Обские осетры

     http://www.proza.ru/2018/11/27/873               

                Обские осетры

     Стоял я как-то на зимнике, ждал попутки. Ждал давно, а потому замёрз основательно. Была середина зимы 1985 года, и работал я тогда на Крайнем Севере, газ добывал. Точнее, перекачивал его по газопроводам, монтировал турбины на компрессорных станциях. Работа была интересной, и участок у меня был большой, простирался с Юга на Север на четыреста километров: от Нулевой компрессорной, что недалеко от Надыма, до Девятой дожимной, которая уже находилась за Полярным кругом на берегу Обской губы. Сейчас точно не помню, что и где я тогда монтировал, помню только, что возвращался я тогда из Пангод на Правую Хетту, где у меня было постоянное жильё.
     Стою час, другой, мёрзну, никто меня не подбирает. Мимо проскакивают плетевозы с огромными трубами, но они, как правило, не останавливаются. Им не рекомендуется брать попутчиков, да и они в основном на трассу едут мимо населённых пунктов. Мороз между тем крепчает, под сорок придавил, а, может, уже и за сорок, вахтовок нет, словно пропали все, и самосвалов тоже не видно. В карьере никто не работает, значит, актированный день, то есть, наверняка уже ниже, чем сорок. Стою ещё полчаса, начинаю подпрыгивать, чтобы не превратиться в ледышку. Тут подходит ко мне попутчик, дед такой старый, лет под шестьдесят, в засаленном полушубке. Сейчас мне смешно, что я тогда так подумал о нём, самому скоро шестьдесят стукнет, но тогда мужик этот показался мне дедом.
     Поздоровались мы с ним, стоим вместе, молчим, мёрзнем уже вдвоём. Тут выкатывает из-за поворота ГТ-Т-эшка, громыхая стылыми гусеницами. И звук от них такой, аж за душу берёт. Но делать нечего, если водитель возьмёт, поедем на ней. Машем руками, чтобы остановилась. ГТ-Т-эшка старая, потёртым брезентом крытая, в кабине кроме водителя видны ещё три пассажира. Сидят, улыбаются, сами, небось, были недавно в нашем положении. Затормозил агрегат, да так резко, что снег из-под гусениц пушистым веером во все стороны разлетелся, и нас немного накрыло. Водитель открывает боковую дверцу, спрашивает:
     — Куда едем?
     — Я на Хетту, – отвечаю.
     — А мне в Старый Надым надо, – прибавляет мужик. 
     — Вы точно поедете на моём агрегате? – шофёр ехидно так улыбается, словно предвидит наше незавидное будущее. – У меня свободные места только в кузове, и они далеко не люкс. Правда, у меня там выхлопная труба по полу проложена, так что не замёрзнете. Но шумновато будет, – лицо его расплылось в широчайшей улыбке.
     Мы переглянулись с попутчиком и, не сговариваясь, полезли в кузов.
     В сумраке под брезентом было тепло, но это нам сперва так показалось, потому что снаружи было минус сорок. Потом, когда поехали, оказалось, что и в кузове чуть выше нуля и грохот стоит такой, что оглохнуть можно. Минут двадцать ехали молча, отогревались. Я попытался поставить ноги на выхлопную трубу, чтобы побыстрее согреться, но подошвы унтов тут же задымились, пришлось ноги убрать. Пожилой попутчик тоже мостился-мостился на неудобной сидушке, ставил ноги то туда, то сюда, потом вытянул их вдоль выхлопной трубы и замер. Слегка отогревшись, мы стали знакомиться.
     — Петруха, – сказал я и протянул ему руку.
     — А я Пётр Иванович, – пожилой дедуля пожал мою руку и усмехнулся, – выходит мы тёзки.
     — Где работаешь? – поинтересовался он. – Я в Пангодах сторожем на Головной компрессорной, в Старый Надым закупаться еду.
     Что такое, «закупаться», я знал. На трассе спиртное не продавали, а населённый пункт Пангоды относился к трассовым посёлкам. В Старом Надыме был один магазинчик, где можно было разжиться горячительным, но очереди там всегда стояли такие, что ого-го. Я-то и в Новом Надыме не всегда «закупался» в официальных точках, делал это как правило в «65-той Параллели» (ресторан был такой в самом центре города), поэтому пусть и с ресторанной наценкой, но всегда отоваривался без очереди. Немца Буркхарда иногда надо было угостить, моего шеф-инженера по импортным турбинам.
     — А я на Правой Хетте работаю, турбинистом, – поведал я собеседнику, – у меня там квартира в Финском комплексе, капитальное жильё. В других местах я считаюсь в командировке.
     — Турбинисты – белая кость, – уважительно вздохнул Пётр Иванович, – а я скоро отсюда на Большую землю рвану, – продолжил он громче, наклоняясь к моему уху, чтобы было лучше слышно, – поеду туда уже во второй раз, надеюсь, теперь в последний. Хочешь расскажу, как я сюда впервые приехал?
     Я пожал плечами, что означало «согласен», и приготовился слушать.
     — Впервые я приехал сюда в сорок втором, – начал рассказчик громко, стараясь перекричать лязг гусениц, – когда война была в самом разгаре. Мне тогда едва восемнадцать стукнуло, и я со своим товарищем Мишкой, моим одногодком, завербовался в Новый Порт рыбу заготавливать. Кто-то посоветовал нам из старших товарищей уехать подальше от войны. Колхоз там был создан ещё в тридцать первом от Обьгосрыбтреста. К сорок второму году, когда мы туда приехали, там уже построили рыбоконсервный завод и организовали сезонную плавучую фабрику. Прибыли мы с моим товарищем в канун Нового 1943-го года. В рыбколхозе, куда нас определили, выловом и заготовкой рыбы занимались одни женщины, коих в бригаде насчитывалось двадцать пять человек. Бригадиром к ним был приставлен дед, лет семидесяти, постоянно кашлявший и куривший трубку.
