Всё ровно недотянет! В тот момент я нечего не чувствовал, кроме онемения в теле. И первой мыслью что мне явилось, были слова – «Я умираю», - мне хотелось их выкрикнуть, словно возвестить об этом весь окружающим меня мир. Но покалывание в моём теле сменились невыносимым жженьем, и я только мог рвано и протяжно дышать. Это теперь мои воспоминания постепенно дополняются, всплывающими подробностями. А тогда, в тот момент во мне билась одна только мысль – «Я жив! Я жив? Я ещё жив?».
Это теперь, всё вспоминается как порванный сон. Один и тот же сон, что каждую ночь преследует меня. Что словно наяву я вижу, перед своими глазами – «Лежащего на земле Купенского, уже накрытого палаткой с головой, - и только его ноги торчат из под брезента; Мимолётно предстаёт перед моим взглядом Дерягин. Он стоит у большой сосны, упёршись в неё локтем, и держится за голову. А в своей правой руке, он держит свой разбитый аппарат. Я вижу солдат, идущих с разных сторон, и снова строящихся в походную колону. У них под ногами лежат разбросанные взрывом мои рисунки из альбома – «Вот кто-то из них поднимет лист, всматривается в рисунок, - и потом сложив его в четверть суёт за пазуху». Наверно вокруг что-то кричат, но я нечего не слышу, - взводные махают руками, открываю как рыбы рты. Вот колона начинает движение и перед моими глазами снова мелькают лица – «Вот снова кто-то из проходящих солдат, с земли подхватив рисунок, на ходу рассматривает его. Вот кто-то ещё и ещё». В этот миг в моих глазах всё темнее и темнее, в уходящем сознании я чувствую только дикий страх перед смертью…
Лето-Осень 1916 года.
Последние дни, что я пробыл в лазарете: Я провёл в нервных ожиданиях и волнующих порывах собственной души – «Вернуться снова на фронт». Я прекрасно понимал, что вторая армия уже на тот момент была отведена в резерв, после ряда попыток и неудач прорвать линию фронта; И что теперь её дальнейшая судьба была только одному Богу известна. Но с тем, для меня это была мая вторая армия, наша редакция при штабе. И моя работа, в которую я снова грезил окунуться с головой, - как только в лазарете встал на ноги. Но пока, для меня это только были – «Боль и мечты». В моих попытках и походах, к главному и коменданту лазарета я снова и снова получал один и тоже ответ – «Любезный! Нам искренне, будет жаль вам сообщить – Что в нынешнем вашем состоянии, вы недоедите даже до фронта». Все мои бесполезные доводы и просьбы тут же меркли, после этого ответа. Уже потом, в дальнейших моих визитах к коменданту, я в его глазах встречал искреннее мне сочувствие и понимание. Когда я в очередной раз старался ему донести свою мысль о том – «Что для меня эта война, по воле Господа, состоит из слов, что ждут и копятся на моём кончике пера». Но, к сожалению, на этом всё его понимания и заканчивалось. В такие моменты Василий Фёдорович, отвлёкшись от письма в журнале, был вынужден всегда глядеть мне в глаза. Что крайне редко, - как я заметил, - ему это делать в беседах с людьми доводилось.
- «Чернин! Всевышним умоляю вас, вглядитесь в зеркало – кричал он мне.
- «Верните себе хотя бы, жизни десять лет назад», - в последний мой визит, со своего кресла подскочив, мне Фёдорович прокричал.
Я же, опираясь на свой костыль, захлопнув за собою дверь кабинета, вновь уходил ни с чем. Хромая через приёмную мимо висящих в полный рост зеркал, я и правда, украдкой вглядывался в свою походку. И уже потом, словно с какой-то детской обидой для себя в душе, смотрелся внизу в своё зеркало, - отмечая для себя с горестью тот факт - «Что моя молодость, теперь только виднеется в моих глазах. И что остальное всё, в этот момент в отражении моего лица, напоминает мне и выглядит на лет сорок с лишним». Но нет, в такие секунды я не сокрушался над собственной судьбой. И только. В единственном, всею минутном обстоятельстве я задавал себе единственный вопрос – «Как долог час, мне уготовлен здесь»…
Первые дни лета, встреченные мной в лазарете, несносно тяготили мою душу. В этом замкнутом круге, что я прибывал уже третий месяц подряд, я постоянно чувствовал в себе некую неудержимую и дикую потребность – «Куда-то бежать и надобность ехать»
- «Вырваться и бежать без оглядки»
Но это, верно было лишь от того, что мне совсем с недавних пор позволили прогулки. А в остальном же. Все мои недолгие походы во дворе Лазарета, заканчивались для меня дикой усталостью. И я, тут же был вынужден валиться с ног, на ближайшую скамью. Где уже мне потом приходилось, подолгу отдыхать, - прежде чем я начну свой новый поход к очередной скамье. Но всё же, в этих ежедневных прогулках и походах, что каждый день так изматывали меня, я понемногу креп и становился физически сильнее. Да и к тому же! В этих ежедневных марафонах, я каждый день встречался с новыми людьми. В разговорах и беседах расспрашивал их, выслушивал. Надеялся что ненароком. Может быть, однажды услышу о моих друзьях на фронте. До последнего надеясь, что может быть однажды о моих знакомых – «Хоть слово мельком промелькнёт».
Прибывая и поступая сюда в Пустошь, из разных частей фронта. У каждого раненного и побывавшего на войне, - здесь была своя, ни на что, не похожая история. Их рассказы, иногда звучали, словно исповеди и заставляли меня порой содрогаться. Бывали моменты, когда я наравне со всеми слушал рассказчика, затаив своё дыхания и думал – «Какой же лёгкой прогулкой, выглядит моя история». Наравне, с услышанным мной здесь, мая трагедия мне казалась такой маленькой и незаметной. Что я всякий раз, когда разговор заходил обо мне, увиливал от ответов, - говоря собеседникам что – «Толком то, и не успел побывать на войне». Так что, я только слушал их истории. Вновь и вновь, даже если рассказчики тои или иной истории, повторялись уже по несколько раз. Я просто с жадностью каждый день читал потёртые газеты; От свежей прессы ждал, - что в этот раз напишут больше о войне. Но каждый раз вновь разочаровывался, читая опубликованные статьи. Здесь глубоко в тылу. Это спокойствие, а порою всё это безразличие – «Издаваемое в наших газетах», - мне попросту казалось сплошным недоразумением. Это всё у меня вызывало страх, страх за всё происходящее вокруг нас. Неосведомлённость, - здесь и сей час являлась мучительной вещью для моего рассудка.
- «Ну да Бог с ним», - думал я – «Каждый, наступающий новый день – Несомненно, приближает меня к чему-то новому и интересному» Так, по крайней мере, я каждый день обнадёживал себя и мерился собой. И каждый раз после перевязки и осмотра, снова выходил во двор, и примыкающий к нему скверик, - что бы посидеть на скамье между живописных берёз. И поблуждать под летним лёгким ветерком…
Слухи, о положении на Западном фронте, - несомненно, так или иначе - долетали и сюда. Уже давно, по крупицам собирая здесь информацию о второй армии, я к этому моменту уже примерно знал – «Что войска второй армии переброшены к Южному фронту». Уже из рассказов одного из солдат, которого я здесь встретил, - ни так давно. Я для себя сложил некое понимание того, что же на самом деле произошло, в те мартовские дни на Западном фронте. Пусть его история и походила на один сплошной сборник рассказов, слухов, и всевозможных нелепиц. Но то, что он видел на железнодорожных станциях в те мартовские дни, - неся службу в железнодорожном батальоне – У меня в том не вызывало сомнений – «Вторая армия снова понесла огромные потери».
И с теми же выводами, я тут же, с прискорбием для себя понимал – «Что существование нашей редакции – Это теперь сомнительная для меня надежда»
- И с тем или от того
В один из июньских дней, мой очередной поход к Василию Фёдоровичу, для меня закончился выпиской. И я был отправлен на лечение домой в Сан-Петербург:
Так случилось, что в этот день я был раздосадован и угнетаем своими мыслями – «О возможности того, что я больше никогда ни попаду на фронт». Я, в очередной раз шёл к Василию Фёдоровичу и даже не знал, что я ему буду говорить, - в ту минуту волнение брало надомною верх. Я проследовал беспрепятственно через приёмную в открытые двери кабинета, и остановился у стола, едва сдерживая свою одышку. Фёдорович, в этот момент молча стоял, повернувшись к окну, и что-то с любопытством разглядывал из окна внизу улицы. В следующую секунду, - от пересыхания в горле я закашлялся. За мною в кабинет, следом из приёмной спешно вбежал врач, с одной из сестёр, - которых я миновал в приёмной по дороге сюда. Они, вдруг внезапно остановились передо мной, и неловко замерли на месте, - ожидая реакции Коменданта.
В этот момент, - Фёдорович, какое-то время ещё продолжал молча смотреть в окно. И мне даже в какой-то момент показалось – «Он намеренно делает этот вид, что нас всех не замечает». Но, тем не менее, - в сею минуту, - сестра и врач, что вбежали за мной в кабинет, - продолжали молча стоять на месте, и поглядывая на меня, - послушно внимали тишине. А я же, просто с иронией понимал – «Что Фёдорович, намеренно задерживает эту паузу». Ещё какие-то мгновения Василий Фёдорович продолжал неподвижно стоять, - будто уповаясь, - этим неповторимым и значимым моментом. А потом вдруг внезапно, словно надрезав тишину, - неожиданно заговорил.
– Чернин! Пообещайте только мне одно.
Сказав это, Василий Фёдорович тут же обернулся к нам, и уже глядя мне в глаза продолжил – «Что вы Чернин! Исполните всё, что я вам скажу».
От неожиданного поворота событий, у меня снова спёрло в горле сухостью, - и я сквозь кашель махнул головой, выражая своё согласие - Слушаюсь ваша светлость, - в следующие секунды выдавил из себя я. Василий Фёдорович, ещё какое-то мгновение стоял, покачиваясь у своего стола, - будто раздумывая в эти секунды о чём-то важном и значительном. А потом вдруг, переведя свой взгляд на стоящего рядом врача, - обратился к нему.
- Валентин Арнольдович!
Врач, нервно вздрогнул в лице, и снял с глаз очки. Протирая платком линзы, - он сделал учтиво шаг вперёд – Да, да Василий Фёдорович – Слушаю Вас, - сказал он.
- Пропишите необходимые порошки и назначьте перевязки молодому человеку, - сказал Фёдорович - «В общем, сделайте, всё что необходимо, и что бы через час Александр Васильевич Чернин, был отправлен, со всеми нужными бумагами домой».
Услышав это врач, - в тот же миг, - как-то по-свойски одобрительно кивнул в ответ, и понуро обернувшись, зашагал прочь. При этом попутно ухватив за локоть и уводя за собой, - всё это время стоящую с ним рядом главную сестру. Я же, от неожиданных событий, до сих пор стоя на месте и приходя в себя. В какой-то момент попытался подобрать слова благодарности Василию Фёдоровичу. Но тот, не став меня слушать, - и отмахнувшись от меня рукой проронил – Чернин! Ну, не уж-то вам сего не хватит.
Я в ту же секунду ответил – При много благодарен, вам за всё.
И дальше, не став уже дожидаться от него ответа, пошёл обратно к дверям. Уже почти на выходе за дверями я обернулся, что бы захлопнуть за собой дверь и ухватился рукой за ручку, - как вдруг из глубины кабинета, внезапно снова прозвучал голос Фёдоровича, выкрикнувшего мне – «Чернин! Дай вам Бог, найти то, что вы так ищите». После чего. Фёдорович, неспешно преодолев расстояния кабинета, медленно подошёл ко мне и протянул руку - Удачи вам Чернин.
Дальше он говорил о том. Что очень ценит в моих суждениях, те слова – «Что может быть, в это время, кому-то моя койка здесь нужнее. О том, что может уместиться на одном кончике пера – Война». Так верно было суждено. Расстались мы сегодня в приёмной, друг другу руку пожимая, как старые и добрые друзья.
«Собравшись с мыслями в дорогу. В тот час, одев свой китель, - привезённый мне ранее отцом. Я, покидая лазарет, отдал что-то в мелочь из своих вещей на нужды лазарета. Простился с теми: Кто мне и кому я воду в тяжкие минуты подавал; С кем часами говорил, кого часами слушал. И только же потом, с лёгкою душой покинул двор».
Опьянённый чувством безграничной свободы, в нестерпимом предвкушении встречи. Той самой встречи, с ожидающим меня Петербургом. Я вечером сего дня, уже ехал домой по набережным улицам города. Я ехал снова, как всегда скользя взглядом по сводам мостов, и их перил, - вечно убегающих куда-то в бесконечность. Я ехал, каждую секунду вдыхая, знакомый мне с детства запах набережной. Как бут-то, снова чувствуя взглядом этот холод улиц и камня. Конечно, Сан Петербург ныне не выглядел прежним, таким каким я его запомнил ранее, - когда уезжал на фронт. За это короткое время, что меня не было дома, город в лице своём – «Что ли, огрубел». Да несомненно, в этом виделась, как свои следы везде оставляла война. Раненые и калеки, теперь в своём большинстве наводняли собой весь город. Повсюду теперь были размещены лазареты, открыты госпиталя Красного Креста.
