Я рисую...

В детстве я очень любил рисовать.

Началось это еще в детском садике. Чего там с нами только не делали, в том числе и пытались учить рисовать, конечно. Как сейчас помню непритязательную картонную коробочку с цветными карандашами — семь штук, классический набор. Фиолетовый цвет я почему-то страшно не любил. Красный мне тоже не особо нравился, был каким-то тревожным. Синий, желтый и зеленый — нравились. Коричневый всегда напоминал о медведях — ассоциировался, как сказал бы теперь. А черный был, пожалуй, любимым — за свою реалистичную простоту. Видимо, поскольку телевидение тогда было черно-белым, да и газеты, во множестве встречавшиеся в повседневном быту — тоже печатались исключительно черным по белому, этот цвет являлся самым естественным. Кстати — серый или простой карандаш появился в моем мире чуть позже — когда их стали использовать старшие братья-школьники для черчения.

У детей из более зажиточных семей были и другие наборы карандашей — по двенадцать и даже двадцать четыре штуки! Помню, как мое воображение поразил карандаш белого цвета в одном из таких — я надсадно соображал, зачем он вообще нужен, если бумага все равно белая?!

Но самое интересное случилось, когда мы начали рисовать. Нам раздали альбомчики и, наверное, задали тему — "улица", потому что я нарисовал троллейбус. Как и положено, его кузов имел плавные, по тогдашней моде, обводы, раскрасил я его в реалистической желто-красной гамме, колеса (на которых, естественно был обозначен рисунок протектора) и токосъемники были черными, стекла в окнах слегка затушевал голубым, в них виднелись водитель и разнообразные пассажиры...

Результаты нашего "творчества" сперва оценивали воспитательницы. Помню эти их непонятные взгляды в мою сторону — какие-то подозрительные, что ли… Мне тогда стало не по себе, как будто сделал что-то не то. Хотя и не понимал, в чем дело.

Работы "коллег", когда я наконец их тоже увидел, вызвали у меня настоящий шок.

Мир трехмерен — любой предмет, в том числе тот же троллейбус, можно разглядеть со всех сторон, соответственно и на рисунке, как я себе представлял, это следовало каким-то образом отобразить. Естественно, никто нам не обьяснил законов перспективы, поэтому я решил эту задачу самостоятельно — мой троллейбус был изображен объемным. По другому ведь не бывает, думал я.

Каково же было мое удивление, когда на рисунках других детей я увидел плоские, расплюснутые кривые прямоугольнички домов или тех же машин и "людей" в виде контурных яйцеобразных тел с торчащими из них трехпалыми ручками-веточками и такими же ножками… Я даже подумал, что это шутка такая — настолько это диссонировало с моим видением мира.

Увы, это был, как позже выяснилось, далеко не первый случай моего непонимания окружающей действительности.

 

Будучи младшеклассником, я часто проводил лето у бабушки. Но она жила не в деревне, как положено бабушкам, а в таком же большом городе, как и мы. И тоже в обычной квартире, на втором этаже пятиэтажки. Буквально во дворе этого дома находился высоченный деревянный забор, за которым простиралась огромная железнодорожная товарно-сортировочноя станция. Забор был сделан на совесть — в нем не было даже малейшей щелочки, чтобы увидеть, что творилось внутри. Зато из окна бабушкиной квартиры я видел пакгаузы и круглосуточно сновавшие туда-сюда маневровые паровозы, таскающие то платформы с тракторами, автомобилями и даже иногда укрытыми брезентом танками; то товарные вагоны — с углем, лесом, какими-то мешками и ящиками; то просто пассажирские; то снегоуборочные и пожарные поезда. Воздух пронзали лязги буферов, паровозные свистки, переговоры диспетчеров, транслируемые по громкоговорителям. С наступлением темноты картина дополнялась светом прожекторов, семафоров, фонарей обходчиков и стрелочников… Вся эта кутерьма продолжалась бесконечно. И конечно, поражала детское воображение.

Надо ли говорить, что основной темой моих рисунков той поры стала железная дорога?

