ТОРФ

                Отрывок из романа «Спойте им, соловьи»
Как всегда в начале июля, утро перед колхозными сараями выдалось суетливым: жители собрались на распределение работ. Взрослые держались поодаль, с глухой тревогой ожидая, куда их направят сегодня. Вскоре появилась группа немцев в сопровождении переводчицы Анны. Она передала распоряжение коменданта: ничего нового — работа на бахче. Кому-то предстояло прореживать морковь и свеклу, кому-то — окучивать картошку. На месте разберутся. И всё это — под присмотром вооруженных солдат фюрера и полицаев.

Староста Никитка, постукивая деревянной рукояткой плётки по высокому резиновому сапогу, выкрикнул:
— Всем, кому десять-одиннадцать лет — ко мне! И вы, доходяги, тоже сюда! — он брезгливо отсортировал еще нескольких бледных, изможденных, хоть и рослых ребятишек. — Вам — на вишник! Норма: ведро вишни на каждого. Живо по домам за вёдрами! Бегом, во всю прыть! Фёдор Иванович, вы поведете их на Полеращение.
— Повезло им, — тихо пробурчал Сашка Тулупов. — С Кольцовым любой рад работать.
Никитка повернулся к остальным детям, напустив на себя важность:
— С сегодняшнего дня начинаем добычу торфа. Он нужен для отопления немецких казарм. Делимся на группы по двенадцать человек! Вставайте так, чтобы я видел каждого. Все с лопатами? Совковые не нужны, только штыковые!
Дети начали сбиваться в кучки.

— У меня совковая, — прошептал Колька Коряка.
— У кого нет штыковой — бегом по домам! — рявкнул староста. — Чтобы духу вашего здесь не было, одна нога здесь, другая — там!
Несколько ребят сорвались с места. Никитка прохаживался перед строем, мрачно глядя под ноги. Дети перешептывались:
— Не повезло нам. Лучше бы немца с нами отправили, чем этого злыдню.
Через несколько минут все были в сборе. Староста повел группу к болоту.
— Там, небось, хорошо, — предположил Васька Кузнечик. — Среди деревьев хоть не так жарко, как на дороге.
— Угу, — согласился Колька Писарев. — Труднее, чем на зимней дороге, всё равно ничего не будет.

— Молчать! — грубый окрик заставил их мгновенно замолкнуть.
Они подошли к Овсянниковскому болоту. Место было глухое: чахлая ольха да редкие тонкие осинки, тянущиеся к свету. Солнце сюда почти не пробивалось, и внизу, в стоячей воде, буйствовал густой ковер высоких, выше человеческого роста трав. Ребята замерли в оторопи: как здесь вообще можно работать?
— Верхний слой с травой срезаете лопатой, под ним — торф, — Никитка задрал голову, выпятив жирную, грязную шею. — Нарезаете кубиками по полметра и складываете поленницей. Пятьдесят штук на человека! Все уразумели? Кто не выполнит норму — останется без пайка и будет ночевать здесь, пока не отработает до последнего кубика!
Группы рассредоточились вдоль кромки леса. Полицай подтолкнул плёткой стоявшего с краю мальчишку, и все, повинуясь, шагнули в болото.

— А-а, крапива… — дёрнулся было Илюшка, но тут же получил удар хлыстом по спине. На глазах выступили слёзы, и мальчик поспешно ссутулился, чтобы скрыть их. Срезанная крапива, даже погруженная в воду, продолжала нещадно жечь ноги. Торфа под ногами всё не было, и приходилось прорубать путь лопатами. Толстые стебли травы поддавались с трудом, их приходилось буквально перепиливать нажимом лезвия.
Группы по двенадцать человек медленно продвигались вглубь. Вода становилась всё глубже. Кое-где били ледяные ключи, от которых сводило ноги. Часто под слоем ила попадались поваленные деревья, твёрдые, как камень: пока раскопаешь, пока стукнешь лопатой — время уходит. Зато здесь травы было меньше.
Ноги что-то покусывало, и ребята думали, что это всё та же крапива. Но когда Райка Тимбурская, не выдержав, подняла ногу и вскрикнула: «Ой, что это?!» — все замерли. По всей её голени гроздьями висели огромные чёрные пиявки. Девочка в ужасе забила ногами, пытаясь сорвать их, но те впились намертво.