Я ехал и читал угодивший в меня лист бумаги. На одной из оживлённых улиц их целую стопку, кто-то из толпы выбросил верх над собой с призывающим криком. На ряду, со всеми транспарантами, висевшими вокруг – «В поддержку фронта», - эти листовки призывали, вообще непонятно к чему. Такие утопические и сума шедшие высказывания, - как мне показалось, - наверно присущи только людям с больной психикой. Но чему тут было удивляться, - думал я. Чего только стоят, эти одичавшие и звериные людские взгляды, - теперь всё больше и больше виднеющиеся в лицах людей. И подобное происходит здесь, а ни на войне – «Тогда что? На войне значит люди другие».
Я ехал, всё дальше и дальше отгоняя от себя эти последние скверные мысли. Вот уже мелькали перед глазами, до боли знакомые моему детству улицы и арки домов; Я наблюдал, как вечерние тени отбрасываемые домами ложились на улицы, и ползли, ползли медленно по вечернему городу, - вытягиваясь в одну.
- Тр-р, - в какую-то минуту крикнул кучер. И про себя выругавшись, протянул мне сваю шапку для оплаты. Я бросил, ему тут же в шапку, заготовленную мной плату за проезд, и опираясь на свою трость осторожно сошёл вниз. – Пошли черти, - кучер, грубо рявкнул на лошадей. И экипаж, рванув с места, покатился дальше по улице, - уже оставляя меня стоять одного, в некой нерешительности.
- «Вот и всё», - с каким-то волнением в душе, подумалось мне – «Наконец то, всё кончено и теперь я дома».
С этими мыслями и целым ворохом волнений наполняющих моё сердце, - я осторожно ступая, направился в проходную арку, ведущую к дверям моего дома. Уже минутой позже громко скрипнув дверью парадной, я вошёл внутрь, и проследовал к лестнице. Поднимаясь, верх по ступенькам, я сегодня неизбежно, почему-то был вынужден их считать. Как когда-то, это делал в своём далёком детстве. Возможно, это всё для меня сказывались, мои ранения, - и только поэтому я инстинктивно, был вынужден считать каждую ступень. Но помимо этого, я сей час уверенно и точно для себя знал – «Их всегда было там, двадцать восемь». Вот и, в этот раз. Когда я всей миг убедился, в неизменном количестве ступенек и уже стоял наверху перед дверью. И мне только оставалось протянуть руку к звонку и позвонить в двери. В следующую секунду, - неожиданно для меня самого, двери вдруг распахнулись, и из полумрака квартиры показалось лицо нашей гувернантки Татьяны.
Увидев вдруг меня, она взмахнула руками и выронив из них сумку, - закрыла ладонями своё лицо.
- Александр Васильевич, - своим тихим и мягким голосом, возвестила моё прибытие Татьяна. – Как же это? Что же делать? – «А ведь ваш Батюшка говорили, что вас в лучшем случае концу лета ожидать», - уже дрожащим голосом продолжила Татьяна.
- Да помилуй Боже, да что же это мы в проходе стоим, - снова совладав собой, сказала она, - и подхватив меня под руку, принялась проводить в дом. Усадив меня на одно из кресел в прихожей. Татьяна сразу бросилась бегать по комнатам, хватаясь то за одну, то за другую работу – «Как бут-то в этом была какая-то необходимость, переставлять вещи с места на места», - подумал я. В это время я прекрасно слышал, как у неё всё валиться из рук, за что бы, она не взялась. Я с какой-то иронией в этот момент для себя понимал – «Что она бедная от волнения, не может найти себе места». И потому, в следующую секунду, словно оборвав своё нелепое смущенье перед ней, - я тут же подозвал её к себе.
- Татьяна Фёдоровна, - сказал я - «Я буду очень вам признателен, если вы подготовите, мне мою комнату».
- Как изволите, Александр Васильевич, - снова прозвучал её тихий и мягкий голос.
Я сидел в кресле, и всё ещё никак не мог свыкнуться, с тем, - что это всё происходит со мной. Мне до сих пор, до последнего с трудом верилось – «Что вот он мой дом. Что мне некуда спешить. Что мне, - в конце концов, - больше нечего так непрестанно ждать». Мне сей час казалось – «Что моё тело было налито свинцом. Что я при всём своем желании, не могу даже пошевелиться». Время от времени, - от всех этих ощущений, мои глаза медленно смыкались от усталости, и я мгновенно проваливался в обрывистый сон, - где уже навеянные образы тут же будили меня. И я опять был вынужден, заставлять себя не спать. Я тут же мысленно старался себя удержать, на чём ни будь ободряющем. Но мои мысли почему-то, снова и снова цеплялись и выдавали мне образ – «Татьяны. Встретившей, меня сегодня на пороге дома». Что я знал о ней, - думал я. Лишь только то – «Что мая Матушка взяла, её однажды к нам в дом, - в качестве гувернантки». Но, на самом деле, - насколько я помнил, всё обстояло немного иначе. И теперь во всём этом, мне только виделось – «Скромное благодушие души моей Матушки», - что однажды сжалившись над судьбой Татьяны, взяла её к себе.
- «Нет отнюдь. Дело не в том, что бы она была какой непутёвой», - вспоминал я – «Уж слишком не завидная, и тяжёлая учесть пришлась ей – «Потерять ребёнком своих родителей». Наверно ни кому в жизни не пожелаешь, прожить своё детство в этом невыносимом одиночестве. Помня, о своих родных лишь только то, что только позволяет тебе помнить, твоя детская память».
- Александр Васильевич. Позвольте, я вам помогу, - вдруг лёгким шёпотом пролетел надомной голос Татьяны, - оторвав меня от моих воспоминаний…
Утром меня разбудил, звук колышущихся занавесок на окне, - они в порывах налетающего сквозняка, всё утро что-то шоркали и шелестели по подоконнику – «Словно намеренно меня этим будя». Мне на миг вдруг показалось – «Что я проспал, целую вечность». И как только утром я открыл глаза, и осознал – «Что я дома», - я поуспокоился. И следом тут же, - произвольно провалился, в вспоминания. Мне почему-то сегодня снился Митька, - тот самый внук деда Захара. Он зачем-то в моём сне, водил меня за руку по своему дому. И будучи слепым, мне всё показывал что-то, при этом говоря разные странности. На подобии – «Что это теперь тоже мой дом». Ещё ко всему, во сне приходил покойный Купенский – «Он, как-то проходя случайно мимо меня, вдруг остановился и говорит – А знаете Александр Васильевич! А не выпить ли нам с вами шампанского? - Вот и повод тому есть», - говорит он мне, и показывает в своих руках погоны штаб-капитана. От такого, в душе невольно сей час холодеет, - надо же – «И чувство такое, как бут-то вчера с ним виделись».
- Как бут-то ещё вчера – «Мы все вместе были в Дуниловичах, перед приездом Государя Императора. Восторженные и одухотворённые, волнительно ожидали момента прибытия Государя».
Я помню - «Как мы все вместе втроём, уже прилично замёрзнув, стоя на улице среди солдат и офицеров, - долго ждали в конце аллеи этого торжественного момента. На улице было седьмого февраля. Дерягин, всё со своим аппаратом возился, всё бегал возле него, - словно подле дитя малого. Вокруг все суетились, по несколько раз выстраивались вдоль аллеи, у штаба Первой Сибирской дивизии. А потом, вдруг в один миг всё неожиданно замерло и стихло. И где-то издали аллеи в нашем направлении, покатилась нарастающая волна шёпота – «Император идёт! Сам Государь Николай, - прибыли. Государь идёт». Потом вдруг, всё заново стихло. И все построения, на одном дыхании вытянулись и выровнялись, в ровные строгие линии.
- Вижу, - откуда-то из окружения вырвался голос…
В этот момент, - вдали аллеи показался силуэт Государя, - идущего в сопровождении представительских чинов армии. Дерягин стоящий рядом со мной, - затаил своё дыхания и замер в нервном напряжении, у аппарата – «Он то положит руки на аппарат, то уберёт, - и дыханьем согревая, всё ждёт момента». А Император, вот – «Выходит ровно на нас. Я, гляжу в этот момент ему в глаза, потом снова на Дерягина», - а тот уже безотрывно стоит у камеры, положив свои руки на неё, - и снимает. Слышно как в его дыхании, после очередного щелчка затвора, вырываются полуслова – «Слава Богу, - есть». Ещё проходят какие-то секунды, - и вот вся свита, пройдя мимо нас, - уходит дальше и сворачивает на право.
- «Прибытие Императора Николая в Дуниловичи», - слышу я, как в полголоса, - Дерягин комментирует заснятое событие Купенскому. Вот, я смотрю на них, на их светлые и радостные лица. И тут же глядя в глаза Дерягина, - спрашиваю его – «Откуда, у него такая уверенность, что снимки выйдут». А он, мне на ухо от радости шёпотом кричит – «Непременно выйдут – Александр Васильевич, - непременно выйдут. По-другому, и быть не может».
Потом мы снова меняем место, готовимся уже к смотру, - Государем Императором войск. Нам на этот раз определяют место, напротив входа в штаб дивизии. Мы снова долго ждём, прохождение и без того задерживается. Где-то разносятся и разлетаются звуки сигнальных рожков, слышны звуки построений, - проходит ещё время. И вот на крыльце появляется Государь Император Николай…
- Как будто ещё вчера – Как будто всё это было, ещё вчера.
Голос отца неожиданно прозвучавший, - где-то в доме, - меня заставил окончательно проснуться. Ещё наверно прошли какие-то минуты времени, прежде чем я снова и ясно услышал - Ну-с, и где же наш молодой и беспечный герой – Поди, спать ещё изволят, - на этот раз уже отчётливо послышалось у моих дверей.
В этот миг, - застёгивая на ходу, последние пуговицы своего кителя я подошёл к дверям, и распахнул их, - но отца за ними не оказалось. Не увидев его перед собой, я сразу проследовал дальше в нашу столовую, - и только уже там, я застал его глядящим на себя в зеркало. Увидев, - в этот момент меня в отражении, - он резко обернулся в мою сторону со словами – Александр! Ведь ты же, хотя бы мог нас предупредить…
В последовавшем, затяжном молчании между нами, - неожиданно прозвучавший голос Татьяны, - разрядил обстановку. В это время, она повелела, кухарке подать на стол нам завтрак, - она что-то ещё говорила, говорила, - а мне просто хотелось её слушать. Её завораживающий голос, разлетавшийся по комнатам дома, мне больше напоминал собой отрывки мелодий. И только по этому, на встречный упрёк моего отца, я ничего ему не ответил. И только уже потом, подойдя к нему ближе и поравнявшись, - сказал – У меня не будет, на все твои упрёки ответа…
Завтрак и дальнейший разговор с моим отцом, - можно сказать прошли между нами спокойно. Больше изобилуя по своей сути, сухостью проявляемых нами чувств, друг к другу. Да, мы много всего обсуждали за завтраком. Говорили о моих ближайших планах на будущее, - но и то, всё больше как-то поверхностно. В это утро, я ещё не был готов говорить о своём будущем, а тем более углубляться, в какие либо серьёзные размышления на эту тему. Я, было, - оговорился отцу о своих намерениях. Скорее даже всего о желании вернуться – «В Издательский дом» «И пусть даже на любых условиях, в моём нынешнем положении», - но не более того. Ведь я прекрасно понимал, впереди меня ещё ждали, каждодневные перевязки, аптека и приём лекарств. Вот от того-то, - сказал я отцу – «Мне придётся начать с того, что удержит меня на ногах и поправит, моё здоровье перед медицинской комиссией». В этом отец, конечно, согласился со мной, - в свою очередь, он стал предлагать мне свою помощь, - при этом говоря – «Что все мои оплатит расходы». Но я, в свою очередь, от помощи тактично отказался, - сказав ему – «Что поистине ценю его великодушие»,- но это всё пока будет излишним.
В продолжавшейся беседе с отцом, я старался как можно дальше сторониться, - и касаться с ним разговора о войне. О том, что я надеялся снова вернуться на фронт, я и вовсе помалкивал. И потому, больше уводя разговор на повседневные темы. Я сегодня для себя в диалоге с отцом, - не иначе как, - просто искал завтрашний день. И потому, единственным и первоочередным согласием между нами, - сегодня прозвучало решение – «Ехать завтра на Волковское кладбище, на могилу к Матушке». Позже мы условились, - что завтра утром к девяти часам встретимся у входа на Волковском. Мы ещё немного в конце нашей встречи, затронули кое-какие политические моменты. И как всегда, не найдя в последнем общего понимания, - расстались. Ему и без того нужно было куда-то срочно ехать, - всё говорил но мне. Так что обходить острые темы мне с отцом сегодня не пришлось. Сразу после нашего завтрака, спешно попрощавшись со мной, - отец, уехал на ожидающем в низу его автомобиле…
И так, - сегодняшний день я решил посветить, насущным и первоочередным вопросам. Первым делом надо было безотлагательно посетить, медицинское учреждение, а уж потом, все вытекающие из этого визита места. И потому сразу после отъезда отца: Собрав, в свою папку все необходимые мне документы. Я не став беспокоить Татьяну, - тихонько вышел из своего дома и медленно побрёл вдоль канала, - по пути надеясь, что по дороге мне подвернётся свободный экипаж. Уже почти подходя к перекрёстку у - «Илинского моста», - меня в пути вдруг нагнал экипаж и остановился возле меня.
