Гадкий утенок

Гадкий утёнок
Я думаю, что самое важное и полезное людям, что может написать человек, это то, чтобы рассказать правдиво пережитое, передуманное, перечувствованное.
Л. Н. Толстой
Береги платье снову, а честь смолоду.
Пословица
Предисловие автора
Уважаемый читатель! Эту книгу я писал всю свою жизнь. Записывал то, что бережно хранил в памяти с самого раннего детства, и даже название — «Гадкий утенок» — родилось у меня очень давно.
Сегодня, на пороге своего 75-летия, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать: моя жизнь сложилась счастливо. На долю моих предков выпали немыслимые испытания — те многочисленные несчастья, что обрушились на них в вихре Октябрьской революции и не отпускали до самого окончания Второй мировой войны. Мне же, рожденному в первые послевоенные годы, с самого рождения было хорошо. Главное — страна наконец-то начала жить без войны. Свое детство я вспоминаю исключительно с теплом и радостью, да и во взрослой жизни судьба подарила мне немало светлых и счастливых мгновений.
Я появился на свет 30 мая 1949 года в городе Нижний Тагил.
Моего отца, Ремпеля Владимира Дмитриевича, призвали в трудармию восемнадцатилетним юношей. Мою маму, Петерс Наталью Яковлевну, забрали туда же совсем девчонкой — в шестнадцать лет. Всю войну они провели на тяжелейших работах, возводя стены гигантского танкового завода. О тех суровых годах они оставили собственные воспоминания, которые сегодня бережно сохранены в сети.
После победы они поженились. Молодой семье выделили крошечную комнату в холодном, продуваемом насквозь бараке. Отец, как мог, обустроил это скудное гнездо: сам вставил стекла в пустые оконные рамы, утеплил стены. Рабочий день тогда длился по десять часов, а единственный выходной выпадал на воскресенье. Чтобы выжить, завели поросенка, распахали небольшой огород под картошку.
Детских садов в те годы не существовало, поэтому меня часто оставляли под присмотром маминых младших брата и сестры — четырнадцатилетнего Абрама и Лизы, которые теснились в той же комнатушке.
Тётя Лиза была старше моей мамы и изводила её глухой, тяжелой ревностью. Порой она горько роняла:
— Мне жалко только твоего маленького Лёню… А не будь его, я бы тебя давно убила!
Лиза обладала недюжинной, пугающей физической силой. Как-то раз в припадке ярости она схватила маму и со всего размаху швырнула её на пол. Какое счастье, что отец оказался рядом и успел перехватить, поймать маму у самой земли. Вскоре после этого страшного случая тётя Лиза уехала на поиски своего отца и бесследно пропала. Лишь два года спустя от нее пришло первое письмо с горьким известием: Лиза находилась в больнице, в психиатрическом отделении.


Глава 1. Дядя Абрам
Абрам искренне, по-особенному любил меня. Судьба этого человека с самого детства была изломана войной: всего в пять лет он остался без отца — моего дедушки Якова Петерса, — а также без двух старших братьев и сестры. Всех их угнали в трудармию в самые первые, мрачные месяцы войны.
Эшелон с первыми трудармейцами привезли и буквально выгрузили посреди голой степи. Стоял конец ноября 1941 года — кругом расстилался глубокий снег, а морозы уже давили под двадцать градусов. Жить несчастным предстояло в землянках, которые они рыли сами. Такая землянка представляла собой обычную яму, наспех перекрытую сверху досками и тонкими жердями, заваленными промерзшей землей и снегом. В этих нечеловеческих условиях пережить зиму не удалось почти никому. Из пятисот российских немцев, брошенных на те лесозаготовки, к весне в живых остались лишь четверо: писарь да три кухонных работника. Дедушка Яков и братья мамы сгинули там навсегда.
Дома, в степной деревне Дехтярка, остались лишь тяжелобольная мать — моя бабушка Агнетта Левен, — сестры Лиза и Наташа, да сыновья Егор и Абрам.
В сорок третьем в трудармию забрали и Наташу — мою будущую маму. Ей, можно сказать, крупно повезло. Тех, кого призывали в те годы, уже не ждал тот первобытный кошмар, в который угодили первые потоки спецпоселенцев.
Вот что мама впоследствии вспоминала о тех днях:
«Через неделю пути нас привезли в Нижний Тагил. Первым делом помыли в бане, вещи прожарили в дезкамере. Вшей-то уничтожили, но на головах они всё равно частично остались. Надев еще горячую после прожарки одежду, мы гуськом отправились в столовую. После всего, что нам пришлось перенести в дороге, показалось, будто мы угодили прямиком в рай. Чисто, тепло, а на столах уже дымился обед. Такого мы отродясь не ели: какие-то диковинные шарики из белой муки, а к ним — настоящая колбаса. Как выяснилось позже, это были продукты, присланные по ленд-лизу из Америки. После столовой нас распределили по общежитиям. В нашей комнате ровными рядами стояли двадцать восемь кроватей. Матрасы, подушки, одеяла и белоснежное постельное белье — всё абсолютно новое, свежее, пахнущее чистотой. В помещении было очень тепло. Мы просто стояли посреди комнаты и не верили собственным глазам».
А в это самое время на далекой родине оставшаяся семья медленно умирала от голода и стужи. Приступы астмы у бабушки Агнетты стали настолько тяжелыми и мучительными, что она больше не могла пускать на постой колхозников, возивших пшеницу в Славгород. Из-за этого дом лишился главного источника тепла — ведь эти люди обычно привозили с собой дрова в качестве платы за ночлег. Председатель колхоза иногда выделял сиротам кое-какие продукты, но это были крохи, и голод прочно поселился в их хате.
Лекарств не было. В начале февраля сорок четвертого года бабушка умерла. Ей не на чем было даже лежать — так и осталась она в холодной кухне, на деревянной кровати, прикрытая старым лоскутным одеялом. Ветер свободно завывал в разбитое окно, и колючий снег постепенно засыпал покойницу чистым белым саваном. Семилетний Абрам, не в силах осознать потерю, часто забирался под это одеяло к остывающей матери, прижимался к ней и плакал до тех пор, пока не забывался тяжелым сном. Лиза дожидалась, пока мальчик уснет, бережно переносила его в большую комнату, где от печки еще сохранялись остатки тепла.
Корову кормить было абсолютно нечем, и несчастное животное само ушло со двора на колхозные поля — туда, где еще высились стога сена.
Лишь в начале апреля четырнадцатилетний Егор вместе с соседским пареньком кое-как погрузили промерзшее тело матери на санки и повезли на сельское кладбище. Сил долбить каменистую, скованную льдом землю у голодных подростков не было. Они просто положили покойницу сверху, в свежую могилу какого-то подростка, также незадолго до этого умершего от истощения. Когда весной стаял снег, из-под осевшей земли еще очень долго сиротливо торчал подол материнского платья...
Чтобы хоть как-то прокормить младшего брата и сестру, Егор по ночам стал воровать зерно. Сделать это было не так сложно: груженые телеги часто оставляли прямо у изб, где ложились спать приезжие возчики. Парень дробил украденные зерна на тяжелой самодельной крупорушке, а Лиза варила из этой муки жидкую кашицу. Колхоз круглым сиротам не помогал ничем. В конце апреля Егор, как обычно, тенью подкрался к чужой телеге, откинул брезентовый полог и успел набрать небольшую кастрюльку зерна. В этот момент его и скрутил сильный, здоровенный мужик-сторож. Суд был скорым и безжалостным: четырнадцатилетнему Егору дали пять лет детской колонии.
В опустевшем, выстуженном доме остались только маленький Абрам и его старшая сестра Лиза, у которой на фоне всех этих ужасов уже тогда начала прогрессировать психическая болезнь. Они были обречены на верную смерть, но детей спасла милосердная соседка — она просто забрала сирот к себе в избу. Весной эта добрая женщина даже сумела отыскать и вернуть детям их корову. А вот всё остальное скудное имущество, что веками копилось в доме — тарелки, домашнюю утварь и старую немецкую швейную машинку — подчистую растащили односельчане, жившие в той же самой деревне.

Трагический итог
Оглядываясь назад, я хочу подвести страшный и горький итог того, что война и безжалостные жернова государственной машины сделали с большой, мирной семьей моего дедушки Якова Петерса:
    1. Яков Петерс — глава семейства, скромный народный учитель. В самом начале войны его угнали в трудармию. Пройдя через нечеловеческие испытания, он подорвал здоровье и скончался на чужбине в 1949 году.
    2. Агнета Левен — его верная жена, хранительница домашнего очага, домохозяйка. Измученная разлукой с близкими, она медленно и мучительно умирала в опустевшем доме от тяжелых приступов астмы и затяжного голода. Ее сердце остановилось в 1944 году.
    3. Яша — их старший сын. Его арестовали совсем юным, в восемнадцатилетнем возрасте. Девять долгих месяцев парня подвергали жесточайшим пыткам: избивали до потери сознания, требуя признания в надуманном, фальшивом преступлении. Оказавшись на грани жизни и смерти, в полубессознательном состоянии Яша подписал роковые бумаги, и лишь тогда палачи оставили его в покое. Военный трибунал приговорил его к 8 годам заключения без права переписки и отправил на далекую, ледяную Колыму. Яша погиб там 25 января 1944 года, не дожив даже до своего 27-летия. Спустя годы он был посмертно и полностью реабилитирован за отсутствием состава преступления.
    4. Иван — их средний сын. С первыми залпами войны Ивана призвали в действующую армию, однако до фронта он так и не добрался. Как и всех советских немцев, его сняли с воинского поезда и этапировали в трудармию. Там его след затерялся — Иван пропал без вести в безвестных лагерных лесозаготовках.
    5. Аня — их старшая дочь. Как и братья, она безвинно отбывала свой срок на принудительных работах трудармии, где тяжело заболела и умерла в 1949 году.
Из девяти человек этой большой, некогда счастливой и дружной семьи трудармия подчистую забрала и сгубила четверых. Пятая — мать семейства — испустила дух в промерзшем деревенском доме, лишенная лекарств и куска хлеба. В живых остались лишь четверо детей, но и на их долю выпали нечеловеческие страдания: четырнадцатилетний Егор угодил за решетку детской колонии только за то, что пытался спасти маленьких брата и сестру от неминуемой голодной смерти.





Глава 2. Мама
Пройдя через столь суровые и жестокие университеты военного детства, четырнадцатилетний Абрам, конечно, не отличался мягкостью в методах моего воспитания. Когда родители уходили на свои десятичасовые смены, он оставался со мной за няньку. Чем-то он меня, конечно, кормил, но когда ему нужно было отлучиться по собственным мальчишеским делам, он просто укладывал меня в постель и командовал коротко и ясно:
— Спать!
Если я упрямился и не зажмуривался, Абрам подходил, без лишних церемоний опускал мне веки пальцами и уходил. Я рос ребенком понятливым, поэтому при нем лежал смирно, но стоило шагам дяди стихнуть за дверью, как я тут же выбирался из-под одеяла. Очень часто в этой огромной, чужой и холодной комнате я оставался совершенно один. Барак промерзал насквозь, и по углам стен, причудливо поблескивая в полумраке, толстым слоем намерзал сизый иней.
Такое суровое детство не прошло бесследно: вскоре я тяжело, на грани жизни и смерти, заболел коклюшем, к которому мгновенно добавилось двустороннее воспаление легких.
Местные врачи не давали никаких надежд, прямо заявляя, что я не выживу. В больницу меня, крошечного и безнадежного, даже не рискнули взять. Мама металась, пробовала все возможные средства, но мне становилось только хуже. Я перестал есть, меня изнуряла непрекращающаяся высокая температура, удушливый, лающий кашель и постоянная рвота. За считаные недели я страшно похудел, превратившись в тень, и совсем перестал ходить — ножки просто не держали истощенное тело.
Городская больница находилась далеко, но мама, намертво завернув меня в лоскутное одеяло, часами на руках носила меня к врачам сквозь тагильские холода. Дома она исцеляла меня народными, проверенными методами: смачивала платки жгучим настоем тертой редьки на водке, делала согревающие компрессы и буквально насильно, борясь за каждую каплю моей жизни, заставляла проглотить хоть немного еды — бережно зажимала мне носик и ждала, пока я сглотну питательную жижу.
Когда лекарства перестали помогать, доктора решились на крайнюю меру — прямое переливание крови от матери к сыну. Эту мучительную процедуру нам провели шесть раз. Прямо из маминых вен её жизненная сила перетекала в мое слабеющее тело. После шестого раза маме вдруг резко стало плохо — как выяснилось позже, она уже носила под сердцем моего младшего брата. Врач испугался и тут же категорически отменил дальнейшие процедуры.
Но чудо уже произошло: именно эта материнская кровь вернула меня с того света. Я внезапно пошел на поправку. Прошло совсем немного времени, и я не просто встал на ноги, а начал сам, как самый прилежный пациент, приносить маме баночки с микстурами и таблетками, которые мне полагалось выпить. Я безропотно и послушно проглатывал всё, что выписывал доктор — детское сознание четко зафиксировало, какой ценой далось мое спасение. Повторный рентгеновский снимок показал чистое, заметное улучшение в легких.
Отец на радостях скупил на рынке всё, что тогда считалось роскошью — раздобыл настоящего меда, хороших, сытных продуктов. Три долгих, изнурительных месяца мама отчаянно, не смыкая глаз, боролась со смертью за мое право дышать, и в конце концов выходила, спасла своего первенца. Конечно, и земский доктор помог мне выжить, вовремя подбирая правильные лекарства.
Постепенно, каплей за каплей, послевоенная жизнь в стране наладилась. В магазинах и на рынках Нижнего Тагила стало появляться больше хороших товаров и сытной еды. Барачный быт отступал. Переломным моментом, навсегда оставшимся в памяти семьи как символ победы над нищетой, стал день, когда отец смог скопить денег и купить маме невероятный по тем временам подарок — новое, красивое демисезонное пальто и изящные туфли. Жизнь продолжалась.