Вскоре стало ясно, что пиявки облепили ноги каждого. По болоту разнёсся истошный крик, но полицай, упиваясь своей властью, тут же принялся охаживать детей хлыстом. Удары были неожиданными и коварными — увернуться от них не смог бы даже взрослый. Дети плакали, но боялись даже всхлипнуть: стоило кому-то издать звук, как плётка тут же свистела в воздухе. Так они и продолжали работать — босиком, по колено в ледяной трясине.

Наконец, наткнулись на пласт торфа. Старались резать его ровными кубиками, но он крошился, как ни старайся. Никитка ходил от группы к группе, проверяя работу. Васька, глядя на рассыпающиеся куски, тихо прошептал:
— Скажу отцу, пусть покумекает, как сделать, чтобы резалось ровно.
К полудню немец привез на телеге обед: крошечные серые буханки, которые едва умещались на детской ладони. Наконец-то можно было разогнуть спины и выбраться из этого проклятого, кишащего тварями болота. Дети уселись на сухую траву и, превозмогая брезгливость и боль, принялись отдирать пиявок. Браться за них голыми руками было невыносимо, поэтому приспособились срывать их пучками травы. Места укусов тут же начинали сочиться кровью.

Васька стянул с себя рубаху и протянул Райке: «На, перевяжи». Девочка взяла спасительный «бинт», но замерла: рубаха одна, а ног две. Посмотрела на друга с немой мольбой. Тот, не раздумывая, рванул старую, ветхую ткань надвое. Опустившись перед Райкой на колени, он бережно обмотал ей голени. Она благодарно улыбнулась в ответ.
Остальные ребята тоже пытались перевязать ноги — кто платком, кто обрывком одежды, но никто больше не решался порвать вещь окончательно.
Чёрствый хлеб съели в мгновение ока. Хотелось растянуть удовольствие, продлить отдых, но уже через пятнадцать минут раздался щелчок хлыста: Никитка, сытый, обутый в высокие резиновые сапоги, гнал всех обратно на работу.
Домой возвращались, словно на чужих, негнущихся ногах. Тряпки, пропитавшиеся водой и кровью, присохли к ранам. Стоило попытаться их снять, как кровь начинала сочиться вновь, а ранки саднило нестерпимой, ноющей болью. Ладони у всех были стерты в кровавые мозоли.

Райка не вошла в хату, а обессиленно ввалилась, едва дотянув до бабушкиной лежанки у печи. Следом пришла с работы мама. «Сил нет», — прошептала она, с трудом отодвинула стопку подушек и повалилась на кровать, даже не раздеваясь. Пыльные ноги безвольно свесились с края.
Бабушка засуетилась, принесла с летней печки, сложенной во дворе из кирпичей, кастрюльку с теплым супом. Но сил сесть за стол у работниц не осталось.
— Можно я здесь поем? — тихо спросила Ксения. — Умаялась так, что ноги пульсируют. Кажется, распухли совсем…
Она замолчала, когда взгляд упал на ноги Райки — сплошь в кровавых подтеках и рваных ранках. Мать ахнула от ужаса:
— Деточка моя, что же это? Откуда кровь?

Райка жаловалась на жутких пиявок, которые измучили их до предела. Она снова, уже в который раз за день, заплакала. Вообще-то, Райка не из тех, кто дает волю слезам: она всегда считала, что с бедой нужно бороться, а не нюни распускать. Но сегодня... Как тут бороться, когда целый фронт мужчин сражается, а просвета всё нет?
Бабушка принесла таз с теплой водой, поставила его у лежанки и принялась бережно обмывать внучкины ноги, приговаривая:

— Пиявки кровушку разжижают, вот она и течет, не остановить. Малость — оно даже полезно, ими испокон веков лечились. Но ежели каждый день так, то и до беды недалеко.
Старушка перекрестилась, достала из сундука белую простынь, пахнущую нафталином, и, надрезав край ножом, с треском разорвала ткань на бинты. Причитая и проклиная фашистов и полицаев, она умело обработала ранки своими травяными настоями, присыпала порошком и туго перебинтовала ноги. Затем перенесла тазик к невестке и с той же лаской обмыла ноги ей. Вытерев их насухо, позвала обеих к столу.
— Ничего, не весь век им властвовать, будет и на нашей улице праздник! — твердо сказала Ксения, садясь ужинать. Дочь молча последовала её примеру.