-«Любезный», - было, я обратился кучеру с призывом. Но тут же сразу осёкся и оторопел от удивления, - из экипажа в это время выглянула Татьяна. Она сразу как-то повеселела в глазах, хлопнула в ладони, - и как истинная актриса заявила мне – «Александр Васильевич! Ах, Боже мой, какая неожиданная встреча». Я, конечно же, мгновенно смутился ей в ответ. Нет, не потому, - что бы я, не догадывался, что это всё происходит не случайно – «Но просто её голос. И как искусно она разыграла эту случайность», - это всё не могло не вызвать, во мне ответной к ней симпатии.
- Я вас прошу! Ну, составьте же мне компанию, - продолжала Татьяна, протянув ко мне свои руки – Или же, мне придётся идти с вами пешком. Сказав это, Татьяна при этом изобразила невинный вид.
- Ну, знаете, - было попробовал я возразить Татьяне.
Но, всё же после этого понимая, всю иронию сложившейся в этот миг ситуации, - я просто уселся в экипаж, дабы прекратить эти насмешки. У меня даже следом возникло, огромное желание упрекнуть Татьяну – «В этом театральном балагане». И намереваясь ей откровенно всё высказать, - я даже успел произнести – «Послушайте, Татьяна». Но тут вдруг, - её серьёзный взгляд, остановившийся на мне, - уже лишил меня всякого желания, продолжать дальше. Теперь, это смотрели на меня глаза, - за которыми – «Были готовы взорваться все её чувства». В этих глазах, - как мне на миг показалось, пронеслась её жизнь. Её глаза, - всё это время что мы переезжали мост, - словно просили меня – «Не надо, - помолчи».
- И я, молчал, - и как бут-то от чувства, собственной вины всё думал – «Так в чём же, я перед ней так виноват»…
Извозчик, за мостом придержав лошадей, - заметно засуетился, - и выкрикнул – «Куда Господа изволят ехать». Я вновь посмотрел на Татьяну, как бы взглядом спрашивая её – «Ну, и куда же мы едим». Но, она в ответ, - только от изумления глубоко вздохнув, протянула мне и показала свою открытую ладонь руки. Как бы, дав тем самым мне понять – «Ради чего всё это было. И в каком невежестве она хотела меня упрекнуть»
- Давай ка братец к больнице на Фонтанке, - я бросил кучеру в ответ…
Пробыв в больнице сравнительно не долго. Где-то примерно через пару часов спустя, я покидал больницу, - отделавшись только, - двумя перевязками и медосмотром. Ко всему прочему. Врач, осматривавший сегодня меня, - мне сказал – «Что теперь, я смогу осуществлять перевязки на дому». И выписав, мне дополнительный список всего необходимого, - посоветовал - «Это всё мне найти, сегодня в аптеках». Конечно же, все прочие разговоры о быстром моём выздоровлении - со стороны врача, сегодня имели скептический прогноз. И про службу, - он мне посоветовал - По крайней мере, на ближайшее время забыть. Но, всё же для сегодняшнего дня, это для меня было больше, чем совсем не чего, - думал я – «Ведь ещё оставалась у меня надежда. Хоть не большая и совсем призрачная, - но зато моя надежда – Продолжить свою карьеру военного корреспондента». Так что, - на этот раз, покинув стены больницы, - мы колесили дальше по улицам города в поисках открытых аптек. И по возможности скупали всё необходимое, из списка, - выписанного мне врачом. Теперь во всём этом была огромная заслуга Татьяны. Это она без всяких раздумий, возложив на себя всю эту суету, - взялась охаживать все аптеки. И уже где-то к полудню, - всё купив и выходя из очередной аптеки, - она мне радостно заявила – «Александр Васильевич. Ну, слава Богу! Не пора ли, нам ехать домой». В тот миг почувствовав, - по крайней мере, - себя неудобно перед Татьяной. Я, в знак благодарности, в туже минуту предложил ей – «Просить меня о чём угодно» - Я всё исполню для вас, - сказал я ей. И как видно, видимо своим предложением больше смутил её, и заставил покраснеть.
- Вы только скажите, я жду, - я снова повторился, глядя искренне ей в глаза.
И она в туже секунду – «Как гром среди ясного неба», - для меня явила свой ответ. А точнее просьбу, что наверно долгое время жила глубоко в её сердце, - желаньем.
- А давайте прогуляемся немного с вами, в саду – «у, дворцовой». Я так давно желаю, туда снова попасть, - сказала она. И в следующий миг заметно загрустив. И с дрожью, пробежавшей в её голосе, - мне объяснила – «Что однажды в детстве, там с родителями бывала»…
Немногим позже: Мы медленно гуляли по набережной. Предметом наших разговоров была погода, музыка, - порою просто между нами тишина.
- Война - О ней Татьяна, мне сразу даже думать запретила. Но позже, немного временем спустя, - она уже сама меня спросила – «А есть у вас история, что захочу услышать я». История, в которой не будет жертв и крови. История, которую услышав, я больше не забуду никогда.
- Ну, что же, - я ответил – Только знайте – «Что в ней порою, в кричащих мыслях не слышны слова»
- Да-да, - блеснув в глазах, ответила Татьяна – Вот именно, о том и я.
- Однажды в холоде осеннего дождя, - продолжил я - Судьба нас гнала, по фронтовой дороге…
Я рассказал, в тот день Татьяне историю о Митьке. О том, - что сам не поняв всё до конца, теперь живу – «Как бут-то словно нет меня». Поведал всё ей, - о ребёнке на краю войны – «Что помнит поимённо многие полки. Что слеп с рожденья, - но видит Бога». Татьяна долго слушала меня, - и вдаль Нивы бросая взгляд свой строгий, - старалась спрятать слёзы от меня.
- «История, в которой нет конца», - сказал Татьяне я, подытожив свой рассказ.
- И где же мальчик тот сейчас, - Татьяна с большим волнением спросила.
А я ответил – «Наверно там же, где-то на краю войны».
- А разве – А если он – Ну как же это может быть, - сорвалась вдруг в голосе Татьяна. И дальше пронзая, своими всхлипами мне душу, - как маленький ребёнок разрыдалась – «Я не поверить и поверить в это не могу».
- Ну, полно вам, - я подал свой платок Татьяне – Поедимте домой. И что бы, хоть как-то её утешить, - ей сказал – «Что у таких историй бывает продолженье. Быть может просто Бог, его ещё пока не дописал»…
Какими-то минутами позже. Под цоканье копыт лошадей, гулким эхом разносящимся, по улице, - мы ехали домой. По дороге назад Татьяна мне рассказывала, какую-то не вероятную и увлекательную историю, произошедшую с ней когда-то в детстве. Это даже, скорее всего, было – «Некое придание», - что передавалось из поколения в поколения – «О явленых некогда Богом чудесах». Это даже, скорее всего, в её устах звучало как некое откровение, о её прожитых детских годах. Это было, то самое - «Выстраданное и исполненное надежд откровение», - что всё это время она в себе несла. Но теперь, - открывшись, вот так просто мне доверила.
- «Но ни этого ли я, всегда искал в людях», - молча слушая Татьяну, продолжал думать про себя я – «Не в своём ли, недавнем рассказе о Митьке. Я вот так же, просто и открыто доверил Татьяне свою душу. А теперь почему-то так невежественно удивлялся, обратной взаимности».
По пути дальше домой, - возвращаясь, мы между собой уже немного позже обменивались, какими-то незначительными и минувшими новостями. Я порой даже пытался шутить с Татьяной, - но тут беда, - у меня это никогда не получалось. И я, даже не выглядел от этого смешным. И потому, в продолжении своего возвращения, - мы снова неизбежно рассуждали о жизни. Потом спорили о каких-то мелочах, которые Татьяна сначала вынуждала меня ей доказывать, - а потом она, в это же время смеялась надомной. И это было весело, и мне почему-то в свою очередь не хотелось лишать её этой возможности, - подурачится надомной. И мне приходилось в этом ей подыгрывать, до тех пор, - пока экипаж не остановился напротив нашего дома…
Отпустив экипаж, мы вместе направились во двор дома. Татьяна, проходя рядом со мной под аркой, заметно начав замедлять свой шаг, - в какой-то момент вдруг остановилась позади меня.
- Что случилось, - обернувшись, спросил я. И тут же ощутив, на себе её пронизывающий взгляд, - остановился, перед ней. В повисшем молчании, - Татьяна на мгновенье опустила свои глаза. И потом. Словно вырвавшись, из нахлынувшего смятения, - произнесла – «Не поступайте больше так со мной – Александр».
- Как так, - удивившись, переспросил я
- Не исчезайте, больше безо всякого предупреждения, - сказала она – «Я же, в этом вашей Матушке клялась, перед её смертью – Вас дождаться и помогать вам во всём»
После всего услышанного. Я сделал навстречу Татьяне последний шаг, что разделял нас, - и смахнул, платком с её лица, - заблестевшие слезинки
- Обещаю вам. Поверьте, что больше никогда, - ответил я…
На следующий день. Я, утром отправился на встречу с Отцом, на Волковское кладбище. Приехав, немного раньше оговорённого срока. Я, был вынужден, - какое-то время, ожидая его, - прогуливаться, по пятаку у входа на Волковское. Утро выдалось пасмурным и хмурым; Минуты ожидания тяготили. И мне порой хотелось, - просто взять, - и одному пойти, на могилу к матушке.
– «Уж сколка можно было ждать», - всё сомневался я.
Миновало, наверно ещё минут двадцать – «Моих волнений». Прежде чем в едва различимом звуке вдали, я расслышал приближающийся экипаж. Этот звук с каждой секундой нарастал, становился всё ближе, - пока из-за поворота не показалась запряжённая двойка. Экипаж, за какие-то секунды, подкатившись ближе ко мне, - резко развернулся и остановился перед воротами. В этот миг из экипажа показался мой Отец. Кучер, - было, обернулся и что-то спросил, - у Отца. Но тот, только что-то коротко ответив ему, - протянул в своей руке монетку и помахал пальцем.
- «Непременно жду вас Господа», - дёрнув поводья, отозвался кучер.
Отец, - сняв, с плеч свой дорожный плащ и уложив его на ходу, на руку, - приблизился ко мне - «Ну-с, здравствуйте Александр», - поздоровался он.
- «Здравствуй», - ответил я…
Обозначив свою встречу рукопожатием и молча постояв у входа на кладбище. Мы после этого медленно вошли, через входные ворота кладбища, - и направились к могиле Матушки. Я шёл, всё время позади Отца. Узкая и заросшая дорожка, - и без того мешала проходу. И поэтому, осматриваясь по сторонам, - я медленно шёл за Отцом, - и вспоминал, давно забытую мной местность. Мне казалось, что - «В последний раз, когда я здесь был, мне было наверно лет шестнадцать, и это была зима». Но с тем, я обязательно сей час помнил – «Что дальше по дорожке будет глубокий овраг, через который перекинут деревянный мостик. А дальше, на первой большой развилке дорожка уводит на право».
И правда, - в следующие две минуты, перейдя через мостик и пройдя по дорожке, - мы повернули на право. Дальше через метров сто, - Отец, неожиданно остановился. И выглядывая что-то через кусты, - сказал – «Нам сюда», - указывая, своей тростью на едва заметную тропинку под нашими ногами.
- «Это здесь», - тяжело произнёс Отец.
В открывшейся моему взгляду местности, в тот же миг, - я стал искать глазами матушкину могилу. И совсем не заметил, как Отец, - стоявший только что слева от меня, - уже позади меня давно стоит, у надгробия Матушки.
- Александр, - окликнул меня Отец.
«Словно по смоле», - я медленно подходил ближе. Я смотрел на стоящего Отца, у могилы. Он стоял, потирая рукой гранитный камень надгробия, - и произносил, мне непонятные пока слова – «Вот Ниночка! Вот и Александр дома, как я тебе и обещал».
Подойдя к могиле, не в силах устоять на ногах, - я рухнул на колени, - сжав землю в руках. Немыслимые мысли, теперь проносящиеся в моей голове, - невозможно было остановить и запомнить. Это снова текла сплошным потоком боль – «Вечная боль терзающая душу».
«Но как не прискорбно», - но к этому моменту я знал. Я знал, что это такое и как выстраивать свои воспоминания, - что бы всё это отпустить. Ведь воспоминания о близких людях, не могут нести в себе что-то плохое. Ведь вспоминая, о них только хорошие моменты, - мы не меньше – «Как снова проживаем с ними маленькую жизнь»…
В тот день, мы ещё долго стояли у могилы Матушки. Зажигая свечи, - Отец, как бы всё её просил – «Спи спокойно моя Ниночка. Спи спокойно». Мы что-то потом, - ещё между собой вспоминали, говорили о последних днях Матушкиной жизни. Точнее это всё, мне уже рассказывал отец. Я даже не знаю, сколько времени прошло. Даже не могу сказать в какой момент, я начал замечать – «Как отец стал заметно нервничать. И у него задрожали руки». Но именно в этот миг я понял, что мне следует оставить его одного. Ведь в моём присутствии, он не мог выплеснуть из себя свои эмоции. И этому, - как показалось мне – «Несомненно, теперь мешал лишь только я».
