Пришли мне весточку, доченька

   Нелли Максимовна двигалась медленно, погруженная в глубокую задумчивость. Глядя на эту утонченную женщину, невозможно было предположить, что ее может что-либо тяготить. В свои восемьдесят пять лет она была воплощением элегантности: модно одета, с сияющей красотой, которая приковывала взгляды мужчин даже в этом почтенном возрасте.
   Небольшого роста, годы, прожитые ею, лишь слегка склонили плечи, но несгибаемый дух удерживал осанку.
   … Мы познакомились с ней в Архангельском санатории, раскинувшемся в живописном Юсуповском имении, носящем то же благородное имя – «Архангельское», близ самой Москвы. Я была здесь не впервые. Прежние приезды связаны с мужем. Теперь же я вернулась одна, год назад потеряв его. Здесь всё напоминало о нем. Меня утешало лишь то, что я поселилась в новом корпусе, где мы не бывали раньше. Его стены словно оберегали меня от болезненных воспоминаний. Моя рана еще саднила, кровоточила.
   Устроившись в номере, я наслаждалась с балкона весенним пробуждением. Начало мая. Соседка, чья комната граничила с моей, уже съезжала. Мы так и не успели познакомиться. На следующий день после ее отъезда, в освободившийся номер вселилась моя будущая знакомая – Нелли Максимовна. Поскольку при знакомстве мы решили обращаться друг к другу по имени, далее в своем повествовании я буду называть ее просто Нелли.
   … Нелли, как и я, приехала в санаторий, спасаясь от одиночества. Ее муж ушел из жизни более пятнадцати лет назад. Он, как и мой, был военным – полковником. После распада Советского Союза судьба забросила их на Украину, в город Львов. Похоронив мужа, она впервые ощутила остроту страха, оказавшись одной в чужой стране, хотя прожили они там, в Львове, тридцать долгих лет. Львов ей нравился своей размеренной, можно сказать, западной жизнью, своей неповторимой красотой. Здесь, в сущности, прошла вся ее жизнь с мужем и детьми. Слушая ее, я находила сходство между нашими судьбами. Мы тоже сменили одиннадцать населенных пунктов нашей необъятной тогда родины. Побывали и за границей – я с мужем в Анголе, они – в Германии. Время, проведенное за преподаванием, пролетало незаметно. Дети – дочь и сын – выросли, получили образование, создали семьи, появились внуки. Всю эту безмятежную жизнь омрачил распад Советского Союза, нашей огромной страны. На поверхность всплыли националисты, отпрыски тех бандеровцев, что свирепствовали в годы Великой Отечественной. Оставаться во Львове стало небезопасно, тем более что детей рядом уже не было. Сын, окончив Львовское политическое училище, жил под Москвой. Дочь с мужем и внуками перебралась в Америку. Внучке было пятнадцать, когда ее увезли в Штаты, внук был постарше. Собственно, именно он и потянул за собой всех остальных. Измученная болезнью мужа, а затем и его похоронами, растерянная Нелли, быстро продав всё нажитое за тридцать лет, переехала к сыну, в Москву, а вернее, в Подмосковье. К тому времени сын уже развелся с первой женой, оставив двух сыновей, и женился на другой женщине с двумя дочками. Первая жена увезла его сыновей в Испанию. Нелли лишилась внуков. Приехав к сыну, она жила с его новой женой, пока ей подбирали квартиру. На удивление, Нелли нашла с ней общий язык, нередко даже больше ругала сына, защищая невестку. После шикарной квартиры в 150 квадратных метров во Львове, она, наконец, вселилась в скромную однокомнатную, но зато свой собственный угол. Гражданства у нее не было, денег тоже – всё, вырученное от продажи во Львове, ушло на покупку этой квартиры. Жила почти впроголодь, а сын об этом даже не догадывался. Она никогда не жаловалась ему на свои трудности. Брала любимые книги, которыми раньше зачитывалась, шла к мостику неподалеку от дома. Преодолевая страх и стыд, под осенним ветром и дождем, продавала одно издание за другим, чтобы прокормиться, чтобы не умереть с голоду. Продавала, чтобы жить в этом незнакомом ей городке Подмосковья. Так прошло несколько лет, пока она не получила гражданство России. Получив, наконец, свою законную пенсию, она обрела некоторое спокойствие. Стала привыкать к своей новой, одинокой жизни и к этой, прежде незнакомой местности. Чем дальше отступало прошлое, когда-то счастливое семейное, тем чаще она задумывалась: «А была ли она у меня вообще, счастливая жизнь? А была ли я вообще замужем? Было ли все то, что было раньше со мной?» Теперь она все чаще обращалась к молитвам. Шагая неспешно по тенистым аллеям усадьбы, ей казалось, что она становится частью этой давно минувшей эпохи.