Глава 3. Переезд в Курган
В 1952 году к нам в Нижний Тагил в гости приехала бабушка Елена.
— Вольди! Я привезла вам вызов, — тихо, но с надеждой сказала она отцу. — Я так искучалась без тебя... Да и Регина с Леонардом тоже места себе не находят.
Но сорваться и уехать в один день для нашей семьи было несбыточной мечтой. Мы находились под гласным надзором спецкомендатуры МГБ и не имели права самовольно менять место жительства. Ни у отца, ни у матери на руках не было паспортов — лишь справки спецпоселенцев. Отец был обязан каждую неделю, как преступник, являться в комендатуру и ставить отметку в журнале. Я и мой младший брат, месячный Борик, с самого рождения тоже автоматически считались потенциальными спецпоселенцами. Казалось, мы были навечно обречены на это бесправное лагерное рабство. Жили мы всё в том же тагильском бараке, в малюсенькой, душной и тесной комнатке.
Отец к тому времени работал машинистом на большом мостовом кране и по местным меркам получал неплохую зарплату. Маме везло меньше — она трудилась в деревообрабатывающем цехе. Работа там была изнурительной: непрекращающийся оглушительный шум станков, едкая древесная пыль, забивающая легкие, и тяжелые, сырые доски, которые ей приходилось ворочать и пилить по десять часов в день. А платили за этот адский труд сущие копейки. Единственным подспорьем было то, что каждый вечер мама приносила со смены огромную, перетянутую веревкой вязанку дров — обрезки досок, которыми мы дома топили прожорливую печку-буржуйку.
Вызов бабушки и бесконечные прошения отца всё-таки сдвинули бюрократическую машину с места. В сыром, промозглом октябре наша семья наконец покидала Нижний Тагил.
В моей памяти отчетливо запечатлелся тот день: мы садились в старый городской трамвай, который жутко скрипел, визжал на крутых поворотах и сыпал в хмурое небо яркими фиолетовыми искрами, но медленно и верно вез нас к железнодорожному вокзалу. Там, у перрона, нас уже поджидал приставленный к нам милиционер. Он посмотрел на уставших родителей с грудным ребенком на руках и, словно извиняясь за свою форму, негромко сказал:
— Вы уж не расстраивайтесь. Со мной вам даже лучше будет, спокойнее. Я и билеты в кассе вам сам оформил.
Ехать самостоятельно, без официального конвойного сопровождения, нам категорически запрещалось Уголовным кодексом. За малейшее нарушение этого режима отцу грозил огромный срок — до двадцати лет каторжных работ. Поэтому этот вежливый милиционер на вокзале был не просто конвоиром, а нашим вынужденным спасителем на долгом пути к новой жизни.
На вокзале меня до глубины души поразил общественный туалет — огромное, величественное здание, полностью выложенное изнутри гладкой желтоватой плиткой. Яркие светильники были заключены в красивые плафоны и давали много света. Но даже этот свет с трудом пробивал густой, сизый табачный дым — пелена стояла такая, что противоположный конец зала почти не просматривался, а дышать внутри было тяжело.
Множество мужчин сидели на корточках перед удивительными, отлитыми из тяжелого чугуна ванночками. У них были рифленые выпуклости для ног и большие отверстия сбоку, откуда время от времени с шумом сама изливалась вода. Кое-где эти сливы были наглухо забиты обрывками газет, которыми подтирались люди, да и разным старым тряпьем. Из-за этого забитая вода текла из чаш, бывших по сути настоящими произведениями промышленного искусства, прямо в проходы. Пол под моими ногами тоже был непростым — его устилали красивейшие литые чугунные плиты. В этой детали сквозила гордость края: Нижний Тагил исстари являлся родиной знаменитого на весь мир Демидовского литья.
Поезд доставил нас в Курган. Там, на месте, тагильский милиционер официально зарегистрировал нас в местной комендатуре, передал под надзор курганских властей и со спокойной совестью отправился в обратный путь.
Курган встретил нас неприветливо. Хлестал холодный осенний дождь. Увязая по колено в ужасной, липкой грязи, мы, вконец продрогшие, наконец добрались до маленькой комнатушки тёти Нюты — родной сестры бабушки Елены. Она несказанно обрадовалась нашему приезду, засуетилась у печи и сварила для нас простое, но такое долгожданное угощение — горячую, ароматную кашу из огромной желтой тыквы.
В первое время отец находился в глубоком отчаянии и очень переживал: он никак не мог устроиться на работу. По тем послевоенным временам папа считался человеком весьма образованным — он окончил восьмилетку, что являлось редкостью и огромным преимуществом при трудоустройстве. Но в отделах кадров перед ним захлопывались все двери. Стоило кадровикам развернуть его справку и увидеть строчки «немец» и «бывший трудармеец», как на лице сотрудников проступал ледяной отказ.
На одном из предприятий пожилой кадровик посмотрел на отца поверх очков и бросил ему прямо в лицо жестокую народную поговорку:
— За вами, гражданин Ремпель, глаз да глаз нужен. Сколько волка ни корми, он всё равно в лес смотрит!
Отец, доведенный до крайности бесплодными поисками, с горечью ответил:
— Ну и следите! Да хоть каждый день проверяйте, только работу дайте! У меня за спиной семья, двое маленьких детей кормить надо!
В итоге его со скрипом приняли лишь учеником электрика. Зарплата на этой должности была мизерной — в четыре раза меньше той, которую он совсем недавно получал в Тагиле, управляя мощным мостовым краном. Но отец в своем положении был искренне рад и этому. Хотя втайне, долгими вечерами, он очень жалел, что сорвался с насиженного, сытого места и приехал в эту глухую, грязную дыру — Курган. Так он и проработал всю оставшуюся жизнь простым электриком. Правда, со временем папа добился высочайшей рабочей квалификации, стал мастером с золотыми руками и заслужил огромное, непререкаемое уважение среди коллег.
Маму взяли на привокзальный неотапливаемый склад. Там, несмотря на пронизывающий курганский холод, зимнюю стужу и лед, который ветер наметал прямо внутрь помещения через щели, она наравне с мужчинами таскала тяжелые деревянные ящики, ворочала мешки и дочерна мыла ледяной водой дощатые полы.