А значит, ни ожидая не минуты больше, - я, сказал - «Прости меня! Я подожду тебя у входа».
Я медленно уходил, обратно к выходу. По дороге я думал, - о всём произошедшем. Я понимал, что отец, до сих пор очень тяжело переносит и переживает смерть Матушки. На него, это всё внезапно накатывало словно волной. Но, за то, - по крайней мере, он мог от этого всего, - во всяком случае, - отвлечься, как-то устраниться, пока снова не накатит. Ему было в каком-то плане даже легче, нежели мне – «Когда я всё это переживал лёжа в лазарете. Долгое время, выжигая в своей душе, боль и потерю, одними только воспоминаниями…
Возвращаясь, домой вместе с отцом. Я самого начала нашей обратной дороги, - всё никак не решался, - нарушить его замкнутость в себе. Мы некоторое время ехали молча. Потом наша дорога стала состоять, из коротких фраз, - которыми мы обменивались в пути, - видимо только ради приличия. Но, всё же в итоге, - отец, начал со мною диалог первым. Он в какой-то момент, - протянув мне, большой конверт сказал – Я обещал это передать тебе – «Она попросила, меня об этом. Словно уже зная заранее…»
- Что в нём, - спросил я
Но отец, немного помолчав, - развёл руками – Мне этого не известно, - сказал он. И в то же мгновение, как бы продолжая ответ, - договорил – «Если когда-нибудь, это сочтёшь нужным. То сам мне об этом расскажешь». Мы ехали дальше. Теперь мы снова, - как ни в чём, не бывало, - говорили о многом. Отец мне рассказывал – «Что ему в скором времени предстоит поездка за границу, - связанная с финансами. А толи, с необходимостью сопроводить родственников. Упоминал о том, что был больше не в силах, - жить в доме, где умерла Нина». В общем, о Матушке, - отец, вспоминал с теплотой – «Говорил мне, - Что он всё выполнил, о чём она его перед смертью просила».
«Я было, - хотел переспросить, и о чём же», - но отец, продолжил сам, - говоря – «Что Матушка его просила, вернуть меня домой; Оставить после её смерти в доме, её воспитанницу Татьяну, - до тех пор, пока она сама не сможет, о себе полностью позаботится».
- Впрочем, - «Всё прозвучавшее только что, для меня не стало, - чем-то неожиданным. Это были, конечно, - её слова. Это было, то удивительное чувство добра, - что Матушка завещала нам после себя…»
Некоторым временем позже: Мы расстались с отцом в городе, на одной из оживлённых улиц. Наши дороги, - так или иначе, - теперь расходились в разные стороны. Его снова в управлении ждали важные и неотложные дела. А мне нужно было ехать – «В издательский дом», - это было совершенно в другом направлении. И потому, несколькими минутами, - проводив взглядом экипаж отца, исчезающий в дали. Я немногим погодя, - выхватив свободную повозку, без промедления отправился в издательство. Во время пути. По дороге к Издательскому дому, я много размышлял. Думал о всём произошедшем, за эти последние два дня; О том, что же могло ожидать меня в конверте, - оставленным Матушкой. Я постепенно и незаметно, уходил мыслями в свою повседневность. Я чувствовал – «Как снова начинаю жить полной жизнью». Теперь я был уверен, что моя жизнь отныне будет зависеть только от меня…
«И действительно, это будут потом самые счастливые дни в моей жизни. Целых четыре месяца, не с чем, несравнимого счастья. Но не только потому, что дальше этого срока всё хорошее в моей жизни закончится. А только от того, что это будет, то самое и счастливое время – «Пока ещё в таком привычном и непоколебимом для меня мире. В том мире, - где ещё будут ярки мои детские воспоминания. И где ещё, будут жить мои надежды». Но это всё будет потом, и гораздо позже сегодняшнего дня. Дня, в котором сегодня, сей час, в данный момент – «Я буду спешить на встречу, с моим хорошим и давним приятелем, - Служащим в Издательском Доме».
Наша встреча с Кириллом в издательстве, прошла второпях. Весь разговор между нами занял, - ровно столько времени, - сколько мы подымались, вместе с ним по лестнице. И это всё, после этого он, сославшись на занятость убежал. Единственно мне, оказавшись полезным, только тем, - что сказал – «Что главный редактор у себя» Ну, а где находились двери, - то тут я и сам знал, - знать не впервой здесь был. Так что предстоящая встреча с редактором, - на которую я шёл. Мне представлялась чем-то обыденным, - сродни – «А чем чёрт не шутит».
И в-за правду. Беседа с главным, сегодня состоялось, без лишних слов и прочих непотребных выяснений. Взглянув на мои документы, - и между делом – «С прискорбием упомянув войну». Он задал откровенный мне вопрос – Корректорам пойдёте – «И знайте деньги вовсе не большие».
- «Да дело вовсе и не в них», - ответил я – «Хотелось, пользой послужить Отечеству».
- Не вижу, в этом для вас никаких препятствий, - тут же, ответил главный редактор – Жду вас, завтра утром у себя…
Взяв на себя оговорённые обязательства и пообещав прибыть завтра в указанное время. Я, пожелав – «Всего наилучшего», - редактору, вышел из кабинета.
- «Ну что? Александр Васильевич», - думал я про себя спускаясь, вниз по ступенькам – «Никак, судьба снова благоволит» «А впрочем, скорее же домой», - уже тревога пронзала меня.
- Отныне и теперь, есть у меня дела, - вздохнув свободой улицы, я в её шуме обронил слова.
Одолеваемый бесконечными волнениями. Где-то к пяти часам вечера, я уже стоял, на пороге своего дома. В этот момент мне хотелось поделиться, своим радостным известием с Татьяной, - как только она мне откроет двери. Но, к сожалению, её не оказалось дома. Меня на пороге встретила наша экономка – «Вечная зануда, с постным лицом», - как я называл её в детстве.
- Варвара Семёновна! Вы отправили Татьяну с поручением, - спросил у неё я. И замер на месте в ожидании ответа.
- В лавку она сошла – Больно надобна она мне, - ответила скрипящим голосом экономка, - пройдя, мимо меня.
Я уже было хотел пойти дальше, и оставить в покое её, - но, чёрт меня дёрнул спросить – «Не задолжали ли, мы ей жалованье». На этот раз её голос прозвучал, откуда-то из столовой – «Не берите, лишнее в свою светлую голову Александр. Ваш Батюшка, - никак как давеча, - за полгода вперёд оплатил».
- Весьма этому рад, - ответил я. И, стараясь уже дальше избежать разговора с ней, - ушёл, уединившись в нашей библиотеке.
Устроившись за письменным столом в кресле, - вертя в своих руках, - письмо от Матушки. Я озадачивался тем, что в данный момент никак не мог понять – «Что это было в конверте, такое увесистое». Нащупав пальцами твёрдый предмет. Я осторожно вскрыл письмо и перевернул его над столом. На моей ладони сверкнув, оказался перстень. Это был Матушкин перстень – «Тот самый перстень с камнем, который передавался поколениями в нашем роду». По этому, это меня несколько не удивляло. Ну, может быть кроме самого способа, - Матушки, оставить мне перстень виде послания.
– «А вот и письмо», - я разложил вдвое сложенный текст письма на столе, - и приступил сразу незамедлительно читать.
За сегодняшний вечер, - я прочитал, - письмо раз двадцать. Но оно, от этого не стало звучать по-другому; Не открыло, мне какого-то тайного смысла. Это были вполне себе, давно знакомые мне слова. Слова, что она всегда говорила и повторяла мне при жизни – «Оставаться во всём человеком. В последнею очередь жить для себя». Это были слова, которыми она прощалась со мной, надеялась, и умирала...
Первые дни на работе для меня протекали, в некоем безмятежном и повседневном спокойствии. Мая работа являла собой контроль, за правильностью набираемого материала, вычиткой текстов перед их публикацией. Да, и прочих мелких функций, - которые никак не тяготили меня. Это можно сказать – «Для меня был подарок жизни». После стольких дней моего безделья, я отныне был посвящён, в круговорот всевозможных новостей. Вокруг меня снова образовывался новый круг знакомых. Каждодневное общение с людьми, мне открывали новые возможности. Я незаметно становился причастен, к огромному миру новостей и событий.
И это всё теперь – «Не могло, меня не вдохновлять».
Изначально, конечно в каком-то смысле, - я сталкивался с определёнными недоразумениями. Но, это было по большей части от того. Что я сразу, с первых своих дней, - начал и дальше принимал участие, - на отгрузках готового материала вместе с рабочими. Это, как правило, происходило не от того, - что я хотел быть ближе к ним. Или старался произвести какое-то впечатление, на сотрудников своего уровня. Для меня это попросту была, своего рода разминка. Я пытался в каждом дне почувствовать и ощутить себя сильнее. И только поэтому, я каждый раз выходил, - принимая участие на отгрузке:
Поначалу, какое-то время, - рабочие конечно подшучивали. Перешёптывались между собой в мой адрес, а то и вовсе сторонились меня. Но, уже немногим позже, спустя некоторое время. Народ, в прошествии дней пятнадцати, - привыкнув ко мне что ли, - стал, более уважителен. Но, зато по-прежнему, слов бранных между собой произносить, люд всё так же не чурался. Да, и порой в мою сторону отпускали – «Не зевай Ерёма. Куда раззява». Ну, в общем, да я, и не обижался на них. После войны, людская простоватость, - уже казалась мне привычной. Народ в словах, не прятал свой истинный характер. И в сказанном в сердцах, - мгновенно забывал свою злобу, - и проявлял свою душевность. Чего тут и сказать…
С началом августа, отец был вынужден уехать за границу. Он заезжал, перед отъездом ко мне за день. Мы долго говорили, - всё больше о делах, - теперь возложенных на мне; О сроках, и днях, - о приблизительном времени возвращения, его домой. Да, в общем, - ему уже случалось ехать не впервой. И мы в тот день простились как обычно. Он, на бумаге мне оставил адрес, - сказав – «Случись чего пиши». Мы на мгновение обнялись – «Прощай». И как-то так, в тот день расстались мы. Потом летели незаметно дни, недели. Свободными вечерами, я иногда пробовал продолжить писать, - но, всё было тщетно. Я переставал чувствовать время, и начинал, терялся в своих воспоминаниях – «Увязая в них словно в болоте» «Меня постоянно пугала, очевидность событий. Преследовало ощущение недосказанности».
Однажды перебирая, свои рисунки, - я даже в какой-то момент начал пробовать рисовать. Но, лучше бы и не пытался. Память, выбрасывая наружу буквально весь мой внутренний страх, - заставляла, дрожать мои руки. И тогда я бросал эту затею. И тогда, я снова спасался прогулками по городу. И в этом мне как всегда помогала, Татьяна, - именно она составляла мне компанию. И терпела меня и мои рассуждения о творчестве.
- И если быть полностью честным – «То мы в последнее время стали, по отношению друг друга, что ли ближе. В наших отношениях, неуловимыми нитями связавших нас, - я мог чувствовать её настроение, предугадывать появление. А в моменты отсутствия Татьяны, - как бы это не прозвучало странно – Слышал её голос. Теперь она жила во всём, что бы я ни делал. К чему бы я ни прикасался, мне напоминала о Татьяне. Даже минуты одиночества и тишины она заполняла собой».
- «Всё это изначально пугало меня, - я не понимал, что я чувствую»
Но сопротивляться этому было бесполезно:
Мы в последнее время, вместе садились завтракать и ужинать – «Хоть это мне и дорогого стоило». Сколько мною было потрачено усилий на это, то только одно моё терпенье знает
– «Она как всегда всё устроит, подаст на стол, - а сома – Мне идти, надобна – Вот знаете дела».
Ну, вот тут-то я однажды и обмолвился. Что в следующий раз не вернусь домой, - постращал на свою голову – «Что останусь на работе навсегда»
После этого, я наверно пару дней подряд, сам себе не был рад. Когда она садилась вместе со мною за стол, - и мне казалось – «Что в эти минуты она меня ненавидит». Настолько скованна и напряжённо она выглядела в моём присутствии. Что я, в следующий раз, уже не дождавшись пока она, смиренно сядет за стол – «Раскаялся и просил перед ней прощенья». И в то же время: Следом, конечно же слукавил тем, что ей сказал – «Совсем не мог себе представить, что ужен настолько неприятен, со мною вам». И тут же, вслух вспоминал, забавную историю – «О Валенском, и его смешном слуге. Как в первый день на фронте, я было наступил, на кота». И прочее, и дальше, - в тот день я собрал, из всех курьёзов, и рассказал ей маленький рассказ.
