Один день одного в тюрьме

Тюрьма называлась «Штайн» или «Шалош». Никто из заключенных точно не знал, зачем её так назвали и что вообще стоит за этим странным именем. Да они особо и не спрашивали — просто жили, тянули время, ждали и надеялись. Этот гигантский барак одиноко стоял посреди пустого, выжженного поля. Внутри него было ровно десять комнат: основная, где обитали тюремщики, комната отдыха, бар, курилка, комната для встреч, комната для секса, комната молитв, кинотеатр и еще пара подсобных комнатёнок.

Сидеть в этой тюрьме было на удивление комфортно. Единственными настоящими пытками были ежедневный, обязательный просмотр фильма «Форсаж 7» и слишком ранние, бесчеловечные подъёмы. Всего сидело четверо.

— Чё?! Бухнём?! — предложил Арик, нарушая тишину.
— Давай! — громко и дружно поддержали ребята.

В дверь вежливо постучали, и чьи-то руки внесли четыре бокала холодного пива. На комнаты здесь сильно не обращали внимания: пить можно было в душевой, спать в курилке, а молиться — в комнате отдыха. Брод сосредоточенно произнёс браху и отхлебнул. Остальные просто пили, не заморачиваясь.
— Горько! — панканул Хрем, поднимая бокал.
— Да! — подхватил Вышкин.

Хаверим (заключенные) давно сбились со счета и не могли подсчитать, сколько они здесь сидят. У всех была своя математика — какая-то иррациональная, странная и разбросанная по всей вселенной.
— Думаю... лет семь, — сказал Арик, глядя в потолок.
— Ежели от буквы считать, то шестой годок накручивается, — размышлял Брод.
— Ежели от Гоголя, то седьмой, — добавил Хрем.
— Да, где-то так, — согласился Вышкин.
— В баньку бы, — Арик задумчиво крутил бокал в руках.
— Смотри сам, — расчётливо ответил Брод.

Вскоре пришла баба. Всех женщин, которых приводили в эту тюрьму, почему-то всегда звали Леной или Олей. Это была дородная, сочная собачница в теплой куртке, от которой пахло мокрой шерстью и улицей.
— Кто? — спросил Арик.
— Надо подумать, — влез Вышкин.
— А... жёлтое?! — допытывался Арик.
— Это я! — обрадовался Хрем.

Хрем вышел из-под палатки и неуклюже поцеловал Олю. Она махнула рукой в сторону комнаты, и они направились туда. Было долго. Потом делали повторно. Когда оба сошлись, Оля устало махнула рукой и ушла. Хрем был доволен.
— Ну как? — спросил Вышкин.
— Гут, — ровно и без эмоций ответил Хрем.

Все молча закурили. Каждый думал о своём, глядя в одну точку. У Брода сломалась сигарета, он чертыхнулся, достал другую и прикурил от окурка. Покурили. Настало время трапезы. Внесли (в этот раз без всякого стука) четыре тарелки с ростбифом. Брод снова произнёс браху, остальные просто накинулись на еду.
— Так себе, — оценил мясо Арик.
— Картон, — подхватил Хрем.
Кончили есть. Пришло время футбола. Играли на полянке, на сухой траве. На мяче была выбита звезда Давида, и она почему-то была ярко-сиреневой. По правилам Губы нужно было держать мяч в воздухе как можно дольше. Кто уронит мяч — тот приседает пятьдесят раз. Брод вскоре уронил и начал методично приседать, кряхтя.
— Надоело, — пригнулся Вышкин, отказываясь продолжать.
Разошлись по комнатам. Была музыка, чтение старых книг и глупые анекдоты. И, конечно, просмотр ненавистного «Форсажа».

Позже пришли посетители. Приносили обычно фломастеры, кейсы и диски с музыкальными композициями. Арику повезло больше всех: ему подарили обрез. Но он давал и министрам пострелять по воронам. Был такой смак: после попадания в ворону нужно было громко кричать «Снег выпал!». Более всех эту фразу выкрикнул Вышкин.

Было уже двенадцать. Хрем и Арик легли на боковую, но Арик предварительно сделал короткую запись в дневнике. Брод слушал старое радио. Вышкин заказал ещё бокал пива и о чём-то грустно, долго думал, глядя в окно.
— Туши свет! — дёрнул рубильник Брод.

Хрем прицелился и пальнул из рогатки по лампочке. Попал с четвёртого раза. Гробовая тишина. Ночь. Утро. День первый...