Глава 5. Курицыны
Ранней весной отец наконец отыскал для нашей семьи другое жилье. Собственным домом это, конечно, назвать было трудно: мы переехали в самую обыкновенную бревенчатую баню, стоявшую во дворе у местных жителей по фамилии Курицыны.
На новом месте жизнь потекла веселее. По вечерам на просторной зеленой лужайке, раскинувшейся сразу за нашими домами, шумно собиралась вся местная детвора. Лужайка эта внезапно обрывалась крутым, опасным обрывом к могучему Тоболу. В те дни река как раз просыпалась: с оглушительным грохотом, треском и ревом она ломала толстые, потемневшие льдины. Мне было невероятно интересно подолгу стоять на краю и разглядывать эти плывущие ледяные глыбы. На некоторых из них еще отчетливо просматривались серые, протоптанные тропинки — те самые, по которым еще неделю назад бесстрашно ходили на другой берег взрослые люди.
Здесь, на лужайке, мы самозабвенно играли в вышибалы и до темноты качались на качелях. Качели эти были подвешены прямо к резным стропилам огромных ворот. Сами ворота Курицыных были необычайно красивыми, сплошь покрытыми искусной, затейливой резьбой по берегу. Да и соседние дома в этом старом районе города радовали глаз: резные карнизы, узорчатые створки окон и кружевные наличники придавали приземистым деревянным постройкам нарядный, праздничный вид. В этой старинной плотницкой красоте было что-то сказочное.
Снег стаял на удивление быстро, обнажив теплую землю. Под раскидистым кустом сирени тётя Нюта заботливо выкопала небольшую ямку, а сверху положила две широкие доски с небольшим зазором между ними. Это был мой персональный летний туалет, вокруг которого в лучах весеннего солнца лениво кружились и гудели большие изумрудные мухи.
У хозяев нашего двора, Курицыных, подрастали двое сыновей — Витя и Толя. Витька был моим ровесником, а вот его старший брат Толя обгонял нас года на два. Рос он препротивнейшим, вредным пацаном и вечно измышлял для нас какие-нибудь обидные пакости. Мы с Витькой больше всего на свете любили строить посреди двора или бани огромные дома из старых табуреток, ящиков и скамеек. Из этих же табуреток у нас получались отличные поезда с длинными составами вагонов. Мы предвкушали дальние путешествия, но прибегал наглый Толик, силой раскидывал наши постройки и всегда забирал себе главную, самую завидную роль — роль машиниста. Спорить с ним было бесполезно.
Впрочем, измывался надо мной и братом Толик недолго. Он всегда выглядел болезненным — был пугающе бледным, прозрачным и очень худым. Вскоре его с сильными болями положили в городскую больницу, откуда он уже не вернулся. Врачи оказались бессильны. Как выяснилось позже, мальчик был сильно заражен аскаридами, из-за чего у него случился запущенный заворот кишок.
Меня тоже позвали на похороны. Я впервые в жизни так близко видел смерть. В деревянном гробу лежал ребенок — совершенно белый, неподвижный и ни капли не похожий на того крикливого, вредного Толика, который еще неделю назад отбирал у нас игрушки. Вокруг покойного собралось много плачущих соседей. В какой-то момент мать Толи, обезумев от горя, расстегнула на сыне белую погребальную рубашку. Я вздрогнул: от самой груди и до низу его маленький живот был грубо разрезан патологоанатомом и наспех зашит огромными, страшными стежками суровых белых ниток. Эта картина мертвой плоти навсегда врезалась в мою память.
Местное кладбище находилось совсем рядом с нашими домами. Стояло начало лета, солнце заливало курганские улицы ослепительным, праздничным светом. В неподвижном, прогретом воздухе густо и приторно пахло свежевыкопанной глиной и сырой могильной землей. Маленький гробик медленно опустили в разверзшуюся темноту ямы. Раздались первые, глухие и пугающие удары тяжелых комьев земли о гробовые доски. Надрывным, щемящим эхом над могилами завел свою тоскливую песню траурный духовой оркестр.
А затем были поминки. Нас, голодных детей, усадили за стол и принялись угощать невероятно вкусной по тем скудным временам едой. Нам дали пышное картофельное пюре с настоящим сочным мясом, наваристый сладкий компот и горячие пирожки с ливером. По старой традиции каждому ребенку на память подарили по маленькой чайной ложечке. На столе также исходила паром ритуальная сладкая каша-кутья с изюмом и лежали сдобные, воздушные булочки.
Мы ели с огромным аппетитом, начисто забыв о приличиях. Стоило земле поглотить Толика, как мы, дети, тут же вычеркнули его из своих мыслей. Жизнь брала свое, и горечь чужой потери растаяла в наших сердцах вместе со вкусом сладкого поминального компота.
Глава 6. Жизнь на улице Больничной
После сильных затяжных дождей наша улица превращалась в бурлящее море — по ней текли настоящие полноводные ручьи. Мы с Витькой Курицыным целыми днями пропадали на улице, самозабвенно строя из сырой земли и глины всевозможные дамбы и запруды. Грязища в те дни стояла просто невообразимая. Как-то раз в этой липкой, серой каше намертво, по самые оси, завяз грузовой автомобиль. Что только ни предпринимал несчастный шофер — и доски подкладывал, и тяжелые бревна пихал под колеса, — всё было без толку. Машина лишь глубже уходила в землю и яростно буксовала, пока не приехал спасительный гусеничный трактор и не вызволил её из этого плена.
В один из таких дней мы решили измерить глубину нашей уличной «трясины». Витька, обутый в надежные резиновые сапоги, благоразумно отважился пробираться вдоль забора, где земля была чуть тверже. Я же, исполненный мальчишеской отваги, смело зашагал прямо посередине улицы. Спустя пару шагов я ухнул в грязь по самые колени и застрял так глубоко, что не мог даже шевельнуться. Трясина держала крепко. К моему счастью, мимо проходил какой-то мужчина — он подхватил меня под мышки и вытащил на сухое место. Однако мои простенькие туфельки так и остались в грязевом заточении. Сколько я потом ни искал их, сколько ни шарил босыми ногами в жиже, найти свою обувь так и не сумел.
Совсем близко от нашего двора раскинулся городской парк. Его старый деревянный забор во многих местах был сломан, поэтому нам не составляло никакого труда тайно пробираться на его тенистую территорию. В самом сердце парка высились летняя танцплощадка и большая эстрада, выстроенная в форме огромной затейливой ракушки. По вечерам, когда город засыпал, оттуда далеко по окрестным улицам разносилась праздничная, манящая музыка.
Еще одно воспоминание тех лет до сих пор отчетливо и жутко удерживает моя детская память — эпизод с убитой коровой. Как-то раз мы с Витькой лениво брели по улице и вдруг замерли от ужаса, услышав дикий, предсмертный вопль животного. Бросившись на этот крик, мы замерли у одного из дворов. Прямо там, в самом центре областного города Кургана, четверо дюжих мужиков средь бела дня забили корову. Они зажали несчастное животное в какое-то массивное деревянное устройство, ловко и быстро сняли с него окровавленную шкуру, а затем, словно обычное белье, буднично повесили эту огромную шкуру сушиться прямо на забор. Эта картина первобытной, жестокой изнанки взрослой жизни навсегда врезалась в мое сознание.
Наступившая зима в той бане, где мы ютились, оказалась нечеловечески, люто холодной. Рубленая постройка совершенно не предназначалась для зимнего жилья: тонкие стены изнутри насквозь промерзали и покрывались толстым, лохматом слоем сизого инея и прессованного снега. Чтобы спасти семью от неминуемого замерзания, отец проявил всю свою рабочую смекалку электрика и смастерил чудо-обогреватель из большой асбестовой трубы. Он надежно прикрепил к ней железные ножки и вручную намотал открытую вольфрамовую спираль.
Ох и жарило же это самодельное огненное чудище! Возле него было тепло, но из-за этого изобретения отец почти полностью лишился сна. Ночами он сидел рядом, не смыкая глаз, — очень боялся, что от раскаленной вольфрамовой нити вспыхнет деревянный пол или бревенчатые стены и случится страшный пожар.
К концу этой изнурительной зимы я сильно, тяжело заболел. Организм не выдержал сырости и вечной стужи, и меня увезли в городскую больницу. Те дни я помнил смутно, словно сквозь густой, липкий туман. В памяти осталось лишь то, как строгие медсестры то и дело меняли на мне насквозь мокрые от пота простыни и проводили какие-то бесконечные, болезненные процедуры.
Как-то раз в нашу палату, где плотными рядами стояло около десяти железных коек, положили совсем крошечного мальчика — ему было чуть больше года. Оставшись без матери, малыш принялся так горько, безутешно и громко плакать на всю палату, что у меня внутри всё сжалось от жалости. Мне стало его жалко до слез. Я поднялся со своей кровати и подошел к его детской кроватке, но как успокоить такую кроху, совершенно не знал.
Я робко взял его на руки, но младенец от прикосновения чужого мальчика лишь сильнее закатился в истошном реве. Пытаясь хоть как-то отвлечь его, я начал трясти его и кружить по палате. Но младенец заходился в крике еще больше, синея от плача. Войдя в какой-то отчаянный, беспомощный раж, я кружил его и тряс всё сильнее и сильнее, надеясь перекричать его горе, а ребенок никак не замолкал.
Вдруг тяжелая дверь палаты настежь распахнулась, и вошла высокая, красивая молодая женщина-врач в белоснежном халате. Она мгновенно и бережно забрала бьющегося в истерике малыша из моих рук, прижала к себе и тихо, с глубоким вздохом спросила меня:
— Что же это ты такое делаешь с маленьким? Разве так можно?..
В её негромком голосе прозвучало столько искреннего, глубокого сожаления и горького укора, будто она искренне поражалась: как вообще человек может так грубо и жестоко обращаться с беззащитным младенцем? Она ведь не знала, что я пытался его спасти.
Я буквально рухнул на свою кровать, с головой забился под колючее одеяло, и меня обуял такой жгучий, испепеляющий стыд, такое невыносимое чувство абсолютного одиночества, словно я только что совершил самое ужасное, непоправимое преступление на всем белом свете. Я лежал в темноте под одеялом и тихо глотал слезы. Доктор тем временем немного поколдовала над малышом, убаюкала его, и тот вскоре затих.
Через пару недель я окончательно пошел на поправку. Родителей в больничные палаты тогда строго не пускали, но как-то раз к нашему заиндевевшему окну на первом этаже пришел отец. Он стучал в стекло, улыбался и радостно сообщил мне потрясающую, ошеломительную новость — мы начинаем строить собственный, настоящий новый дом! Отец весь светился от счастья сквозь больничное стекло.
Это было настоящее чудо. Папе, который проработал на предприятии всего три года и за которым в отделе кадров обещали следить «как за волком», завод выделил огромную денежную ссуду — десять тысяч рублей! По тем временам это были колоссальные, почти немыслимые деньги. Но отец за эти три года сумел сделать невозможное: благодаря своему острому уму он невероятно быстро выбился в лидеры, завоевал непререкаемый авторитет и научился с одного взгляда безошибочно разбираться в самых сложных, запутанных электрических схемах. Его феноменальный рабочий талант и честность заставили систему отступить.
Отец помахал мне рукой и пообещал, что совсем скоро заберет меня из этих казенных стен в нашу новую, счастливую жизнь. И я верил ему.



Глава 7. Вороновка
Нагруженная нашими нехитрыми вещами и разнообразным домашним скарбом машина, натужно и тяжело урча, двигалась по пыльному тракту прочь за город. Весеннее солнце уже нещадно палило просыпающуюся землю, но воздух вокруг всё еще оставался по-зимнему прохладным, прозрачным и ясным. В открытом кузове грузовика, устроившись прямо на тугих узлах с пожитками, сидели мы с младшим братом Борисом и наш отец.
Мне тогда едва исполнилось шесть лет, а Бориске — два с половиной года. Мы с нетерпением, затаив дыхание и со сладостным восторгом, осматривали убегающие окрестности. Мы ехали к своему новому дому — дому, который своими руками, брёвнышко к брёвнышку, строили наши родители.
Сразу же за железнодорожным переездом, по левую сторону от грейдерной дороги, насколько хватало взгляда, тянулось бескрайнее, чистое поле. Справа, за зеркальной гладью небольшого озерца, виднелось несколько приземистых деревянных домишек, а сразу за ними сиротливо раскинулось тихое сельское кладбище. Затем снова потянулась череда неказистых избушек, которая внезапно обрывалась четырьмя кирпичными двухэтажными зданиями. Это был пригородный посёлок Малое Чаусово.
Миновав этот посёлок и преодолев глубокий, зияющий овраг за ним, мы наконец увидели длинный, ровный ряд свежих строений. Некоторые из них стояли еще совершенно без крыш, устремляя стропила ввысь. Это был рабочий посёлок Вороновка — место, в котором мне отныне и предстояло жить, расти и взрослеть.
Грузовик плавно съехал на сочную зелёную лужайку и замер у большого, наспех сколоченного сарая. Взрослые тут же дружно принялись перетаскивать наши пожитки внутрь. В этом дощатом строении предстояло провести всё грядущее лето огромной семье из девяти человек: моей бабушке (матери отца), её интеллигентной сестре тёте Нюте с пятнадцатилетней дочкой Ниной, отцовской сестре тёте Регине с крошечной дочкой Леной, моим отцу, матери и нам, двум братьям.
Мы с Бориской с огромным восторгом принялись исследовать свои новые владения. В большущем сарае, пахнущем сырым деревом и наспех сколоченном из необтёсанных горбылей и жердей, из-за огромного скопления людей и узлов особо не поиграешь, а уж на крыше — и подавно. Отец строго-настрого, грозя пальцем, запретил мне даже думать о том, чтобы забираться наверх. Он очень боялся, что толь, которой временно покрыли кровлю, порвётся под моими ногами, и затяжные летние дожди начнут заливать наше единственное убежище.
Поэтому я вприпрыжку поскакал к нашему строящемуся бревенчатому срубу. Маленький Бориска, забавно косолапя и путаясь в траве, засеменил следом.
Забравшись внутрь будущего дома, мы замерли и стали оглядываться. Гладкие, заботливо обструганные отцовскими руками брёвна еще не были проконопачены паклей, сквозь щели струился солнечный свет, а в воздухе сладко и упоительно пахло свежеошкуренной, плачущей янтарной смолой сосной. Крыши у дома пока не было, и пронзительно-синее, глубокое курганское небо с легкими, едва заметными перьями облаков сияло прямо над нашими головами, обещая защиту. Соседи справа и слева уже успели отгородиться невысокими штакетниками. Перед фасадом нашего будущего дома живописным беспорядком лежали еще не ошкуренные брёвна, штабеля длинных жердей и огромная, манящая куча золотистого речного песка.
Набегавшись, надышавшись волей и вволю наигравшись в этом теплом песке, мы с братом так устали, что вечером даже не помнили, как  мама  уложили нас спать.