Таким вот образам, уже на завтра, - Татьяна, переступив в себе барьер – «Что в это доме она никто». Татьяна, в общении со мной себя вела спокойно. Мы наравне шутили; Высказывали мелкие претензии друг к другу – «Наверно просто дальше без притворства жили»…
Шло время. За окнами незаметно минули дни августа, и наступил сентябрь – «Истерический сентябрь», - так я его называл. Этот месяц уже не пестрил, яркими и победоносными заголовками в газетах. К этому времени наша армия, после ряда прорывов, и не менее значительных неудач, - на данный момент застыла на месте, в своей нерешительности. И неспособности, теперь уже что либо, изменить.
- Тем самым, как мне казалось – «Больше нагнетая окружающую обстановку среди мирного населения». Кое уже и так было доведено до возмущений и крайних протестов. А иногда же, до провокационных проявлений масс, - что в свою очередь проявлялись на улицах города виде вспыхивающих беспорядков и погромов. Для себя я понимал – «Мы переживаем, и так очень сложное время. Но призывать к предательству! Когда враг сплошь, - от Балтийского залива, и до Румынии. Что может быть тогда хуже, предательства в собственной семье» - Кто вскормил этих горлопанящих бесов?»
- Сказать, ко всему прочему:
В эти самые сентябрьские дни, медицинская комиссия, меня не признала годным к службе. Не то, что бы совсем категорично. Но пока, исключили эту возможность до следующего рассмотрения. Сказали мне что-то на подобии – «До полного выздоровления, не может быть и речи о службе». Я, конечно, этому несказанно огорчился сразу, - думал – «Ну, как же это так! Я ведь практически здоров». Но, всё же, - в тот день, спорить с заключением не стал. А уже через несколько дней, и подавно, - с выданным мне заключением смерился. Ведь жизнь продолжалась дальше. Да, и работа, - во многом теперь помогала мне – «По-новому, вновь осознать себя. И давала время мне, разобраться не спеша в своих желаниях».
В последовавших далее днях сентября, а точнее в одном из них, - где-то числа десятого. Когда я, в очередной раз было вернулся вечером домой. Меня с порога застала врасплох неожиданная новость. Экономка, уходя мне, передала сообщение о том – «Что мой врач покинул город».
- «И видимо надолго, - ежели ни навсегда», - сказала она.
Всё что я ещё успел, в след расспросить, у Варвары Семёновны. Так это было только то – «Что её саму, только сегодня об этом уведомили. Буквально недавно позвонив»
- А подыскать замену, в теперешних то условиях – Будет очень нелегко, - сказала, она мне уходя…
«Ну, да Бог с ним, с этим врачом», - подумал я. И долго этому не унывая, в этот же вечер решил – «Сам себе наложу бинты».
Устроившись, в кресле перед зеркалом. Предварительно разложив вокруг себя всё самое необходимое, - бинты, присыпки и раствор. Я, в следующую очередь взялся, осторожно снимать себя бинты. Виток за витком, - отрывая друг от друга ссохшийся бинт. Я неспешно собрал его весь в моток, в свою левую руку, - и аккуратно выпрямился перед зеркалом, рассматривая себя в отражении.
- «Это было нелицеприятное зрелище», - издали, в зеркале это смотрелось пугающе – «Словно вспаханная, - криво порванная борозда». На моём теле пролегала от живота, через левую грудь одна большая и сплошная рваная рана.
В раздавшемся, звуке ключей в замке. И последовавших шагов у входных дверей, - я угадал походку Татьяны. Не успев и сообразить – «Что же мне делать и как мне быть». Я даже не успел, и обернуться, - как в тот же миг ощутил на себе сверлящий взгляд. Татьяна, возмущаясь всем увиденным. Сбросив на ходу свои туфли, - сразу бросилась мыть руки. Она кричала, мне срывающимся голосом – «Не делайте, больше никаких глупостей. Не смейте, нечего предпринимать сами». Я же, понимая, - свою учесть. Понимая, что уже последует дальше. И что придётся, мне выслушать в свой адрес. Просто молча сидел, представляя себе – «Как сей час, она бросится меня спасать». Мне в этот момент уже не хотелось ей возражать, - что-то вопреки Татьяне, говорить. Я молча сидел, дожидаясь, и выслушивал её упрёки.
С волнением в голосе произнося – «Вам! Вам, - я знаю, не до меня», - Татьяна быстрым шагом вошла в столовую. Подойдя ко мне ближе, она выхватила из моих рук флакон с раствором, - и поставила, его на зеркало передо мной.
- Боже мой! Я прошу вас! Хватит этих детских поступков, - сказала она. Одновременно жестом давая мне понять – «Что бы я, развернулся, в её сторону к окну».
Приподнявшись с места, - и прогремев креслом по паркету, - я развернулся в её сторону и уселся в кресло обратно – Этого достаточно, - спросил я. Что бы хоть как-то подержать наш разговор.
- Вполне! Не утруждайте более себя ничем, - ответила Татьяна. И далее сложив, из пропитанных лекарствами бинтов салфетку, - приложила аккуратно к моей ране.
- Вот здесь возьмите и держите, - Татьяна указала мне на рану – Да, вот здесь, - добавила она – «Теперь сидите и постарайтесь мне не мешать».
Татьяна, ловко набросив, на меня бинт, - взялась, укладывать его на меня витками. Легко и непринуждённо, в своих руках перебирая бинт. Она из раза в раз, - где придержав ладонью, где осторожно прижимая рукой, - укутала меня, перевязав бинтами.
А я же, в сей миг: Сидел, и ждал в безмолвном и неловком положении, - подняв руки. Я, в это время чувствовал её дыхание. Я ощущал, всем своим телом её волнение и близость, - что заставляла меня, её желать. И вот, ещё прикосновение. И вот, вынужденном, объятии, - на повязке пытаясь, узел завязать, - она срывается в глубокое дыханье. Прижавшись к ране, начинает что-то мне нежное шептать. И дальше, мы срываемся в объятья. И поцелуев на губах не удержать. Мы тонем в безрассудстве освободившихся желаний. И дальше нежность заполняет, нашу ночь…
Уже семьдесят дней мы вместе, - с Татьяной. Это странно и волнительно проживать каждый день так, - что бы казалось, боясь – «Чем-то случайно спугнуть следующий день». Это так странно проживать каждый час, словно слыша внутри себя мелодию, которая не заканчивается никогда; И всё звучит, звучит, даже в этот холодный ноябрьский день.
«Так что же такого необычного было, в наших прожитых днях, - с Татьяной. Быть может наше признание, друг другу в любви. И последующая подготовка, и само наше венчание в Церкви».
- Да, несомненно, - я скажу – «Да, это наше счастье».
И теперь: Даже само по себе, неосознанное, мимолётное воспоминание о каждом минувшем нашем дне, - вызывает трепет в моей душе. А мысли, о завтрашнем дне волнуют моё сердце.
- И всё же, я вспоминаю:
Как проснувшись, в то утро, и открыв свои глаза, - я испугался до ужаса. Мне казалось, что ещё совсем недавно, какие-то мгновения назад я прикасался к Татьяне. Я чувствовал, как сбегают её волосы по моему плечу. И тут вдруг, - я открываю глаза, - и рядом со мною нет её. В этом пережитом моменте, до конца ещё не понимая, что происходит. С противоречивыми мыслями – «Толи это было всё сон, а толи реальность», - я бросаюсь, искать по комнатам Татьяну. Распахивая перед собой двери, одни за другими, - я вбегаю в комнату Татьяны, и вижу её в слезах. Она стоит рядом собранными чемоданами, - а, в её глазах читается – «Я покидаю сей дом навсегда».
Моя бес связанная речь, и нахлынувшие на меня эмоции, в это мгновения не могут ничего изменить и поправить. Я пытаюсь что-то сказать, стараюсь остановить Татьяну, - но всё бесполезно. Она мне всё обратно твердит, дрожащим голосом – «Как она в чём-то виновата передо мной»
- Простите меня Александр Васильевич – Это только моя вина…
Это были секунды. Это было безумие и чувство собственной беспомощности. Всё это, я чувствовал, внутри себя, - когда вернулся обратно к себе в комнату. В эти мгновения мне хотелось крушить мебель и бить всё вокруг. И быть может, только благодаря этому, в какой-то момент - я, и обратил своё внимание, на упавший мне под ноги конверт. И именно благодаря этому я вспомнил, слова из письма Матушки – «Что я однажды сам пойму, что мне делать, - с её подарком мне». Это были секунды, но теперь в тоже время это жила во мне надежда: Судорожно перебирая содержимое шкатулки, я выхватил из неё перстень и бросился к Татьяне. Я знал теперь о чём мне говорить и что мне делать.
- «Я знал об этом уже давно, но почему-то раньше не слушал себя».
В следующие мгновения, - догнав Татьяну у двери, я её одёрнул за плечи. Она не успела ещё опомниться и открыть двери, как я неожиданно для неё самой, - увлёк её за собой вглубь коридора и усадил в кресло. В то самое кресло, где ещё совсем недавно сидел сам, вернувшись, домой с войны. И в тот момент, ещё не понимал своего счастья.
Но всё же, сей час в этот момент:
Я признавался, Татьяне в любви. Я много говорил, просил её руки. Это всё не было похоже на то, о чём я всегда привык читать. Или удосужился ранее слышать, от других. На самом деле, это было откровение в словах, которое навряд ли можно передоверить бумаге. Или открыть, рассказав об этом между делом – «Как пустяк». Да, и разве можно описать те чувства, когда ты видишь в глазах любимой знак согласия. Когда она робка, не веря своему счастью до конца, - тебе протягивает свою руку, - и шёпотом роняет слова – «Да». И разве в правиле вещей, голову сложив к её коленям, - приклонив своё колено, самому прощения просить. И руки целовать её, в открытые ладони; И как ребёнок ей верить. И чувствовать на своём лице, её вновь упавшую слезу. И понимать в сей миг, и сожалеть о том – Что не чего не смылишь о любви…
Как сложно, как не преодолимо тягостно говорить о том, что ещё так ярко переживаешь в своей собственной душе. Когда взявшись за руки, вы ещё только стоите на пороге вашей любви. Когда вы, не замечаете пролетающие мимо вас дни и недели. Когда вы живёте вместе со своей избранницей на одном дыхании. Когда прошедшие дни, как бы они не отдалялись от вас, - это всё ровно сегодня. И вы на все сто процентов уверенны в том – «Что никогда не позволите, этому времени стать для вас прошлым. Да, и как могут остаться в прошлом: Наши с Татьяной, разговоры у окна. Где я обнимаю её за плечи, и мы вместе стоим и смотрим на беспокойные воды Невы. Или, разве можно подобрать слова тем чувствам – «Когда вы входите в храм для венчания». В то время, как вокруг вас, вы всё ещё видите последствия и признаки войны. И где среди всей этой грубости и всемирной озлобленности всех, на всё и вся – «Вы всё равно вдвоём решаетесь на любовь». И в храме у алтаря просите Господа Бога! Дозволения, и места для вашего союза и любви – В этом жестоком мире…
Последние дни ноября 1916 года.
Это были дни, когда мне казалось – «Что нашему счастью с Татьяной ничто уже не может помешать». Теперь мы всё чаще, можно даже сказать, что с завидным постоянством встречали друг друга по вечерам дома. Это происходило по случаю, кто из нас первым возвращался домой – «Тому и выпадал в этот вечер жребий ожидания». А утром мы снова нехотя расставались, расходясь по своим работам, и снова проживали очередной день в лёгкой тревоге друг без друга. Татьяна отправлялась работать в Красный крест, а мне приходилось добираться каждое утро в Издательский дом. В этом постоянстве и уверенности в следующем дне, мне казалось – «Что уже ничего не сможет, и не должно измениться». Однако я в этом ошибался, - телефонный звонок, один телефонный звонок, раздавшийся, одним ранним утром – «Можно сказать изменил, нашу жизнь» - «Или же, в общем-то, оказался для нас судьбоносным»…
В прозвучавшем, в телефонной трубке голосе я распознал – «Родного брата моего отца». Он сбивчиво и нервно мне сразу что-то старался объяснить, порою переходя на хрип и вскрики. Но потом, немного поуспокоившись, всё-таки сквозь треск в телефонной трубке мне объяснил – «Что этой ночью произошёл пожар, в родовом поместье».
- Пойми Александр, - кричал он – Наш дом в Мшинском горел…
Я молча слушал дальше, стараясь понять из обрывистых фраз своего дяди, дальнейшую суть. Прежде чем положить трубку, дядя в конце разговора ещё три раза мне повторил, одно и то же – «Ты обязательно должен присутствовать. Объявись с документами в участке, и после осмотра подпиши документы в полиции»
- Да, да, я обязательно приеду, - успел ответить я ему.
Этим утром, после недолгих объяснений с Татьяной, и обещаний ей – «Не задерживаться и поскорее вернуться». Мы расстались немногим позже, но уже сегодня по разным причинам. Она, в спешке уходя, - мне прошептала – «Скорее возвращайся, я буду ждать тебя». А, я её окрикнул – «Быть может, на всё уйдёт три дня».
В монотонном стуке железнодорожных вагонов и мелькающих перед глазами деревьев за моим окном – «Тревожными нотками сегодня в моём сердце билась грусть». Сегодня я ехал навстречу своему детству, через свои воспоминания; Через те мечты, что так никогда наверно для меня и не сбудутся. Я ехал, и в осенней дремоте раннего утра, словно чувствовал ушедшее время – « Словно снова слыша смех и голоса своих друзей». Мне чудилось, что я снова среди них, что вот-вот я открою свои глаза и окажусь в редакции, - просто в очередной раз, задремав у печи.