И тут мне вспоминаются некоторые детали. Во-первых, меня стал мучить вопрос об устройстве паровоза — я видел, что у него имелся большой цилиндрический корпус с дымящей трубой и сложная, как мне тогда казалось, система рычагов, приводящая в движение колеса. Но это все можно было наблюдать лишь издалека, к тому же в движении, а когда паровозы проходили по ближним путям — забор скрывал именно их нижнюю часть, где и располагались основные механизмы! Врожденная тяга к достоверности отображаемого заставляла меня мучительно додумывать, каким же именно образом там было все устроено. Это приводило к появлению на моих рисунках множества самых невероятных конструкций.

Во-вторых, я задался целью изобразить на бумаге множественность одновременно происходящих событий — это, пожалуй, было для меня наиболее трудным.

И кстати, подобная же задача встала передо мной под влиянием увиденных праздничных демонстраций, когда на улицах шествует целая толпа людей.

Изобразить толпу разных людей ребенку было сложно.

А еще ведь были дождь, туман, огонь в конце концов...

В общем, я варился в собственном соку и с энтузиазмом погрузился в изобразительные поиски. Альбомчики расходовались пачками, потом для экономии в ход пошли обычные школьные тетради "в клеточку". А вот на тетрадях в линейку я рисовать категорически отказывался.

Мама работала в крупном строительном тресте и там каждый год энтузиастами проводился конкурс рисунка среди детей сотрудников, на котором я непременно завоевывал призовые места. Через какое-то время, став чуть постарше, я начал вредничать и отказываться от участия — там собиралась уж очень малолетняя компания и мне было с ними совсем неинтересно. Но мама продолжала отбирать на свой вкус мои работы и традиционно представлять на конкурс. И вот один раз пришла с работы и заявила, что ей не поверили, будто такой рисунок мог нарисовать ребенок моего возраста! Там, как сейчвс помню, была изображена заправка самолета топливом. Дело в том, что круг моего общения включал, естественно, старших братьев и их приятелей, поэтому я мог почерпнуть много различной интересной информации, которой обычно были лишены мои свестники. И поскольку средний мой брат очень увлекался в то время авиацией, мне стал известен тот факт, что топливные баки пассажирских самолетов располагаются в крыльях. Этот факт меня настолько поразил, что я тут же изобразил процесс заправки — на крыле большого самолета авиамеханик в соответствующем комбинезоне и шлеме держит ребристый заправочный шланг, рядом стоит специальный заправочный автомобиль… В общем, все как и должно быть. Кстати, один из знакомых отца, связанный по работе с военными, совсем недавно вернулся из какой-то командировки и подарил всем нам, троим братьям, настоящие зимние летные шлемы на меху, которые мы на зависть всем сверстникам носили вместо шапок. Правда старший брат — радиолюбитель повыдирал оттуда головные телефоны, но на внешний вид это совсем не повлияло. Так что какие у летного состава шлемы — я знал точно.

Меня тогда сильно удивило, что мне не поверили. Тем более — на мой взгляд эта работа была вообще выполнена очень небрежно, так себе.

В итоге за тот период у меня набралось, пожалуй, несколько сотен рисунков. Большая их часть пропала неизвестно куда, а несколько альбомов забрала наша соседка тетя Галя и сказала, что обязательно их сохранит и будет всем показывать потом, когда я вырасту и стану знаменитым художником.

Теперь давно уже нет на свете тети Гали, да и я художником на самом деле так и не стал.

 

Настало время, когда в школе появился новый учебный предмет — рисование.

Не буду тут пережовывать свои тогдашние чувства по этому поводу — единственно отмечу, что опять имело место некоторое удивление — неужели и этому можно научить?

Сначала рисование, как и все остальные предметы, вела наша учительница начальных классов — Надежда Семеновна.

Помню один из первых уроков — нас учили рисовать звездочку. Задача состояла в том, чтобы в процессе не использовать никакие линейки и прочее. Я взял и нарисовал, мне понадобилось на это минуты две. То есть пока учительница заканчивала формулировать всем задачу и изображать на доске схему построения правильной звездочки, я уже справился. Если бы это не произошло буквально у нее перед глазами, она бы ни за что не поверила, что я сделал все без линейки — звездочка получилось какая-то "до вкусноты" гармоничная, пропорциональная и главное — безукоризненно правильная. Надежда Семеновна с такой гордостью ходила между рядами и демонстрировала ее всем, как будто нарисовала сама. В общем, после двух-трех подобных эпизодов она отправила меня в школьную изостудию, на обучение.

