Стивка и Конкордия

        Осень, что старость, подступает исподволь.
        Намедни вешняя волна играючи постукивала цветастыми камушками-четками, мельтеша радужными сполохами в выцветших глазах Стивки. И вдруг прогнула берега чёрной ртутью, смурной, недвижной, лишь изредка облизывая береговой галечник, словно похмельные губы.
        На глазах пали оземь листья тополиные. Легли согласно: кровяным разводьем – вниз, серебром чеканным – вверх. В низовье Енисея тополь, – та ещё диковина. Куда ни глянь – одна хвоя.

        Этому Стивка сам жизнь дал. Пригнало к берегу в давнишнее половодье ствол дерева окраса редкого – чернёного серебра, с единственной уцелевшей веткой и набухшими на ней, будто груди роженицы, почками.
        Чего добру пропадать?!  Поделил он бревно на чурбаки, а срезанную ветвь в бутыль из-под самогона сунул и воды плеснуть не забыл. Когда ещё весна добредёт до этих краёв, пусть глаз чарует!

        Скудно тепла от тех дров приключилось. Зато веточка через малый срок отпустила корешки, а кожистые футлярчики взорвались терпкой зеленцой.
        Подивился Стивка жизненному безумию и уже по-теплу, прикопал саженец на самом виду из окна.

        С тех пор, каждое утро и здоровкался с деревцем, семеня в нужник. Чем выше в рост махало дерево, тем ниже к земле пригибало Стивку. Восемьдесят шестой год со дня появления на свет божий отсчитал. Не отличишь уж, если рядом встанет, где лицо его, морщинами коверканное, где кора древесная.

        Чудны листочки у подопечного: лопушисты и срезаны витиевато, почти как у клёнов московских.

        Бывали с женушкой в столичных парках, любовались осенними причудами. Кленовые листья в это время кого хочешь, с ума сведут. С оханьем-аханьем наблюдали за полётом огненно-рыжих красавцев и завидовали: нет в наших краях таких.
Тогда Конкордия усмотрела один из них, величиной с приличную сковороду. Бережно свезла его до дому, вложив в купленный для этой цели фолиант о вкусной и здоровой пище.
За время дороги лист расправился, подсох, но цвет охряный не стерял. Меж жилок раскидистых выбрав ровную часть, начертала помадой пятьдесят лет назад: Стива + Конда = Андрейка.

        Андрюшка – чадо позднее, ненаглядное. Как подрос, съехал учиться на хирурга в город. В тайге у кого ума набираться?
        Запала ему в неродных краях блажь: по горам ёрзать. Каждое лето, фьють - на Кавказ, фьють - на Памир. Надежда крепла, наползается, дойдёт до ума: надежды у стариков, кроме как на него нет. Не успел. Прибило каменюкой. Под топольком и схоронили.

        Амуниция горная, оставшаяся не при делах, по нужде в ход пошла. Удумал Стивка приспособу, подымать супружницу с кровати. Мало ли: помыть, подмыть, накормить, в коляску подсадить. С зимы бездвижна. Худо было: ни пошевелиться, ни говорить не могла. Приходила фельдшерица из амбулатории, колола по несколько шприцев зараз. Помогало мало. Не стал Стивка мириться с мыслью, что не будет его Конкордия прежней. Бегал по еланям, травки нужные собирал. Выпаивал травяными настоями, отварами. Выхаживал растираниями, примочками. Труды не пропали даром. Левая половина тела Конкордии немного ожила. Рукой ложку держать стала, ну и зеркальце, само собой. Не сомневался, – выправит царицу. Так жену его в селе издавна прозвали.

        Взял её Стивка из города. Синеглазую, белолицую – греческого профилю, с осанкой и вправду царской, с именем неместным, недоумение вызывающим. Шествовала по селу, мужики шеи сворачивали, бабы в след шипели, что гусыни полоумные. На плохое слово не оборачивалась, а уж если начинала говорить, все зачарованно замолкали.

        Свыклись позже, когда принялась она работать заведующей амбулаторией. Мужики при случае удивлялись, что такого, чего нет у них, отыскала цаца в этом замухрышке, не отличавшимся ни статью, ни особой удалью. Поговаривают, тесть-то запретил Стивке пред его глазами показываться, очень ему жених не глянулся, чисто обезьяна! 

        Много лет минуло с того времени, а как увидят селянки Стивку и Конкордию идущими рука об руку вдоль проулочка, в глаза блаженные друг другу заглядывающими, то и судачат вслед, сокрушенно удивляясь, мол, не может быть, чтобы любовь так долго меж людьми держалась. Стивка, слушая речи недоумённые, в драку не лез, улыбался лишь участливо.
       
        Голые ветви тополя, ещё вчера будоражившие взор взрывными красками, зябко подрагивали на осеннем сквозняке, и казалось, просили прощения за скинутое одеяние, укрывшее чернозём невзрачными заплатками.

        Опустился Стивка на четвереньки и, кряхтя, пополз вокруг ствола, цепляя негнущимися пальцами разлапистые листья и переворачивая их багрянцем кверху.
        Закончив, чуть отошёл и, глянув со стороны на рукотворный ковёр, остался предоволен, – не хуже, чем тогда, в столичном парке! Пышет жаром – хоть руки грей. 

        Воплотив задумку, усадил благоверную на коляску и вывез во двор к тополю.
        Встал неподалёку, смущаясь от причинённого баловства и любуясь до слёз женой. Она и в инвалидной коляске, выглядела царицей!

        По её, вдруг, засветившимся голубым огнём глазам он понял: с затеей угадал.
        Выбрав, поднял самый крупный, яркий лист, устроил ей на колено серебряной стороной кверху и вложил в плохо сгибающиеся пальцы левой руки помадный футлярчик, припасённый ранее.

        Конкордия с минуту неотрывно смотрела на тополиный листок, будто силясь выудить из давно минувшего и порядком подзабытого, то единственное, что лишь в это мгновение имело смысл. После, чуть вздрогнув, решительно переложила помаду в правую руку и старательно вывела между жилок: "Стива + Конда = Любовь".


ноябрь 2018 г.