Глава 8. Витька
На следующее утро мы с братом с самого раннего часа увлеченно принялись играть в песке. Конечно, главным строителем выступал я, но и Борик, высунув от крайнего усердия маленький красненький язычок, прилежно лепил свои куличики и домики из мокрого песка. На самой вершине нашей песчаной кучи красовался величественный, царский дворец, а пониже, вокруг него, стояли дома поменьше. Всё это игрушечное городище мы обнесли мощной крепостной стеной с огромными, неприступными воротами. Внутри крепости была проложена извилистая дорога, по которой мы с громким урчанием волочили свои «машины» — обычные прямоугольные строительные щепки, которых в избытке хватало среди плотницкого мусора вокруг стройки.
Неожиданно я почувствовал на себе чей-то пристальный, изучающий взгляд. У нашей песчаной кучи стоял худощавый мальчишка в синей майке и черных трусах, на вид примерно моих лет — около шести. Он оценивающе и с явным любопытством глядел на меня своими сине-голубыми глазами. Сзади он был подстрижен наголо, под машинку, и лишь на самом темени небольшая, совершенно белая от солнца челка задорно торчала веселым клинышком вперед.
— Чё вы делаете? — простодушно спросил он.
В руке у незнакомца был зажат почти доеденный кусок ржаной горбушки и колотый кусочек сахара.
От этого неожиданного вопроса игра в песке сразу потеряла для меня всякий интерес. Я не знал, что ответить, смутился и лишь продолжал молча водить деревянную щепку по песчаной колее. Наш отец строго-настрого запрещал нам бегать с хлебом по улице и уж тем более таскать туда дефицитный сахар. В нашей семье правила были незыблемыми: все ели исключительно дома, за чистым обеденным столом.
— А я живу вот в той избе, — непринужденно продолжал маленький незнакомец, указав рукой на стоящее через два дома строение из старых, совсем потемневших от времени и дождей бревен. — Мы её из деревни Галкино перевезли и заново поставили здесь!
Я всё еще сильно робел, решительно не зная, как себя вести и о чем разговаривать с этим бойким, уверенным в себе пацаном. К тому же говорить по-русски свободно я тогда еще толком не умел. Но самое страшное заключалось в том, что я и дома не мог нормально разговаривать. С четырехлетнего возраста бабушка и тётя Нюта испуганно цикали на меня всякий раз, стоило мне забыться и громко заговорить на родном немецком языке. Они жили в постоянном, неизбывном страхе, что соседи услышат чужую речь, рассердятся на нас или донесут коменданту. Этот вечный взрослый страх привел к тому, что я замкнулся и вообще почти перестал говорить, оказавшись в глухом языковом тупике между запретным немецким и еще не освоенным русским.
Мальчуган тем временем с аппетитом доел свою горбушку, задорно, с вызовом посмотрел мне прямо в глаза и звонко предложил:
— Давай сборемся!
Я в глубоком недоумении молчал, совершенно не понимая значения этого диковинного слова «сборемся».
— На сахар! — пояснил пацан и протянул мне ладонь с заветным лакомством. — Кто первый окажется на лопатках, тот и проиграл!
Что такое «лопатки», я в свои шесть лет тоже еще не знал. Но в те послевоенные годы сахар в глазах всей уличной пацанвы был величайшей, почти недосягаемой ценностью. Я завороженно посмотрел на белый кусочек — ведь что такое сахар, я понимал прекрасно.
Незнакомый мальчишка расценил мой завороженный взгляд как безоговорочное согласие на бой. Он аккуратно, почти благоговейно положил заветное лакомство на лежавшее рядом бревно, решительно подошел ко мне, обхватил подмышки и попытался с силой свалить на землю. От неожиданности я тоже мертвой хваткой вцепился в незнакомца, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Мы были примерно одного роста и равной силы. Незнакомец резко рванул меня в сторону, но, запнувшись о край штабеля, со всего размаху рухнул спиной в мягкий песок, увлекая меня за собой. Я, так до конца и не понимая, что происходит, просто лежал сверху на пацане, тяжело дыша.
Наконец мы расцепились и поднялись на ноги, отряхивая одежду. Я вопросительно, с опаской глядел на незнакомца, совершенно не зная, чего ждать дальше — драки или погони.
Но мальчишка от жгучей, непереносимой досады, что так глупо и быстро упал на те самые «лопатки», вдруг громко и горько заревел. Из его больших синих глаз ручьями хлынули обильные слезы, которые он принялся размазывать по лицу грязной от песка рукой.
— Это нечестно! У меня просто нога подвернулась! — продолжая горько всхлипывать и размазывать слезы, он молниеносно схватил кусок сахара с бревна и засунул его в рот.
Он подержал его там совсем немного, а затем ловким движением языка вытолкнул за одну щеку, потом — за другую. До меня наконец дошло, что сладкий белый комочек, который сейчас забавно перемещался отчетливым бугром с одной стороны его круглого лица на другую, стремительно тает и через минуту исчезнет навсегда. Не желая дожидаться этого грустного, неотвратимого финала, я великодушно произнес:
— Ешь сахар! Я не хочу!
Я, конечно, и сам бы ни за что в жизни не отказался от этого редкого сладкого лакомства, но другого благородного, достойного выхода из ситуации в тот момент просто не существовало. Мальчик моментально, словно по щелчку, перестал реветь. Он постоял еще немного, шумно шмыгая носом, с явным удовольствием доел тающие остатки сахара и деловито, по-взрослому буркнул:
— Ну, покедова, мне некогда! Мамка, наверное, заждалась.
Повернувшись ко мне спиной, он неторопливо и подчеркнуто независимо пошел к своей хате, беззаботно насвистывая какой-то простенький уличный мотивчик.
Этого мальчишку звали Витя.



Глава 9. Цыпушки
В одно прекрасное, залитое солнцем воскресное утро мама поехала на городской базар и вернулась оттуда с настоящим сокровищем — привезла две плетеные корзины, доверху наполненные крошечными, пушистыми желтенькими цыплятами. Отец, не откладывая дело в долгий ящик, тут же сколотил из досок просторный загон. Мы вместе вынесли его на сочную зеленую лужайку позади нашего летнего сарая. Сверху папа надежно затянул сооружение мелкоячеистой сеткой, чтобы уберечь приемышей от соседских кошек и прожорливых хищных птиц. Внутри загона обустроили фанерный ящик с небольшим лазом — в нем цыплята прятались, когда солнце начинало припекать слишком сильно.
Почти целыми днями оно сияло в пронзительно-синем, глубоком курганском небе. Оттуда, из поднебесья, весело и звонко разливались хрустальные трели жаворонков. Птицы кувыркались и пели так высоко в вышине, что мне стоило огромного труда разглядеть, где именно они находятся. Но порой эти беззаботные, радостные песни резко, в один миг обрывались, и всё вокруг погружалось в звенящую, тревожную тишину. Лишь в густой траве продолжалось монотонное, сухое стрекотание невидимых кузнечиков, да разноцветные бабочки лениво порхали с одного лугового цветка на другой.
Над широкой, бескрайней степью, которая простиралась от самого тракта до далекого горизонта, в небе один за другим появлялись степные ястребы. Они кружили плавно, огромными кругами, то взмывая в заоблачную высь, то опускаясь ниже, хищно высматривая добычу. В степной траве водилось полным-полно полевых мышей, да и зазевавшихся мелких пичуг хватало.
Почуяв смертельную беду, грозящую сверху, наши цыплята — несмотря на спасительную сетку над головой — в панике, обгоняя друг друга, мчались к фанерному ящику, находя в нем надежное убежище. Но у многих в поселке не было таких защищенных вольеров. Курицы-наседки, едва высидев потомство, свободно и беспечно гуляли с цыплятами по открытым дворам и огородам. Из-за этого время от времени на нашей улице раздавались громкие, отчаянные причитания и проклятия поселковых женщин, а в чистое небо тяжело и плавно поднимался сытый ястреб, сжимающий в когтях жалобно пищащий желтый комок. Соседи, заметив беду, принимались неистово кричать, стучать палками в железные ведра, тазы или большие консервные банки. От оглушительного шума хищники иногда пугались и роняли добычу, но бывало это, увы, слишком редко.
Наши цыплята росли на удивление быстро. За два-тре дня, помимо проса и различных сытных каш, которые им заботливо варили дома, они подчистую съедали в своем загоне всю сочную траву, выбирая до последнего жучка, червячка и кузнечика. Едва земля внутри загончика обнажалась, отец подзывал меня, и мы вместе аккуратно передвигали деревянное сооружение на новое, покрытое свежей травой место.
На той же лужайке, прямо за сараем, отец соорудил из обломков старого кирпича отличную уличную печь, аккуратно обмазав её густой речной глиной. Он обустроил её настоящей чугунной плитой с двумя съемными конфорками для тяжелых чугунов и вывел наверх невысокую жестяную трубу. На этой самодельной печке тётя Нюта с утра до вечера варила сытную еду для всей нашей большущей семьи из девяти человек, а заодно готовила горячий корм для подрастающих цыплят. Различных щепок, стружки и сухих деревянных обрезков вокруг строящегося дома было предостаточно, поэтому проблем с топливом у нас никогда не возникало.

Глава 10. Борькина «зизи»
В сентябре Борису исполнялось уже три года, но он всё никак не мог отвыкнуть от своей любимой соски. Днем, увлеченный дворовыми играми, он как будто совершенно забывал про неё, но стоило наступить вечеру, как для того, чтобы уснуть, соска требовалась ему незамедлительно. Иногда, ворочаясь во сне, он ронял её, тут же просыпался и принимался отчаянно плакать, крича на весь сарай:
— Айка, зизи!
И орал он до тех пор, пока пропажа не находилась. Обязанность искать эту малюсенькую резиновую пустышку в темноте неизменно ложилась на меня. Борька тогда еще ласково называл меня «Айкой», а саму соску величал не иначе как «зизи».
Этих сосок у брата было сразу две. Иногда пропавшую «зизи» я обнаруживал довольно быстро — под его подушкой или в складках одеяла, но порой мне приходилось подолгу на ощупь шарить в глухой темноте под ножками кровати. Когда родители покупали Борьке очередную пустышку, он первым делом деловито разбирал её на части и сосал исключительно саму резинку. Все пластмассовые колечки, ободки и шайбочки он бережно, как величайшую драгоценность, складывал в старую обувную коробку. Там хранились все его главные мальчишеские сокровища: жестяные пивные пробки, разноцветные осколки от разбитых бутылок, кусочки старых зеркал, гайки, обрезки проволоки и прочий уличный хлам, представлявший для него огромную, неоспоримую ценность.
Вся эта забавная детская педантичность до глубины души умиляла тётю Нюту, у которой Борик ходил в главных любимцах. Сама тётя Нюта никогда не была замужем, своих детей бог ей не дал, и она всегда открыто говорила, что способна всей душой, всем сердцем любить только одного-единственного ребенка. Сначала этим избранным ребенком был сын её сестры — мой отец, но он вырос, возмужал и обзавелся собственной семьей. Теперь вся её огромная, годами нерастраченная материнская нежность целиком и без остатка перешла на маленького Борьку.
Отец с матерью, конечно, часто пытались отучить своего меньшого от этой вредной привычки. Они строго твердили, что он мальчик уже большой и сосать пустышку ему стыдно. Но стоило им силой отобрать заветную резинку, как малыш заходился в горьком, безутешном плаче и начинал капризничать. В такие минуты тётя Нюта неизменно вмешивалась, грудью вставая на защиту своего любимого племянника:
— Да пусть дитя пососёт! — сердилась она на родителей. — Ничего страшного от этого с ребенком не случится!
И родители, вздыхая, отступали под её напором.
Как-то погожим вечером вся наша большая семья собралась за просторным дощатым столом, который стоял прямо посреди двора, и дружно ужинала. Тобик — крупный черный дворовый пес с белой лапой и приметным белым пятном на груди, принадлежавший нашим соседям напротив, дяде Володи и тёте Моне, — уже сидел в трех шагах от нас. Почуяв аромат домашней еды, он неотрывно смотрел на моего отца, ожидая, когда же тот сжалится и кинет ему кусочек хлеба или лакомую шкурку от колбасы. Настоящую колбасу мама покупала тогда крайне редко — все деньги до копейки уходили на покупку стройматериалов для нашего дома, который отцу нужно было во что бы то ни стало успеть подвести под крышу до наступления первых осенних холодов.
Бориска тоже сидел со всеми за столом и с огромным аппетитом уплетал горячую отваренную картошку с редким колбасным кусочком. А его заветная соска, заранее припасенная тётей Нютой к грядущей ночи, мирно лежала прямо перед ним на потертой кухонной клеенке.
Отец, весело и увлеченно о чем-то рассказывая, ловко свернул плотную колбасную шкурку в тугой комочек и бросил псу. Тобик, даже не жуя, прямо на лету мгновенно заглотил угощение и снова уставился на отца просящим взглядом. Вся семья весело засмеялась.
И тут отца обуял озорной азарт. Он незаметно взял со стола Борькину соску, тщательно обернул резиновую пустышку пахучей кожурой от колбасы и точным броском отправил Тобику. И снова пес в одно мгновение, единым махом проглотил предложенное лакомство — вместе с самой пустышкой!
За столом воцарилась гробовая тишина, все буквально онемели от такой невиданной картины. Тётя Нюта замерла с ложкой в руке. И только маленький Борис, ошеломленно переводя взгляд с пустой клеенки на сытого пса, растерянно и тихо произнес:
— Тобик съел мою зизю!..
После короткой, секундной паузы двор буквально взорвался дружным, облегченным и невероятно веселым хохотом. Смеялись все — и родители, и бабушка, и тётя Нюта. Самое удивительное, что с того самого вечера Борька раз и навсегда перестал капризничать и стал совершенно спокойно засыпать без своей резиновой спутницы.
Когда впоследствии взрослые ради шутки с улыбкой спрашивали его:
— Боря, а где же твоя зизя?
Брат с самым важным, серьезным и гордым видом отвечал:
— Тобик съел!
И этот ответ неизменно вызывал новую волну теплого семейного смеха.