     Поселили нас с Мишкой в палатке отдельно от женщин, отчего мы в ней поначалу постоянно мёрзли. Но выход потом нашёлся, и я расскажу какой…
     При этих словах Пётр Ивнович крякнул и с довольным видом продолжил. 
     — Приступили мы к работе уже на следующий день, – продолжил он, – ловили осетров и делали это так: выходили на лёд Обской губы и над зимовальными ямами выпиливали пилами полыньи. Потом опускали в них длинные багры с железными крюками на конце и старались ими подцепить полусонных рыб. Осетры в этих ямах плавали словно брёвна, перемещаясь снизу вверх. Когда я зацепил первого и с помощью двух или трёх женских багров выволок его на лёд, то едва не потерял дар речи. В рыбине было под два метра и килограммов сто, не меньше. Но это что, потом попадались и не такие экземпляры, по двести, даже по триста килограммов. Я до той поры думал, что осетры водятся только в Каспийском море, но оказалось, что это далеко не так. Обские осетры самые большие и самые вкусные. Я потом об этом прочитал в книге «О вкусной и здоровой пище» 1952-го года издания. Но это уже случилось после войны, а тогда я об этом не знал. Не знал и куда пойманную нами рыбу девали, и кто её ел во время войны, тоже понятия не имел. Но, признаюсь честно, жили мы с Мишкой тогда, как у Христа за пазухой. Ели осетров и на обед, и на ужин, делали из них свечи, мази, которыми на ночь растирались, чтобы не замёрзнуть. Короче, кругом одна рыба, и надоела она вскоре нам хуже горькой редьки. Хлеба мало, по одному куску в день выдавали, соли тоже в обрез, не зря рыбу зимой заготавливали, через месяц воротить от такой еды стало. А вот от женщин нас не воротило, совсем даже наоборот, - рассказчик усмехнулся чему-то и вытер руки о засаленный полушубок, - особенно когда стали они нас с Мишкой приглашать к себе в палатку погреться. Нам-то что, мы молодые были, среди стольких мягких тел и налитых грудей мы могли хоть целые сутки отогреваться. Но звеньевая, самая старшая из них, групповухи не дозволяла, на ночь оставляла нас Мишкой по одному для каждой женщины по очереди. Кому-то доставался он, кому-то я. Как вспомнишь сейчас об этом, так слюнки старческие текут. А тогда… тогда мы с ним совсем оборзели, с каждым днём всё недовольнее становились, письма начали писать на Большую землю, чтобы нас добровольцами на фронт забрали. Дескать, наши одногодки с немцами воюют, а мы тут прохлаждаемся, рыбку ловим. Писали мы писали, и вот, наконец, добились своего. Приехали как-то за очередной партией рыбы сталинские комиссары и нас с Мишкой загребли. Меня по прибытии на Большую землю в артиллерийскую учебку определили и буквально через месяц на Курскую дугу отправили из сорокопятки по немецким танкам стрелять, а Мишку куда-то в другое место определили. Сколько раз я потом вспоминал этот рыболовецкий колхоз и сколько раз проклинал себя за свою дурость. Но я хоть живой остался. А вот Мишка…, – рассказчик тяжело вздохнул, – царство ему небесное, в сентябре сорок третьего утонул при форсировании Днепра.
     Потом после войны, в сорок восьмом году, - продолжил свой рассказ визави, – в районе Нового Порта создали Байдарлаг, филиал ГУЛАГа. Зэки выдолбили в вечной мерзлоте рыбохранилище на 1700 тонн и уже там складировали рыбу. Храниться она могла теперь не только зимой, но и летом, хотя таких осетров, каких ловили мы, в Обской губе уже не было, а сейчас их там и вовсе кот наплакал.
     Пётр Иванович замолчал и стал покусывать губу. Видать, ему ещё что-то припомнилось, о чём он уже не хотел рассказывать. Я посмотрел в его лицо, изрезанное глубокими морщинами, мельком взглянул на старые поношенные унты, и подумал:
     «А ведь этот человек прожил счастливую жизнь. Он и войну прошёл, и на Крайнем Севере поработал. Ему есть, что вспомнить, теперь вот он поделился со мной своим сокровенным, и у меня настроение улучшилось. А что полушубок у него засаленный и унты старые – это неважно, поезжу я по компрессорным станциям, и у меня они станут такими же».
     Пока я размышлял об этом, ГТ-Т-эшка остановилась. Водитель вылез из кабины и постучал по брезенту.
     — Кому на Хетте выходить? – крикнул он. – Давай, выметайся.
     Я пожал руку рассказчику, поблагодарил его за приятную компанию и выпрыгнул из ГТ-Т-эшки на снег. После двух часов сумрака под брезентом, он показался мне ослепительно белым.
     Дома я принял ванну, напился душистого чаю, и долго потом сидел на кухне в состоянии полудрёмы. Я бы заснул окончательно, если б не лязг гусениц, стоявший в ушах ещё очень долго, да неторопливый басок рассказчика, пробивавшийся сквозь него. А ещё я видел перед собой человека в засаленном полушубке, но очень счастливого, прожившего жизнь не зря.

                19 февраля 2019 г

      Фото из Интернета из свободного доступа

      http://www.proza.ru/2019/03/15/1315