   «Какая длинная жизнь!» – тихо произнесла она и вздрогнула от собственного голоса. Обведя взглядом окрестности, она продолжила свой путь, не зная куда. Главное – двигаться, идти, куда глаза глядят. Мужчины делали ей комплименты, но, глядя на все эти знаки внимания, она не переходила невидимую грань. В таких случаях она отшучивалась: «Вы бы мне такие комплименты лет десять, двадцать назад делали, я бы их с большим удовольствием принимала и, возможно, реагировала бы совершенно иначе».
   … Мне было приятно общаться с Нелли, гулять с ней по тенистому парку, посещать увеселительные мероприятия: концерты, оздоровительные лекции, ходить в бассейн, куда мы стремились с особым удовольствием. Она часто рассказывала о сыне, жалуясь на его дерзкий, неустойчивый характер. Зато очень тепло отзывалась о дочери, но вновь возвращалась к сыну, сетуя, что он не общается с сестрой, даже не берет трубку, когда та звонит. Он никак не мог простить ей отъезд в Америку, которую он ненавидел.
   «Понимаете, Анна, – говорила она мне, горько вздыхая, — он считает её предательницей родины, и никакие доводы на него не действуют».
   Нелли не знала, как примирить детей, и от этого страдала еще больше. Дочь же она обожала, рассказывала о ней мне всегда в красочных, восхитительных красках, показывала ее фотографии. Я сделала вывод, что дочь – ее любимица.
   … По ходу нашей прогулки по парку мы присели на скамейку. Она угостила меня мороженым, купив его в лотке рядом, где его продавал кореец. Нелли, как ребенок, до сих пор обожала мороженое и не могла себе отказать в этом удовольствии. Я долго отказывалась, опасаясь набрать лишний вес, но Нелли все же уговорила меня. Мы уселись на скамейку под сенью деревьев, съели по мороженому. После неспешной беседы, мы медленно встали и направились к корпусу.
   «Надо держаться», — сказала она, словно обращаясь сама к себе. Мы зашли в свои номера.
   …Ей сообщили о смерти дочери ранним утром. В Америке в это время была ночь. Страшную весть ей принес сын. Ей напрямую из Америки звонить не стали, а сообщили сыну. Она металась по комнате, не в силах осмыслить произошедшее. Затем, резко остановившись, она посмотрела на сына и сказала: «Мне нужна виза, срочно, и билет в Америку». Сын стоял растерянный, бледный. Только сейчас он почувствовал, как сильно любил её, свою дорогую сестренку. Тяжелая обида, что она уехала, бросив его, поселилась в душе, мешая примирению. Теперь он осознавал страшную потерю, которую ничем нельзя было исправить. Он кивал в такт словам матери, во всем с ней соглашаясь. Подтверждая, что сделает всё, и быстро. Когда она наконец замолчала, он вышел из ее квартиры, оставив с матерью свою жену, чтобы не оставлять ее в таком горе одну.
   Ей не дали визу в Америку, не дали и сыну. Дочь кремировали и развеяли прах над океаном в Лос-Анджелесе, Калифорния.
   Об этой трагедии я узнала от Нелли, когда мы уже расстались. Я уехала на два дня раньше нее, она же пока оставалась в санатории. Приехав в Москву, спустя неделю я позвонила Нелли, чтобы узнать, как она добралась домой из санатория. После долгого разговора по телефону она вдруг открыла мне эту страшную тайну, которая произошла два года назад. То есть, Нелли хранила это горе в себе. Ничем – ни словом, ни взглядом – не выдала его мне. Не показала и видом, потому что не хотела омрачать мой отдых, зная о моей беде, о недавней смерти мужа. Она не обмолвилась ни единым словом о дочери, говорила о ней лишь как о родном, близком человеке, живущем где-то на этой земле.
   … «Пришли мне весточку, доченька… Хотя бы прилети ко мне птицей. Посиди у моего окна, или ветром прилети, обдай прохладой, как будто обними, как ты это делала раньше, я сразу узнаю тебя, почувствую тебя, доченька. Приснись во сне, моё солнышко, и скажи маме, как тебе там живется. Скажи, где мне тебя искать, ведь мой век не долог, ведь я должна буду тебя найти там. Дай мне весточку о себе, доченька…»

30.11.2018г. Москва