лава 11. Купание на Тоболе и старицах
Город Курган раскинулся на левом берегу своенравной реки Тобол. Местность в наших краях была равнинной, плоской, и во время бурных весенних паводков Тобол, набиравший колоссальную, сокрушительную силу, часто прокладывал себе совершенно новые пути. Старые же русла, изгибавшиеся порой в две-три причудливые дуги, со временем отрезались от основного течения и превращались в изолированные водоемы, которые старожилы уважительно именовали старицами.
Впрочем, большинство из этих безмолвных речных заток имели свои собственные, уличные названия. Некоторые старицы щедро подпитывались бьющими со дна студеными ключами и родниками, отчего оставались глубокими и опасными. В них всегда в изобилии водилась благородная озерная рыба: жирные золотистые караси, шустрые чебаки, полосатые окуни и зубастые щуки. Во время весеннего половодья речные косяки охотно заходили в эти тихие, прогретые протоки и метали там икру. Старицы зелеными петлями тянулись вдоль русла Тобола на многие километры, хотя в самом Кургане городские жители впоследствии безжалостно засыпали большинство из них землей и строительным мусором.










Наша Вороновка стояла чуть ниже Кургана по течению реки.
 Как-то знойным, душным летним утром Витя зашел к нам и спросил меня:
— Хочешь  купаться?
А я не купался еше никогда.

Ширина нашей речушки составляла не более пятнадцати метров, а в длину она лениво тянулась метров на триста, теряясь в зарослях камыша. На противоположном краю этого пасторального водоема, зайдя по самое пузо в прох;;;ную воду и лениво отмахиваясь хвостами от назойливых паутов, стояли несколько поселковых коров. Они медленно и жадно пили воду из той же самой заводи, где мы с криками поднимали тучи брызг.
Витька смело пошел переходить речку вброд. Плавать не умели. В самой середине протоки мутная серая вода дошла нам уже до подбородка, и нам пришлось изо всех сил тянуть шеи и пробираться дальше на самых цыпочках.
Конечно, никто из взрослых в этом мелком водоеме никогда не купался — поселковые использовали его исключительно как водопой для скота. Но при той изнуряющей зауральской жаре эта мелководная лужа казалась нам, детям, настоящим, блаженным раем. Да и бежать от крыльца до заветного озерца было всего ничего — каких-то двести метров.
Обычно я ложился на воду лицом вниз, отчаянно греб руками под себя и вовсю булькал ногами, поднимая тучи брызг. В какой-то момент, к своему полнейшему восторгу, я вдруг отчетливо почувствовал, что плыву! Правда, голова моя при этом оставалась полностью под водой, и дышать я не мог. В общем, именно так, на ощупь, я и научился плавать «по-собачьи» — именно так у местной вороновской пацанвы назывался этот бесхитростный стиль, когда загребаешь воду ладонями под грудь.
Но неутомимый Витька Гребенщиков, естественно, не очень-то любил это мелкое, душное болотце. Душа его требовала настоящего простора, и как-то раз он заговорщически позвал меня на другую, дальнюю старицу под названием «Коровье». Эта протока была совсем иной — глубокой, темной и опасной. Уже через несколько шагов от песчаного берега дно резко уходило из-под ног, и нас скрывало с головой. Витька без тени страха прыгнул с обрыва и уверенно поплыл, я тут же двинулся за ним. Но далеко от берега на середину мы отплывать всё же не решались — плавали мы на глубине еще довольно неважно, и инстинкт самосохранения держал нас поближе к спасительным прибрежным ивам.
Вскоре Витька уже уверенно стоял по грудь в топком прибрежном иле, а я, находившийся совсем рядом, решил проявить глупую мальчишескую смелость и проверить настоящую глубину. Высоко подняв руки над головой, я сразу пошел ко дну.
Вода сомкнулась над макушкой, и тут меня пронзил дикий, парализующий ужас: как выплыть обратно, я совершенно не знал! Ведь до этого момента я барахтался исключительно в мелком, безопасном пруду, где в любую секунду мог просто встать ногами на твердую землю.
В легких стремительно кончался воздух. Я отчаянно, вслепую забил руками под водой, задыхаясь и теряя сознание, как вдруг мои судорожно растопыренные пальцы наткнулись на чью-то крепкую ладонь. Это был Витя. Одним рывком он подтянул меня к себе, на мелководье. По сути, в тот знойный летний день Витька Гребенщиков спас мне жизнь. Еще неизвестно, сумел бы я выкарабкаться из того темного омута самостоятельно, если бы не эта вовремя и молниеносно протянутая рука друга.


Первая рыбалка!

Как-то Витька говорит пойдём на Маячок рыбачить!
-Как рыбачить? У меня нет удочки! -сказал Лёнька.
-Там сделаем! -сказал Витька- пошли быстрее пацаны уже там!
Добежав до первого переулка и свернув на право пацаны через три улицы оказались на небольшом поле, которое круто обрывалось старицей, называвшейся ласково и уменьшительно,- Маячок.
 Они стояли на высоком бугре, который справа уходил к продолжению той мелкой старицы, в которой любили купаться пацаны. А перед ними была изумительно красивая, украшенная ивами не широкая старица. Буйная, высокая, зелёная трава росла по крутому, в некоторых местах отвесному берегу.
Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые Волошки; жёлтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесённый бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще.  Воздух был наполнен десятками разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик многочисленных домашних гусей и уток отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы и из-за огромных тополей, растущих, то тут, то там, подымались мерными взмахами чайки и роскошно купались в синих волнах воздуха. Вон одна пропала в вышине и только мелькает одною чёрною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем...
До чего же прекрасная картина развернулась перед ними.
За Маячком, километров на пять, простиралось поле, которое было ниже метров на десять по отношению того поля, на котором стояли мальчишки. С бугра хорошо был виден большой в несколько пролётов железнодорожный мост, через реку Тобол, который круглосуточно охранялся солдатами. По мосту очень часто проходили длиннющие составы с вагонами. Это была знаменитая Транссибирская магистраль, по которой поезда уходили дальше на Дальний Восток.
Мальчишки спустились, по тропе, которая шла к пересечению двух стариц. Эти старицы отделялись, лишь небольшим перешейком.
Витька подошёл, к развесившейся иве, и ловко срезал большую ветку. Обрезав маленькие ветки привязал к концу ветки кусок белой суровой нитки с маленьким крючком.
-На нож! – сказал Витька.
Лёнька тоже нашёл себе подходящую ветку и сделал небольшое удилище.
Когда удочки были готовы, Витька зашёл в ивовые кусты, в которых было полно высоченной крапивы, которую он осторожно раздвигал небольшой сухой палкой.
-Осторожней, она кусается! -предупредил он Лёньку.
Как могла эта не имеющая зубов такая безобидная на вид трава кусаться, Лёнька очень скоро убедился.
Да не только крапива, но и маленькие, казавшимися такими лёгкими созданиями комары, набросились на мальчишек.
Лёнька был очарован той таинственной средой, в этом скрытом от раскалённого солнца царстве, в котором воздух был напоен запахами цветов, тлена и влажной тёплой сырости.
 Яркие лучи солнца кое-где пробивали чащу листьев и подали на траву и огромные, сочные, зелёные лопухи, которых тут было в изобилии.
В одном месте заваленными прошлогодними, сухими листьями, Витька, отодвинув их начал палкой ковырять влажную чёрную землю, в которой было много полуспревших корешков и травы. И почти сразу же в этой земле, показались небольшие, красненькие дождевые червячки, которые быстро извиваясь пытались скрыться, заползая под листья, и исчезая под землёй.
Мальчишки быстро набрали в старую консервную банку червяков, засыпав их слоем земли.
Искусанные крапивой и комарами, но счастливые, они выбрались на берег речки.
На тропке, которая тянулась вдоль старицы, уже сидело несколько мальчишек, таких же по возрасту как Витька и Лёнька, но были и постарше. Они уже закинули в воду удочки и следили за поплавками, которые замерли среди больших листьев лилий, плавающих на воде. Витька бойко подошёл к ним, так как всех их знал, надел червяка на крючок и забросил его в воду. Лёнька, разместившись сбоку на довольно крутом берегу, на траве, тоже пытался закинуть крючок в воду, но это ему не удавалось. Нитка с крючком была лёгкой и постоянно запутывалась в траве и мелких кустиках, росших вдоль кромки воды. Да к тому же он очень боялся свалиться в воду и утонуть. Вода была прозрачная и было видно, что дно быстро уходила в глубину. Этот Маячок был глубок и как рассказывали пацаны, время от времени кто-нибудь тонул в нём.
Пацаны сидели молча, и если кто-нибудь начинал ёрзать, то сразу же на его цыкали
-Тихо! Ты! Не пугай рыбу! -
Уже сидели час, второй. Но рыба никак не клевала. Солнце жарило всё сильнее и сильнее. С громким шумом прилетели с полей жёлтые в чёрную полоску оводы.
Укус комаров ещё можно вынести, и Лёнька не раз уже наблюдал, как они, разместившись на руке или ноге, воткнув свой хоботок под кожу, наливались кровью, но укус овода, невозможно было вынести. Жуткая, обжигающая, пронзительная боль пронизала укушенное место. Как только появлялись оводы, так мальчишки сразу же суматошно начинали от них отбиваться.
Один мальчишка поймал овода. Вставил ему в брюшко маленький стебелёк и подбросил в воздух. Овод натужно шелестя крыльями скрылся в сторону поля.
-Теперь не прилетят! -сказал он.
Вдруг по тропинке, со стороны посёлка Мало-Чаусово, спустились к реке несколько мальчишек.
С шумом истошно дурно визжа и расплёскивая воду они стали дурачиться в реке.
-Какая сейчас рыбалка? -
-Накостылять, бы им хорошенько! -
-Ага! Дашь им взбучку, с ними Потаскуев «маленький», а его братан в колонии! -
 Вороновские пацаны стали возмущаться, но ссориться с малочаусовцами явно не хотели. Это было нейтральное место, и никто на него явно не мог претендовать. Да и вообще пришедшие пацаны были старше и сильнее.
Недовольные и без рыбы вороновские мальчишки пошли по домам.


Надька.

На следующее тёплое и солнечное утро к Лёньке прибежал Витька. Было видно, что он торопится:
-Е..ться  хочеш ? -
 Сказано это было так, что стало сразу понятно, что второй раз на это дело Витька не будет приглашать. И если Лёнька не пойдёт, то сам ещё и виноват будет, что не согласился.
-Хочу! -ответил Лёнька.
-Тогда побежали быстрей! -
 Витька стрелой побежал вдоль улицы к оврагу, а Лёнька за ним.
Прибежав, к первому дому, за которым и начинались овраги, а это были большушие ямы, которые вымыл за долгие годы Тобол, и через которые, весной, полые воды бурно заливали, через грейдер, огромную степь с находивщимся на ней аэропортом, Лёнька увидел, стояшую девочку, лет пяти. Она была в простом ситцевом платьешке, волосы были заплетены в две косички. При появлении мальчишек, она не показала ни каких признаков радости, просто стояла и всё.
Поравнявшись с ней, Витька, коротко бросил:» Пошли!»
Спотыкаясь, о кочки и колдобины, компания спустилась в одну из ям оврага.
-Ложись! - приказал девчонке, Витька.
Девчонка, легла на покрытый зеленой травкой, склон оврага.
-Снимай трусы! -девчонка, прямо не снимая сандалий, лёжа, стала стаскивать с себя трусики.
Когда она справилась со своим делом и молча лежала на спине, Витька быстро стянул с себя свои чёрные трусы и бросил их в сторону. Да на нём, только трусы и были. Он лег на девчонку и сделав несколько конвульсивных движений, быстро поднялся на ноги.
Лёнька, вообще не мог понять, что же это происходит, ну если бы там заглянуть под платьишко, которое прикрывало ножки этой девчонки, то конечно может быть это было бы и интересно, но даже на это он бы не отважился в присутствии кого-нибудь, так как считал, что про это желание, увидеть то таинственное, что скрыто под платьишком, никто не должен знать.  Всё происходившее он явно не понимал. 
-Теперь, ты! -сказал Витька, обращаясь к Лёньке.
Лёнька, по Витькиному примеру, сташил с себя трусы и лег на девчонку, которая рассматривала цветочки и листике на сорванном ею стебельке.
Прекрасное, теплое, солнечное утро с пронзительно голубым небом, с тысячами мошек, мушек, всяких букашек в траве с красивыми бабочками на цветках наблюдало за этой картиной.
Лёнька не знал, что делать дальше.
Вдруг, резкие, громкие звуки пионерского горна и барабана, нарушили эту божественную тишину, которая казалось вечно должна была быть в этом месте.
Отряд пионеров, под звуки барабана и горна, спускались в овраг, с другой стороны. Еще у них были ручные телеги. Пионеры собирали металлолом, который был сброшен в одну из ям, местными жителями.
-Бежим, от седава! - крикнул Витька, свои трусы он уже успел натянуть на себя.
И все кинулись бежать, вверх по улице, к спасительным домам. Свои трусы Лёнька и девчонка, крепко держали в руках.
Эту девочку звали Надя.

