Тайны Печорина

                ТАЙНЫ ПЕЧОРИНА


                (Анатомия одного преступления)

                - Разве я похож на убийцу?
                - Вы хуже...
               
                М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени.    



     Знаменитый роман, известный всем со школьных времён, через полтора столетия после своего создания продолжал сохранять первозданную неразгаданность. По Б.Эйхенбауму, в лермонтовском наследии "многое не только не оценено, но даже и не прочитано так, как должно бы быть прочитано". В.Г.Белинский задавался  вопросом: "Какие поэтические тайны унёс он с собою в могилу? Кто разгадает их?" Помня его слова, что здесь "нет ни страницы, ни слова, ни черты, которые были бы наброшены случайно", рассмотрим заново сквозь "хрестоматийный глянец" повесть  "Княжна Мери" в той части, которая связана с дуэлью.

    ...Печорин подслушал разговор офицеров о желании "проучить...испытать его храбрость" на мнимой дуэли без пуль с участием Грушницкого, который "на него зол за то, что он отбил у него княжну". Хотя последнее было правдой, герой стал в позу невинно оскорблённого: "Обидел ли я кого-нибудь? Нет... Берегитесь, господин Грушницкий!..Со мной эдак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.." (здесь и далее цит. по изд. М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени, М., Айрис Пресс, 2006, с.100-101).

    Но почему Печорин обратил "ядовитую злость" (с.101) не на капитана, который и придумал фиктивную дуэль, и сам взялся её устроить? Почему пригрозил в уме дорогой платой, то есть смертью, Грушницкому за розыгрыш "этих дураков" и "глупых товарищей", ставший уже безвредным после раскрытия?

    План действий был готов, судя по дальнейшему, в ту же ночь, которую герой провёл без сна, о чём упомянул в дневнике дважды. Намерения его не изменились и позже: "Грушницкий мне не кланяется уже несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Всё это ему припомнится, когда нам придётся расплачиваться" (с.103). Однако время шло, а вызова не было. Пользуясь случаем, Печорин сам делает его, но так, чтобы Грушницкий не "разгорячился" (с.106). Княжна Мэри пригодилась здесь в качестве casus belli: тот был обвинён в клевете на неё. Сцену эту очевидец понял буквально: "Благородный молодой человек!". Он ошибался. К тому времени Печорин "утратил навеки пыл благородных стремлений" (с.108).

   Накануне дуэли Вернер сообщил, что другая сторона решила "...зарядить пулею один пистолет Грушницкого... Как вы думаете? должны ли мы показать им, что догадались?" Ответ ободрял: "...будьте спокойны, я им не поддамся", а остальное  -  "моя тайна" (с. 107-108). Однако же принесённая весть опять лишила сна: "Два часа ночи...не спится. А надо бы заснуть, чтобы завтра рука не дрожала...А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся...мы поменяемся ролями: теперь мне придётся отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха... Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб..."
 
   Правда, как одержать верх, Печорин не знал. На дуэли без пуль его выстрел поразил бы противника при стрельбе по очереди и вторым. Придавала уверенности "моя звезда... она так долго служила верно моим прихотям". Однако в новой ситуации неудача могла обойтись слишком дорого. Появилось сомнение: "...но мы бросим жребий!..и тогда...тогда...что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. Я помню, в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате..." (с.108-109).

   Он был готов ко всему: "Что ж? Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я  -  как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что ещё нет его кареты. Но карета готова...прощайте!.." (с.108). Однако Вернер не зря отмечал в нём "большой дар соображения" (с.67). К утру "нервы мои успокоились... глаза, хотя окружённые коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою"(с.109). 

    Он задумал авантюру, сопряжённую с особым риском. Герой был склонен к нему и раньше: в Тамани и позднее, служа на Кавказе. Теперь он сказал доктору: "Я всё так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды" (с.112). Печорин предложил всем участникам свою заготовку: стреляться по очереди и став на край пропасти, дабы при любом ранении разбиться насмерть, "чтоб секунданты наши не были в ответственности"(с.112-113). Это якобы создаст мнение о "неудачном прыжке". Хотя накануне было предусмотрено: "Убитого - на счёт черкесов" (с. 107), от прежних условий Печорин твёрдо отказался. Капитан, инициатор фальшивой дуэли, поддержал его и оборвал подопечного: "Ты дурак...ничего не понимаешь!" Подобный конец затеи его устраивал.      
      