- «Где теперь Валенский?» - «Один Дерягин только объявился, прислав письмо из Москвы. После контузии, - писал он в письме, - Был дома в Москве, и в своих записях случайно отыскал ваш адрес. Помните Чернин! Как мы, все вместе втроём однажды обменивались своими адресами. Вот и Купенского, то же в руках адрес держу, а что написать не знаю. Да и надобно это ли теперь кому? Так что Александр Васильевич! Прознал что вы живы и вам пишу. И слава Богу, держитесь дорогой – Жить долго будите, - ведь за вас с Купенским отпели в церкви за упокой. Оно возьми да вот как, знать верный знак – «Вы отмечены, судьбой». Много ещё разных подробностей было упомянуто, и описано Дерягиным в том письме. Но только из всего утешительного мной было отмечено, только одно – «На сегодняшний день, Дерягин был где-то на фронте. Он снова предан своему искусству, и ведёт хронику войны, - но только уже где-то на другом участке фронта». Не ему ли выпал счастливый случай, - думал я – Не ему ли, как никому другому…
В Мишинском, в отделении полиции: После недолгого опроса и выяснений кто кому приходится. Я отправился, в сопровождении начальника полиции, - в нашу сгоревшую усадьбу. Начальник, встретивший и сопроводивший меня с начала нашей встречи, выглядел человеком порядочным. Он был ниже среднего роста, казался чрезмерно располневшим. Но в личном общении производил, впечатление вполне рассудительного и мудрого человека.
- Ну-с дорогой Александр Васильевич – Поедимте, поглядим на последствие стихийного бедствия, - произнёс он.
- Как же, - возразил я – Разве это было стихийное бедствие?
- Полно Александр Васильевич, - продолжил он – Не вам ли не знать что вся Россиюшка, теперь одно и сплошное бедствие.
- Позвольте! Пожалуй, с вами согласиться, - ответил я, - усаживаясь с ним в экипаж…
В дороге наш разговор с Иваном Петровичем пришёлся о воне. О людях не вернувшихся домой, об искалеченных и раненных героях. За весь наш недолгий и короткий путь, занявший получаса нашего времени, мы так и проговорили в большинстве своём с ним о войне. Он как-то, с первых же слов нашей беседы, - признался – «Что по моей походке, и моей способности чётко, быстро, отвечать на поставленные вопросы. Увидел во мне военного человека». На что я ему ответил – «Что, к великому сожалению, бывшего - Иван Петрович». По-видимому, своим ответом его немного смутив.
- Поверьте мне Александр Васильевич – Бывшим уже у вас стать не получится
- От чего же так? - с удивлением переспросил я его
А он только в ответ закачался на месте, потирая пальцами рукоятку своей шашки. И в некой задумчивости мне отвечает – В Японскую мне пришлось тогда. Поверьте Александр Васильевич! Знаю, о чём вам говорю...
С первых мгновений: Как только моему взгляду открылись, да боли знакомые виды нашей усадьбы. Я сразу так и не смог разглядеть и понять, - что же случилось и такого произошло с домом. Всё на первый взгляд выглядело как прежде, на своих местах, за небольшим исключением – «Почти все окна первого этажа были наглухо заколочены досками». Подъехав немного ближе, я только тогда уже рассмотрел, языки чёрной сажи и копоти от дыма, выбивающиеся из оконных проёмов.
- Так-то вот Александр Васильевич, - сказал Иван Петрович – Дом ваш в целом уцелел и мало чем пострадал. А вот на счёт имущества? То тут, поди, ещё надо будет разобраться.
- Что-что, - в замешательстве переспросил я его
- Имущество ваше, - говорит он мне – «Видимо как мне кажется, стихийное бедствие разнесло, и растянуло. По всей округе, по домам»
- Вы это о крестьянах Иван Петрович, - переспросил я, прохаживаясь вдоль окон дома.
- Тут видите дело, ли какое, - Иван Петрович в след мне говорит – Ваш дядюшка, весь переполнен подозрений. А мне за недогоревшую посуду дела не было, и нет. Коли б он, кого не попадя и без разбора не винил.
- Иван Петрович, - впервые я повысил голос после фронта – Я так вот, вам кажу. Я не допущу, и не позволю вам – Что бы какую та там, недогоревшую посуду искали у крестьян. А главное у кого, быть может, у той семьи Прокопа, что на войне оставил две ноги
- Да я помню, в своём детстве с ним яблоки таскал – Пожалуйста, Иван Петрович! Хоть вы и старше, но не гневите. Моих претензий здесь к вам и людям нет…
Мы в продолжение отмолчались, эдак с минут пяти, а то и боле. И стоя напротив друг, друга, - сей час, - потупив свой взгляд, в траве, подмёрзшей под ногами, - до сих пор, искали оправдание себе. Как будто было, нам друг другу больше нечего сказать, ни вспомнить. А выждать надо было – «Ни толи что бы душу успокоить, да воздуха глотнуть». Но, так или иначе: Потом Иван Петрович первым произнёс – Ну, что тут скажешь - Умеете вы Александр всё по делу объяснить.
- Ну, так по-другому не умеем, - ответил я – Не вам ли это не понять Иван Петрович! И соответственно сделать выводы тому, - и не искать, все ста одну причину.
- Как знать, как знать, - продолжил тут же Иван Петрович – Но, тут меня поймите вы. Тут между прочего, есть ещё моя служба, а это знаете, скажу вам я…
Иван Петрович, - вслух рассуждая о своей работе, о прочих жизненных заботах и делах, - бродил за мною в след у окон дома. Мы обошли вокруг поместье, свернули снова к парадному крыльцу, и на ступеньках у двух колон остановились.
- Ну-с, коли так, - сказал Иван Петрович – Быть может, поедимте обратно, - он жестом указал, на ожидающую нас двойку. И тут же под своими ногами небрежно разбросав, опавшую листву продолжил говорить о том – «Что нынче, как бы очень холодает».
- Иван Петрович! Не понимаю? Так в чём же дело, бумаги ваши видимо у вас собой.
- А как же вот, - Иван Петрович махнул служивому рукой, и тот бегом принёс потёртый кожаный портфель – Здесь всё составлено, читайте - И если никаких претензий нет, останется лишь только ваша подпись.
- Давайте же поскорее покончим с этим, - согласился я.
Служивый в тот же миг: Дрожащую рукой мне подал, в чернило окунув перо. И я, небрежно проскрипев, на бумаге вывел свою подпись.
– Теперь-то всё? Иван Петрович! – спросил, я глаз не отводя
- Всенепременно да, - ответил он – Всё честь по чести
- Так прощайте же скорей! – продолжил я - Езжайте себе с Богом. А всё прочее теперь оставьте, мне решать самому…
Прислушавшись к себе. В сею минуту, взглядом провожая, вдаль уходящий экипаж, - я медленно прошёлся к парку. И там, в низу около пруда уселся, на ближайшую скамью. Теперь моим тревогам была ближе тишина и блики льда замёрзшего пруда. В какой-то миг я успокоился душой; А в мыслях промелькнуло на грани сна – «Ну, где же ты? Услышь меня, я буду ждать тебя». Я моментально оглянулся, на прозвучавшие слова. Я будто неожиданно проснулся, от голоса, что звал меня. Мне показалось вдруг – «Что это точно Митька!», - и та же странная его молва.
- «Ну, разве это мне не сниться», - тревожно забилось сердце у меня – «О Господи! Что у мальца могло случиться? Открой мне грешному глаза».
- Васильевич? Васильевич, не толи это вы, однако, - в сею секунду, окликнул кто-то издали меня. Я спешно обернулся на слова, и взгляд мой выхватил, идущего ко мне Степана. Того что всю мою жизнь я помню, как смотрящего усадьбой нашей – «Степана, что в детстве моём розгой почивал меня. Степана, с которым рыбу я ловил; И с ним же, на охотничьих загонах время коротал у дуба. Порою говорил ему не добрые слова, а на завтра извинялся. А он, не помня зла, всегда мне добрым отвечал; И поучал меня в мои беспечные года, - всё той же жизни». Теперь же, в его походке и движениях я увидел старика.
- Вас Александр нынче не узнать, – всё так же, с твердью в голосе сказал Степан – Война вас пощадила, слава Богу. В ответ я обнял старого вояку, похлопал гордо по его плечу, - и выпалил, слова, что до этого так глубоко в себе хранил – Благодарю тебя, мой верный друг Степан. Теперь я знаю, что за твою науку мне не расплатится с тобою никогда…
Мы долго говорили, и вспоминали о давно минувшем. На все мои вопросы Степан в ответ, как и всегда осторожно подбирал слова. Он всё деловито мне вокруг показывал рукою, и говорил, что теперь по усадьбе сделать суждено. А я же, путался перед ним в своих вопросах, да с волнением в голосе, всё наперёд узнать хотел - «Как будут обстоять дела с усадьбой дальше». На что Степан, мне так же твёрдо отвечал – «Что окна будут в доме не позднее трёх недель».
- «Тут как не верти», - мне говорил Степан – «А время с руки не поторопишь». И дальше рассуждая, Степан на мной предлагаемые средства, мне аккуратно намекал – «Что деньги тут мало чем ускорят дело». Он дальше мне много говорил, - о будущем ремонте, в чём и зачем задержка с работой предстоит, - но я, поди его уже не слушал, входя в распахнутые двери дома. Теперь, я шёл не чувствуя себя. Как говориться Русским языком – «Был, не в себе», - ступая по разбитому стеклу.
Сей час, блуждая, по комнатам усадьбы нашей, - я думал – «Как прежде и иначе, я себе это возвращение представлял». Я мимолётно видел в памяти своей моменты детства, - что чередой своей меня вели, - там на второй этаж - «Где из окна, я маленьким ребёнком наблюдал, как светит мне луна и звёзды. И слушал ночью притаясь, как роняет звуки тишина». Теперь же, в окно ко мне тоскливо гляделась осень. Вдали гладь под замёрзшего пруда и крон деревьев. Ковром лежала, под ногами давно опавшая листва. И к этому тоскливому смятенью, - я молча слушал крики воронья, сопроводившие мои воспоминания. И снова это – «Я жду тебя, я жду тебя», - не то в душе, не толи издали тревожно зазвучало где-то.
- «Прости меня! Я о тебе совсем забыл», - я было мысленно ответил на голос Митьки. Потом вдруг вспомнив, и поняв, что в своей жизни упустил, - я сразу же решил своей судьбе наперекор – «Сегодня же отправлюсь к Митьке». В сии минуты позабыв, о страхе перед дальнею дорогой. И окончательно всё для себя решив, - я в спешке выбежал к Степану на крыльцо:
- Прости меня Степан! Не обессудь и поступай, как знаешь, - я сунул в руки старому рубли – Прощай мой друг! И делай своё дело – Даст Бог, свидимся ещё.
Я уходил, одной из тех тропинок, что мне знакома с детства. Да и к тому же, была коротка своим путём к вокзалу. Мои ранения по дороге давали о себе знать, - и потому опираясь на свою трость, я теперь всё чаще и чаще подволакивал за собою ногу. Но я шёл, дальше, вперёд не оглядываясь. Я даже ещё себе чётко не представлял – «Как же всё будет? Чем, для меня обернётся моя затея». Но я всё равно шёл, вперёд, и сей час для себя неизбежно понимал – «Что отказаться, от своего решения не посмею». Теперь в моих мыслях, в моём порыве души я мысленно писал письмо Татьяне, - которое я намеревался ей отправить, тут же при первой возможности. Я шёл, и обдумывал слова. Я словно подбирал мотив мелодии, в котором так искренне прозвучат, мои оправдания для неё. Сей час, в своих мыслях я уже был так далеко, что мне вот-вот казалось – «Что я вижу, как стою у стен дома деда Захара»…
Этим днём, - а иначе будет сказано – «Этой ночью, я уже ехал в вагоне поезда», - и теперь путь мой пролегал в Невель. На этот раз я уже не пытался, уснуть или задремать в дороге, так как это было бы всё ровно бесполезно из-за постоянного шума; И постоянного людского гама на частых остановках. И от того:
В своём большинстве, во время дороги я всё больше придавался размышлениям. Можно с уверенностью даже сказать – «Что я спорил самим собой»; Может попросту от того, что я, - до конца ещё не мог осмыслить, всё происходящее со мной; Или же, не смерившись собой, ещё не был готов воспринять эти удивительные ответы для себя.
- «Но тем не менее»
«Мне так искренне хотелось верить в чудеса, что я даже с опаской допускал мысль о том – «Что в этом, во всём этом есть некое Господне проведение. Наша случайная встреча с Захаром и Митькой. И теперь эта поездка, - будто мой выбор был заранее кем-то уже предопределён; Где я теперь был лишь вправе только следовать своей судьбе».
