А вы смогли бы? В. В. Маяковский

«А вы смогли бы?» — этот вопрос будто сам собой всплывает в памяти, когда думаешь о Владимире Владимировиче Маяковском. Его эпатаж, искромётность и стремительность напоминали скорый поезд — с ним трудно было сравниться. Валентин Гафт в своём стихотворении назвал его «хулиганом» — рядом с Есениным, Высоцким и Шукшиным, — романтизировав и идеализировав этот образ. Но кем же Маяковский был на самом деле? Драматургом, сценаристом, художником, актёром, поэтом… Словом, настоящим «Облаком в штанах».

Детство будущий футурист провёл в Грузии, а в тринадцать лет переехал с семьёй в Москву — именно здесь и проявился его бунтарский нрав. Трижды его арестовывали за распространение анархических листовок. Примечательно, что начало своего поэтического пути он связывал именно с тюремным заключением, хотя поначалу оценивал свои опыты довольно сурово — считал, что они «никуда не годились». Первые публикации выходили скромными тиражами, а временами поэт балансировал на грани полного материального краха. Но Маяковский не сдавался: он не только писал стихи, но и сам рисовал к ним иллюстрации — живопись была для него не менее важна. В ранних работах отчётливо звучит не просто тема, а масштабная идея мировой революции во всей её широте. Революционный пафос он органично вплетал в тексты, воспевавшие пролетариат и советскую власть. Многие его строки стали крылатыми («Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй»), а агитационные плакаты — узнаваемыми («Кронштадтская карта бита», «Без галош Европе сидеть и плакать» и др.). Сочетание хлесткой фразы и выразительной графики сделало его одним из самых заметных авторов агитационных материалов.

Маяковский настойчиво позиционировал себя как «пролетарского писателя»: в таких вещах, как «Что такое хорошо и что такое плохо», «Поэт-рабочий», «Рабочий!», он стремился говорить с рабочим классом на одном языке, учить и возвышать его. Однако критики называли его лишь «попутчиком», и эта характеристика явно задевала вспыльчивого поэта. Его ответ в стихотворении «Город» звучит как вызов: «Может, критики знают лучше, / Может, их слушать надо. / Но кому я, к чёрту, попутчик! / Ни души не шагает рядом…».

При всём своём самоопределении как «рабочего» Маяковский обладал редкой лирической глубиной. Она пробивалась сквозь нарочитую грубость формы и даже сквозь его внешнюю суровость. «Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел», — писал он в 1926 году на смерть Есенина. Пожалуй, здесь он был излишне скромен: при всей открытости других «бунтарей» именно Маяковский стал подлинным гением рифмы и поэтического строя. Его фирменная «лесенка» и фонетическая рифма — не формальные приёмы, а способ придать стиху особую энергию.

Отличный пример — стихотворение «Прощанье»:

В авто, / последний франк разменяв. / — В котором часу на Марсель? — / Париж / бежит, / провожая меня, / во всей / невозможной красе. / Подступай / к глазам, / разлуки жижа, / сердце / мне / сантиментальностью расквась! / Я хотел бы / жить / и умереть в Париже, / если б не было / такой земли — / Москва.

Уже первая реплика задаёт стремительный ритм и погружает в ситуацию без лишних описаний. В этих строках легко услышать голос самого поэта. Особенно выразительна фонетическая рифма: «Марсель — красе», «разменяв — меня», «жижа — Париже», «расквась — Москва». Маяковский рифмует не морфемы, а созвучия — на бумаге рифма будто исчезает, но в звучании обретает силу и полёт. Аллитерации и звукопись были для него не украшением, а инструментом. И здесь особенно заметен его фирменный контраст: о тончайших переживаниях, о любви он говорит нарочито грубыми словами. «Жижа разлуки», «расквасить сердце от сентиментальности» — так мог сказать только он.

Сознательно сталкивая приземлённое и высокое, поэт одновременно раскрывал и свой характер: внешне жёсткий и резкий, а внутри — тонко чувствующий и ранимый. В этом и есть его «ноктюрн водосточных труб»:

Я сразу смазал карту будня, / плеснувши краску из стакана; / я показал на блюде студня / косые скулы океана. / На чешуе жестяной рыбы / прочёл я зовы новых губ. / А вы / ноктюрн сыграть / могли бы / на флейте водосточных труб?

Ключевой фигурой, изменившей и личную жизнь, и поэтический голос Маяковского, стала Лилия Брик.

«И в пролёт не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа…» — эти строки из «Лиличка! (Вместо письма)» передают всю силу её власти над ним. Поэму «Облако в штанах» он закончил до знакомства с Лилей, но сразу объявил её своей музой и с тех пор посвящал ей почти всё. Даже в переизданиях он добавлял посвящения ей даже к ранним текстам.

«Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых…» — в этих словах сконцентрирована суть их отношений. Их история обросла легендами, и полную правду мы вряд ли узнаем, но влияние Лилии на его поэзию было колоссальным.

В «Лиличке!» интонация становится особенно пронзительной:

Завтра забудешь, / что тебя короновал, / что душу цветущую любовью выжег, / и суетных дней взмётенный карнавал / растрепёт страницы моих книжек… / Слов моих сухие листья ли / заставят остановиться, / жадно дыша? / Дай хоть / последней нежностью выстелить / твой уходящий шаг.

Здесь нет формального посвящения — есть исповедь. Метафоры («короновал», «цветущую любовь», «нежностью выстелить твой уходящий шаг») собраны плотно, почти отчаянно. Даже своей поздней музе, Татьяне Яковлевой, Маяковский не писал столь обнажённо. В более поздних вещах он вновь возвращается к привычному контрасту высокого и будничного:

Ты не думай, / щурясь просто / из;под выпрямленных дуг. / Иди сюда, / иди на перекрёсток / моих больших / и неуклюжих рук. / Не хочешь? / Оставайся и зимуй, / и это / оскорбление / на общий счёт нанижем. / Я всё равно / тебя / когда;нибудь возьму — / одну / или вдвоём с Парижем.

В этих строках — вся «маяковщина»: напор, резкость, местами нарочитая грубость — и вместе с тем неуловимая лирическая сила. Неловкость «неуклюжих рук», смущённое «щурясь просто», настойчивое приглашение и дерзкое обещание — всё это складывается в образ поэта, который не боится быть уязвимым. И это лишний раз подчёркивает, насколько важна была для него Лилия Брик: она словно задала эмоциональный камертон, по которому он мерил самые сильные чувства. При этом его фирменные приёмы — фонетическая рифма, чёткий ритм, звуковая организация строки — оставались неизменными: без них Маяковский был бы уже не Маяковским.

Авангардист и футурист, мастер звукописи и изобретатель рифмы, художник, драматург, вечно влюблённый и вечно терзаемый — кто он, В. В. Маяковский? Гражданин, достающий паспорт из широких штанин, или «облако» в этих штанах? Резкий и твёрдый снаружи, но невероятно чуткий внутри, противоречивый, вспыльчивый, неутомимый бунтарь… Всё это — он. Но для меня он прежде всего тот самый «хулиган», который с первой же строки захватывает и не отпускает: одним движением выплёскивает краску на серую «карту будня» и по;мальчишески бросает вызов: «А вы смогли бы?»…