Дело в том, что по какой-то разнарядке в нашем микрорайоне пара пятиэтажек была выполнена с настоящими студиями в мансардном этаже. Там, где у всех остальных, обычных, домов заканчивалась верхняя площадка пятого этажа и выше был только чердак, у этих был еще один лестничный пролет, который вел на шестой, дополнительный этаж, где они и располагались. Студии эти имели просто огромные, в несколько раз больше обычных, окна. Я не знаю, были ли это квартиры или только специальные помещения, но своими глазами видел, что там действительно обитали какие-то дядьки. Мой одноклассник жил в таком подъезде и водил меня наверх, "на экскурсию". Еще он рассказывал, что у тамошних обитателей всегда можно было выпросить бумагу и даже кисточки с карандашами. И выдал еще один страшный секрет — туда к дядькам ходят натурщицы, позировать голыми! Откуда у него была такая информация, даже не знаю, может — просто местная легенда.

Так вот, один из этих дядек-художников и вел в нашей школе кружок рисования. Ходить туда можно было только ребятам постарше — класса с пятого-шестого, а я был еще во втором или третьем. Но, видимо, Надежда Семеновна провела соответствующую работу, настояла и однажды, вместо очередного урока рисования в классе, меня отправили туда на смотрины.

Я с трепетом переступил порог загадочной изостудии.

Причиной трепета была, во-первых, моя природная застенчивость, а во вторых, я ясно осознавал, что такое вторжение в мир "взрослых" могло быть чревато реальной опасностью схлопотать ненароком по шее от одного из них, просто "по понятиям".

К тому же и сам мэтр, которого я до этого мельком видел в школе, симпатии у меня не вызывал. Это был достаточно пожилой, полноватый неулыбчивый мужчина с крупной головой и коричневыми, как мне тогда показалось, мешками под нездорового вида глазами, одетый в коричневый же мешковатый костюм. Он напоминал мне больного медведя.

Не выказав никакой приветливости, мужчина (как его звали, совершенно не помню, но отчество было какое-то вычурное, нерусское) просто показал мне место, где можно сесть и сказал, чтобы я рисовал натюрморт. Все, никаких секретов или приемов — как его там рисуют, ни-че-го! Натюрморт представлял собой стеклянную бутылку, обернутую обычной тряпкой. Свет играл на стекле и создавал причудливые тени в складках ткани. Я увидел в этом красоту. Весь остальной мир куда-то отодвинулся. Передо мною был только один белый лист бумаги и простой карандаш в руке...

Вообще-то идея рисования с натуры казалась мне немного унизительной — ведь это так просто! Вот стоит себе предмет — бери и срисовывай. Гораздо сложнее нарисовать что-нибудь "из головы", как тогда выражались.

Тем не менее натюрморт был мною нарисован. Бутылка получилась, как настоящая. Впервые использованная мною техника смелой жирной штриховки теней также дала неплохой результат — изображение казалось настолько объемным, что прямо выпирало из плоскости листка. Я даже сам не поверил, что смог так нарисовать.

— А тут есть ребята, которые не хуже тебя рисуют.

На этой фразе, произнесенной мэтром у меня за плечом, вся его художественно-педагогическая работа со мной закончилась, так и не успев начаться. Я больше к нему не ходил, а вскоре изостудия и вообще прекратила свое существование.

 

Но на этом попытки меня художественно образовать не закончились. Несмотря на занятость родителей, то ли усилиями не перестающей восторгаться моим талантом тети Гали, то ли под воздействием Надежды Семеновны, но однажды мама взяла и повезла меня показать аж в изостудию при областном Доме пионеров.

Это было очень далеко от дома, на другом конце города — мы ехали на двух троллейбусах, с пересадками. Теперь уже понимаю, что маме сразу разонравилась эта идея — я был еще маленький, чтобы добираться туда самостоятельно, а возить меня было некому — родители заняты на работе, у старших братьев свои заботы.