Тем временем Васька зашел в кузню и попросил отца смастерить что-нибудь, чтобы торф нарезался ровнее. Иван Фролович сразу заметил окровавленные обмотки, свисавшие из-под штанин сына.
— Сынок, ноги болят?
— В болоте пиявок — тьма, кусаются невыносимо, — пожаловался мальчик. — Даже через штаны пробрались, особенно под коленками больно.
— Тут сапоги резиновые нужны, да Манька их в Любимовку уволокла. Просил же — оставь! Тьфу, зараза, никогда не слушает!
Васька, сорвав с ног пропитанные кровью тряпки, даже не притронувшись к еде, рухнул на кровать и провалился в мертвецкий сон. Иван Фролович, не теряя времени, взялся за работу: приварил к толстой металлической пластине деревянную ручку. Получился добротный резак.

Утром мать, увидев окровавленную лежанку, запричитала: надо было предупредить, она бы подстелила старое тряпье. Хмурый Васька молчал, лишь попросил дать с собой побольше сухих лоскутов.
На болото работники вышли подготовленными: обмотали ноги тряпьем и смело вошли в воду. Сначала ранки от вчерашних укусов щипало, но вскоре боль притупилась. Васька, притащивший свое «спецоборудование», чувствовал себя на высоте. Его группа работала споро: торфяные кубики ложились в ровные, аккуратные поленницы. Никитка же, приставленный надзирать, срывал злость на других. Стоило кому-то замешкаться или допустить оплошность, как он принимался бить — якобы играючи — по рукам, ногам и спине. Его плети из плетеной кожи с тяжелым металлическим наконечником боялись больше всего на свете.
В обед Васька не получил обещанного хлеба.
— Вы забыли дать! — напомнил он старосте.

Тот в ответ так полоснул мальчишку плетью, что рассек щиколотку. Ноги-то Васька обмотал только до голеней, а щиколотки остались открытыми. Мальчик вскрикнул и скрючился от боли. Кровь, разжиженная пиявками, хлынула так, будто в теле не осталось ничего, кроме нее. Райка тут же сорвала с головы белый платок, чтобы перевязать рану. Васька, не сдержавшись, сквозь слезы спросил:
— За что? Мы же больше всех сделали, и кубики ровные!
Полицай грубо ответил:
— Много будешь знать — быстро окочуришься.
От такой обиды мальчик больше не приносил с собой резак — работал лопатой, как и все. Оказалось, что ровный торф Никитка забирал себе домой, поэтому Васька в тот день «не значился» на работе и остался без пайки хлеба.
Тем временем дети обнаружили целебные свойства белых голышей, которыми была усеяна Железница — речушка, вытекавшая из болота в Тускарь. Кто-то однажды потер ими место укуса, и боль утихла, а ранки начали затягиваться. Сначала не могли понять, в чем секрет, а потом догадались: это была белая глина. Позже её даже отправляли на экспорт.

Дети болели часто, простужались почти все. В середине сентября вода в болоте стала ледяной, и Райка слегла: по всему телу пошли фурункулы. Как бабушка ни старалась, болезнь прогрессировала — за месяц вскочило шестьдесят чирьев. В отчаянии мать пошла к старосте Никитке, объяснила состояние дочери. Тот велел полицаю Сирькину сходить и проверить, не врет ли она.
Сирькин вошел в хату, согнувшись в дверях, хотя и сам был «метр с кепкой». Тряся редкой прозрачной бородкой, он навис над ребенком:
— Ну, показывай, чем хвораешь? Несдобровать, ежели сбрехнула!
Ксения приподняла ночную рубашку дочери. На спине красовались двадцать восемь нарывов. Полицай недовольно крякнул:

— Ну, ладно. Нехай, пока заживут — дома посидит.
Сам же он при этом водил носом, принюхиваясь, не пахнет ли едой.

— Мясушком не балуетесь, часом? — спросил он, прищурившись.

— Где уж… Почитай, год как не вкушали. Раечке бы сейчас не помешало, вон как ослабла. Да где возьмешь?
— Ну, бывайте. Выздоровеешь — сразу на работу! Я проверю!
Добыча торфа продолжалась до середины осени, но Райка на болото больше не вернулась — выздоровление затянулось.
К слову, дети Ивана Иннокентьевича Сирькина не одобряли выбор отца стать полицаем. Одна из его дочерей даже ушла на фронт. Жена частенько упрекала его:

— Что делать будешь, когда наши придут?

— Кто «наши»?

— Советские! Или ты так далеко отбился от своего стада, что забыл, где родился?
Но Сирькин был непреклонен: он свято верил, что победа останется за немцами.