День рождения.

В соседнем доме жило две девчонки и звали их Лиля и Рита. Рита закончила уже первый класс, а Лиле шел десятый год. Рита была очень красивой девочкой и пользовалась огромной популярностью у местной шпаны. Лиля напротив, была костлява, слеповато щурила свои глазки и казалась Лёньке уродиной. К Лёнке они относились с явным пренебрежением, да и он как-бы не сушествовал для них. Их отец был лесником и используя своё доходное место, продавая потихоньку краденный государственный лес, быстро построил свой дом.
Лёнькин отец говорил, что это место под дом сначала выделили ему. Оно было повыше и посуше, но этому леснику удалось переделать документы на себя и поэтому Лёнькин дом с участком был   расположен пониже.
Как-то утром прибегает Витька и спрашивает Лёньку:
-Тебя пригласили на день рождения? -
Лёнька не то что не знал, что такое «день рождения» он не знал даже сколько ему самому лет. И это начинало уже раздражать его отца. Как-то прийдя с работы отец спросил Лёньку:
-Сколько тебе лет? -
Лёнька не знал, что ответить.
-Сколько тебе лет, я тебя спрашиваю?
Тебе осенью в школу идти, а ты не знаешь сколько тебе лет? -
Отец раздражался все больше и больше.
Лёнька продолжал молчать.
Видя это и желая разрядить обстановку маленькая и добрая Лёнькина бабушка, которая стояла тут же с Лёнькиной матерью, стала тихонько подсказывать:
-Шшшшеее!!!-
Лёнька обрадовался и громко крикнул:
-Шетыре!-
Глаза отца засверкали ещё грозней:
-Сколько?!!-
Не зная, как спасти себя, Лёнька с отчаянием в голосе добавил:
-С гаком! -
Все засмеялись.
И вот теперь Витька спрашивает пригласили его на день рождения или нет.
Но Витька добрая душа быстро объяснил, что такое день рождения и что оно у Лильки, и что будут вкусно кормить и будут конфеты. Ну а так как Лёньку никто не пригласил, то Витька пошел на день рождения, а Лёнька может сидеть во дворе и делать, что хочет.
А что делать? Отец с братом Харьди на крыше приколачивают доски. Мать стирает бельё. Тетя Нюта на лужайке варит что-то для большой семьи.
Никому не нужный Лёнька стал слоняться с одного угла двора в другой.
Вдруг громкий голос матери вернул Лёньку в реальную жизнь:
-Лёня иди сюда!  Бери это маленькое ведёрко, налей в него воды и иди напои цыплят! -
Делать нечего. Ленька наполнил ведерко водой и пошел мимо тёти Нюты, через грейдер в степь, где в загончике находились цыплята. Осторожно неся воду через грейдер Ленька вспомнил, что кто-то из пацанов рассказывал, что если врашать ведро с водой вокруг себя, то вода ни за что не выльется из ведра, сколько бы не врашал. И что какая-то сила её там держит.
Лёнька стал потихоньку кружиться с ведром. Очень забавно! Ведро наклонилось, а вода не выливалась. Всё быстрее и быстрее вращался Лёнька и всё больше и больше наклонялось ведро, а вода не выливалась. Увлёкшись Лёнька оступился, голова то уже закружилась, и грохнулся на землю. Уже падая Лёнька пытался спасти живительную воду, но как не старался воды в ведре осталось не больше четверти.
Делать нечего, не идти же назад, да и вода в ведёрке осталась. Лёнька пошёл к цыплятам и вылил остатки воды в невысокую большую консервную банку. Стал наблюдать за цыплятами. Места вокруг банки было мало и некоторые цыпушки с силой расталкивали своих братьев и сестер. Опустив клювики в воду и набрав её, они задирали голову к вверху двигая клювом чтобы проглотить её.
Дома Лёньку ждал гнев тёти Нюты.
-Где вода? -
-Цыплятам унёс! -
-Это надо же, вылил воду и пошел к цыплятам с пустым ведром! Надо же было до такого додуматься! Ты кого обмануть собираешся? А? Я всё видела, да и твой папа с дядей, всё видели с крыши. Сейчас же иди снова. -
  Тетя Нюта на Лёньку не кричала, да и вообще она ни разу в жизни не кричала. Это была интеллигентная женщина, закончившая гимназию, ещё при царе.
 Расстроенный и несправедливо обвинённый в коварстве, Ленька унёс ещё одно ведро с водой цыплятам и спрятался за домом, где было много лопухов и высокой травы. Через Щель забора было все хорошо видно, что происходит во дворе у Лильки, да и дом с окнами простатривался.
Вдруг перед ним появился предовольнейший Витька:
-Ох и вкусно поел! Борщ, макароны, котлетыыы!!!
Ну а потом они огурцы нам дали и по стакану молока. А я что дурак, что ли огурцы с молоком есть, обдристаться же можно! До сортира не успеешь добежать! -
-А, что и ихняя мать с отцом тоже огурцы с молоком лупят? -
спросил озадаченный Лёнька.
-Не знаю! Отца ихнего нет дома, а тётя Люба только успевает нам подтаскивать. -
сказав это Витька ушёл опять к ним праздновать.
     Витькино сообщение поразило Лёньку, и он представил картину как пучеглазая Лилка, её сестра Ритка и другие ихнии гости, с искажёнными физиономиями бегут к
 туалету, который стоял в углу двора. Добегут или не успеют? - размечтался Лёнька.
Но ничего не происходило. Время шло.
 Даже наоборот. В доме открыли створки и из патефона полилась на улицу музыка. Огурцы пока не действовали.
Лёнька вышел на улицу и стал прохаживаться взад-вперёд, перед раскрытыми окнами.
Весёлая озорная плясовая в исполнении Руслановой заполнила своими звуками всё окружающее пространство вокруг дома.
На Лёньку никто не обрашал внимания, гулянка в доме продолжалась. Из-за маленьких приоткрытых занавесок иногда были видны головы мальчишек и девчонок.
Уже и другие народные песни стали заволакивать своими звуками окрестность, но из дома никто не выбегал и не рвался в деревянный домик,- туалет.
      Входную дверь и пол огорода Лёнька не выпускал из своего внимания.
Наконец надоев ходить незамеченным вдоль этих окон, Лёнька стал напевать детские дразнилки, которые некогда подслушал у других ребятишек.
-Женихи и невесты!
Сляпаны из теста! -
То, что там за занавесками были женихи и невесты, сомнений у Леньки не было. Но не это было главное. Главное было молоко и огурцы. А ещё главнее было , когда же  эта чёртова смесь даст им жару пару.
И именно эти слова должны были быть в этой дразнилке.
Развивая эту тему Лёнька всё громче и громче, с различными вариациями стал петь и в конце концов у него стало выходить:
-Женихи и невесты!
Сляпанны из теста!
Едят огурцы с молоком!
Дрищут сранным кипятком! -
Может быть Лёнька ещё бы улучщил свои дразнилку, но вдруг из-за занавестки показалась разгневанная физиономия мальчишки, который с угрозой и злобой заорал:
-Если ты сейчас же не прекратишь, то об этом пожалееш! Ты понял меня? -
И голова пацана снова скрылась за занавеской.
Петь и наблюдать за домом Лёньке сразу же расхотелось. Он не мог понять почему так на него заорал этот мальчишка. В Лёнкиной семье никто никогда не произносил ни каких бранных слов. Ни бабушка, которая преподавала в школе немецкий язык, ни тётя Нюта, которая написала в молодости много стихов как на немецком, так и на русском, ни отец, и ни вечно работающая мать.
И никто не стал бы из взрослых спрашивать:
- Как у тебя дела Лёня? -
 Сам Лёнька не решился бы им рассказать об этом дне рождения и особенно о своей сочинённой дразнилке. Интуитивно он чувствовал, что не такая уж она хорошая. Погруженный в свои мальчишечьи думы побрёл по улице, свернул в переулок пошел по другой, делая круг к своему дому.
Он шел вдоль высокого забора, слева был пустырь, заросший высокой травой. Вдруг из-за угла ему на встречу вывернул равный по росту мальчишка.  Поравнявшись с Лёнькой, он преградил ему дорогу.
-Ага, попался! -злорадно произнёс пацан.
Видя этого злого полного мести пацана, и ничего не понимая, Лёнька сильно испугался.
Ноги у него затряслись от страха, и душа куда-то унеслась.
-Я покажу тебе, где раки зимуют! -
Пацан с силой ударил кулаком Лёньку по лицу. Лёнка инстиктивно отпрянул в сторону и поэтому удар пришёлся сбоку и чуть ниже правого глаза.
-Это тебе за женихов! -
Лёнька не умел драться, да и вообще не знал, как это надо делать.  Он и драк то нигде не видел. Отец и мать ему об этом не рассказывали. Почему этот мальчишка так зол и что ему надо? Какие « раки» и где они зимуют?
Лёнька задом отступал, а пацан продолжал наступать, выискивая удобный момент для удара.
-А это тебе за «сранным кипятком». -
Новый удар рассек нижнию губу. Появилась кровь.
До Лёньки стало наконец доходить, что это и был тот пацан, за занавеской.
Наконец пацан решил, что с Лёньки достаточно и глядя презрительно на него он сказал:
-Ну теперь, всё понял? Фашистская харя! -
-Катись колбаской, по Малой-спасской! -
Так у Лёньки появился первый враг. Это был Славка, брат Надьки.




Первая оценка.

Лето быстро пролетело и Лёньке скоро идти в первый класс.
Дом стоял уже под крышей и сосед, через несколько домов, сложил большую русскую печку. Для неё требовалось много кирпичей, но зато она долго отдавала тепло, а это было главным, так как зимы в Кургане холодные и снежные.
Двор за лето преобразился. Тётя Нюта посадила вдоль дорожек цветы, а также сделала большую клумбу из обломков кирпичей, которые побелила известкой. Так же она посадила помидоры, морковку и разную огородную мелочь.
Море цветов окружало дом. Это были терпко пахнушие бархатцы, васильки, львиный зев, ромашки, Анютины глазки. Вечерами чудесный запах ночных фиалок заливал всё вокруг.
Лёньке купили школьную форму, ремень с большой бляхой и фуражку с какардой. Купили портфель с карандашами, пеналом, тетрадками. Всё это пахло очень необычно, всё было новенькое, чистенькое.
Первого сентября начались занятия. Класс был в основном из мальчишек и девчонок, которые жили в Вороновке. В первый класс с Лёнькой пошли учится Витька и Славка. Молоденькая учительница Нина Григорьевна была первой Лёнькиной учительницей. Она учила писать и читать. Для Нины Григорьевны это тоже был первый класс, который она начала учить после окончания педагогического училища.
Стол был один и стоял он на кухне.  На нем постоянно что-нибудь готовилось.  Лёнька, прибежав из школы сразу же лёжа на полу принимался за уроки. Он так сильно давил на карандаш при написании различных кружочков, палочек, что нередко протыкал тетрадь и карандаш проваливался в большие щели в толстых досках пола.
    Отец постелил пол, а покрыть шифером крышу до осенних дождей не успел и поэтому образовались огромные щели. Пол был шероховатый и все полочки и кружочки выходили неровными и корявыми.
К концу первой недели Лёнька принёс домой первую оценку. Забежав домой он радостно сообщил:
-Ура! У меня такая же оценка как пятёрка! Только хвостик снизу! -
Это была двойка. Тётя Нюта рассердилась:
-Ребёнок не знает цифр, а уже оценки ставят! -
-Витьке четвёрку поставили, а Славка кол получил! И если он получит ещё несколько колов, то его отец может огород городить! Это пацаны так говорят! -
продолжал Лёнька изливать свои впечатления, полученные в школе.
Как можно из колов, полученных в школе городить огород он не знал и у Лёньки были на этот счет некоторые сомнения, но об этом он долго не думал.

Валя.
 