Тем не менее мы туда попали. Большая светлая комната, уставленная настоящими мольбертами, развешанные на стенах ученические работы, трое или четверо детей — тоже постарше меня. И преподаватель — на этот раз сухощавый серьезный мужчина с усами. Мать о чем-то с ним переговорила, пока я разглядывал неоконченный портрет какого-то ветерана войны со множеством наград на груди — вполне "настоящий". Как потом оказалось, к моему облегчению, он принадлежал кисти самого преподавателя.

Наконец усач спросил, не привезли ли мы с собой какие нибудь мои рисунки, чтобы он мог их посмотреть. К моей досаде рисунки мама не захватила. Тогда усач сказал, чтобы мы зашли потом, с рисунками, на этом аудиенция была закончена. На этот раз никто не захотел апробировать мои способности на практике, "здесь и сейчас". Откровенно говоря, сильно я не расстроился — уже наступал перелом в моем творчестве, острый интерес к живописи стал затихать, мне все сложнее было находить достойные темы для своих картин. В общем, с профессиональным обучением как-то не сложилось.

 

А в школе рисование начала вести новая учительница — симпатичная молодая девушка, вчерашняя студентка. Она широко раскрытыми глазами смотрела на мои работы и широким плавным движением ставила оценку — всегда одну и ту же пятерку. Меня это даже начало раздражать. Но слава богу, вскоре вместо рисования началось черчение.

 

Пожалуй, последние мои художественные достижения случились в возрасте тринадцати-четырнадцати лет.

Один из факторов — появившийся интерес к эротике, женскому телу. Как-то в одном журнале — довольно "безобидном", кстати, — "Вокруг света", вроде бы, мне попалась фотография туземной девушки. Юная леди с распущенными длинными волосами, совершенно раздетая, сидела где-то на южном берегу в полоборота к камере (чтобы не было видно всего, чего не положено) и повернув лицо к зрителю, загадочно улыбалась. Подпись под фото гласила нечто вроде: "Портрет юной таитянки".

Моя фантазия достроила все невидимые детали и я воспроизвел увеличенную копию этого портрета немного в другом ракурсе, уже гораздо более откровенном. Помнится даже делал не одну попытку — поскольку натурщицы у меня не было, приходилось полагаться лишь на собственную интуицию и чувство прекрасного. Но в итоге вся мужская половина класса высоко оценила полученный результат, а закадычный друг Сашка выпросил творение себе. Я благодушно подарил, поскольку все равно держать дома такой компромат было неудобно.

И наконец, еще один журнальный случай. У приятеля из "хорошей" семьи я разглядывал подшивку журнала "Америка". Необычно большой по тем временам формат, глянец, шикарные фотографии. В одном номере меня заинтересовала статья про выставку художественных работ. Там были картины и подростков, и взрослых.

Может показаться надуманным, но я буквально шкурой ощутил ту ментальную пропасть, которая простиралась между мною, пионером страны победившего социализма и неким пятнадцатилетним художником откуда-то из Нью-Йорка. Американец изобразил просто свои кроссовки — толко что скинутые, валяющиеся как попало, с запутавшимися шнурками. Техника исполнения была средняя, но вполне качественная — все таки не портрет, просто натюрморт из обычных предметов. Но главное, что меня убило — подпись под картиной: "Вот так бегаешь и бегаешь, от этого можно устать..." Я едва не разрыдался над этим гениальным шедевром!

И конечно же, не устоял перед искушением сделать свой "кавер" на эту тему.

На этот раз я подошел к делу очень серьезно. В квартире давно болталась где-то в кладовке репродукция неизвестного советского пейзажиста в настоящей деревянной раме с виньетками — оная была беспощадно изьята. В качестве натуры были разложены любимые замшевые прогулочные туфли (подарок старшего брата) и выполнена высокохудожественная графика на большом листе плотного ватмана, после чего вставлена в упомянутую раму. Картина водружена в комнате.

Она так и висит по сию пору в квартире моих стареньких родителей. Уже в другой стране и другой эпохе. Но мне кажется, пока она там есть, я еще жив здесь, по крайней мере, как художник.