Три плюс один

В тесной каморке, пропахшей сыростью, дешевым табаком и старой бумагой, было трое. Этот импровизированный джаз исполняли люди странные, хотя, пожалуй, и самые адекватные во всем Техасе. У каждого из них была своя навязчивая странность. Постоянно что-то приспичит: то склеить порванную картинку, то дёрнуть за невидимую ручку, то смачно матюкнуться после прочитанной молитвы. Love, не переставая, напевал себе под нос какую-то не очень известную, почти забытую песню битлов, растягивая гласные.

— Погода дрянь, — сказал Шапко, глядя в мутное окно на бесконечную техасскую пустошь.
— Да, — коротко поддержал его Серб, пытаясь склеить кусок картона.

На столе сиротливо стоял початый пузырь дешевого пойла. Рядом лежали закуски, явно не первой свежести, и сильно бросался в глаза старый военный мундир с почему-то ярко-сиреневыми аксельбантами, переброшенный через спинку стула. Разлили по сотке. Выпили молча, залпом, поморщившись.

— Love, а в чём смысл жизни? — спросил Шапко, вытирая рот рукавом.
— Не склеивай, — пробормотал Серб, отрываясь от своего картона.

Love задумался, уставившись в пустую стену, и выпалил вот что: смысл — в стихах. Ни дня без строчки. Хотя сам он прекрасно помнил лишь одно своё стихотворение, которое было посвящено уходу Зидана с футбольного поля.

Шапко высказался так, хрустя сухарем:
— По мне, так... живи и радуйся, и никаких там проблем.
— Это гедонизм что ль? — оживился Серб, откладывая клей.
— Не совсем. Смысл он во всём, просто лови каждое мгновение и смакуй его, как этот вот горький глоток, — сказал Шапко, поднимая стакан.

Сербу показалось иначе. Он почесал затылок и выдал:
— Чёрт его знает... у вора и попка горит... живи по законам Божиим, да и будет тебе.
— Каждому всё, — раздуплился Love, глядя на них исподлобья.

Тут с новым пузырём в руках вошёл Каббалист. Такую кликуху ему дали просто для удобства обращения, потому что имя у него было какое-то странное — Сут.

— Каба, а для тебя в чём смысл? — спросил его Шапко.

Каббалист поставил бутылку на стол, поправил на себе странную одежду и ответил:
— Не знаю. Я с вами. Я живой. Я читаю Кафку. Я знаю устройство светофора.
— Вот те на, экий ты жеребчина, — выдул Шапко, качая головой.

Каббалист налил себе, выпил, не дожидаясь остальных.
— Юбку-то сними, Каб, глаза мозолит, — выплюнул Серб, кивая на его одеяние.
— А... — Каббалист равнодушно снял с себя юбку, бросил её в угол, выпил ещё одну стопку и, не прощаясь, ушёл на фронт.

А Love, провожая его взглядом, выкинул на ходу такую штучку:

Останови мгновение!
Останови потеху!
И твоё творение
окажется смехом...
Смехом простым,
Смехом вольным.
Лишь твоей пустоты
и души достойным.

В каморке повисла тяжелая тишина.
— Аминь, — тихо произнёс Серб, глядя на склеенную картинку.
— Амен, — проговорил Шапко, допивая остатки.
— Спасибо... — эхом отозвался Love и снова замурлыкал себе под нос мелодию битлов.