Через год Лёнька столкнулся с совсем другим опытом.Во дворе соседская девчонка каталась на новеньком трехколесном велосипеде — о таком чуде Лёнька не смел даже мечтать. Валя была на год младше него. Забросив школьный портфель в угол комнаты, он наскоро переоделся и так быстро, как только мог, выскочил на улицу.— Ой, какой у тебя велик хороший! — с ходу завел он дипломатические переговоры. — Дай прокатиться, а?Валя и ухом не повела. Она крутила педали с самым независимым и гордым видом, будто Лёньки вообще не существовало во вселенной. Впрочем, ехать ей было откровенно трудно: колеса увязали в глубоком песке, натыкались на камни и колкий строительный мусор. Вале то и дело приходилось с усилием отталкиваться ногами от земли, чтобы хоть как-то продвигаться вперед. Наблюдая за её мучениями, Лёнька нашел идеальный аргумент:— Пошли к нам на веранду! Там доски чистые постелены, по ним знаешь как легко катиться?На веранде, засыпанной свежими стружками, которые так упоительно, вкусно пахли сосной, игра пошла совсем по-другому. Лёнька бережно толкал Валю в спину, и она, звонко и весело смеясь, выписывала на трицикле замысловые пируэты по гладкому полу. Наконец и Лёньке привалило немыслимое счастье. Под тяжестью его ног педали подались, велосипед, едва слышно и сладко поскрипывая, покатился по доскам.Это был восторг. Захваченный упоительным чувством скорости, Лёнька кружился и кружился по веранде, сдавал назад, снова закладывал виражи и напрочь забыл обо всем на свете. Валя уже несколько раз канючила и просила вернуть игрушку, но разве можно было добровольно сойти с этого поскрипывающего трона? Он ни за что не разомкнул бы пальцев на руле, если бы Валя, лукаво прищурившись, вдруг не выдала шепотом:— А у меня там волосики есть… Беленькие!Лёнька мгновенно понял, о каком именно месте идет речь, но поверить в такое с ходу не мог. Прошлой зимой мать брала его с собой в городскую баню. Там, среди густого пара, он мельком видел у взрослых женщин волосы в тех самых местах, на которые ему почему-то было невыносимо, до красноты стыдно смотреть. Из-за этого жгучего стыда он тогда демонстративно отвернулся к холодной кафельной стене и яростно, до мыльной пены, драил мочалкой собственные колени, живот и руки — лишь бы никто не подумал, что он подглядывает. Но то были взрослые женщины. У маленьких девочек никаких волос быть не могло.— Не ври! — буркнул Лёнька, стараясь казаться знатоком. — У девчоннок волос не бывает.— А у меня есть! — упрямо выставила подбородок Валя.— Показать можешь?— Могу.Озадаченный и притихший, Лёнька медленно слез с велосипеда. Мечта о катании растаяла, уступив место новой, куда более сложной и волнующей задаче. Он на секунду задумался. Ну не здесь же, прямо на веранде, устраивать смотрины? Сюда в любую минуту мог зайти кто-то из взрослых, а этого Лёнька не хотел больше всего на свете. И вдруг его осенило.— Пошли! — заговорщически шепнул он.Они осторожно прошмыгнули через кухню, где в облаках пара тётя Нюта вовсю хлопотала над ужином, и пробрались в соседнюю комнату. Там стояла огромная родительская кровать, с которой почти до самого пола свисало тяжелое, плотное покрывало. Это было идеальное убежище. Малыши на четвереньках залезли под койку, и плотная ткань отрезала их от остального мира.Под кроватью царил кромешный, густой сумрак. Как Лёнька ни напрягал зрение, как ни всматривался в темноту, он решительно ничего не мог разглядеть — ни загадочной Валиной тайны, ни тех самых белых волосиков, о которых она говорила.Вдруг тяжелый край покрывала резко взлетел вверх. В темноту подземелья ворвался поток света, и сильная, цепкая рука тёти Нюты мертвой хваткой схватила Лёньку за лодыжку. Одним уверенным движением она вытащила его наружу, на ковер.— Вы что это тут устроили? Ну-ка, марш отсюда! — строго прикрикнул она.От дикого, парализующего ужаса у Лёньки перехватило дыхание. Ему казалось, что тётя Нюта видит его насквозь и уже обо всем догадалась. Сердце бешено колотилось в груди, и он не мог выдавить из себя ни единого слова в оправдание.Притихшая Валя боком-боком выбралась из комнаты и поспешила уйти к себе домой. Лёнька же, разбитый и оглушенный собственной виной, рухнул прямо в одежде на постель. От пережитого страха у него нестерпимо, тяжело разболелась голова. Он лежал, уставившись в потолок, и внутри у него все сжималось от мысли о том, что теперь будет. Ему казалось, что он совершил в глазах взрослых что-то непоправимое, грязное и непостижимо плохое — то, чего порядочные люди никогда и ни при каких обстоятельствах делать не смеют. Это был крах его маленького, чистого мира.В комнату заглянула тётя Нюта. Лёнька мгновенно зажмурился и притворился спящим, боясь встретиться с ней взглядом. Она молча, без лишних слов, укрыла его одеялом и тихонько вернулась на кухню.Наконец с работы уставшие вернулись отец с матерью. Из кухни донесся негромкий гул голосов — тётя Нюта принялась пересказывать им домашние новости за день. Лёнька затаил дыхание, вслушиваясь в каждое слово и ожидая, что вот-воз грянет гром.— А Лёня где? — послышался из коридора басовитый голос отца.— Да спит уже, — отозвалась тётя Нюта.— Спит? Что-то на него не похоже. Рановато еще, — усомнился отец.— Так ребенок же измотался весь в этой школе! Да еще и первую оценку сегодня принес из класса. Двойку! — с явным возмущением и сочувствием в голосе заговорила тётя Нюта. — Совсем с ума посходили, с первых дней так оценивать. Они же так у дитя всю охоту к учебе отобьют!На кухне еще долго что-то негромко обсуждали, спорили, а потом и вовсе начали мягко смеяться, перейдя на свои взрослые темы. Чуть позже отец тихонько зашел в комнату. Он постоял у кровати, ласково посмотрел на сына и, убедившись, что Лёнька крепко спит, не стал будить его к ужину. Напряжение, державшее мальчика весь вечер, наконец отпустило, и он провалился в глубокий, спасительный сон.


Наводнение. 

Первый класс Ленька закончил без троек, и отец купил ему "Школьник». Это бы первый двухколёсный детский велосипед, который изготовили в СССР этой марки, были ещё и другой марки «Орлёнок», но это уже попозже.   В посёлке ни у кого не было такого замечательного велосипеда. Отец пару раз учил Лёньку на нем ездить, ну а там уж он и сам научился.  Было только сначала трудно залезть на него и сделать остановку. 
Сколько же счастья было гонять по улицам на этом велосипедике.
     В прекрасное майское утро Ленька поехал за Вороновку, и в овраге обнаружил поток воды, который уже пересёк грейдер и разливался по лугам Аэропорта.
 Вода быстро прибывала. На последнем доме была сделана отметка на уровне сантиметров 80, которая показывала уровень воды, до которого должна была дойти вода, при наводнении.
    На краю оврага, к домам, город насыпал насыпь, и люди стояли на ней смотря на набиравшую силу водную стихию.  Из старицы вода лилась и лилась через дорогу, и образовался довольно таки мощный поток метров 40 шириной и очень глубокий.
 Вода стала заливать тропку вдоль забора, по которой можно было пройти на соседнюю улицу. Старухи решили идти домой, но сухого места уже не было. Одна старуха взгромоздилась на другую, и решила так переправиться на свою улицу. 
  Сначала было все хорошо, но вдруг женщина оступилась и обе рухнули в воду. 
    В это время дамба задрожала, и вместе с стоящими на ней людьми стала плавно съезжать в сторону крайнего дома. Люди бросились с неё спасаться.
Вода прорвав дамбу шириной метров 10, хлынула на дома.
 Хозяева первого от дамбы дома старички Андреевы были уже на крыше.  Куры во главе с петухом были там же.
 Вода накинулась на дом и понеслась по двору, таща разный мусор. Затем устремилась дальше по огороду, -в поле.
 Вдруг, три курицы пеструшки, с истошными криками упали с крыши в поток, который их подхватил. Петух, от отчаяния, тоже спрыгнул в этот поток. Бедных куриц с петухом унесло, и судьба их неизвестна.
       В это время уже другое событие отвлекло народ. Мужичек, явно уже хорошо принявший на грудь, выплыл на маленькой деревянной лодчонке из протоки со стороны Малочаусова, и лодчонка, попав в ту стремнину, что неслась на взлётное поле, опрокинулась. Народ ахнул! Что делать? Но мужичок был ещё тот. Он вынырнул, и прямо в одежде поплыл к краю дамбы, подходившей к грейдеру.
   Ему помогли выбраться, и начали его растирать. Вода то была очень холодной.  Вода дошла до середины Ленькиного огорода, и остановилась. С крыльца дома виделось лишь вода, она растянулась до горизонта. В последующие дни был сильный ветер, и было довольно-таки холодно. Со стороны посёлка Восточный ветром гнало по волнам разные ведра, тазы, канистры, и все что могло плавать. В школу не ходили, и огромные амфибии, привозили в посёлок хлеб и прочее продовольствие. Отец с матерью стали жить в другом месте, удобней было ходить на работу. Через три недели вода стала уходить, и наступило жаркое лето.
Опасные шалости.


      Наступили каникулы, и пацаны стали бегать по стройкам, которых было вокруг очень много. Там брали карбид и выкопав ямку бросали в неё карбид залив водой. В эту ямку вставляли консервную банку с дыркой в боку.  Подносили зажжённую спичку к отверстию и банка взлетала очень высоко в небо. Было очень интересно, но Лёньке этого было мало. Он побежал домой, взял огромную банку из-под повидла около ведра в объёме. Пацаны выкопали большую яму наложили карбиду залили водой вставили банку, которую обсыпали землёй и утрамбовали тщательно землю вокруг банки. Огромная банка торчала из-под земли сантиметра четыре. Все было тщательно готово к запуску, но Лёнька, Витька, Васька отказались поджигать эту бомбу.
       Самым подходящим на это опасное дело оказался Славка.   Огород из единиц, полученных в 1классе он не загородил, как предполагали некоторые пацаны, но его за эти успехи оставили на второй год и естественно, чтобы доказать всем, что он самый смелый и отчаянный, Славка по пластунский подполз к банке и прижимаясь к земле поднёс спичку к банке!
       Раздался оглушительный взрыв.  Столб пламени, грязи, дыма, взметнулся в высь. Куда улетела банка, так никто и не заметил.
      Славка выглядел ужасно! Весь в грязи, с обожжёнными ресницами и волосами, бледный, он прошептал:
- Вот это бабахнуло!
Васька рассказывал, что как-то Славка с ножом носился за своей бабкой вокруг дома, так как она сожгла картошку, когда её жарила. Ленька боялся его. Та встреча на околице где он получил первые уроки рукопашного боя, глубоко застряли в Лёнькином сознании.
       Уже осенью проявилась садистская натура этого Славки. Пацаны нашли котёнка, и никто даже не подумал, что-то делать плохое этому котёнку. Но Славка взял этого котёнка, и раскрутив колесо перевёрнутой телеги стал совать его в это колесо. Спицы колеса подхватывали котёнка, и выкидывали его предварительно протолкнув между рамой, на котором крепилось колесо. Ужас обуял Леньку и пацанов, но никто не пытался остановить этого садиста. Помучив это несчастное животное Славка наконец совсем уже еле дышавшее животное убил, растоптав каблуком голову. Кровь и мозг остался на земле. Как же было страшна и необъяснима эта жестокость, которую имел этот пацан восьми лет. Несколько дней Ленька мучился, и эта жестокость омрачала его сознание.
 Учился Славка плохо, но вот в хоккеи играл здорово, к тому же у него был первый юношеский по гимнастике.  Если проследит его жизнь, то и закончил её он плохо. Пил он сильно, женился рано в 18 лет на красавице Вороновской, которая родила ему двух девочек.  Один раз он бежал мимо дома Леньки сильно пьяный, с бешеными глазами, в руках у него было огромное полено. Впереди него, в одной ночнушке бежала его молодая красавица жена, которая из всех сил пыталась убежать от этого садиста. После этой истории она нашла в себе силы уйти от него к парню, который давно уже её сильно любил и обещал ей защиту от этого тирана. Он очень трепетно и нежно к ней относился. Да и она тоже его сильно полюбила.
Часто вечерами они шли вместе под ручку, опасаясь мести Славки, с её работы. Славка рвал и метал, желая вернуть себе беглянку. Он не мог понять, что та юная девушка, которая по молодости доверилась ему и стала его женщиной, теперь ушла от него и притом окончательно и бесповоротно.  Как-то летом зашёл Славка в Тобол и исчез в его водах. Его нашли через день. В лёгких воды не было. Просто у него был разрыв сердца.

