Толстый мальчик

В пионерском лагере, в нашем отряде, был один мальчик, не упомню за давностью его имени, помню, что очень я ему не нравился, ну невзлюбил он меня, и всё тут, с первого взгляда невзлюбил. Мне, выросшему в интеллигентской семье, внушали с самой соски, что драться плохо и что это удел хулиганов, и что коли уж драться, так за правое дело. Нет, я не был трусом, хотя был субтильно сложен, но не пуглив, вокруг меня было много друзей, ежели вдруг обнаруживалась заноза меж нами, решали мы ее без синяков и юшки. Тут, в лагере, сразу и без апелляции самый большой и наглый мальчик обозначил меня мишенью для издевок и насмешек. Я избегал выяснения с ним, ибо мальчик этот был крупен, нет, не крупен, жирен, щеки румяны и мячиками круглы, глазки заплывшие, поросячьего фасону, тело бесформенно и толсто повсюду, при этом он носил пухлые, смешные, бантиком губы, он был выше всех на полголовы или поболе даже, и побаивался его не один лишь я, он казался нам, мальчишкам в группе, огромным мякишем.
Толстый мальчик смеялся надо мною, над тем, как я одет и обут, как я ем и вообще над тем, что я есть я.
Я терпел, ругал себя, лежа вечером под одеялом, после отбоя, представлял, как я наподдам ему, как поверженный толстяк будет просить меня о пощаде, но на утро следующего дня моя отвага куда-то улетучивалась вместе со сном.
Терпел, утешая себя тем, что до конца смены не так уж и много дней и что меня свезут из лагеря и это кончится наконец, толстяк же куражился как заблагорассудится его толстейшему величеству, он куражился, я терпел, забираясь внутрь себя.
Была суббота — родительский день, после завтрака нам отведено было время до приезда родителей посмотреть мультики в холле корпуса, там стоял телевизор и расставлены были маленькие деревянные стульчики.
Я выбрал себе местечко, стульчик с самого краю, чтобы не попадаться на глаза толстому тирану и чтобы быть первым, когда приедут родители. Почти уже сел на присмотренное место, но именно в эту секунду ощутил, что стула подо мной нет, а я-то почти уже сижу, и что падаю. Грохнулся на пол я, ужасно ударившись об угол стула спиною.
То, что было далее, описано часто и многими, время стало мгновенно медленно и резиново, а изображение вокруг стало будто окаменевшим и очень четким, я встал, обернулся назад и увидел смешные, довольные проделкой толстые губки. Мышцы сами, без разума и воли, сделали всё, пальцы сжались в кулаки, правая рука по собственной инициативе размахнулась и полетела навстречу толстой физиономии, но угодила в карман своей же распахнутой летней рубашки, отлетевшей крылом от замаха, проворно вылезла из западни и вновь полетела в мясной шарик, следом в ту же сторону полетела и левая рука, потом опять правая. Лицо моего мучителя... На нем было выражение ужаса и непонимания, лицо его плющилось от ударов, оно было забавным.
Толстяк завопил по-девичьи и убежал, и тут же, следом, вошел вожатый и пригласил встретить родителей, все ребята и я с ними с радостными криками помчались к лагерным воротам.
Потом меня стыдили вожатые в присутствии родителей, говорили, показывая на толстого мальчика с разбитой губою и оригинальным синим орнаментом на лице, что так нельзя и это такой хороший мальчик, и что его родители будут жаловаться, дальше шло зловещее название организации, куда они вознамерились жаловаться на такого отъявленного хулигана, как я.
Но с тех пор и до самого последнего дня в лагере толстый мальчик обходил меня стороною.