- Как знать? - думал я – «Оставалось ещё немного обождать»
Потом в пути я много вспоминал, - о времени из тех первых дней, - что пробыл в госпитале после своего ранения. Об этих днях сказать и промолчать, вполне возможно, - но вот забыть, другое дело. Я помню как санитарки, меня грозились кровати привязать. Как я свободною рукою всё сметал вокруг себя и бил. Крича от боли, стучал любым попавшимся предметом о пол, - и всех вокруг тем самым злил; И мне тогда кричали недобрыми словами и звали санитарок – «Да заберите, у него из рук башмак», - или другой какой предмет, что попадался в руки мне. Да, уж верно недели две я так чудил, и горлопанил, - понемногу приходя в себя. Об этих днях, с гордостью сей час нельзя в словах сказать, и вычеркнуть из памяти нельзя. А значить, мне остаётся только ехать и молчать. И глядя, на часы всё поджидать, вот-вот, - и скоро на исходе ночь.
Утренний Невель; Открылся, мне из окна вагона припорошенным белым снегом. После долгой и изнурительной дороги, это событие, и свежесть белизны – «Вдохновляло меня новыми помыслами». Сойдя с пирона, я прошёлся по мостовой, - шоркая сапогами по недавно выпавшему снегу. И чуть позже, отыскав в конце улицы почтовый ящик, - вбросил в него письмо. То самое письмо, что я написал Татьяне, ещё с тех первых вёрст, как только вчера отправился в путь.
- «Ну-с, пожалуй, - дальше», - с облегчением вздохнул я, - и осмотревшись, побрёл обратно к станции.
Пробыв на станции совсем не долго, я в скором времени снова отправился в дорогу. На этот раз, угодив в предпоследний вагон, мне в пути удалось выспаться и отдохнуть. Я помню сквозь дремоту и сон, вокзал в Полоцке. Ещё какие-то остановки и вынужденные задержки в пути. Но всё это было не столько значительно и тягостно, - как нежели предпоследние станции, что я начал потом считать до нужной мне остановки. Поистине, это ожидание для меня оказалось самым тягостным и несносным. Я, с нетерпением ожидал, встречи с уже знакомыми мне местами. Я, за блага временно собрав свой багаж, был готов покинуть поезд. При этом, предварительно уже продумав свои дальнейшие действия.
- «Я уже знал заранее, куда пойду, и как буду действовать»…
На станции Будслов, где некогда располагался наш штаб второй армии, я сходу сориентировался и вышел в нужном мне направлении. Конечно, по дороге я думал – «О своих вещах оставленных на квартире», - вспоминал – «О своём первом альбоме с рисунками, оставленном в доме». Но всё это, сей час было не столь важно для меня, - я понимал, всё это мимолётно. И мысли мои теперь в большей степени были заняты – «Поиском, возможности добраться к дому деда Захара».
Прождав, на развилке дороги ещё около часа времени, и уже немного отчаявшись в своей удаче и заскучав. Я, в какой-то момент заметил, как неожиданно, из всех проезжающих мимо меня авто, колясок, и обозов, - в моём направлении вынырнули три телеги с фуражом. Проехав, немного в моём направлении, обоз остановился на краю дороги, - и служивые тут же спешившись, принялись осматривать и проверять свои повозки.
Обрадовавшись такому случаю, - я как можно тактичнее обратился и спросил у старшего – «Не подвезут ли они меня, три, и более версты попутно». На что солдат проходя мимо меня, мельком бросил – «Выбирай сам, где поедешь».
Взобравшись на последнюю повозку, и как удобней устроившись между двух мешков, - я, в скором времени уже ехал, взглядом провожая, исчезающие позади меня пейзажи. Теперь по дороге я думал – «Что же я скажу Захару и Митьке? Я вспоминал, невольно о последнем визите к ним, - да, о многом прочем», - что в конце и не заметил, как пролетела дорога. И показавшийся неожиданно позади меня дом Захара и Митьки, - вдруг всплыл перед моими глазами неожиданно.
- «Это здесь», - промелькнуло тут же в сердце тревожно. Я тут же машинально соскочил, на ходу с повозки, - и едва устоял на ногах – Это точно здесь!
Я всматривался, в знакомую мне местность и вдалеке дом. Я мимолётно провожал взглядом, отъезжающий обоз, - так и не заметивший моего внезапного исчезновения. Я замер на месте, и теперь стоял, - вдыхая полной грудью осенний морозный воздух…
Секундами позже я шёл, медленно и осторожно ступая, по замёрзшей, исковерканной, полевой дорожке. Каждый шаг, каждое мгновение, приближавшее сей час меня к дому, - мне казалось – «Растекалось, непонятным для меня чувством по всей моей прожитой жизни». Я шёл, уцепившись взглядом в одиноко стоящий дом, среди опустевшего, и тоскливого яблоневого сада; Среди деревьев которого, в полёгшей траве, - то там, то там, уже начинали виднеться опавшие поздние яблоки.
- «Какая дикая тишина вокруг», - подумал я. И тут же, выходя из-за угла дома, вдруг заметил – «Недалеко, от крыльца скопившихся людей». Они полукругом понуро стояли, вдоль тропинки и что-то тихими голосами обсуждали между собой. От увиденного, тревожные мысли ещё не успели охватить меня. Я ещё даже толком не разглядел, всё происходящее. Как в тоже мгновение звук скрипнувшей двери, вдруг нарушил тишину, - и дальше возглас и крики Митьки – «Уже заставили, всех стоящих людей расступиться перед ним». Я увидел как Митька, - спотыкаясь, тут же с воплями рванул навстречу ко мне – «Мой деда помер! Мой деда помер», - кричал малец пронзая мне душу. Я оступился в сторону, - и шаг ещё, что б оказаться на Митькином пути; Отбросил в сторону неловко свою трость и тут же подхватил его на руки.
- Держись! Мой друг, ты слышишь, ты держись, - проговорил я Митьке. И в тот же миг, не выдержав его веса, осунулся вместе с ним на свои колени, - держа по-прежнему его в своих руках. А в это время Митька, уткнувшись носом мне в плечо, - голосил и завывал. Он то, взывая к деду, неразборчиво говорил слова; А то, срываясь в слёзы, продолжал всё причитать – «Прости меня! Прости, деда меня».
Немного выждав, в какой-то миг я обратился к Митьке – «Пойдём домой, негоже на земле холодной так стоять». А он закивал в ответ мне головой, схватил меня за руку и говорит – «Пойдём! Ты же знаешь, как долго я ждал тебя»
- Теперь я знаю, - ответил я Митьке – «Пойдём».
Мы молча вернулись, обратно к дому, и прошли между стоящих людей, - что всё это время наблюдали за нашей встречей с Митькой. Повернув к входным дверям дома, - я снова услышал шушуканье за спиной, - и как мне показалось – «Некое негодование и недовольство присутствующих». Но в этот момент Митька меня одёрнул – «Сегодня, на третий день и схоронили раба Божьего», - сказал он. И я, нечего ещё не понимая, держа Митьку за руку, - вошёл за ним в темноту дома.
Перед большим длинным столом, - завидев нас с Митькой, люди замолкли и стали расступаться перед нами. Митька протянул меня за руку, ещё пару шагов, - в самую гущу собравшихся. И потом, ловко обежав большой стол, уселся напротив меня на скамью – «Где всегда видимо, любил сидеть дед Захар». После всего этого, мне даже показалось – «Что среди присутствующих в доме даже шорохи прекратились». В это мгновение я тоже молча стоял, - и ощущая на себе взгляды собравшихся людей, пока ещё не понимал – «Что все эти люди хотят от меня услышать». В этом безмолвии: Догорающая на столе свеча мерцала и потрескивала. Я, окинув взглядом ещё раз всех собравшихся, остановился на Анюте, - узнав её. Эта была, та самая баба Анюта, что жила недалеко отсюда, в следующем доме. И мне, по воле случая приходилось, не раз с ней случайно пересекаться, когда нам случалось, - наведываться к деду Захару. Узнав меня, баба Анюта несколько не удивилась этому. Она подошла молча к столу, держа в руке новую свечу. И на миг, заглянув мне в глаза, - произнесла кому-то из присутствующих – «Это он. Это о нём, и рассказывал мне Захар».
- Ну, сказывай! Кто таков будешь, и кем ты приходишься внуку Захара, - последовал тут же вопрос, от выступившего вперёд ко мне видного мужичка. И как сразу я смекнул – «Видимо старосты из ближайшей деревни»
- Дядька я Митькин, - отвечаю я – «И тут же, сам себе начинаю понимать, что происходит, и почто собралось здесь так много люда».
- И документ, какой имеешь? - кто-то с усмешкой бросил из толпы
Я аккуратно протянул старосту бумагу под нос, и спросил его – Всё прочитал?
- Ваше Благородие! Простите Христа ради, - раздался в сожалениях тут же староста – Кто бы мог подумать? Ведь люд сказывал, что в доме осталась одна лишь сиротинка малая.
- И что теперь-то будет, - кто-то следом высказался из людей.
И только баба Анюта, заменив сгоревшую свечу на столе, - как-то с жалостью окинув, взглядом всех произнесла – «А то и будет! У кого по совести есть что спросить, кто хочет помянуть дела добрые Захара, те останутся» «А случайному люду, поди здесь делать нечего». Сказала баба Анюта всё это, и отошла в сторону, встав у окна, - где до этого, она минуту назад стояла. И только староста, сразу откашлявшись в повисшей паузе, произнёс – «Все слышали». На миг он поднял к груди свою шапку, сжатую в кулаке, и так же нервно опустив руку назад, - сказал – «Прости нас Господи грешных». В доме после этого, как один все перекрестились.
В последующий час, наблюдая со стороны, за происходящими поминками в доме, - я прибывал, в состоянии подобном – «Какой-то отрешённости». Кто-то приходил и уходил из дома; Люди много говорили, добрых слов, - в память о Захаре. Но только почему-то во всём этом: Всё моё внимание, в эти минуты было обострено исключительно на Митьке. Я неотрывно смотрел, как он внимательно слушая людей, реагировал на их слова, - а точнее, на их обрывочные воспоминания, что те произвольно выдёргивали из своей памяти, и поочерёдно произносили в память о Захаре. Люди говорили так неподдельно и искренне, - что в какие-то секунды, на лице Митьки кроме слёз вдруг появлялась, его светлая улыбка, - и через мгновение сова исчезала. После этого Митька снова внимательно вслушивался во всё происходящее, вокруг него. Напряжённо ловя каждый звук в доме, мальчик медленно разводил ладонями рук по поверхности стола – «Словно разглаживая перед собой что-то невидимое». В такие моменты, на лице Митьки можно было прочесть – о переживаемых им воспоминаниях…
Насколько позже потом разошлись все люди, и как это происходило, я не заметил, - это произошло само собой. Я просто в какой-то момент осознал, что стало, как-то тихо и дом практически опустел. Из последних кто ушёл, был староста, - я отсчитал ему нужную сумму денег на затраченные им расходы, и добавив ему ещё рублей сверху сказал – «Что бы тот, по чести обошёлся с людьми».
- За это ваше Благородие вы не переживайте, - ответил он, смахнув в свою шапку деньги со стола – Все мы под Богом ходим. В следующую секунду староста подошёл к Митьке, и потрепав его за волосы сказал – Ну, хлопец бывай здоров!
- И ты по боле людям прощай, - ответил Митька, и приподнял свою голову, словно тому, посмотрев в лицо.
Староста закашлявшись, отпрянул от ребёнка, и было захотел что-то в ответ сказать, - но в ту же секунду передумав, обернулся и спешно зашагав вышел за дверь.
– «Вот ведь, да», - послышалось уже где-то на улице
Митька снова опустил голову, и уткнувшись лицом в свои ладони заплакал:
- Ты бы Александр дров с улицы, что ли принёс – Темнеется уже заметно за окнами, - сказала баба Анюта мне, присев на скамью к Митьке.
Я было, хотел переспросить её где искать дрова, но увидев как бабка стараясь успокоить мальца, гладит его по голове и говорит тому что-то на ухо. Я не раздумывая, сразу вышел во двор – «Сам себя, укоряя тем, что в этой ситуации сам выгляжу беспомощным, и неспособным ничем помочь».
Отыскав дрова под навесом, и принеся их в дом огромную охапку: Мы с Митькой через какие-то минуты, вместе принялись разжигать печь. Митька мне всё попутно рассказывал, - говорил – «Где в доме сыскать топор; Где кора берёзы сложена для розжига», - в общем, так быстро и много мне всего пояснял, что я в следующую минуту уже забывал – «Куда я иду и зачем». Но всё же в конечном итоге, выполнив правильно все Митькины инструкции. Я в скором времени, сидя с ним на небольшой скамеечке перед печью, - уже наслаждался теплом разгорающихся дров. Митька, осторожно протягивая свои ладони к огню и облегчённо вздыхая, - мне говорил – «Угольки смотри! Угольки смотри, что б ни вылетели». А я, ему отвечал – «Так вроде не летят ещё». А но, - «Это пока нет. А вот хорошенько дрова займутся, только успевай тогда тушить». А я, тут же брался его успокаивать и заверял его – «Что непрерывно слежу за этим. И что не допущу подобного». Вот так мы и просидели в месте – «Немного ни мало», - а пока дрова не догорели полностью в печи.