Лужа.

На второй год   жизни в новом доме, прямо перед ним, появилась огромная лужа.  Жители строя погреба, выбрасывали глину и землю на проезжую часть.  После дождей, несколько раз огромные лесовозы, да и полуторки застревали в этой трясине да так, что тракторами пришлось их вытаскивать.
   Машины перестали ездить по улице, и вода в луже отстоялась была чистейшей.
Детворе лужа понравилась, особенно мальчишкам. Можно сказать, что целое озерко появилось совсем рядом, под окнами.
     И зародилось желание у Лёнька поплавать по этому озерку.     Взял у матери большое чёрное корыто, в котором она стирала белье и бросил его на воду.  Корыто поплыло. Ураааа! 
Теперь надо испытать с экипажем. А кто лучше подходит для этого дела? Ну естественно 4 летний братик Боря.
-Борик! Хочешь плавать? - сказал Лёнька, подводя братишку к корыту.
-Нет! Не хочу!
 И что теперь делать? Самому лезть в корыто, тоже не хотелось! Вообще то Борька был хорошим братишкой, но иной раз на него находила такая строптивость и не уступчивость, что приходись Лёньке от него отступаться.   
К примеру, если Лёнька брал его в магазин за хлебом и молоком, то только первых сто метров он шел ногами, а потом, он говорил:
- Ножки болят! -   и приходилось его тащить на загорбках.
Лёнька притащил подушку из дома и уложил её в корыто!  В семье был обычай, имениннику всегда подкладывали подушку на стул. Это считалось великой привилегией.
  Вот эта уловка Бориске и понравилась. Он шустро забрался в корыто, а Лёнька столкнул его в воду.
Корыто поплыло, а радостный братишка, восседая на подушке, оглядывал окрестности.  Он ожидал праздника.
Лёнька длинной палкой толкал корыто то в одну сторону, то в другую. Корыто плавало чудесно.
Наконец и Лёнька решился залезть в корыто. Отталкиваясь палкой от берега, корыто стало выходить на середину озера и пока было мелко, оно не качалось.  Уже на середине лужи оно пошло ко дну.  Борька исчез под водой, а Лёнька по горло сидел в воде. Подушка плавала рядом.  Схватив Борьку, Лёнька побежал домой.
Мудрая тётя Нюта не ругалась, она просто заменила одежду, и выстирала грязную. Она считала такие происшествия, нужным делом. По её мнению, только так могут вырастать настоящие мужчины.
   Пацаны увлеклись новым делом. Настрогали из сосновой коры себе кораблей. Коры было много ведь люди строили дома. Так что горбыля было навалом.  Вставили в корпуса мачты. На мачты нацепили паруса из газеты, вставили в корму рули из дерева и целый флот поплыл по озеру.
  Поначалу около десятка кораблей бороздили просторы этой чудесной лужи. Но постепенно количество пацанов уменьшалось и кораблей тоже. У кого-то корабль зарывался носом в воду и сильный ветер его опрокидывал. Парус – газета намокал и рвался. На других кораблях был плохой руль, который намокал, разбухал и корабль от этого плыл зигзагом, да и скорость у таких кораблей была заметно снижена. Бывало так, что корабли теряли рули, и тогда ветер их кружил по луже.   Ну разве можно любоваться такой лоханкой?
     Ленька внимательно изучал и наблюдал за всеми кораблями, которые плавали в луже. Ему хотелось, чтобы его корабль был самым быстроходным.  И он понял, как сделать его самым быстрым. 
   На соседней улице нашёл отличное сосновое бревно.   Осторожно ножом оторвал коричневую, длиннющую щепку и выстрогал из неё корпус.  Вставил мачту в просверленное отверстие. На корме* выдолбил ямку для камня, который должен был поднять нос судна.
Ну вот все сделано, не хватает лишь паруса и руля! А ведь и от них очень зависит, как будет ходит по луже корабль. На парус хороша скатерть на кухне, она из клеёнки и не размокает в воде как газета.
Лезвие от бритья взято у отца, и вот он уже плывёт, ровно и уверено по волнам лужи к противоположному берегу.
 Наступил уже вечер! Солнце уже скрылось за горизонтом, и лишь яркая малиновая полоса указывала на то, что будет заморозок. Да он уже и опустился на землю. В луже появились льдинки, которые от берега начали покрывать лужу- море.  На середине лужи вода была ещё безо льда.  Корабль уверено раздвигал эти пластинки из кристаллов льда и шёл до противоположного берега, хотя ветер уже стал стихать. Лёньку наполняло какое-то особое чувство. Он как бы превратился в моряка полярника.
На следующее утро, которое было солнечным и солнце растопило льдинки в луже, Лёнька продолжал запускать свой корабль в своём море. В этот сентябрьский день многие цветы, которых было до этого заморозка очень много, замёрзли.  Пахло терпко бархатцами.  Корабль ходил по луже прекрасно, но иной раз упирался в остров, который был почти по середине лужи.
Вдруг у Лёнки возникла мысль, а не посадить ли огромного, серебристо-дымчатого сибирского кота красавца, который был любимцем тети Нюты , на этот остров.
И Лёнке представилась просто потрясающая картина. Кот лежит на острове, и мимо острова проплывает корабль! Красота !
Кот был пойман, и брошен на остров, но до острова не долетел. Оказался слишком тяжёлым.  С округлыми дикими глазами кот по собачьи доплыл до берега и начал стряхивать с себя воду.
Что произошло дальше, Лёнька сразу даже и не понял.
-Я отучу тебя, такого негодного мальчишку, издеваться над животными! - услышал Ленька голос тёти Нюты.
Она притащила Лёньку к кадушке с водой и окунула его туда головой.  Подержала его долго, а когда вытащила сказала:
-Ты что не знаешь, что коты не умеют плавать? -и снова его окунула.
Лёнька видел, что кот плыл, но разве тете Нюте возразишь ?
Тёте даже мысль не могла прийти, что Лёнькой двигали благородные порывы.
    Лёнька в семье по представлению тети Нюты должен был исполнять роль пацана злодея и хулигана, а Борик должен был быть на его фоне ангелом.
Она так и говорила, когда одевал Борика утром в садик:
-Вот вырастешь и пойдёшь учится в институт! Ты не Лёня! -
В жизни произошло наоборот. Лёнка закончил институт и стал инженером, а Борик , после школы , никогда не учился. 

*Корма; — задняя часть корпуса корабля (судна), подразделяется на надводную и подводную части. Форма подводной части кормы в определённой мере влияет на управляемость судна и сопротивление воды его движению. Форма надводной части кормы зависит от предназначения корабля (судна) и его размеров.


           Первый блин комом.

­­Экзамены за восьмой класс сданы на пятёрки, и Ленька наслаждается свободой. Никаких желаний где-то учиться у него нет. Он просто не знает кем он хочет стать.
Его товарищи по школе, уже отдали документы учиться дальше в 9 классе, кто-то пошёл работать на заводы.
Соседка Люба Шнайдер подала документы в Чашинский молочный техникум, Лёнька гонял лапту, играл в городки и рыбачил. Но все-таки уже в последние дни приема в Курганский машиностроительный техникум, решил пойти в него и сдать приемные экзамены.
Про техникум, Лёнька вообще ничего не знал. Лишь видел несколько раз серьёзного соседа  Мишу , одетого в красивый костюм, с дипломатом, отправляющегося на учебу, в этот техникум.
Роста Лёнька  был не большого, где-то чуть выше 150 , в общем самый маленький в классе, может быть на сантиметр выше Витьки, но Витька , всегда на физкультуре , в строю , вставал впереди его. Лёнька тут не спорил.
И вот приехал он в техникум, окунулся в прохладу его стен. На доске объявления висели разные списки, указания и объявления, но было пусто.
Лишь одна девушка, крепенькая и ладненькая, на голову выше Лёньки , стояла у доски объявлений.
-Вот не знаю, что делать? К кому обратиться? -спросил Лёнька девушку.
-А ты зайди в тот кабинет, там секретарша сидит и принимает документы. -ответила девушка.
Ну такая она добрая, внимательная оказалась, прямо как мать родная. Поговорив с ней о том о сем, Ленька зашел в кабинет:
-Вот пришел к вам учиться! - начал Лёнька не уверено.
-Чтобы у нас учиться надо сдать четыре вступительных экзамена- ответила молодая секретарша. Стол у неё была завален разными бумагами
-А на какой факультет вы хотите поступать, молодой человек?
Лёнька озадачился. Что делать? Он не знал какие специальности приобретают в техникуме.
Но сдаваться Лёнька не хотел и показать, что он такой лопух тоже.
Зорким взором он увидел стопку бумаг, которые свисали с края стола, и хоть эти листки были для него написаны верх ногами, но то что это были заявления, он прочёл и то что там была написана специальность факультета тоже увидел:
-На техника технолога- начал вслух читать Ленька, и замешкался, так как дальше читать было трудно.
-Холодной обработки металлов резанием? –спросила живо и быстро, секретарша.
-Да! Именно туда я хочу поступать! –Сказал Лёнька облегчённо.
-Вот вам бланки Заявления и Анкеты, не забудьте фото приклеить.
Первый экзамен Лёнька сдал на четыре, это была математика письменно. Это его очень удивило. По математике в школе, у него всегда были пятёрки. И он так чётко щелкал все эти задания, что всегда у него оставалось время, которое позволяло, уйти на минут 10 раньше из класса.
Диктант тоже написан на четыре, тут удивления не было.
Ну а уж устную математику, это было для Лёньки раз плюнуть, но тут он ошибся и при том очень.
Да, это так, математику Лёнька знал прекрасно, его учительница Анисья Дорофеевна , даже годы спустя, говорила , что Лёнька у неё был самым одарёнными учеником. Ну может быть, по своей доброте душевной, Анисья Дорофеевна , это говорила, но всё равно, Лёнька знал математику отлично, но не для того преподавателя, которому надо было её сдать.
Первое, что сделал Лёнька, перед экзаменом, это он проспал, потом явился уже тогда, когда остались сдавать экзамен, всего две, зарёванные, девчонки, которые хотели непременно получить четыре.
Уже открыв дверь в класс, Ленька должен был бы понять, ну не судьба ему учиться, в этом прекрасном учебном заведении.
Постучав в дверь и открыв её Лёнька услышал:
-Все на сегодня, приём закончен! –сухо сказал, высокий, в очках, с большими залысинами, преподаватель, ну чисто Лобачевский, которого Лёнька не знал.
-У меня нет времени, ждать вас, когда вы подготовитесь!
-Да мне не нужно время на подготовку, да и вообще я готов отвечать на любой вопрос!
-Проходите садитесь! - сказал безучастно преподаватель и указал место Лёньке, где он должен был сесть.
Лёнька сел, а преподаватель быстро написал сложную формулу, при том не стандартную, из которой надо было вывести Х. Ленька сразу же начал писать ответ, но ошибся, тут же перечеркнул и дописал правильный ответ.
В листке для сдачи экзаменов стояло три!
Зашел в секретариат, секретарша, сразу же сказала, что по конкурсу Лёнька  не пройдет, и что с такими оценками можно поступить на сварочное отделение, так как у них недобор. Даже с тройками берут.
Но этой, очень хорошей возможностью, получить профессию, Лёнька не воспользовался.
Он вспомнил, как  с интересом смотрел на огненный святлячок, который плясал перед мужчиной в маске. Этот мужчина сваривал водопроводную трубу.
Следующие три дня Ленька валялся в постели. Тётя Нюта  капала ему в глаза капли. Глаза очень сильно резало, и она болели. Казалось что-какая-то наждачка трёт веки.

 Ну уж нет. На такие муки Лёнька был не согласен.

Не знал Лёнька, что  профессиональное образование техника технолога по сварке, даёт прекрасные шансы работать в любых отраслях машиностроения, строительства, нефтедобычи, и вообще везде там, где надо вести сварку.
Дома , отец  узнав , что можно еще поступить на сварочное отделение, сказал:
-А ты попробуй!
Утром, когда Лёнька , подходил к техникуму, из него вышли две радостные девчонки. Они-то и заполнили те места, которые были свободны.