   ... Бросили монету. Какой стороной она легла, Печорин в дневнике не написал. Он отдал противнику первую очередь: "Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда всё устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать...Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?" (с.114).

   "Счастье" для Грушницкого он обусловил требованием: "Но помните, что если вы меня не убьёте, то я не промахнусь  -  даю вам честное слово" (с.114). Так поступали те, кто желали покончить с собой, но боялись сделать это из-за религиозного или обычного страха, для чего использовали дуэль, чтобы погибнуть не от своей руки. Никто не сказал ни слова: возразить было нечего. Только Вернер наедине вновь потребовал объявить о заговоре. Герой сказал ему: "Ни за что на свете, доктор!.. вы всё испортите; вы мне дали слово не мешать...Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит..." Доктор поверил, ибо слова Печорина не расходились с делом - уступкой очереди.    
 
    Накануне дуэли Вернер передал: "...стреляться будете на шести шагах  -  этого требовал сам Грушницкий" (с.107). Герой сначала не понял его:"Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов?" Однако "на шести шагах промахнуться трудно" (с.108). Значит, тот хочет непременно нанести  неопасную для жизни рану. Цели убийства у него нет  -  на поединок вызвал не он, а совершать его для самозащиты нет нужды, ибо об угрозе своей жизни он не помышляет. Получи герой первую очередь, другая сторона помешает под любым предлогом его выстрелу боевым патроном. Зато после выстрела Грушницкого тот обязан, по дуэльному закону, сам стать мишенью для героя. Но как перед тем уцелеть самому?

    Печорин придумал стрельбу на краю пропасти, чтобы полностью обезопасить себя. Расчёт строился на психологии Грушницкого. "Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко ранить меня и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести " (с.113-114). Став же над пропастью, Печорин сохранял и ногу: ранение её было равносильно убийству от падения со скалы, что противнику не нужно. На всякий случай, герой так "стал на углу площадки, крепко упёршись левой ногою в камень и наклонясь немного наперёд, чтобы в случае лёгкой раны не опрокинуться назад".

 
   Стрелок поднял оружие. "Колена его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев, как полотно, повернулся к своему секунданту:  -  Не могу,  -  сказал он глухим голосом". На это и рассчитывал Печорин. Но дело едва не испортил капитан. "Трус",  -  сказал он. Тот спустил курок  -  пуля оцарапала колено Печорина. Грушницкий "удерживал улыбку". Ещё ранее Вернер говорил:"Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей" (с.107). Печорин же почувствовал другое:"...то были и досада оскорблённого самолюбия, и презрение, и злоба..." (с.115). "Я был уверен, что он выстрелит на воздух! Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка".
 
   Настала его очередь стрелять. Печорин велел своему секунданту вложить в пистолет пулю. Вернер сделался "бледнее, чем Грушницкий десять минут тому назад" (с.114-115). Стало ясно: желание умереть было обманом. Доктор полагал: "В военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются" (с.107), но здесь было иное. Удар готовился тому, кто пощадил Печорина. Оставалось уповать на его благородство. Сам же он признавал: "Я стал неспособен к благородным порывам" (с.102).

    ...Капитан, побывавший секундантом "на пяти дуэлях" (с. 107), воспротивился его требованию: "А вы не имеете права переряжать...никакого права... это совершенно против правил...", и затем ещё раз:" А всё-таки это совершенно против правил" (с.116). Условия дуэли не менялись, но нельзя было менять ничего, как оказалось. К подобному сопротивлению Печорин явно подготовился заранее: "Хорошо...если так, то мы будем стреляться с вами на тех же условиях". Секундант дрогнул.
 