Да и к этому времени:
Бабка Анюта, поправляя на голове свой платок, - проходя у нас за спинами, как-то ненавязчиво произнесла – «Ну, помогай Бог! Совсем управилась, пора и мне домой». Я, тут же спохватившись, бросился её провожать – Позвольте вас просить, - я выбежал вслед за ней к дверям – Придите завтра, как получится. Бабка Анюта уходя одобрительно в ответ, мне кивнула головой – Ох, Александр Васильевич! И потом добавила, как бы шёпотом – «А по ноше ли вам будет, сей крест».
Я же в ответ, немного отмолчавшись. Молча вложил ей в руку деньги, и зажал в её ладони, - жестом давая понять, что всё как бы от чистого сердца. Но бабка, видимо только больше осерчала, - она взмахнула рукой с деньгами у моего лица, и напоследок мне бросила – «Что я хоть и взрослый, а ума так и не нажил».
- «Да, с тобою старая не поспоришь», - подумал я. И промолчал, за нею, следом закрывая дверь…
Вернувшись к Митьке, я застал его по-прежнему сидящим, на скамеечке возле печи. На моё возвращение, он отреагировал только одной лишь фразой – «Эх, в потёмках домой пошла», - опечалено произнёс Митька на счёт бабы Анюты.
- «Да, и вовсе стемнело», - ответил я, усевшись у стены на скамью около стола. И что бы хоть как-то поддержать, наш дальнейший разговор с Митькой, ещё сказал – «Что ин сегодня, так завтра наверно уже придёт зима».
-«Да», - тяжело вздохнул в ответ Митька – «Уже идёт»…
Потом, мы долго ещё так сидели. Уже только всё больше молча, и каждый думая о своём:
Меня теперь всё больше и больше, терзал один и тот же вопрос – «Как быть дальше», - а точнее – «Как сказать Митьке, что я хочу его забрать в Сан-Петербург». Я думал об этом, - но тут же, неутешительные выводы возможных последствий, меня ставили в тупик перед самим собой. Одно дело было на это решиться, потом уговорить о переезде Митьку. А другое дело. Это оторвать ребёнка от привычного, ему его мира; И перевезти туда, где он, возможно для себя – «Потеряет всякую свою значимость». Кто он будет там? А здесь, он научился жить и понимать мир. По своему, дед Захар научил его здесь видеть. И как бы не прозвучало это странно – «Именно видеть. И порою даже лучше, чем каждый из нас». Я думал обо всём этом, - и сей час, в сию минуту, был полностью погружён в свои мысли:
- «Противоречивая судьба выбора», - меня снова и снова загоняла в самое начало моих размышлений»; И, заставляла меня вновь переживать всё это – «До безысходности». Я не знаю, сколько бы я ещё так просидел, ломая себе голову этим бесконечным вопросам – «А как же, мне поступить по совести». Если бы в какой-то момент ко мне, не подошёл Митька.
Он как-то неожиданно вдруг появился перед моими глазами, и положив свою руку на мою, - до этого выбивающую пальцами на столе нервную дробь, - сказал - «Послушай меня ещё раз». Его глаза смотрели снова сквозь меня, врезаясь в мою душу подобно бесконечности. В это мгновение я был готов услышать, от Митьки – «Слова скорби и печали по его деду», - или может, что ни будь детское и наивное, соответствующее его возрасту. Но Митька, вдруг начал говорить, не дав мне даже опомнится. Он говорил быстро, уверенно, - каждый раз, дважды повторяя сказанное им предложение. Он говорил – «Что ты мучаешь себя? Я давно знаю о твоём выборе, - и всё равно сам боюсь, боюсь предстоящего, меня ожидания. А что твоего дома, то твой город в скором времени окажется в лужах невинной крови. Рухнет всё, исчезнет всё, что ты будешь до этого знать» «Глупые и несчастные, они объявят Богу войну», - Митькино лицо после сказанного исказилось до не узнаваемости.
Митька дальше говорил, как я поступлю дальше, и что я сделаю. Он до мелочей мне рассказывал, о событиях будущих двух недель. Я конечно ещё не был готов, всё сказанное мне осознать, и уместить, - как мне ещё казалось в моём здравом рассудке; И многое сказанное Митьком пропускал, - считая, что он намеренно на меня нагоняет страх. Но в тот момент, когда Митька закончил говорить, и собираясь было уходить, - обернулся и сделал пару шагов вдоль стола. Я задал ему в след ещё один вопрос – «И что, у меня нет совсем ни какого выбора». Митька вдруг остановился, и не оборачиваясь мне сказал – «А как же, есть у тебя выбор. Ты завтра уедешь и никогда сюда навернёшься. Там ты не дождёшься, рождения своего сына, не увидишь, как он взрослеет в лишениях и бедности. Как он, в скором времени после твоей смерти совсем осиротеет». После сказанного, Митька направился дальше, - он, опираясь рукой о стол прошёл, дальше нащупав печь, - и обойдя её, взобрался по деревянным выступам наверх…
Это была для меня, наверно самая длинная ночь в моей жизни. Нет, я не мучился больше глупыми вопросами, как же мне поступить дальше. С моих глаз просто в одночасье спала, пелена окружающего меня иллюзорного мира. Теперь я должен был по-новому осознать, предложенный мне выбор. В какие-то мгновения, мне просто очень хотелось расхохотаться, над всеми словами Митьки. Но тут же вспоминая – «Как солдаты 35- го Сибирского полка собирали подарки Митьке. И как в их глазах тогда я видел надежду и веру, - изменившую их буквально за секунды», - я сразу переставал сомневаться. Я помнил, как тогда Митька перечислял поименно имена полка и молился за них. Теперь я начинал понимать и видеть эту невидимую Божественную взаимосвязь событий. Я искренне начинал верить – «Что беды обошли стороной тот Сибирский полк», - потому что иначе быть не могло. Ещё в эти предрассветные часы, - уходящей ночи – «Я неизбежно понимал, что по какому-то стечению обстоятельств, стал свидетелем и участником непостижимого для меня чуда». Теперь я благодарил Бога! Теперь я понимал свой выбор, о котором мне говорил Митька. Выбор, который изменит полностью мою жизнь, - но зато, позволить воспитать мне моего будущего сына…
P.S
Александр Васильевич Чернин, - после последней встречи с Митькой, в скором времени переедет жить, с Татьяной из Петербурга в деревню. Продав квартиру и собрав средства, за эти три недели, что они пробудут в Сан Петербурге, - Александр и Татьяна переживут не вообразимо удивительную историю, историю связанную – «С продажей квартиры революционерам и побегом из города». Скрываясь от своих преследователей, в последний день отъезда Александр и Татьяна разделяться, условившись встретиться на одной из дальних железнодорожных станций. Они простятся, словно это всё будет для них в последний раз. В те роковые минуты, Александр вручив все деньги Татьяне, - отправит её скрытно экипажем, а сам уведёт за собой преследователей. Это расставание будет для них тогда действительно, как бут-то они будут, видится в последний раз. На тот момент Александр и Татьяна легко расстанутся с прежней жизнью, что бы в итоге начать новую историю своей жизни, - и с нового листа. Но до того момента, пока они покинут город, - Александр Васильевич напишет своё письмо Отцу, в котором он проситься с ним и тонко намекнёт ему о грядущих событиях; Посетит в последний раз могилу Маменьки. Всё это он сделает в последний раз, ещё даже не догадываясь для себя – «Что это всё ему предстоит сделать в последний раз». Просто на тот момент, в сердце Александра ещё будут теплиться надежды о возвращении обратно, о возможности встречи снова с близкими ему людьми. Но, как бы не было прискорбно, - этого впоследствии уже никогда не произойдёт. Ну, а что относительно побега из Петербурга, то в тот день Александр и Татьяна, как и условились, встретятся на одной из станций железной дороги. Эта встреча, - после всех произошедших с ними перипетий, - для них станет настоящим волшебством. Волшебство, которое они пронесут через всю свою жизнь, и потом очень часто, как что-то самое удивительное из жизни, - будут рассказывать своим маленьким детям.
Но, а в тот день, - возвратившись к Митьке: Александр и Татьяна в тот год поселяться жить в деревне. В те дни они примут Митьку как своего родного ребёнка, и станут его воспитывать, – хотя честно говоря, на тот момент это Митька примет их как своих родителей и впустит в свой дом. Но как бы там не было, - они станут жить дальше вместе, и уже через два года с лишним Александр Васильевич станет крепким хозяйственником и землевладельцем. За это прошедшее время: Успеет уже свершиться великий бунт и предательство Царя; Германцы снова успеют пройти своими сапогами по этим землям. И только после всего этого, как после, западная Беларусь войдёт в состав Польши, и вплоть по самые тридцать девятые годы – «Семья Александра Васильевича будет жить крепко, и ни в чём не нуждаясь. За это время у Татьяны и Александра успеет родиться сын и дочь, они построят большой и просторный новый дом, - это будет в их жизнях самое лучшее и счастливое для них время. Да, к прочему всему, где-то примерно после тридцатого года, в судьбе Митьки тоже произойдёт радостное и счастливое для него событие – «Он жениться». Его избранница – «По воле случая или судьбы», - однажды тоже войдя в дом и увидев Митьку, уже останется с ним навсегда. Этому конечно можно было бы удивиться, и посчитать это странным, но только не Александру Васильевичу, - который как ни кто другой будет радоваться, и переживать за данное событие. Потому, как никому другому, - ему, Александру будет это понятно и вполне ожидаемо – «Как впрочем, и для самого Митьки». Да и сказать честно, за все эти прожитые годы в месте, Александр Васильевич уже поймёт – «Что все жизненные случайности, как правило, закономерны и строго упорядочены». Пусть иногда, до конца не совсем понятны, и не всегда объяснимы – «И требуют чувства времени».
И всё же, это не объяснимое стремление людей к Митьке, впоследствии, будет удивлять Александра Васильевича, - до самого конца его дней. И Александр в течении всей своей жизни не сможет, да и не посмеет препятствовать этим визитам к Митьке; Не то за советом дельным, да и просто тех, кто за словом добрым будет к нему приходить. Так что, за эти прожитые годы, народ сначала по старой памяти будет приходить к знахарю Захару, а потом уже и к самому Митьке. Люд всё в округе будет меж собой поговаривать, - мол – «Видать старый мальцу-то передал дар». Так вот и поведётся с тех пор, да и сложиться – «Не отказывать страждущим людям». Многим уже позже, к сороковому году у Митьки и его жены родиться здоровенький сынишка. Это событие станет для Митьки самое настоящее, и Богом данное им чудо, - хоть и на пороге страшных дней второй мировой. Эту страшную войну семья Александра Васильевича и Митьки переживёт без потерь. Хоть по началу войны многих из них жизнь и разбросает, - а в частности Александр с женой и детьми будут скрываться в лесах. За то в конце, когда установиться в тех краях мирное время, все они вновь соберутся под крышами родных домов, и станут вновь жить вместе. Пусть уже не так как прежде, и уже совсем при другой власти, - но всё же вместе…
Александр Васильевич Чернин, - проживет достаточно долго и успеет вырастить, и воспитать своих детей. Последний день своей жизни он встретит на своём смертном ложе, вокруг него в тот день соберутся все родные и близкие ему люди, - и он, Александр Васильевич Чернин будет выглядеть спокойным и умиротворённым. Прощаясь с Александром Васильевичем, его семья будет держать его за руки, и будет говорить ему добрые слова. Среди всех присутствующих, в тот момент в доме будет Митька и его сынишка, - они тоже наравне со всеми, придут попрощаться с Васильевичем. В этот момент, взрослый Митька будет стоять, положив руку на плечо своему сыну. В какой-то момент Митька подтолкнув своего сынишку, - скажет ему – «Пора, теперь иди ты». Славный белокурый мальчуган осторожно подойдёт к Александру Васильевичу, и усевшись возле него на табурет, - возьмёт Васильевича за руку. Теперь как никто другой в этом доме, этот маленький мальчик будет чувствовать с каким грузом и с какими сожалениями умирает Васильевич. В какое-то мгновение, сынишке Митьки настолько станет жалко Васильевича, - что тот, положив ему руку на лоб, и прижавшись, своей головой к груди Васильевича, что-то тому неслышно прошепчет. После чего, с последним дыханием Александр Васильевич отпустит, - так и не написанную, им однажды книгу. В этот момент, в доме раздастся женский плачь, и неуёмная родственная скорбь, - сопровождающееся, - возгласами родных и близких. И только сынишка Митьки, вернувшись обратно к своему отцу, - станет, обратно подставив ему своё плечо. В какой-то миг, наблюдая за всем происходящим в доме, сын Митьки не выдержит, - и спросит шёпотом у своего отца – «А зачем мне эта вся история». На что Митька, немного помедлив, ответит как-то странно, и пока непонятно для своего сына – «Сохрани это всё. Однажды придёт время, и за этой историей к тебе придёт один маленький мальчик»
- Но как же я его узнаю, - возразит отцу мальчик
- Он сам тебе об это скажет, – ответит отец - А ещё он тебе скажет, что больше всего в своей жизни он любит, интересные истории о войне…
Рисунки на снегу
© Copyright: Иваха, 2018
Свидетельство о публикации №218061901966
Свидетельство о публикации №218061901966
Рецензии