    Грушницкому же терять было нечего, потому запугать его было нельзя. Но Печорин знал его особенность. Он из числа людей, для которых "производить эффект  -  их наслаждение". На фронте тот "слывёт отличным храбрецом, я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!.." (с.59-60). Сейчас же эффектным было поддержать противника по дуэли, вопреки опасности, и он остановил секунданта: "Оставь их ... ведь ты сам знаешь, что они правы". Тот ответил просто: "Дурак же ты, братец,... пошлый дурак!"(с.116).

   Герой пишет, что на другой день доктор, "против обыкновения, не протянул мне руки... Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!.." (с.120). На деле он утаивал с самого начала "все дурные стороны поступка", как и истинную причину дуэли.

   Печорин написал: "Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым и вдруг одним толчком опрокинуть всё огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов  -  вот что я называю жизнью..." (с.94). Когда же он подслушал разговор офицеров о себе, им овладела смертельная, "ядовитая злость" по отношению к Грушницкому (с.101).

    Последний сказал там же: "Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин всё обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться" (с. 100). То, о чём сказано "его дело", подразумевало некие вопросы, с которыми герой обратился к Грушницкому и затем перевёл в шутку, получив отповедь. В дневнике этот случай Печорин не пояснил, а причину своей злости от подслушанного разговора свёл к обиде на то, что из него делают игрушку.

   Он поведал о себе: "Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни" (с.81). Печорин решил, что распознал нынешнего юнкера: "Я его понял, и он за это меня не любит..." Для того же юнкерство было, судя по его сверх-резкому отпору, менее радужным временем. После происшедшего они остались "наружно в самых дружеских отношениях". Но "такие вещи" тот мог предать огласке. "Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнёмся на узкой дороге, и одному из нас не сдобровать...Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен... ". Печорин отмечал: "Он хорошо сложен, смугл и черноволос"(с.59-60).

   О княжне герой написал: "Зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить не хочу и на которой никогда не женюсь?.. Из зависти к Грушницкому? Бедняжка, он вовсе её не заслуживает" (с.85). Ответ же Печорин знал ещё тогда, когда услышал от доктора про них: "Завязка есть!  -  закричал я в восхищении,  -  о развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится, чтоб мне не было скучно". Слово "комедия" здесь имело особый смысл: сразу после убийства он скажет: "Finita la komedia" (с.116).

    Похлопотать требовалось с княжной. Когда Вернер сказал: "Предчувствую,...что бедный Грушницкий будет вашей жертвой", герой не стал спорить. Но его догадку об интересе к Мэри отверг сразу: "...напротив, совсем напротив!..Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.." (с.67). Печорин продолжал хлопоты, несмотря на осечку: "Торжествуйте, друзья мои, торопитесь...вам недолго торжествовать!... Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы" (с.84). Но, узнав о заговоре, он прекратил интригу и объявил Мэри "всю истину...я вас не люблю" (с.102). План его переменился. Строить "узкую дорогу", где "одному из нас не сдобровать", уже не было нужды. Заговорщики с их мнимой дуэлью облегчили задачу. Оставалось обратить шутку над собой в трагедию для шутника, наказав пулей за длинный язык.
   
  Но Печорин приехал на поединок в "довольно миролюбивом расположении духа" (с.112). "Я не помню утра более голубого и свежего", которое "наводило на все чувства какое-то сладкое томленье" (с.110). Последняя фраза его, дотоле не звучавшая, вызвала у противника ярость: "Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу всё. Тебе не удалось меня подурачить, и моё самолюбие удовлетворено; вспомни, мы были когда-то друзьями. Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.  -  Стреляйте,  -  отвечал он.  -  Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоём нет места... Я выстрелил. Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было" (с.116).
 
    Слова о дружбе были на деле призывом без надежды на успех. "Великодушие", как Печорин это назвал, Грушницкий не проявил к нему и дал решительный отпор, даже находясь на краю могилы, как тогда, когда мог быть изрублен на месте. Сказавши про это ради сделки с совестью, чтобы после отказа иметь "полное право не щадить", Печорин исполнил "смертный приговор" (с.115).    

     ... Многое читается не так, "как должно бы быть прочитано", в романе, который написан эзоповым языком. Дружбе, предложенной во спасение, жертва предпочла немедленный конец, а место на земле упрочил Герой нашего времени.